Бесплатный фрагмент - Цена моего падения

Глава 1. Утро вечера мудренее

За десять минут до будильника Маша уже сидела на краю дивана и трогала школьную блузку. Ткань всё ещё была сырой. Если к первому уроку не высохнет, Ира заметит. А если Ира замечает хоть что-нибудь, день можно считать испорченным.

Организм поднимал её раньше звонка не из прилежания — из страха. Она лежала на узком диване, который когда-то был её детской кроватью, и смотрела в потолок с жёлтыми разводами. Сверху, этажом выше, опять подтекало. Из соседней комнаты тянуло перегаром — там на продавленном диване спала мать, свалившись прямо в одежде.

В комнате было холодно. Батареи в общежитии грели через раз, и октябрьское утро встречало липкой сыростью, которая пробиралась под одеяло. Маша села, кутаясь в старенький халат, и поставила босые ноги на пол. Линолеум был ледяным — она вздрогнула, но не вернулась в постель. Некогда.

Из крошечной кухни, которую они делили с двумя другими семьями на этаже, доносился кашель — это тётя Клава из сорок пятой комнаты опять курила на кухне, хотя у неё был рак лёгких. Маша прошла мимо, поздоровалась шёпотом, налила в чайник воды. Чайник был старым, советским, с отбитой ручкой, и грелся вечность. Она стояла, смотрела на мутное окно и слушала, как где-то за стеной плачет ребёнок — у семьи из тридцать девятой комнаты был младенец, который орал каждую ночь.

— Могла бы спать, — пробормотала тётя Клава, выпуская дым в форточку. — Чего вскочила ни свет ни заря?

— Школа, — коротко ответила Маша.

— А-а, — кивнула женщина и больше не спрашивала.

Маша вернулась в комнату. Мать спала на диване лицом к стене, накрывшись старым пальто — одеяла вчера не хватило, она выпила последние деньги и забыла купить. Маша на цыпочках прошла к тазу, который стоял у батареи. Там, в холодной воде, отмокала её школьная форма — единственный приличный комплект на весь год. Темно-синяя юбка, белая блузка, жилетка. Всё куплено два года назад в секонд-хенде, и юбка уже стала коротковата, но Маша подвернула её внутрь и пришила так, что никто не замечал. Кроме тех, кто замечал всё.

Вода в тазу была мыльной и мутной. Маша выстирала форму вчера вечером, но не выжала как следует, и теперь ткань была сырой. Она выжала её, приложила к щеке — холод пронзил до зубов. Ничего, высохнет по дороге.

Она одевалась перед маленьким трюмо, которое два года назад вытащила с помойки. Зеркало было мутным, в пятнах, и, может быть, поэтому смотреться в него было чуть легче. Чёткое отражение требовало ответа. А Маша не знала, что отвечать своему лицу.

Из зеркала смотрела бледная девочка с огромными серыми глазами, слишком светлыми волосами и тонкими чертами, которые при другом свете могли бы показаться красивыми. Но Маша давно привыкла видеть не это. Она видела худобу, синеву под глазами, торчащие ключицы и слышала хором все школьные прозвища сразу. Швабра. Моль. Бомжиха. После такого трудно верить в красоту — даже если она вдруг смотрит тебе прямо в лицо.

Она собрала волосы в низкий хвост — чем незаметнее, тем безопаснее. Краситься было нечем: последнюю почти пустую тушь Лена отдала ей ещё весной, и та давно засохла. Но дело было даже не в туши. Машу пугало другое: стоит стать чуть заметнее — и кто-нибудь обязательно решит поставить её на место.

— Мать, я ушла, — сказала она громче обычного.

Мать не ответила — только перевернулась на другой бок и всхрапнула.

Маша взяла сумку — старый рюкзак с оторванной лямкой, которую она пришила синей ниткой. Проверила, на месте ли дневник, пенал, сэндвич — два куска хлеба с плавленым сырком, купленным по акции: на него ушли последние деньги, отложенные на обед. Хлеб уже начал черстветь, но это неважно. Главное — не голодать.

Выйдя из общежития, Маша глубоко вдохнула холодный утренний воздух. Район был серым — панельные пятиэтажки, гаражи, лужи. Ни деревьев, ни скамеек, ни нормального тротуара. До школы нужно было идти сорок минут — автобус стоил тридцать рублей, а у Маши в кошельке лежало двадцать семь. На хлеб. Поэтому она шла пешком. Каждое утро. В любую погоду.

Она шла быстро, чтобы не замёрзнуть. Ветер дул в лицо, и сырая блузка липла к телу. Маша обхватила себя руками — так теплее. Мимо проезжали машины, кто-то сигналил, кто-то свистел. Она не оборачивалась. Научилась не оборачиваться.

На полпути, у поворота к старому парку, её догнала Лена.

— Машка! — запыхавшись, крикнула подруга. — Стой, я за тобой с того конца улицы бегу!

Лена была полной противоположностью Маши — яркая, громкая, с рыжими волосами, которые она красила хной из аптеки, и с цветастым платком, который нашла в секонд-хенде. Её форма была такой же дешёвой, но Лена умудрялась носить её с вызовом — расстёгнутая жилетка, рукава закатаны, на шее бусы из пластика.

— Ты чего не в автобусе? — спросила Маша, ускоряя шаг, чтобы подруга не отставала.

— А ты чего? — парировала Лена. — Денег нет, как и у меня. Но я хотя бы не гордая — влезла вчера без билета, кондукторша не заметила.

— В следующий раз заметит.

— В следующий раз придумаю что-нибудь новенькое. — Лена заглянула Маше в лицо. — Ты чего такая кислая? Опять не выспалась?

— Мать вчера буянила.

— Понятно. — Лена замолчала на несколько шагов, потом толкнула Машу плечом. — Слушай, а твой Колян вчера после уроков в коридоре стоял с гитарой. Такой классный был — напевал что-то из «Короля и Шута». Я мимо проходила, он мне улыбнулся.

Маша почувствовала, как к щекам приливает кровь. Даже на холоде.

— Он не мой, — пробормотала она.

— Ой, да ладно! Ты на него так смотришь, что он должен был уже испепелиться. — Лена понизила голос. — Я придумала план.

— Какой ещё план? — Маша насторожилась.

— После уроков я тебя случайно толкну в его сторону. Ты извинишься, он улыбнётся, и вы разговоритесь.

— Это глупо.

— Это гениально! — Лена поправила платок. — Слушай, Маш, ну сколько можно? Ты его уже два года любишь, стихи в дневник пишешь, а он даже не знает, как тебя зовут.

— Знает, — тихо сказала Маша. — Он один раз спросил у учительницы, кто писал лучшее сочинение по «Войне и миру». И ему сказали — Маша из 10-Б.

— И всё? — Лена вытаращила глаза. — И ты на этом построила свою надежду?

— Я ничего не строю. — Маша закусила губу. — Просто… он хороший. Он никогда не смеялся надо мной. Даже когда Ира при всех назвала меня шваброй, он не засмеялся.

— Не засмеялся — это теперь стандарт мужского поведения? — фыркнула Лена. — Маш, ты себя вообще слышишь? Ты достойна большего, чем «не засмеялся».

— Чего я достойна? — горько усмехнулась Маша. — Общаги, пустого холодильника и того, что меня в школе называют бомжихой?

Лена не нашлась, что ответить. Они прошли ещё несколько метров молча. Потом Лена сжала Машину руку.

— Я тебя не брошу, — сказала она. — Что бы ни случилось.

— Знаю, — ответила Маша и почти поверила.

Глава 2. Роль классной швабры

Школа встретила Машу привычным коктейлем из хлорки, жареных пирожков и дешёвого освежителя воздуха, которым безуспешно пытались перебить запах сырости. Здание считалось одной из лучших школ района, хотя краска на стенах слезала пластами, а в коридорах трескалась плитка. Здесь учились дети тех, у кого были деньги и связи. Поэтому школу держали на плаву. И поэтому в ней так хорошо умели замечать, кто лишний.

10-Б сидел на втором этаже, у пожарного выхода. Когда Маша вошла, разговоры на секунду споткнулись, будто класс просто проверил: она правда пришла? Потом всё вернулось на свои места. Никто не поздоровался. Никто не позвал. Маша скользнула к последней парте у окна — месту, которое давно принадлежало ей одной.

У класса было простое устройство мира, которое никто не объяснял вслух, потому что все и так его чувствовали.

Наверху стояла Ира Вознесенская: дочь городского судьи, идеально ухоженная, с укладкой, маникюром и той уверенностью, которая появляется у людей, привыкших получать своё без очереди. Вокруг неё держалась свита: Анфиса — длинная и презрительная; Кристина — круглолицая блондинка, поддакивающая каждой Иринской реплике; Рита — тихая, но злая, а потому самая опасная.

Ниже были «обычные» — те, кто не входил в свиту, но и не был изгоем. Их было большинство. Они не трогали Машу, но и не защищали. Просто делали вид, что её нет. Как нет трещины на стене, к которой все привыкли.

А под всем этим была Маша. Не соперница, не участница, не «одна из». Просто удобная фигура для коллективной тренировки в жестокости.

Она достала дневник. Старый, потрёпанный, с оторванным уголком. В него она записывала домашние задания, а на последних страницах — стихи. Про Колю. Про небо. Про то, как хочется улететь.

— Утро доброе, класс, — раздался голос классной руководительницы.

Светлана Борисовна вошла в класс с огромной сумкой и папкой с бумагами. Ей было под пятьдесят, она носила очки в золотой оправе и вечно жалела себя — что жизнь не сложилась, что зарплата маленькая, что ученики не слушаются. Она была трусливой, как заяц. И Маша это знала.

— Сначала история, потом русский, потом математика, — пробормотала Светлана Борисовна, раскладывая бумаги. — Да, кстати, Ира, твоя мама звонила, сказала, что ты вчера на олимпиаду ездила. Молодец, гордость школы.

Ира улыбнулась — самодовольно, победно. Посмотрела на Машу — мельком, как на пустое место. Маша опустила глаза.

На истории Светлана Борисовна рассказывала про Смутное время — вяло, скучно, по учебнику. Маша слушала, записывала, хотя знала уже всё наизусть. Историю она любила. Там было понятно — кто хороший, кто плохой, где добро, где зло. В жизни всё было сложнее.

Учительница русского была молодой — Татьяна Андреевна, два года назад окончила пед, носила модные очки и пыталась быть «своей» для учеников. Получалось так себе. Её уважали, но не любили. Маша любила её уроки, потому что Татьяна Андреевна иногда зачитывала лучшие сочинения вслух. И эти сочинения чаще всего были Машиными.

— Итак, «Преступление и наказание», — начала Татьяна Андреевна. — Домашнее задание было — написать, почему Раскольников не выдержал своей теории. Проверю тетради. Но перед этим, — она улыбнулась, — хочу зачитать отрывок из одной работы. Автор, к моему удивлению, очень глубоко понял Раскольникова.

Маша замерла. Сердце забилось где-то в горле.

Татьяна Андреевна начала читать. С первых строк Маша узнала свои слова — про то, как одиночество разъедает душу, как человеку нужно не наказание, а прощение. Она писала это ночью, когда мать спала пьяным сном, а в соседней комнате плакал чужой ребёнок.

— …И поэтому Раскольников не выдерживает не от страха, а от того, что он любит Соню, а любовь не терпит лжи, — закончила Татьяна Андреевна.

В классе повисла тишина. Потом Ира громко шепнула Анфисе:

— Списала из интернета, конечно.

Анфиса захихикала. Кто-то поддакнул. Шёпот пополз по рядам — «да ладно, откуда у неё такие мысли», «наверняка готовые сочинения скачала». Маша сжала ручку так, что побелели костяшки. Татьяна Андреевна попыталась было сказать, что работа оригинальна и что она проверяла, но Ира перебила:

— Ой, Татьяна Андреевна, ну вы же знаете, как сейчас в интернете всё пишут. Неужели вы думаете, что Маша Тихонова, у которой трояк по истории, могла такое написать?

— У неё не трояк, — мягко возразила учительница.

— Ну, скоро будет, — улыбнулась Ира.

Класс засмеялся. Маша опустила голову и уставилась в тетрадь. Слёзы подступили к глазам, но она заставила себя не плакать. Не здесь. Не при них.

Татьяна Андреевна закончила урок раньше времени — не выдержала напряжения. Когда прозвенел звонок, Маша вылетела из класса первой. Ей нужно было в туалет. Не по-настоящему, а чтобы побыть одной.

Она зашла в кабинку, закрыла дверь на щеколду, прислонилась к стене. Стена была холодной, кафельной, с нацарапанными ругательствами. Кто-то написал маркером «Смерть уродкам». Маша не знала, про неё это или нет.

— Ты как? — раздался голос Лены. Подруга, видимо, проследила за ней.

— Нормально, — ответила Маша, вытирая глаза рукавом.

— Врёшь. — Лена прислонилась к двери кабинки с другой стороны. — Маш, не обращай на них внимания. У Иры денег много, а мозгов нет. А у тебя есть голова на плечах. И ты пишешь так, что училка зачитывается.

— Кому это нужно?

— Мне нужно, — твёрдо сказала Лена. — И себе ты нужна. Ты поняла? Себе.

Маша молчала. Потом щёлкнула замком и вышла. Посмотрела на себя в грязное зеркало над раковиной — красные глаза, растрёпанный хвост, бледные губы. Уродка.

— Пойдём, — сказала она. — Сейчас математика. А Ольга Васильевна не любит, когда опаздывают.

Ольга Васильевна была математичкой, старой девой с вечно недовольным лицом. Она преподавала в этой школе двадцать лет и за это время возненавидела всех учеников, но особенно — бедных. Потому что бедные, по её мнению, не должны были учиться в приличной школе. Им место в ПТУ.

— Тихонова, к доске! — рявкнула она, едва Маша переступила порог.

Маша замерла. Она не была готова — вчера вечером она стирала и не успела повторить формулы.

— Я…

— Что «я»? — Ольга Васильевна поправила очки. — Или выучила, или нет. К доске.

Маша вышла к доске, взяла мел. Руки дрожали.

— Реши уравнение, — учительница написала на доске пример. — Или тебе мама калькулятор не купила? Или за тебя всё уже проплатили?

Класс захихикал. Ира зевнула демонстративно. Маша попыталась решить, но цифры расплывались перед глазами. Она забыла всё — всё, что знала. Ум опустел, как пересохший колодец.

— Ну что, Тихонова, — голос Ольги Васильевны был сладким, как яд. — Опять двойка? Родители будут недовольны. Ах да, у тебя же папа в тюрьме, а мама… где она? В общаге дрыхнет?

— У неё нет папы, — тихо сказала Маша.

— Тем более. Садись, два. — Учительница повернулась к классу. — Вот так, дети, учатся те, у кого нет домашней поддержки. Учитесь на её примере — что будет, если не стараться.

Маша села за парту. Она не плакала. Она смотрела в окно, за которым серое небо сливалось с серыми домами, и думала: «Почему я? За что?»

Ответа не было.

Большая перемена. Маша достала свой бутерброд — два куска хлеба с плавленым сырком. Хлеб зачерствел ещё сильнее, но есть хотелось. Она пошла в столовую, взяла стакан бесплатного чая — тем, кто приносил свою еду, чай давали бесплатно. Села за дальний столик, у окна.

И тут к ней подошла Рита.

— Ой, — сказала Рита громко, делая вид, что споткнулась. — Извини, я не заметила эту грязную тряпку на полу.

Её нога задела бутерброд, и тот упал на пол. На грязный, мытый раз в день, с разводами и крошками.

Маша молча наклонилась, подняла бутерброд, отряхнула его. Свита Иры, стоящая у раздачи, заржала. Кто-то крикнул: «Фу, есть с пола!» Кто-то: «Бомжиха!»

Маша откусила. Хлеб пах мылом, но она жевала, не поднимая глаз. Потом запила чаем, встала, выкинула пустой стакан в мусорку и вышла из столовой.

В коридоре она столкнулась с Колей. Он шёл с гитарой за спиной, улыбался своему другу — Пашке. Они обсуждали что-то весёлое. Коля увидел Машу, на секунду его взгляд задержался на её лице — и он улыбнулся. Просто так, по привычке.

Маша замерла. Сердце пропустило удар.

— Привет, — сказал Коля.

— Привет, — выдохнула она.

Он прошёл мимо. Даже не обернулся. А Маша стояла и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

«Он со мной поздоровался, — думала она. — Сам. Первый раз за два года».

Это была маленькая победа. И Маша уцепилась за неё, как утопающий за соломинку. Потому что больше у неё ничего не было.

В конце перемены она зашла в туалет — тот самый, на первом этаже, с облезлыми кабинками и вечно забитой раковиной. Там было пусто. Маша закрылась в кабинке, достала из сумки оставшийся кусок хлеба и доела. Быстро, торопливо, чтобы никто не увидел.

Она не знала, что в этой же кабинке через несколько недель ей придётся лизать ободок унитаза.

Она не знала ничего.

И может быть, это было к лучшему.

Глава 3. Бутербродная война

После большой перемены Маша почти физически чувствовала, как бутерброд с пола тяжелеет в желудке. Ей казалось, что он встал комом где-то в горле, и она почти слышала собственный стыд, как слышала чужой смех — звонкий, безжалостный, разлетающийся по столовой, как стая ворон.

Она сидела на уроке биологии и не слушала. Смотрела в окно, где серое небо уже начало темнеть, хотя было только два часа дня. Осень сжимала город холодными пальцами, высасывая последнее тепло из земли, из стен, из людей. Маша думала о том, что у неё нет зонта, а по прогнозу дождь. И о том, что кроссовки протекают. И о том, что дома нет ни хлеба, ни молока, а мать, скорее всего, проспит до вечера, а потом опять уйдёт искать приключения.

— Тихонова, что я сейчас сказала? — голос биологички, молодой женщины с вечно уставшими глазами, прозвучал как гром среди ясного неба.

Маша вздрогнула, повернулась к доске. Там были нарисованы какие-то схемы, но она не смотрела.

— К… строению клетки? — наугад сказала она.

— Садись, два. Хотя бы слушай, если учить не хочешь. — Биологичка поставила оценку в журнал и продолжила лекцию.

Маша не стала оправдываться. Бесполезно. Она уже поняла, что учителя видят в ней только ту, кем её сделали одноклассники — неудачницу, изгоя, швабру. Даже если она знала ответ, даже если писала лучшие сочинения — это не имело значения. Потому что Маша была не из тех семей, которые делают пожертвования на ремонт класса. Не из тех, чьи родители сидят в попечительском совете. Она была из тех, кого терпят, потому что обязаны, но никогда не защитят.

После биологии была физра. Маша ненавидела физру больше всего на свете — не потому, что была слабой или неуклюжей, а потому, что физрук Сергей Иванович, мужик с пышными усами и животом, который выпирал из-под тренировочного костюма, любил делать замечания при всех. Особенно Маше.

— Тихонова, ты опять в трениках до пят? — гаркнул он, едва она переступила порог спортзала. — Чего стесняешься? Жира там нет, одни кости! Давай, переодевайся как все.

Маша стояла в длинных чёрных трениках, которые достала из секонд-хенда три года назад. Они были велики ей на два размера, но она подворачивала пояс и подтягивала резинку. В них она чувствовала себя защищённой — никто не видел её худых ног, острых коленей, бледной кожи.

Она пошла в раздевалку. Девочки уже были там — смеялись, болтали, поправляли волосы перед зеркалом. Ира, Анфиса, Кристина, Рита. Обычные девочки. Маша старалась переодеться быстро, отвернувшись к стене, но Ира заметила её.

— О, наша модель пришла, — протянула она. — В новых тряпках?

— У неё вечно всё новое, — подхватила Анфиса. — С помойки.

Маша молча натянула футболку, которая тоже была велика, и вышла из раздевалки, не поднимая глаз.

На физре они бегали кросс. Девчонки бежали трусцой, болтая, а Маша старалась держаться в конце, чтобы никто не видел, как она задыхается. Постоянное недоедание давало о себе знать — сил было мало, и после первого круга у неё начало колоть в боку.

— Тихонова, быстрее! — крикнул Сергей Иванович. — Как черепаха ползёшь!

Она прибавила шаг, но ноги стали ватными. В какой-то момент Кристина, бежавшая рядом, вдруг вытянула ногу — случайно или нет, Маша не поняла. Она споткнулась, упала на колени, ободрав ладони об асфальтовую дорожку.

— Ай, извини, я не заметила! — Кристина всплеснула руками, но в её глазах была усмешка.

Маша поднялась. Колени горели, ладони саднили. Сергей Иванович даже не подошёл.

— Вставай, вставай, не раскисай. Бегом! — скомандовал он.

Она побежала. С кровоточащими ладонями, с разбитыми коленями, с чувством, что весь мир против неё.

* * *

После физры Маша пошла в туалет. Не в тот, на первом этаже, а в другой — на втором, рядом с кабинетом химии. Там было чище, и реже заходили старшеклассники.

Она закрылась в кабинке, достала из рюкзака влажные салфетки — единственную роскошь, которую она себе позволяла, купленную на сэкономленные с обеда копейки. Обработала ссадины. Колени болели, но терпимо. Ладони — хуже, потому что ей ещё писать.

Она сидела на крышке унитаза, прижав колени к груди, и смотрела на грязную дверь. В щель было видно кусок раковины и грязное зеркало.

— Ты слышала, что Ира сказала? — раздался голос за дверью. Маша замерла.

— Про эту, Тихонову? Ага, «бомжиха» — это ещё мягко сказано, — ответил второй голос. Анфиса и Кристина.

— Я слышала, она в общаге живёт. С мамашей-алкоголичкой.

— У неё отец в тюрьме, ей-богу. Или вообще неизвестно где.

— Представь, если бы наша Вознесенская пришла в таком тряпье? Папа бы её выгнал из дома.

— Ира говорит, что она даже не моется. Поэтому от неё так воняет.

Маша втянула носом воздух. Она пахла дешёвым мылом и сыростью — от формы, которую она стирала каждую ночь и которая не успевала высохнуть. Может быть, от неё действительно пахло. Но не так, как они говорили. Не вонью.

— Ей лишь бы в кабинке жрать, — продолжала Анфиса. — Я видела, как она на перемене бутерброд с пола подняла и съела.

— Фу, мерзость. Она реально таракан.

Они засмеялись. Маша зажала рот рукой, чтобы не всхлипнуть. Сидела, не дыша, пока их голоса не стихли и шаги не удалились.

Потом она вышла. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, грязная, с красными глазами. У неё не было сил даже плакать. Только пустота.

Она подошла к раковине, открыла кран. Вода была ледяной. Она набрала в ладони, умыла лицо. Стало легче — физически. Морально — нет.

В кармане завибрировал телефон. Старый, с треснутым экраном, купленный за пятьсот рублей у одноклассника, который обновил свой. Сообщение от Лены: «Ты где? Урок скоро».

«В туалете», — написала Маша.

«Опять? Выходи, у меня идея».

Маша сунула телефон в карман, поправила волосы и вышла.

Глава 4. Мальчик из сна

Идея Лены, как всегда, была гениальной в своей простоте и провальной по определению.

— Ты должна с ним заговорить, — сказала Лена, когда они встретились в коридоре перед последним уроком. — Сама. Без меня.

— Я не могу, — прошептала Маша, чувствуя, как к горлу подступает паника. — Я даже слов не найду.

— Найдёшь. Скажи что-нибудь про гитару. Или про погоду. Или спроси, как его собаку зовут.

— У него нет собаки.

— Откуда ты знаешь?

— Он говорил Пашке, что хочет завести, но мама не разрешает. Я слышала.

Лена посмотрела на неё с уважением и ужасом одновременно.

— Маш, ты ведёшь дневник наблюдений?

— Нет, — солгала Маша, потому что дневник был. Толстая тетрадь в клетку, куда она записывала всё, что Коля сказал, куда посмотрел, что надел. Это было её тайным сокровищем, единственным, что согревало в холодные ночи.

— Ладно, — Лена вздохнула. — Тогда сделаем так. После уроков ты идешь к выходу. Я «случайно» толкаю его в твою сторону. Ты извиняешься. Он улыбается. Ты говоришь: «Коля, а можно тебя спросить?» И спрашиваешь что-нибудь. Хоть что-нибудь.

— А если он скажет «нет»?

— Он не скажет. Он нормальный парень.

Маша не была уверена ни в чём, кроме одного: рядом с Колей у неё на несколько минут затихал внутренний шум. Этого хватило, чтобы за два года вырастить тихую, почти бессловесную любовь.

Он не был ни принцем, ни школьной звездой. Родители работали на заводе, семья жила в хрущёвке, скейт у него был с трещиной, а гитара — в потёртом чехле. Но Коля умел быть лёгким. Улыбаться. Играть. Смеяться так, будто жизнь всё-таки можно вынести.

Ира тоже положила на него глаз — это Маша поняла ещё в прошлом году, когда Ира начала подходить к нему на переменах, трогать его за плечо, смеяться над его шутками. Но Коля, кажется, не обращал на неё внимания. Или делал вид. Маша не знала.

Он не спасал Машу и не вставал на её сторону. Просто не добивал. Для девочки, привыкшей жить в режиме мелких унижений, и это уже казалось редкой добротой.

* * *

Последний урок был литература. Татьяна Андреевна объявила, что они будут читать «Тихий Дон» и задала на дом первую главу. Маша любила читать — это был единственный способ сбежать из реальности, где её ненавидели, в другую, где герои страдали красиво, а не грязно.

Когда прозвенел звонок, Маша собрала вещи медленно, специально задержалась, чтобы Лена успела всё организовать. Сердце колотилось как бешеное. Она вышла в коридор — там было многолюдно, все спешили домой.

Коля стоял у выхода, болтал с Пашкой. На плече — гитара в чехле, в руке — скейт. Он был в своей обычной худи, выцветшей, но чистой. Волосы русые, чуть длинноватые, падали на глаза. Маша замерла в трёх метрах, не решаясь подойти.

Лена сделала своё дело — она «случайно» задела Колю плечом, тот обернулся, и его взгляд упал на Машу.

— Ой, извини! — Лена всплеснула руками. — Маша, ты здесь? Коля, ты её знаешь? Мы как раз шли…

— Привет, — сказал Коля, улыбнувшись Маше.

У него были карие глаза. Тёплые, как кофе с молоком. Маша мечтала утонуть в них.

— П-привет, — выдавила она.

Повисла неловкая пауза. Лена сделала шаг назад, давая им пространство. Пашка тоже отошёл, уткнувшись в телефон.

— Ты… ты сегодня играешь? — спросила Маша, ненавидя себя за глупость.

— Вечером, во дворе, — кивнул Коля. — А ты откуда знаешь?

— Я… мимо проходила однажды. Ты классно играешь.

— Спасибо. — Он улыбнулся шире. — Слушай, а ты в каком классе? Мы, кажется, не пересекались.

— В 10-Б, — ответила Маша, чувствуя, как внутри что-то трепещет. Он спросил! Он сам спросил!

— А, так ты та самая Маша, которая сочинения лучше всех пишет? — Коля присвистнул. — Татьяна Андреевна на прошлом уроке твоё читала. Про Раскольникова. Круто.

— Правда? — Маша не поверила своим ушам. Он знал. Он знал, кто она. И ему понравилось.

— Правда. Я сам такие мысли не умею в слова складывать. — Он поправил лямку гитары. — Слушай, а может, ты как-нибудь… ну, если хочешь… придёшь послушать? Я во дворе дома играю, на скамейке. Вечером, часов в шесть.

Маша открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Лена за её спиной замерла, ожидая ответа.

— Я… да, — наконец выдохнула Маша. — Да, я приду.

— Отлично. — Коля кивнул, улыбнулся ещё раз и вышел на улицу. Пашка последовал за ним.

Маша стояла, сжимая в руках рюкзак, и не могла двинуться с места.

— Ты гений, — прошептала она Лене.

— Я знаю, — усмехнулась подруга. — Но это ещё не всё. Ты должна сегодня прийти. И не в этом вот… — она показала на мешковатую форму. — У тебя есть что-то другое?

— Платье. Бордовое. Из секонд-хенда.

— Наденешь. И волосы распустишь.

— Но…

— Никаких «но». Это твой шанс, Маша. Не упусти его.

* * *

Дома Маша застала мать в полусидячем положении на диване. Та смотрела телевизор, щурясь на яркий свет, и курила сигарету за сигаретой.

— Ты чего так рано? — спросила мать, не поворачивая головы.

— Уроки кончились, — ответила Маша, проходя в свою комнату.

— Пожрать есть чего?

— Нет. Денег не было.

— Ну и иди в магазин, возьми хлеба.

— У меня денег нет.

Мать закашлялась, выкинула окурок в пустую банку из-под тушёнки. Потом достала из кармана халата смятую купюру.

— На. Сдачу принесёшь.

Маша взяла деньги. Пятьдесят рублей. Хватило бы на хлеб и пачку дешёвого печенья. Она молча ушла, купила всё, что просили, и вернулась.

— Я вечером уйду, — сказала она, ставя пакет на стол.

— Куда? — мать насторожилась.

— Погулять.

— С кем?

— С Леной.

Мать усмехнулась, но ничего не сказала. Ей было всё равно.

* * *

Маша открыла шкаф — старый, с оторванной дверцей — и достала бордовое платье из плотного трикотажа. Год назад оно показалось ей почти нарядным, но надевать его она так и не решилась: слишком облегающее, слишком взрослое, слишком заметное для девочки, которая привыкла исчезать.

Но сегодня она решилась.

Она распустила волосы, надела платье и замерла у зеркала. Отражение стало чужим: как будто кто-то взял её лицо и убрал с него привычную усталость. Маша не увидела красавицу. Увидела только себя — слишком открытую, слишком беззащитную, такую, над которой будет особенно больно смеяться.

В шесть вечера она вышла из дома. Шла к Колиному двору, чувствуя, как ветер холодит ноги — она надела единственные туфли, найденные когда-то на помойке, чёрные лодочки на маленьком каблуке. Они жали, но это было неважно.

Она пришла. Коля сидел на скамейке во дворе, перебирал струны. Рядом с ним — Пашка и ещё двое парней. Маша замерла у арки, не решаясь подойти.

— Маша! — Коля заметил её и помахал рукой. — Иди сюда!

Она подошла, чувствуя, как горят щёки. Села на край скамейки.

— Красивое платье, — сказал Коля, и Маша не знала, было ли это комплиментом или просто вежливостью.

Он играл. Аккорды лились в холодный вечерний воздух, разбивались о стены домов и возвращались эхом. Маша слушала, смотрела на его пальцы, на то, как он улыбается, когда попадает в нужную ноту. И думала, что этот момент она запомнит навсегда.

Потом Пашка начал травить анекдоты, парни засмеялись. Маша смеялась тоже, хотя не всегда понимала шутки. Просто ей было хорошо. Впервые за долгое время.

Когда стемнело, Коля сказал:

— Проводить тебя? Темно уже.

— Не надо, я сама, — ответила Маша, хотя внутри хотела крикнуть «да, да, проводи!».

Она встала, попрощалась, пошла к выходу из двора. И тут столкнулась с Ирой.

Ира стояла под фонарём, с телефоном в руке, и смотрела на Машу с таким выражением, будто увидела таракана на своём белом халате.

— О, смотрите, кто к нам пришёл, — протянула она. — Швабра в платье. Коля, ты знаешь, что это за птица?

— Ира, отстань, — устало сказал Коля.

— Я просто спросила. — Ира пожала плечами. — Ты же знаешь, какая она? Вся школа знает.

Маша опустила голову и быстро пошла прочь. Не оборачивалась. Но слышала, как Ира смеётся ей вслед.

Всю дорогу домой она плакала. Слёзы смешивались с холодным ветром и высыхали, не успев упасть.

Но она решила — это не конец. Она придёт снова. Потому что Коля сказал, что у неё красивое платье. Потому что он играл для неё. Потому что, может быть, совсем чуть-чуть, он сможет её полюбить.

Этой надежды хватило, чтобы не сломаться.

В ту ночь Маша написала в дневнике новое стихотворение. Оно начиналось так:

«Ты играешь, а город молчит,

Фонари зажигаются поздно.

Я хочу, чтобы ты научил

Меня верить, что не всё серьёзно».

Она не знала, что это стихотворение станет последним, написанным до того, как её мир рухнет окончательно.

Глава 5. Холодный душ наяву

Та неделя после вечера во дворе стала для Маши самой светлой и самой тревожной за последние годы.

Счастливой — потому что Коля теперь здоровался с ней в коридоре каждый день. Не просто кивал, как раньше, а останавливался на секунду, смотрел в глаза и говорил: «Привет, Маша». Один раз даже спросил, как дела. Она ответила, что нормально, хотя внутри всё пело. А он улыбнулся и пошёл дальше.

Мучительной — потому что Ира заметила это.

Ира не прощала чужого облегчения. Особенно если это облегчение случалось у тех, кого она уже назначила пылью под ногами.

Всё началось с мелочей.

Во вторник на истории Светлана Борисовна вызвала Машу к доске рассказывать про Александра Невского. Маша выучила материал — она всегда учила, потому что это был единственный способ получить хоть какую-то оценку выше тройки. Она рассказывала уверенно, с деталями, даже с цитатами из летописей. Светлана Борисовна уже открыла рот, чтобы похвалить, но Ира опередила её.

— Светлана Борисовна, — Ира нарочно назвала учительницу Ольгой Васильевной, но та даже не поправила её, — а можно спросить? Откуда у Маши такие познания? В интернете, что ли, начиталась?

— Я из учебника, — тихо сказала Маша.

— Ага, из учебника, который ты в библиотеке берёшь? — усмехнулась Анфиса. — Там же пыль столетняя.

— Девочки, не отвлекайтесь, — Светлана Борисовна сделала слабую попытку навести порядок, но её голос утонул в хихиканье.

— А я слышала, — вставила Кристина, — что она дома вообще не учится. У них там вечно пьянка.

— Кто вам такое сказал? — Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Все знают, — пожала плечами Ира. — Ты живёшь в общаге, где алкаши и наркоманы. Неудивительно, что ты такая.

Светлана Борисовна вздохнула, посмотрела на часы и сказала:

— Маша, садись. Четыре. За то, что перебивали.

— Я не перебивала, — прошептала Маша, но учительница уже не слушала.

Она села на место, сжала руки в кулаки под партой. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть. Не здесь.

В среду на большой перемене Маша пошла в библиотеку — единственное место в школе, где её не трогали. Библиотекарша, пожилая женщина с добрыми глазами, называла её «милая» и давала книги сверх лимита. Маша брала классику — Достоевского, Толстого, Чехова. В этих книгах было понятно, кто прав, кто виноват, и всегда находился кто-то, кто протягивал руку падшему.

В этот раз она искала сборник стихов Ахматовой. Библиотекарша сказала, что книгу только что вернули, и Маша пошла на стеллаж в дальнем углу.

Когда она протянула руку к полке, кто-то сзади дёрнул её за волосы. Сильно, так что голова мотнулась назад.

— Ой, извини, — раздался голос Риты. — Я не заметила, что здесь кто-то есть.

Маша обернулась. Рита стояла с невинным лицом, но в её глазах горели злые огоньки.

— Ты специально, — сказала Маша.

— Что ты, что ты, — Рита покачала головой. — Я просто проходила. А ты тут… книжки читаешь. Ботаничка.

— Отстань, — Маша взяла Ахматову и пошла к выходу.

— Смотри не споткнись, — крикнула Рита ей вслед. — А то упадёшь в лужу, как в прошлый раз.

Маша не обернулась.

В четверг случилось то, что она запомнила надолго.

У них была физра на улице — осень выдалась тёплой, и Сергей Иванович решил, что пора сдавать нормативы по бегу. Маша переоделась в свои длинные треники и вышла на стадион.

— Тихонова, ты опять в этих мешках? — рявкнул физрук. — Снимай, бегать в таком неудобно.

— Мне удобно, — ответила Маша.

— Я сказал — сними! Или иди в раздевалку и переодевайся в шорты, как все.

Маша посмотрела на девчонок. На Ире были модные легинсы, на Анфисе — короткие шорты. У всех были красивые, ухоженные ноги. У Маши — худые, бледные, с синяками, которые она не помнила, откуда взялись.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь, — жёстко сказал Сергей Иванович. — Не выделывайся.

— У неё, наверное, ноги кривые, — громко сказала Кристина. Девчонки засмеялись.

Маша стояла посреди стадиона, чувствуя на себе десятки взглядов. Даже обычные ребята, которые обычно не замечали её, теперь смотрели с любопытством — что будет дальше?

Она медленно стянула треники. Ноги дрожали от холода и стыда. Кожа была бледной, почти синей, колени разбиты после падения, на голенях — старые синяки.

— Ого, — присвистнул кто-то из парней.

— Фу, какие страшные, — громко сказала Анфиса.

— Бегом! — скомандовал Сергей Иванович, не дав Маше опомниться.

Она побежала. Ветер хлестал по голым ногам, сзади слышался смех. Она не оборачивалась. Бежала так быстро, как могла, лишь бы скорее закончить. На финише она упала — не удержала равновесие, и её вырвало прямо на траву. От перенапряжения, от голода, от стыда.

— Ну и видок, — сказал Сергей Иванович, глядя на неё с брезгливостью. — Иди в раздевалку, отмойся.

Она пошла. Одна. Никто не подошёл, не спросил, жива ли.

В пятницу случилось то, что переполнило чашу.

В соцсетях появился паблик. Назывался он просто — «Швабра 10-Б». Аватаркой была фотография Маши, сделанная тайком во время урока: она спала на парте, уткнувшись лицом в сложенные руки, рот приоткрыт, волосы растрёпаны. Кто-то пририсовал ей усы и корону из мусора.

В паблике постили фото и комментарии. «Как она ест бутерброд — замедленная съёмка». «Её кроссовки из девяностых». «Платье с помойки — новый тренд?». «У неё папа сидит, я слышал». «Она вообще моется?».

К вечеру пятницы у паблика было уже три тысячи подписчиков. Вся школа знала. Некоторые ставили лайки. Некоторые писали в комментариях «фу», «бомжиха», «пусть сдохнет».

Маша сидела в своей комнате, смотрела на экран телефона и не верила своим глазам. Потом перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и завыла — глухо, отчаянно, так, чтобы мать не услышала.

Она не знала, что делать. Жаловаться? Бесполезно. Классная сказала бы: «Удали телефон и не читай». Учителя видели, но молчали. Полиция? На смех поднимут.

Лена прислала сообщение: «Машка, я в шоке. Это Ира, я уверена. Давай завтра к директору пойдём?»

Маша ответила: «Не надо. Станет только хуже».

«Но так же нельзя!»

«Можно. Уже можно».

Она выключила телефон, положила его на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть уведомления. Потом встала, подошла к окну. За окном было темно. Фонари во дворе общаги горели через один, и двор казался чёрным, как провал.

«Почему они меня так ненавидят? — думала Маша. — Что я им сделала? Я никому ничего не украла, никого не предавала, не лезла к ним в жизнь. Я просто хочу учиться. И иногда — поесть. Почему для них даже это слишком много?»

Она не находила ответа.

Глава 6. Точка кипения

В субботу утром Маша проснулась с твёрдым решением.

Она пригласит Колю погулять. Сама. Не через Лену, не случайно. Возьмёт и напишет.

Это решение пришло не из смелости — смелости у неё не было. Оно пришло из отчаяния. Потому что если она сейчас не сделает хоть что-то, что принадлежит только ей, она задохнётся. Паблик «Швабра» разрастался, подписчиков стало уже пять тысяч, и под новым фото — где Маша в платье, сделанном кем-то из свиты в тот вечер во дворе — было написано: «Коля, ну ты даёшь! С кем ты гуляешь?»

Коля не ответил. Маша не знала, видел ли он этот комментарий. Но она боялась, что он мог поверить. Что он мог отвернуться.

Она взяла телефон. Пальцы дрожали. Она набрала сообщение:

«Привет, это Маша из 10-Б. Может, погуляем сегодня? В парке, в шесть?»

Перечитала раз десять. Слишком коротко? Слишком навязчиво? Или слишком робко? Она добавила смайлик — улыбающееся солнце. Потом удалила. Потом снова добавила. Потом нажала «отправить», зажмурившись, будто прыгала в прорубь.

Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди.

Ответ пришёл через час. Час, который Маша провела, сидя на подоконнике, кусая губы и перечитывая своё сообщение снова и снова, ища в нём ошибки.

«Да, без проблем. В шесть у парка?» — написал Коля.

Маша выронила телефон. Потом подхватила его, перечитала сообщение трижды, чтобы убедиться, что не галлюцинирует. Потом прижала телефон к груди и зажмурилась.

Он согласился. Он согласился! Коля Баженов, её мечта, её стихи, её сны — согласился пойти с ней гулять.

Она спрыгнула с подоконника и чуть не закричала от счастья. Но сдержалась — мать спала после вчерашней пьянки, и будить её было смертельно опасно. Вместо этого она подбежала к зеркалу, посмотрела на себя — растрёпанную, с красными глазами после бессонной ночи — и прошептала:

— Ты сможешь. Это твой шанс.

Весь день она готовилась.

Она вымыла голову дешёвым шампунем, который пах чем-то химическим, но чистотой. Высушила волосы полотенцем — фена не было. Они легли мягкой волной, и Маша расчесала их, представляя, как Коля коснётся их кончиков.

Она снова достала бордовое платье. Надела его, посмотрела в зеркало. Рёбра всё так же выпирали, но если не поворачиваться боком, было терпимо. Она нашла в ящике старый пояс — тонкий, чёрный, когда-то принадлежавший матери — и затянула его на талии. Так фигура казалась более женственной.

Туфли лодочки — те самые, с помойки — она почистила влажной тряпкой. Они всё ещё жали, но других всё равно не было.

Косметики у неё не было. Она кусала губы, чтобы они стали краснее, и щипала щёки, чтобы появился румянец. Вместо духов — капля ванильного экстракта на запястья. От неё пахло выпечкой.

В пять часов она уже была готова. Оставался час. Она ходила по комнате из угла в угол, переставляла книги на полке, поправляла скатерть на столе — лишь бы чем-то занять руки.

В пять тридцать она взяла цветы. Одна роза — последние деньги, которые она откладывала на обед. Роза была красной, с ещё нераскрывшимся бутоном. Маша завернула её в газету, чтобы не замёрзла, и положила в пакет.

— Я ушла, — сказала она матери.

Мать лежала на диване с открытыми глазами, смотрела в потолок. Сегодня она была трезвой — по крайней мере, пока. Она повернула голову, окинула дочь мутным взглядом.

— Куда вырядилась?

— Гулять.

— С мальчиком?

— С подругой.

Мать усмехнулась. Она знала, что Маша врёт, но не стала допытываться. У неё были свои демоны.

— Не возвращайся поздно, — только и сказала она.

Парк был пуст.

Осенний ветер срывал последние листья с деревьев, и они кружились в воздухе, как уставшие бабочки. Фонари ещё не зажгли, и аллеи тонули в серых сумерках. Маша пришла за десять минут до шести. Села на скамейку у входа, положила пакет с розой рядом.

В шесть пришёл Коля. Один.

Он был в своей обычной худи, джинсах, кедах. Гитары с ним не было. Увидев Машу, он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

— Привет, — сказал он, садясь рядом. — Ты рано.

— Волновалась, — призналась Маша и тут же пожалела о своей честности.

— Я тоже, — ответил Коля, и она не поняла, шутит он или говорит серьёзно.

Они посидели молча несколько секунд. Тишина была неловкой, но не тяжёлой. Маша слышала, как стучит её сердце.

— Это тебе, — она протянула розу.

Коля удивился. Взял цветок, повертел в руках.

— Спасибо. Красивая.

— Я хотела… — Маша запнулась. — Я хотела сказать, что мне нравится, как ты играешь. И что ты… добрый.

— Спасибо, — повторил он. — Ты тоже добрая. Я видел, как ты кормила котят возле школы. И как помогла первоклашке, когда он упал.

Маша не знала, что он это видел. Её сердце забилось ещё быстрее.

— Пойдём, пройдёмся? — предложил Коля, вставая.

Они пошли по аллее. Коля нёс розу в руке, и Маша чувствовала себя почти счастливой. Они говорили о школе, об учителях, о книгах. Коля признался, что не любит читать, но ему нравится, когда ему читают вслух. Маша сказала, что могла бы почитать ему свои стихи. Он улыбнулся.

— Стихи? Ты пишешь стихи?

— Немного.

— Прочитаешь как-нибудь?

— Может быть.

Они дошли до фонтана. Фонтан не работал, в чаше лежали сухие листья. Маша остановилась, посмотрела на Колю. Он стоял рядом, такой близкий, такой желанный.

— Коля, я… — начала она.

— Слушай, — перебил он. — Я телефон забыл в школе. Тут рядом. Зайдём на пару минут? Я быстро.

Маша не хотела идти в школу. В школе было темно, пусто, страшно. Но Коля смотрел на неё с надеждой, и она не могла отказать.

— Хорошо, — сказала она.

Они пошли к школе. Здание возвышалось тёмной громадой, окна были погашены. Коля открыл дверь — она была не заперта, уборщица ещё работала на втором этаже.

— Быстро, — шепнул он и повёл её за собой.

Они прошли мимо раздевалки, мимо столовой. Коля свернул в коридор первого этажа — тот самый, где был туалет. Маша напряглась.

— Там же не классы, — сказала она. — Там туалет.

— Мой друг ключи оставил, — ответил Коля, не оборачиваясь. — Он сейчас там.

Он открыл дверь.

Внутри горел свет. И там стояли они — Ира, Анфиса, Кристина, Рита и двое парней с телефонами в руках.

Маша замерла на пороге. Её сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что заложило уши.

— Заходи, Тихонова, не стесняйся, — сказала Ира, улыбаясь. — Мы тебя заждались.

Маша повернулась к Коле. Он стоял, опустив глаза. Не смотрел на неё. Не защищал.

— Коля? — прошептала она.

— Извини, — тихо сказал он. — Она сказала, что если я не приведу тебя, они выложат мои старые фото. Глупые. Я не хотел.

Маша смотрела на него — на его виноватое лицо, на его дрожащие руки — и понимала, что её сказка кончилась. Не хэппи-эндом. А туалетом.

Ира подошла, выхватила розу из Колиных рук. Сломала стебель, бросила цветок на пол, наступила каблуком.

— Розы тебе не нужны, швабра, — сказала она. — Твоё место в сортире.

Дверь за спиной Маши захлопнулась.

И началось то, что она будет вспоминать всю жизнь.

Глава 7. Туалет

Дверь за спиной Маши захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Щёлкнул замок — кто-то из парней провернул ключ. Теперь выхода не было.

Внутри туалета горел яркий, безжалостный свет. Лампы дневного освещения выхватывали каждую деталь — облезлую кафельную плитку на стенах, ржавые трубы под потолком, грязные раковины с подтёками. Унитазы — три штуки — прятались в старых кабинках: у двух двери давно сорвали, а третья висела косо на одной петле. Воняло хлоркой и чем-то кислым, застарелым.

Маша стояла у порога, прижавшись спиной к двери, и смотрела на них. На Иру — королеву в дорогом пальто и идеальной укладке. На Анфису, Кристину, Риту — её свиту, безликую и послушную. На двух парней — она знала их в лицо, но не помнила имён. Они были из параллельного класса, всегда ходили за Ирой, как привязанные. В руках у них были телефоны — уже направленные на Машу.

И на Колю. Коля стоял у раковины, опустив голову, сжав руки в карманах худи. Он не смотрел на Машу. Он смотрел в пол, и его уши горели красным — от стыда? От страха? Маша не знала. И уже не хотела знать.

— Ну что, швабра, — Ира сделала шаг вперёд, — не ожидала?

Маша молчала. Говорить было нечем. Внутри всё сжалось в ледяной ком, который не давал дышать. Она смотрела на растоптанную розу на полу — красные лепестки смешались с грязью и лужами, натоптанными мокрой обувью.

— Ты реально думала, что такой, как Коля, пойдёт гулять с такой, как ты? — Ира усмехнулась, повернулась к нему. — Покажи ей, как ты меня любишь.

Коля не шевелился.

— Коля, — голос Иры стал жёстче. — Я сказала — покажи.

Он поднял голову. Его глаза встретились с Машиными на секунду — в них было что-то похожее на извинение, но Маша уже не верила в извинения. Он подошёл к Ире, взял её за талию и поцеловал.

Долго. Открытым ртом. Прямо перед Машей.

Ира обвила его шею руками, прижалась всем телом, и они целовались так, будто были одни в комнате. Будто Маши не существовало. Языки, вздохи, лёгкий стон — всё это врезалось в мозг, как раскалённое железо.

Маша смотрела. Она не могла отвернуться. Её тело заледенело, но слёзы уже текли по щекам — горячие, солёные, бессильные. Она слышала, как парни перешёптываются, снимая видео. Слышала, как Анфиса хихикает. Слышала, как Рита говорит: «Смотри, как она плачет, клоунесса».

Когда Ира отстранилась от Коли, её губы блестели, а глаза победно сияли.

— Видела, швабра? — сказала она. — Он меня любит. А ты — никто.

Маша не ответила. Она стояла, прижавшись к двери, и пыталась стать маленькой, невидимой, раствориться в воздухе.

— А теперь, — Ира подошла ближе, — мы хотим кое-что тебе показать. Помнишь паблик «Швабра»? Это мы придумали. Все фотки — мы. Все комментарии — мы. Ты думала, тебя ненавидит вся школа? Это мы заставили их тебя ненавидеть.

Она щёлкнула пальцами. Анфиса достала из сумки Машин дневник — тот самый, старый, потрёпанный, который Маша забыла в классе.

— А это что? — Ира взяла дневник, пролистала. — О, стихи. «Ты играешь, а город молчит…» Коля, это про тебя, представляешь? Наша швабра сохнет по тебе.

Коля не поднял головы.

— Кристина, — Ира протянула дневник, — зачитай вслух. Всем будет весело.

Кристина взяла дневник, откашлялась и начала читать громко, с выражением, нараспев:

— «Я хочу, чтобы ты научил меня верить, что не всё серьёзно…» Ой, как трогательно! «Твои пальцы на струнах, мои — на стекле…» Какая поэтесса!

Парни засмеялись. Анфиса захлопала в ладоши. Ира улыбалась, наслаждаясь моментом.

Маша закрыла глаза. Ей казалось, что она сейчас умрёт. Прямо здесь, на грязном кафельном полу, от разрыва сердца. Она слышала свой пульс в ушах — слишком громко, слишком быстро.

— Ладно, хватит, — сказала Ира, забирая дневник. — Это мы потом в паблик выложим. А сейчас — главное представление.

Она подошла к Маше, взяла её за подбородок и заставила поднять голову. Пальцы Иры были холодными и пахли дорогим кремом.

— Ты же из унитаза пьёшь, мы знаем. Вся школа знает, как ты жрёшь в кабинке. Давай, докажи.

— Что? — прошептала Маша.

— Лизни унитаз, — чётко сказала Ира. — Ободок. Языком. Мы снимем, выложим, и ты наконец займёшь своё место.

— Нет, — выдохнула Маша.

— Нет? — Ира сделала вид, что удивилась. — А ты думаешь, у тебя есть выбор?

Она кивнула парням. Они подошли, схватили Машу за руки, за плечи, потащили к ближайшему унитазу. Она попыталась вырваться, но они были сильнее. Гораздо сильнее.

— Пустите! — закричала она. — Не трогайте меня!

— Кричи громче, — посоветовала Ира. — Может, кто услышит. Но уборщица на втором этаже, а в школе больше никого. Так что кричи, нам веселее.

Машу поставили на колени. Кафель был ледяным, влажным, пропитанным дешёвой химией. Она упёрлась руками в пол, пытаясь встать, но парни надавили на плечи, удерживая на месте.

— Лизни, — повторила Ира, стоя над ней.

— Не буду.

Пощёчина обожгла щёку. Сильная, с разворота — от Иры, которая, оказывается, умела бить. У Маши зазвенело в ушах, и она чуть не упала, но её удержали.

— Лизни, или мы сделаем тебе больно. По-настоящему больно.

Маша подняла глаза. Посмотрела на унитаз — старый, с трещиной на ободке, с желтоватыми разводами внутри. Он был чистым — уборщица мыла его сегодня, но это не имело значения. Для Маши он был символом всего, что с ней сделали. Грязным, унизительным, окончательным.

— Не надо, — прошептала она, обращаясь к Коле. Он стоял в стороне, отвернувшись к стене. Её последняя надежда.

Коля не обернулся.

— Давай быстрее, — сказал один из парней. — У меня батарея садится.

— Ну, швабра, — Ира наклонилась к самому уху. — Мы ждём.

Маша закрыла глаза. Она представила маму — пьяную, равнодушную. Представила пустой холодильник. Представила паблик, где её называли бомжихой. Представила, как учителя отворачивались. Представила Колю, который целовал Иру у неё на глазах.

И поняла, что у неё больше нет сил бороться.

Она наклонилась вперёд и коснулась языком холодного, шершавого фарфора. Один раз. Коротко.

— Мало, — сказала Ира. — Не стараешься. По всей окружности.

Парни засмеялись. Анфиса включила фонарик на телефоне, чтобы было светлее.

Маша провела языком по ободку. Медленно. Ощущая каждую неровность, каждый шероховатый участок. Вкус был химическим, горьким, с примесью металла и старой воды. Её вырвало — прямо на пол, жёлчью, потому что в желудке ничего не было.

— Ой, какая брезгливая, — умилилась Рита.

— Давай ещё, — велела Ира. — Чисто, чтобы блестело.

Маша лизнула снова. И снова. И снова. Она перестала считать. Перестала чувствовать. Она превратилась в робота, который выполняет команды, потому что если не выполнять — будет больно.

Когда она закончила, её лицо было мокрым от слёз и слюны. Её тошнило, но в желудке уже ничего не осталось. Парни отпустили её, и она упала на пол, свернувшись калачиком.

— Всё сняли? — спросила Ира у парней.

— Всё, — ответил один, пряча телефон в карман.

— Супер. — Ира подошла к Маше, наклонилась, вытерла ей лицо тряпкой для пола — грязной, мокрой, вонючей. — Теперь ты наша звезда. Завтра видео будет в тиктоке. Посмотрим, как ты после этого в школу сунешься.

Ира выпрямилась, поправила пальто.

— Пошли, — сказала она свите. — Надоело уже.

Они вышли. Коля уходил последним. Он остановился на пороге, обернулся. Маша смотрела на него снизу вверх — с пола, с грязного кафеля, с разбитым лицом.

— Прости, — тихо сказал он. — Я не хотел.

И вышел.

Дверь закрылась. Ключ щёлкнул снаружи — они заперли её, чтобы кто-нибудь не нашёл раньше времени.

Маша осталась одна.

Глава 8. Вирус

Она не знала, сколько просидела на полу.

Может быть, час. Может быть, два. Время растянулось, как резина, потеряло форму. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела на дверь. Иногда в щель пробивался свет — уборщица закончила работу и выключила лампы на втором этаже, но в коридоре горело дежурное освещение.

Тело не слушалось. Ноги затекли, руки онемели. На губах всё ещё был привкус хлорки и фарфора. Маша не пыталась встать. Зачем? Чтобы выйти и увидеть их лица? Чтобы завтра прийти в школу и услышать новый смех?

Лучше лежать здесь. Навсегда.

В какой-то момент она услышала шаги. Кто-то шёл по коридору, тяжело, уверенно. Шаги остановились у двери. Ключ повернулся. Дверь открылась.

На пороге стояла уборщица — тётя Зина, пожилая женщина в синем халате, с ведром и шваброй.

— Ох ты ж, мать честная, — выдохнула она, увидев Машу. — Девка, ты чего тут? Пол холодный, простудишься.

Она подошла, наклонилась, потрогала Машин лоб. Рука была шершавой, тёплой, пахла мылом.

— Живая? — спросила уборщица.

— Живая, — прошептала Маша.

— Что случилось-то? Кто тебя?

— Никто. Я сама. Упала.

— Врёшь, — тётя Зина покачала головой. — Не похоже на падение. Ну ладно, не хочешь говорить — не надо. Вставай, я тебя домой отведу.

Она помогла Маше подняться. Ноги дрожали, колени не гнулись. Маша оперлась на плечо уборщицы — хрупкое, но крепкое.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответила тётя Зина. — Ты главное — держись. Они все твари, а ты держись. Не дай им сломать тебя.

Маша не ответила. Они вышли из школы. На улице было темно, холодно, моросил дождь. Тётя Зина довела её до автобусной остановки, сунула в руку двадцать рублей на проезд.

— Сама дальше? — спросила она.

— Сама, — кивнула Маша.

— Ну, смотри. И не вздумай глупостей.

Она ушла, покачивая ведром. А Маша осталась на остановке одна. Дождь мочил волосы, платье, туфли. Она смотрела на дорогу, но автобус не приходил.

Она не плакала. Слёз больше не было.

Дома мать спала. Маша прошла в свою комнату, разделась, залезла под одеяло. Зубы стучали — то ли от холода, то ли от шока. Она лежала в темноте и смотрела в потолок.

Телефон лежал на тумбочке. Она знала, что должна его включить. Что там уже, наверное, всё кипит. Но не могла. Боялась увидеть.

В конце концов, она всё-таки взяла его. Нажала на кнопку. Экран засветился — сотни уведомлений. Тикток, телеграм, ватсап.

Она открыла тикток.

Видео было уже там. Тот самый фейковый аккаунт — «Швабра 10-Б» — выложил его час назад. Название: «Королева унитаза». Пятьдесят тысяч просмотров. Комментарии: «фуууу», «бомжиха позорная», «пусть сдохнет», «Коля, ты красавчик, что сделал её». Были и редкие «это жестоко», но их заминусовали.

Маша смотрела на себя на экране. На себя на коленях, с языком, прижатым к унитазу. На себя — жалкую, разбитую, уничтоженную.

Она закрыла приложение. Положила телефон экраном вниз.

И впервые за долгое время не написала Лене. Не ответила на её сообщения — «Машка, ты где?», «Машка, что случилось?», «Машка, ответь!». Она просто выключила звук и отвернулась к стене.

Всю ночь она не спала. Думала о мосте.

О том мосте через реку, который она видела каждый день по дороге в школу. Он был старым, железобетонным, с высокими перилами. Внизу — тёмная вода. Маша часто смотрела на неё и думала: «А что, если?»

Сегодня она решила: «Да».

Утром она встала рано. Мать ещё спала. Маша оделась — в свои обычные треники, в ту же блузку, в старую худи. Не стала завтракать. Взяла телефон, вышла.

Она не пошла в школу. Она пошла на мост.

Было холодно, ветер дул в лицо, срывая с деревьев последние листья. Маша шла медленно, потому что торопиться было некуда. Она прошла мимо школы — увидела, как ученики заходят внутрь. Кто-то посмотрел на неё, узнал, зашептался.

Она не обернулась.

Мост был пуст в это время. Только редкие машины проезжали мимо, и водители не обращали на неё внимания. Маша подошла к перилам, посмотрела вниз. Вода была тёмной, холодной, быстрой. Высота — метров пятнадцать. Этого достаточно.

Она достала телефон. Написала одно сообщение Лене: «Прости, я не могу больше. Ты была лучшей подругой. Не вини себя».

Отправила.

Потом выключила телефон и сунула его в карман джинсов. Поплотнее запахнула худи и встала на нижнюю перекладину ограждения.

Ветер трепал её светлые волосы. Она смотрела на воду и думала о маме. О том, что мама, наверное, даже не заметит её отсутствия. Или заметит, но через неделю, когда кончится бутылка. О школе, где её будут вспоминать с усмешкой. О Коле, который скажет: «Я не хотел».

Она закрыла глаза.

И прыгнула.

Вода обожгла холодом. Она ударилась о поверхность — больно, словно о бетон. Лёгкие сжались, в уши залилась вода. Маша не пыталась выплыть. Она открыла глаза под водой — вокруг было темно, мутно, страшно.

Она думала, что утонет быстро. Но организм боролся — лёгкие сами вытолкнули её на поверхность. Она глотнула воздуха, снова ушла под воду. Её било течением, кружило, тащило куда-то.

Она уже теряла сознание, когда чьи-то сильные руки схватили её за плечо и потащили вверх.

* * *

Альберт бежал по набережной, когда услышал всплеск.

Он тренировался здесь каждое утро — бег вдоль реки был его ритуалом, единственным временем, когда он мог побыть один. Сын местного олигарха, наследник многомиллиардного состояния, он ненавидел свою жизнь — вечные встречи, интервью, обязательства. Бег был его свободой.

Услышав всплеск, он сначала подумал — кто-то бросил в воду камень или мусор. Но потом увидел тело — девичье, лёгкое, оно билось в воде, как тряпичная кукла.

Он не раздумывал. Скинул куртку, перепрыгнул через ограждение и бросился в воду.

Холод обжёг лицо. Он сильный пловец — в детстве занимался плаванием, отец заставлял. Альберт быстро добрался до девушки, обхватил её за талию, вытащил на поверхность. Она не дышала.

Он доплыл до берега, вытащил её на камни, перевернул на бок — изо рта потекла вода. Потом начал делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Раз, два, три. Не дышит. Ещё раз. Ещё.

Она закашлялась, выплюнула воду, задышала — хрипло, прерывисто. Альберт сел на камни, держа её на руках. Девушка была худой, лёгкой, как перо. Мокрая, дрожащая, с синими губами.

— Ты жива, — сказал он. — Жива.

Она открыла глаза — серые, огромные, полные отчаяния.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем вы меня спасли?

— Потому что никто не должен умирать в шестнадцать лет, — ответил он.

Она закрыла глаза. Потеряла сознание.

Альберт подхватил её на руки и пошёл к своей машине. Он не знал, кто она, откуда, почему прыгнула. Но он знал одно — он не даст ей умереть. Не сегодня.

Он увёз её в свой пентхаус, положил на чистую белую постель, вызвал своего личного врача.

И впервые за долгое время почувствовал, что его жизнь имеет смысл.

Глава 9. Пентхаус

Маша очнулась на мягкой, белоснежной постели. Таких простыней она никогда не касалась — они были шёлковыми, прохладными, пахли чем-то свежим и неуловимо дорогим. Голова лежала на высокой подушке, одеяло укрывало до подбородка. В комнате было тепло — не так, как в общаге, где батареи грели через раз, а ровно, уютно, как в другом мире.

Она открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Потолок был высоким, с лепниной, люстра — хрустальная, переливающаяся в свете утреннего солнца. Стены — пастельно-бежевые, с картинами в золочёных рамах. Шторы — тяжёлые, бархатные, цвета слоновой кости.

Это был не её мир.

Маша попыталась сесть — голова закружилась, в груди заныло. Она вспомнила воду, холод, темноту. Вспомнила, как прыгнула. И как её кто-то вытащил.

— Не вставай резко, — раздался голос.

Она повернула голову. В кресле у окна сидел молодой мужчина — ей показалось, что лет двадцать пять, не больше. Широкие плечи, тёмные волосы, чуть небрежно зачёсанные назад. Лицо — красивое, но не кукольное: острые скулы, волевой подбородок, лёгкая щетина. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, внимательные. Он был в простой белой футболке, которая обтягивала рельефные мышцы, и серых тренировочных штанах. Босой.

Маша никогда не видела таких людей вживую. Только на картинках в интернете — модели, актёры, сыновья олигархов. Она почувствовала себя ещё более ничтожной.

— Где я? — спросила она. Голос был хриплым, чужим.

— Дома, — ответил он. — У меня.

— Кто вы?

— Альберт. — Он встал, подошёл к кровати, сел на край. — Альберт Князев. Ты, наверное, слышала фамилию.

Маша слышала. Фамилию Князевых знал весь город — их заводы, сети магазинов, благотворительные фонды. Альберт был младшим сыном, тем, кто не лез в политику, но регулярно попадал в светскую хронику. Она видела его фото в новостях — на открытии торгового центра, на презентации нового спорткомплекса. Он всегда выглядел отстранённым, почти скучающим.

— Зачем вы меня спасли? — спросила Маша.

— Потому что тонущего человека спасают, — просто ответил он. — А ты тонула.

— Я прыгнула сама.

— Знаю. — Он не выглядел удивлённым. — У тебя на лице была такая решимость, будто ты идёшь на экзамен. Я прыгал за тобой и думал: она не хочет, чтобы её спасали.

— И всё равно прыгнули.

— Прыгнул. — Он пожал плечами. — Я иногда делаю глупости.

Она хотела улыбнуться, но не смогла. Губы потрескались, в уголке рта запеклась кровь.

— Где моя одежда? — спросила она, вдруг осознав, что на ней надета чужая футболка — большая, мужская, до колен.

— Твоя одежда была мокрой и грязной. Я отдал её в химчистку. Вернут завтра. А пока — моя футболка. Извини, другой нет.

Маша опустила глаза. Ей было стыдно, что она в чужой одежде, что она лежит в чужой постели, что она вообще существует.

— Мне нужно идти, — сказала она, пытаясь снова приподняться.

— Куда? — Альберт мягко, но твёрдо положил руку ей на плечо. — Домой? К матери-алкоголичке? В общагу, где тебя никто не ждёт?

Маша замерла.

— Откуда вы… — начала она.

— Я не следил за тобой, — перебил он. — Но когда я вытащил тебя из воды, в твоём кармане был телефон. Он не разбился, экран горел. Там были сообщения. От подруги. И открытый тикток.

Он замолчал, давая ей время осознать.

— Я видел видео, — сказал он тихо. — Видел, что они с тобой сделали. И понял, почему ты прыгнула.

Маша отвернулась к стене. Слёзы снова подступили к глазам, но она заставила себя не плакать. Хватит. Она уже наплакалась на всю жизнь.

— Ты не обязана ничего мне рассказывать, — продолжал Альберт. — Ты можешь остаться здесь на несколько дней, привести себя в порядок, решить, что делать дальше. Я не буду задавать вопросов, если не захочешь отвечать.

— Почему вы это делаете? — спросила она, не поворачиваясь. — Я вам никто. Чужой человек, который прыгнул с моста. У вас, наверное, есть дела поважнее.

— Может быть, — согласился он. — Но иногда важные дела — это не совещания и не контракты. Иногда важное дело — просто не дать человеку умереть.

Он встал, поправил одеяло, которое сползло на пол.

— Отдыхай. Врач сказал, что тебе нужно много пить и спать. Если захочешь есть — нажми на кнопку у кровати. Придёт горничная.

— У вас есть горничная? — Маша не удержалась от горькой усмешки.

— У отца есть. Я просто здесь живу. — Он направился к двери, но на пороге остановился. — Ах да, как тебя зовут?

— Маша, — ответила она. — Маша Тихонова.

— Маша, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Простое.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Маша осталась одна в огромной, светлой, чужой комнате.

Она лежала, смотрела на хрустальную люстру и думала о том, что, наверное, это и есть рай. Чистый, тихий, с шёлковыми простынями. Но она не заслужила рай. Она заслужила ад.

* * *

Первые дни прошли как в тумане.

Маша почти не выходила из комнаты. Горничная — молчаливая женщина лет сорока, которую звали Зоя — приносила еду, меняла бельё, убиралась. Маша ела мало — кусок тоста утром, ложку супа в обед, половину яблока вечером. Её тело требовало еды, но разум отвергал. Ей казалось, что если она начнёт есть нормально, то привыкнет к этой роскоши, а привыкать нельзя. Это не её жизнь.

Альберт заходил два-три раза в день. Садился в кресло у окна, спрашивал, как самочувствие, не нужно ли чего. Маша отвечала односложно — «нормально», «спасибо», «ничего не нужно». Она врала ему про всё — про мать (сказала, что её нет в живых), про дом (сказала, что живёт одна в съёмной комнате), про то, почему прыгнула (сказала, что поссорилась с парнем). Назвала только настоящее имя.

Альберт слушал, не перебивал. В его глазах не было осуждения — только усталость и какая-то глубокая, давняя печаль. Он не верил ни одному её слову. Маша это чувствовала. Но он не давил.

На третий день она впервые встала с постели и подошла к окну. Комната была на последнем этаже, из окна открывался вид на город — серый, осенний, с высоты казавшийся игрушечным. Маша смотрела на крыши, на шпили, на реку, которая блестела на солнце — ту самую, в которую она прыгнула.

— Ты первая, кто смотрит на этот вид без восторга, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Альберт стоял в дверях с двумя чашками кофе.

— Я принёс тебе. Не знаю, пьёшь ли ты кофе.

— Пью, — сказала Маша, хотя на самом деле никогда его не пила — денег не было.

Она взяла чашку. Кофе был горьким, с запахом корицы. Она сделала глоток, обожглась, но не подала вида.

— Ты врёшь, — мягко сказал Альберт, садясь в кресло. — Ты не пьёшь кофе. Ты даже не знаешь, как его держать.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ты держишь чашку, как бомбу. Боишься уронить.

Маша опустила глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

— Я не хочу вам врать, — тихо сказала она. — Но я не могу сказать правду. Если вы узнаете, кто я на самом деле, вы меня выгоните.

— А кто ты на самом деле? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.

Маша молчала.

— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла. — Не говори. Но знай: я видел то видео. Я знаю, что ты — та девушка из тиктока. Та, которую заставили лизать унитаз. И я не выгнал тебя. И не выгоню.

— Почему? — прошептала Маша. — Почему вы не брезгуете мной?

— Потому что брезговать надо теми, кто это сделал. А не тобой. — Он поставил чашку на столик. — Когда я был маленьким, надо мной тоже издевались. В школе. Из-за того, что я заикался. Меня били, обзывали, прятали мои вещи. Я не прыгал с моста, но хотел. Много раз хотел.

Маша подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости — только понимание.

— Что изменилось? — спросила она.

— Ничего. — Он усмехнулся. — Я перестал заикаться, вырос, научился давать сдачи. Но внутри остался тем маленьким мальчиком, который прятался в туалете на переменах. Поэтому я прыгнул за тобой.

Они сидели молча, глядя друг на друга. Маша чувствовала, как между ними возникает что-то хрупкое, почти невесомое — не дружба, не симпатия, а что-то другое. Понимание. Общность двух сломанных людей.

— Я должна вернуться в школу, — сказала Маша.

— Зачем? — удивился Альберт.

— Потому что если я не вернусь, они выиграют. А я не хочу, чтобы они выигрывали. Я хочу… — Она запнулась, подбирая слова. — Я хочу посмотреть им в глаза. И не отвернуться.

Альберт смотрел на неё долго, пристально. Потом кивнул.

— Завтра отвезу тебя. Но сначала — завтрак. Настоящий. Идём.

Он протянул руку. Маша взяла её — первый раз в жизни она коснулась мужской руки, которая не была рукой одноклассника или врача. Тёплая, уверенная, сильная.

Она пошла за ним в огромную кухню, где пахло свежей выпечкой и апельсинами.

Глава 10. Белые простыни

Следующие два дня Маша почти не выходила из комнаты, в которую Альберт её поселил.

Ей казалось, что белизна вокруг — это ловушка. Белые стены, белые простыни, белая дверь ванной, белая чашка на прикроватной тумбочке, белый халат, который Зоя, молчаливая домработница, оставила ей на стуле. Всё было таким чистым, что Маше становилось страшно сделать лишнее движение. Она двигалась осторожно, как человек, который случайно зашёл в музей и боится зацепить что-нибудь рукавом.

На тумбочке лежал её телефон. Она не сразу решилась его включить. Долго смотрела на чёрный экран и думала, что по ту сторону — школа, паблик, комментарии, хохот, Ленины сообщения, пропущенные от матери, если мать вообще заметила, что её нет. Когда она всё-таки нажала кнопку, уведомления посыпались так густо, будто кто-то открыл над ней люк с мелкими камнями.

Лена: «Ты где?»

Лена: «ЖИВАЯ?»

Лена: «Мне Ира ничего не говорит. Маш, ответь».

Лена: «Пожалуйста».

Незнакомые номера. Стикеры в классном чате. Скриншоты из тиктока. Новые издёвки. Кто-то прислал ссылку на видео ещё раз, будто Маша могла забыть, как выглядит собственное унижение.

Она выключила звук и снова положила телефон экраном вниз. С этим предметом невозможно было жить, но без него было ещё страшнее.

Вечером пришёл Альберт. Не вошёл без стука — сначала тихо постучал, потом приоткрыл дверь и спросил:

— Можно?

Маша сидела на кровати, подтянув колени к груди. На ней была его футболка — та самая, в которой она очнулась, слишком длинная, будто чужая жизнь свисала с её плеч складками. Она кивнула.

Альберт вошёл с подносом. На нём была тарелка с тостами, маленькая миска с овсянкой и кружка чая с лимоном.

— Ты почти ничего не ела днём, — сказал он. — Это не допрос. Просто констатация.

Маша опустила глаза.

— Я не хочу.

— Я знаю. Но организм не спрашивает, хочешь ты или нет. После холодной воды, после шока, после всего… ему нужно что-то внутри.

Он поставил поднос на столик, сел в кресло напротив, не нависая, не давя. Это в нём Машу и сбивало с толку сильнее всего. Все взрослые, которых она знала, или орали, или жалели так, что становилось стыдно. Альберт не делал ни того, ни другого. Он просто был рядом. Как будто так и должно быть.

— Вы всем так помогаете? — спросила она, глядя в чашку.

— Нет.

— Тогда почему мне?

Он помолчал. В тишине за окном шуршали шины машин по мокрому асфальту.

— Потому что я успел, — сказал он наконец. — Потому что ты оказалась на моём пути. Потому что если бы я прошёл мимо, я бы потом с этим не жил.

— А если я обманщица? — тихо спросила Маша. — Если я плохая?

— Тогда ты была бы плохой живой, а не мёртвой, — ответил он.

Она не поняла, шутит он или нет. Вроде бы лицо у него не изменилось, но уголок рта дрогнул. Маша впервые за много дней почувствовала что-то похожее на тёплое движение внутри — не смех, не радость, а удивление. Ей никто не отвечал так.

Она взяла ложку и съела три ложки овсянки. Только чтобы он ушёл. Но он не ушёл сразу. Подождал, пока она допьёт чай, потом поднялся.

— Завтра приедет врач. Нормальный. Не психиатр, если ты об этом сейчас подумала. Просто проверить, не началось ли у тебя воспаление и как у тебя с давлением. Не пугайся.

— Я не боюсь врачей, — солгала она.

— Боишься, — спокойно сказал он. — Но я буду рядом.

Он уже дошёл до двери, когда Маша спросила:

— Вы видели… что про меня в телефоне?

Он обернулся. Тёмные глаза на секунду задержались на её лице.

— Что-то видел.

— Всё?

— Достаточно.

У неё в горле встал сухой ком.

— И не противно?

— Противно — тем, кто это сделал, — сказал он. — Тебе нет.

Он ушёл, а Маша ещё долго сидела неподвижно, прижав ладони к кружке, в которой давно остыл чай.

Ночью ей снился туалет. Не тот школьный, облезлый, а какой-то бесконечный, тянущийся коридорами во все стороны. В каждой кабинке стояли Ира и её подружки, и везде был Коля, и везде он целовал Иру, а Маша никак не могла закрыть глаза. Проснулась она от собственного крика — резкого, хриплого.

Дверь распахнулась почти сразу.

— Маша? — Альберт вбежал босиком, в серой футболке и тёмных спортивных штанах. Волосы были растрёпаны, будто он тоже спал. — Что случилось?

Она сидела на кровати, задыхаясь, с мокрым лицом и липкими ладонями. Ноги дрожали так сильно, что одеяло ходило ходуном.

— Сон, — выдавила она. — Просто сон.

Альберт не приблизился сразу. Встал в двух шагах, как будто ждал разрешения.

— Можно сесть?

Она кивнула.

Он сел на край кровати, но не коснулся её. Только спросил:

— Воды?

Маша покачала головой, потом сама не заметила, как наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо. Тело сделало это раньше, чем разум успел запретить. Она замерла, ожидая, что он отодвинется, скажет: «Извини, так нельзя». Но Альберт только осторожно положил ладонь ей между лопаток и медленно, по-детски погладил.

— Всё, — тихо сказал он. — Это просто ночь. Она кончится.

Она плакала молча, без всхлипов, будто вода вытекала из неё сама по себе. А он сидел неподвижно, чтобы не спугнуть, и Маша подумала, что никто никогда не держал для неё пространство так бережно. Даже Лена, которая любила её всем своим шумным сердцем, всегда спасала громко — словами, матом, идеями. А здесь было тихо. И эта тишина держала.

Утром приехал врач — женщина лет пятидесяти, в светлом пальто и с тяжёлой сумкой. Она пахла дорогим мылом и чем-то аптечным.

— Простуда на подходе, истощение, нервное перенапряжение, — резюмировала она после осмотра. — Спать, есть, не мёрзнуть. И желательно больше не устраивать подростковых драм с прыжками с мостов.

Маша вспыхнула, но врач уже писала что-то в блокноте.

— Я не ребёнок, — тихо сказала Маша, когда та ушла.

— Для врачей все либо дети, либо трупы, — ответил Альберт. — Лучше быть первой категорией.

В тот день Зоя принесла в комнату пакет с одеждой: тёплые спортивные штаны, длинную домашнюю кофту, носки. Новые. Не из секонд-хенда, не чужие, не заштопанные.

Маша смотрела на них с тревогой.

— Я не смогу вернуть, — сказала она.

— Не надо возвращать.

— Но я не просила.

— А я не спрашивал, — сказал Альберт. — Это не сделка. Ты простудишься в одной футболке.

— Я не люблю, когда на меня тратятся.

— Привыкай, — ответил он слишком быстро и тут же смягчил тон. — Хотя бы на время. Потом будешь ругаться.

Она ничего не сказала, но вечером всё же надела мягкие серые штаны и кофту. Ткань была такой приятной, что от этого хотелось плакать ещё сильнее.

Глава 11. Ложь на чистой простыне

К концу третьего дня Маша поняла, что в роскоши тоже можно задыхаться.

Не от изобилия — от собственной чужеродности в нём.

Она не умела пользоваться кофемашиной на кухне. Не знала, какой стороной надо брать тяжёлый нож для стейка. Сначала даже боялась закрывать за собой стеклянную дверь в душевой кабине — казалось, если слишком сильно потянуть, всё разлетится вдребезги, и тогда станет видно, что она из другого мира, где двери держатся на честном слове и скотче.

Однажды утром Зоя оставила ей завтрак на кухонном острове: омлет, два кусочка красной рыбы, тосты, апельсиновый сок. Маша села на высокий стул и вдруг поняла, что не знает, как к этому подступиться. Рыбу она пробовала пару раз в жизни — на Новый год у соседей, когда их пожалели и позвали за стол. Она смотрела на тонкие ломтики и чувствовала себя самозванкой.

— Если не любишь, можно убрать, — сказал Альберт, входя на кухню. Он был в рубашке и тёмных брюках, волосы влажные после душа. Вид у него был не сонный, а уже дневной, собранный.

— Я не говорила, что не люблю.

— Ты так смотришь, будто это инопланетянин на тарелке.

Маша опустила глаза.

— Просто я такое не ем.

— Тогда ешь то, что ешь. Зоя может сделать тебе хоть гречку с котлетой, хоть манную кашу.

— Манную не люблю.

— Уже хорошо. Значит, есть точки опоры.

Он налил себе кофе, прислонился бедром к столешнице и вдруг спросил:

— Тебя ищут дома?

Маша сжала вилку.

— Нет.

Это была ложь. Не то чтобы большая — она и правда не была уверена, ищет ли её мать. Но с утра телефон показывал три пропущенных с неизвестного номера и два — с материна. Она не перезванивала. Представляла, как услышит хриплый голос: «Ты где шляешься?» И всё. Не тревога, не любовь, не слёзы — только раздражение. От этого звонить было страшнее, чем не звонить.

— Ты можешь не отвечать, — сказал Альберт, видя, как она напряглась. — Я не собираю досье.

— У меня мама… — она замялась. — Нестабильная.

Он кивнул, будто понял больше, чем она сказала.

— А папа?

— Нет.

Это слово далось легче всего. Оно не требовало пояснений.

Днём Маша наконец включила тикток. Сама не знала зачем. Может, чтобы проверить, существует ли всё это по-прежнему, или чтобы наказать себя. Видео всё ещё было. Пятьсот тысяч просмотров. Комментариев столько, что экран приходилось долго листать. «Вот это чучело». «Кто знает школу?» «Такая сама просилась». «Бедная, но смешная». «Почему мне жалко и мерзко одновременно?»

Кто-то нарезал момент, где она наклоняется к унитазу, под музыку. Кто-то сделал мем с её лицом. У паблика появились подражатели. Унижение, как плесень, расползлось дальше первоначальной точки и зажило собственной жизнью.

Она не заметила, как в дверном проёме появился Альберт.

— Опять смотришь? — спросил он.

Маша вздрогнула и быстро выключила экран.

— Случайно.

— Нет.

Он подошёл ближе, протянул руку.

— Дай.

— Зачем?

— Дай телефон.

— Нет.

— Маша.

Его голос не стал жёстким, но в нём появилась линия, которую нельзя было перешагнуть. Она нехотя вложила телефон в его ладонь.

Альберт долго смотрел на экран. Маша не видела, что именно он делает. Потом он выключил аппарат, положил на стол.

— На пару часов побудешь без него.

— Это не поможет.

— Поможет хотя бы тем, что ты не будешь добровольно жевать стекло.

— Но все же смотрят.

— Все пусть и смотрят, — сказал он. — А ты нет.

Ей хотелось огрызнуться, что это её жизнь и её позор, но сил не было. Вместо этого она сказала:

— Вы не понимаете.

Альберт сел напротив.

— Объясни.

Она засмеялась — коротко, зло, без веселья.

— Смешно. Все говорят: объясни. Учителя говорят: не реагируй. Подруга говорит: давай я им глаза выцарапаю. Вы говорите: не смотри. А у меня это уже внутри. Понимаете? Не в телефоне. Не в тиктоке. Во мне. Как будто мне кожу содрали и все теперь видят мясо.

Он долго молчал.

— Понимаю частично, — сказал он наконец. — Полностью не могу. Но частично — да.

— Вас тоже заставляли лизать унитаз?

— Нет, — спокойно ответил он. — Меня били в раздевалке за то, что я заикался. Носом в кафель не тыкали, но тоже было неприятно.

Она подняла на него глаза. Он не улыбался. Говорил без театра.

— И что, прошло? — спросила Маша.

— Не совсем. Просто стало тише.

Он поднялся, вернул ей телефон.

— Когда захочешь есть — спускайся. И… если снова полезешь туда, позови меня. Будем смотреть вместе и материться.

На четвёртый день она вышла из комнаты сама. Не потому что поправилась, а потому что сидеть взаперти стало ещё тяжелее. Пентхаус оказался огромным, но не кричащим. В нём было много воздуха, дерева, серых и тёплых песочных оттенков, книжные полки до потолка, тяжёлые шторы, кожаный диван, чёрный рояль у окна. Рояль в таком доме удивил её больше всего.

Она остановилась возле него.

— Умеете играть? — спросила она у Альберта, который работал за ноутбуком в гостиной.

— Три мелодии и одну позорную версию «К Элизе», — ответил он.

— Зачем тогда рояль?

— Мама любила музыку. После неё остался.

Впервые он сказал о семье не общими словами. И впервые Маша поняла, что в этом большом, тёплом, чистом доме тоже есть мёртвые зоны, куда лучше не лезть.

Вечером они ужинали вдвоём. Зоя ушла, кухня стала тише, за окнами горел город. Маша ела суп и всё время ловила себя на том, что следит за движениями Альберта. Он держал ложку уверенно, говорил мало, но когда говорил, слушать было легко. Слишком легко. Это пугало сильнее, чем если бы он был просто красивым. Красивых она видела в интернете. А вот таких, рядом с которыми не надо притворяться, — никогда.

— Почему вы не спрашиваете про школу? — спросила она.

— Потому что если захочешь, расскажешь сама.

— А если не захочу?

— Тогда не расскажешь.

— Но вам же интересно.

— Конечно интересно. — Он пожал плечами. — Мне интересно, почему у тебя на запястье синяк в форме пальцев. Почему ты вздрагиваешь от звука воды в трубах. Почему, когда в коридоре хлопает дверь, ты перестаёшь дышать. Мне всё это интересно. Но это не значит, что я имею право вытаскивать из тебя слова.

Маша смотрела в тарелку. Сердце било слишком громко.

— А если я наврала вам всё? — снова спросила она.

— Тогда, видимо, у тебя были причины.

— И вы всё равно мне верите?

— Я верю тому, что вижу, — сказал он. — А вижу я человека, которому очень больно.

Ночью она впервые за долгое время уснула без кошмара. Просто провалилась в тёмную, ровную усталость.

Глава 12. Неделя без школы

К седьмому дню Маша начала бояться возвращения сильнее, чем смерти.

Смерть хотя бы была короткой. А возвращение обещало быть длинным, липким, с тысячей взглядов, телефонных камер и кривых улыбок. Она думала об этом с утра до ночи и всё чаще ходила по комнате кругами, словно от этого могла истереть в полу дыру и провалиться в другой мир.

На шестой день Альберт принёс ей рюкзак. Новый. Чёрный, простой, без огромных брендов, но явно дорогой.

— Зачем? — спросила Маша.

— Потому что твой старый был на одной нитке. И потому что ты всё равно рано или поздно вернёшься в школу.

— Я могу не возвращаться.

— Можешь. Но тогда за тебя это решат они.

Она села на кровать, взяла рюкзак на колени, провела пальцами по плотной ткани. У неё никогда не было новой вещи, которую никто не носил до неё. Даже запах у рюкзака был другой — не сырой подвал и не чужой шкаф, а магазин, бумага, пластик, что-то ровное, аккуратное.

— Все будут думать, что я… — начала она.

— Что ты что? — спросил Альберт.

— Что я содержанка. Что вы мне всё купили. Что я… — она сглотнула, — продаюсь.

Он медленно выдохнул, будто сдержал резкое слово.

— Пусть думают. Или не бери. Но, Маша, если ты начнёшь мерить каждый свой шаг чужой мерзостью, они победят ещё до того, как ты войдёшь в класс.

Она молчала. Потом кивнула.

В тот же вечер она впервые заговорила с матерью. Позвонила сама. Мать взяла не сразу, а когда взяла, голос у неё был хриплый и злой.

— Ты где?

— У подруги.

— Нагулялась?

— Мам…

— Денег нет, если что.

— Я не за деньгами.

На том конце повисла тишина. Потом мать спросила уже тише:

— Ты живая?

И от этого простого слова у Маши защипало в глазах. Потому что в нём было всё: и опоздавшая тревога, и бессилие, и то, что их жизнь давно сломана так, что даже забота звучит как обвинение.

— Живая, — ответила она. — Я скоро приду за вещами.

— Делай что хочешь.

Мать сбросила. Маша сидела на кровати с телефоном в руке и понимала, что вернуться домой сейчас не сможет. Не после белых простыней, не после тёплой воды, не после чужой тихой заботы. Ей было стыдно за это так же сильно, как за всё остальное.

Вечером Альберт постучал к ней с двумя кружками какао.

— Я ненавижу это слово, — сказала Маша, принимая кружку.

— Какое?

— «Скоро». Все им пугают. Скоро вернёшься. Скоро станет легче. Скоро забудется. А вдруг нет?

— Может, и не забудется, — сказал Альберт. — Я бы на забывание не ставил.

— Тогда на что?

— На то, что ты научишься жить рядом с этим и оно перестанет командовать.

Они сидели на подоконнике в гостиной. За стеклом дрожал мокрый город, красные огни машин тянулись нитями.

— Вам легко говорить, — сказала Маша. — У вас же всё было.

— У меня? — он усмехнулся. — У меня был очень богатый отец, очень красивая мама, очень дорогая школа и очень много людей, которые при виде меня сначала видели фамилию, а уже потом человека. Не всё, Маша. Просто другой набор проблем.

— Но вас хотя бы никто не снимал в туалете.

— Это да, — признал он. — Тут спорить не буду.

Она посмотрела на него и вдруг заметила, как он устал. Не внешне — внешне Альберт всегда держался прямо, чисто, собранно. Усталость сидела у него в паузах, в том, как он иногда замирал у окна, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.

— А вы один живёте? — спросила она.

— Да.

— Совсем?

— Зоя приходит днём. Водитель иногда. Отец — по праздникам, когда надо показать, что у нас семья. В остальное время — да, совсем.

Маша неожиданно для себя сказала:

— Тогда вы тоже врёте. Всем. Что вам нормально.

Он повернул голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга так прямо, что Маше захотелось отвернуться. Но она не отвернулась.

— Видишь, — тихо сказал он. — Уже не одна ты.

На седьмой день Маша всё же пошла в школу. Утром её мутило так сильно, что она дважды бегала в ванную и стояла над раковиной, пока отпустит. Она выбрала самую простую одежду из нового: тёмные джинсы, серую водолазку, чёрное пальто. Не вызывающе, не богато, просто чисто и по размеру. Волосы собрала в хвост. На запястье — резинка, чтобы было чем дёргать себя за руку, если накроет паника.

У двери она застыла.

— Я не смогу, — прошептала она.

Альберт, уже в пальто, с ключами в руке, не начал убеждать. Только спросил:

— Тебе нужна минута или правда не сможешь?

— Не знаю.

— Тогда сделаем так. Я довезу тебя до ворот. Если скажешь «нет» — разворачиваемся и едем обратно. Без героизма.

Она кивнула.

В машине было тепло. Маша сидела, сжав пальцы на новом рюкзаке, и считала светофоры. На третьем светофоре увидела знакомый перекрёсток, на пятом — аптеку возле школы, на шестом — серое здание с облупленной штукатуркой. Сердце полезло в горло.

— Назад, — прошептала она.

Альберт уже включил поворотник, когда Маша сама себя остановила.

— Нет. Подождите. Нет… Я пойду.

Машина встала у ворот. Альберт заглушил мотор.

— Я буду здесь после уроков, — сказал он. — Даже если ты передумаешь посреди первого урока.

— А если они увидят вас?

— Они и так увидят.

Она открыла дверь и вышла. Холод ударил в лицо. Школьный двор был полон детей. Маша прошла несколько шагов и сразу почувствовала, как пространство вокруг меняется. Шёпот. Повороты голов. Телефоны в ладонях.

Она не обернулась.

Но когда дошла до крыльца, всё-таки оглянулась. Альберт стоял у машины, засунув руки в карманы пальто, и смотрел только на неё. Не на школу, не на людей, не на чужие взгляды — на неё.

Маша впервые за долгое время вошла в школу не опустив голову.

Глава 13. Возвращение

В коридоре пахло так же, как всегда: хлоркой, булочками из столовой и влажной одеждой.

От этого запаха Маше стало дурно сильнее, чем от утренней тошноты. Он будто вернул её в то место внутри, где всё ещё работало по старой схеме: последний ряд, не смотреть никому в глаза, не задерживаться в туалете, не поднимать руку, не надеяться. Тело помнило страх даже тогда, когда голова пыталась идти прямо.

На первом этаже кто-то засмеялся слишком громко. Маша дёрнулась.

У доски объявлений стояла компания из восьмого класса — девчонки с блестящими ногтями и телефоном на вытянутой руке. Увидев Машу, одна шепнула что-то другой. Они обе быстро отвели глаза, но телефон не убрали. Маша почти физически почувствовала, как камера касается её лица.

В раздевалке она нашла свой старый крючок. Чужая куртка рядом. Ничего не изменилось и изменилось всё. Она повесила пальто, долго возилась с рукавами, просто чтобы оттянуть момент, когда надо будет идти наверх.

На лестнице её догнала Лена.

— Машка!

В этом крике было столько облегчения, что у Маши свело горло. Лена налетела на неё, обняла с такой силой, будто хотела проверить, настоящая ли она.

— Ты живая, господи, ты реально живая, — шептала Лена ей в плечо. — Я чуть с ума не сошла. Я уже думала в морг звонить, в полицию, хоть куда.

— Я живая, — сказала Маша. — Тише.

Лена отстранилась. Под глазами у неё лежали серые тени.

— Где ты была?

— Потом.

— Это тот, на тачке? — Лена быстро выглянула в окно лестничного пролёта. — Я его только со спины увидела. Это правда Князев?

— Потом, — повторила Маша. — Пожалуйста.

Лена сжала губы и кивнула. Она умела не лезть, когда понимала, что человек сейчас рассыплется от одного лишнего слова.

В класс Маша вошла вместе с ней. И это было единственное, что спасло — если бы пришлось переступать порог одной, ноги могли бы подогнуться.

Шум стих не весь, а как будто волной: сначала ближние парты, потом середина, потом дальние. Десятки глаз. Ира ещё не пришла. Коля сидел у окна, смотрел на телефон, но когда Маша появилась, уронил взгляд на парту. Так быстро, будто её появление ослепило его.

Маша прошла на своё место. Последний ряд, как всегда. На столе лежал чей-то стикер. Она перевернула его, не думая, и увидела коряво написанное: «Туалет свободен?»

Рука сама сжалась в кулак. Лена молча взяла стикер, разорвала на четыре части и засунула в карман.

— Дыши, — шепнула она.

Первым уроком была литература. Татьяна Андреевна, увидев Машу, замялась на секунду, а потом кивнула слишком бодро:

— Тихонова вернулась. Хорошо. Садись.

Ни «как ты», ни «где была», ни «почему без справки». Маше даже стало легче от этой осторожной трусости. Она не выдержала бы сочувствия вслух.

На второй перемене пришла Ира.

Она вошла поздно, как всегда, в светлом пальто, с укладкой, с уверенностью, которую не могла испортить даже память о том самом туалете. Увидела Машу. Остановилась. Губы растянулись в медленной улыбке.

— Смотрите-ка, — сказала она так, чтобы услышали все. — Наша утопленница воскресла.

В классе кто-то нервно хихикнул. Коля не поднял головы.

Маша почувствовала, как дрожь из живота ползёт вверх, в плечи, в горло. Но потом, будто из другого дня, вспомнила Альбертово: «Если скажешь

«нет», развернёмся». И поняла, что сейчас разворачиваться некуда.

— А ты расстроилась? — спросила она.

Это прозвучало тише, чем ей хотелось, но ровно. Ира моргнула. На долю секунды.

— Просто странно, — усмехнулась она. — Некоторые и в воде не тонут.

— Зато некоторые в зеркале не отражаются без понтов.

Лена шумно втянула воздух. Класс замер ещё сильнее.

Ира шагнула ближе. Маша видела каждую ресницу, каждый блик на глянцевой помаде.

— Смелая стала? — спросила Ира. — За неделю у богатого мужика много чему научилась?

Вот тут Маша ощутила удар. Не от слов даже — от того, как мгновенно класс жадно среагировал на новую тему. Раньше она была просто шваброй. Теперь можно было сделать из неё ещё и подстилку. Новая роль, новый слой грязи, такой же удобный.

— Отстань от неё, — сказала Лена.

— А то что? — повернулась Ира. — Ты мне хной своей глаза выжжешь?

Учитель зашёл раньше, чем всё успело разгореться. Но яд уже расползся.

К обеду слух стал жить отдельно от Маши. В столовой двое одиннадцатиклассниц, которых она не знала, посмотрели в её сторону и одна прошептала: «Это та самая, которую на мерсе привозят». В туалете на стене рядом с кабинкой кто-то написал маркером: «После унитаза — сразу к олигарху».

Маша стояла перед этой надписью и чувствовала, как возвращается то страшное онемение, которое бывает, когда тело уже не справляется с количеством стыда и перестаёт его различать по оттенкам.

— Сотрём, — сказала Лена, доставая из рюкзака влажные салфетки.

— Не надо, — ответила Маша. — Всё равно напишут снова.

— Ну и что? Мы тоже снова сотрём.

Они стояли в туалете вдвоём и тёрли стену до тех пор, пока кожа на пальцах у Лены не покраснела.

После уроков Альберт действительно ждал у ворот. На этот раз рядом с машиной стояли уже трое парней из параллели и делали вид, что курят, хотя просто смотрели. Когда Маша села в машину, один из них даже свистнул.

Альберт заметил.

— Если хочешь, я могу забирать тебя чуть дальше от школы, — сказал он, выруливая со двора.

— Нет.

— Уверена?

— Пусть смотрят.

Она сказала это упрямо, но внутри всё равно было пусто. Альберт не стал спорить. Только включил печку сильнее и положил на консоль маленький бумажный пакет.

— Что это?

— Эклер.

— Зачем?

— За первый день. Не геройский. Просто первый.

Маша взяла пакет и вдруг поняла, что улыбается. Совсем чуть-чуть. Как будто лицо вспомнило старое движение.

Глава 14. Чужой мерседес

Через три дня вся школа знала цвет машины Альберта.

Чёрный «мерседес», номер с запоминающимися цифрами, водитель только иногда, чаще сам. Он не прятался, и этим рушил Машины планы быть незаметной. Если в понедельник ей казалось, что всё ещё можно пересидеть, то к четвергу стало ясно: пересидеть не получится. Каждый его приезд был как новая вспышка на сухом сене. Шёпот за спиной менял форму, но не содержание.

— Видела? Сегодня опять.

— Да ладно, это реально за ней?

— Может, она ему что-то делает.

— После унитаза — всё умеет.

Маша слышала, как это говорят в коридоре, на лестнице, в столовой, у гардероба. Слова жили в воздухе, как холод, — не всегда заметный, но всегда присутствующий.

В среду Светлана Борисовна, раздавая контрольные по истории, вдруг задержала на Маше взгляд дольше обычного.

— Тихонова, у тебя в последнее время… кхм… изменилась логистика, — сказала она. — Надеюсь, это не мешает учебному процессу.

Класс хмыкнул.

— Не мешает, — ответила Маша.

— Хорошо, если так. А то знаешь, некоторые взрослые любят оказывать внимание несовершеннолетним девочкам. Это, конечно, не моё дело…

— Тогда и не лезьте, — тихо сказала Лена с соседней парты.

Светлана Борисовна вспыхнула.

— Иванова, выйди из класса!

Лена встала, демонстративно шумно отодвинула стул и вышла. Маша смотрела в тетрадь и чувствовала, как на неё опускается липкая благодарность и такой же липкий стыд. Её защищали — и за это тоже приходилось платить.

После урока Лена ждала её у двери.

— Да пошла она, — сказала подруга. — Сама бы такого папика себе нашла, если бы смогла.

— Он не папик, — резко ответила Маша.

Лена удивлённо подняла брови.

— Ого. Ладно. Не папик. Но мужчина взрослый, и он тебя возит. Ты же понимаешь, что они про это будут думать?

— Понимаю.

— А ты что думаешь?

Маша не сразу нашла ответ. Она думала сразу слишком многое. Что Альберт красивый. Что рядом с ним спокойно. Что он смотрит на неё так, будто она не грязь. Что от этого страшно. Что ей шестнадцать, а ему двадцать три. Что, возможно, она придумала себе его взгляды. Что, возможно, он просто добрый. Что добрые люди в её жизни никогда не задерживались.

— Ничего не думаю, — соврала она.

— Врёшь, — сказала Лена. — Но ладно. Пока оставим.

В тот же день в школьном чате появился новый мем: чёрная машина у крыльца и подпись «бизнес-класс для королевы туалета». Кто-то быстро удалил, но не раньше, чем все увидели. Маша молча выключила телефон.

Коля впервые подошёл к ней сам — после последнего урока, у раздевалки. На нём была синяя худи, та самая, в которой он был в день прогулки. От этого у Маши внутри что-то болезненно дёрнулось.

— Маш… — начал он.

— Не надо, — сразу сказала она.

— Я просто хотел…

— Не надо.

Он сглотнул. Глаза у него были красные, как будто он не спал или курил. Раньше Маша бы отдала всё, чтобы он заговорил с ней первым. Теперь ей хотелось только, чтобы он исчез.

— Мне жаль, — сказал он. — Я не…

— Ты стоял и смотрел, — перебила она. — Всё. Этого достаточно.

Коля открыл рот, закрыл, шагнул назад. И ушёл. Лена, стоявшая чуть поодаль, проводила его взглядом.

— Ну и правильно, — сказала она.

Когда Маша вышла на улицу, Альберт уже ждал. На этот раз он не стоял у машины. Он курил в стороне, у забора. Увидев Машу, быстро выбросил сигарету и виновато усмехнулся.

— Извини. Дурацкая привычка.

— Я думала, богатые и красивые не курят, — сказала Маша, сама удивившись собственной смелости.

— Богатые и красивые делают глупости с большим комфортом, — ответил он и открыл ей дверь.

По дороге домой она молчала. Альберт тоже не лез. Уже возле дома он вдруг спросил:

— Кто этот парень в синей толстовке? Тот, что смотрел так, будто его сейчас стошнит.

Маша напряглась.

— Никто.

— Понял. Никто в синей толстовке.

Она отвернулась к окну. Несколько секунд тишина тянулась спокойно, а потом Альберт добавил:

— Если он тебя обидел, можешь не рассказывать. Но я всё равно его запомнил.