
Глава 1
В пятницу я выбралась из города в половине седьмого. Пробок почти не было, и все сорок минут за рулём я уговаривала себя начать вечер как человек: не считать кроссовки в прихожей, не заглядывать в раковину, не проверять дневник.
Уговаривала вяло. Голова гудела от отчёта, который я третий день не могла закрыть, на заднем сиденье лежали продукты, а на повороте к посёлку я вспомнила еще и про платёж за секции детей.
У калитки стояли три машины. Две я не знала. Из бани валил дым, дверь в предбанник была распахнута, и оттуда доносился хохот, поверх которого играло радио, всегда на одной и той же волне.
Я выключила двигатель и посидела немного в тишине, положив руки на руль. Потом вылезла, забрала пакеты и пошла по гравию, стараясь не думать, что в доме меня ждёт.
В прихожей пахло мокрой собакой, хотя собаки у нас не было. Поперёк прохода лежали чьи-то ботинки сорок пятого размера, на вешалке висела чужая куртка. Я переступила ботинки, донесла пакеты до кухни и включила свет.
Раковина была полная. Тарелки стояли стопкой, в сковородке застыла яичница, на столе лежали хлебные корки и открытая банка с огурцами, а рядом с ней, прямо на клеёнке, сохли чьи-то носки.
Я поставила пакеты, сняла пальто и не переодеваясь, надела фартук.
В комнате работал телевизор. Степан сидел на ковре в одних трусах, на полу вокруг него рассыпались чипсы, и он брал их горстями, не отрываясь от мультика. Щёки у него блестели от масла.
— Степан, — сказала я.
Он обернулся и просиял:
— Мама!
— Ты почему не одет?
— Жарко.
Я тронула его за плечо и почувствовала, что тело мальчика всё в крошках и масле. Он вцепился мне в ногу, прижался липкой щекой к юбке, и я погладила его по голове, чуть отстранив.
— Где папа?
— В бане.
— А ужин?
— Папа сказал, ты привезёшь.
Я выдохнула через нос и пошла искать остальных.
Арина сидела у себя на кровати с коленями под подбородком, перед ней лежал учебник математики, открытый на семьдесят второй странице, и телефон, по которому она смотрела, как девочки в блестящих купальниках репетируют танец.
— Уроки? — спросила я, садясь на край.
— Я почти. Только эту задачу не понимаю.
— Что не понимаешь?
— Как найти скорость, если время в минутах.
Я посмотрела на неё. Арина добрая, мягкая, у неё мои глаза и светлые волосы как у отца, и она всегда говорит правду, даже когда это невыгодно.
— Ладно, — сказала я. — Сначала поешь. И Степана покормишь, хорошо?
— А ты?
— Я сейчас.
Роман был в своей комнате. Дверь прикрыта, в наушниках что-то грохотало, он лежал на кровати с телефоном и даже не повернул головы, когда я вошла.
— Роман.
Он снял одно ухо и посмотрел на меня.
— Привет, — сказал он.
— Ты знаешь, что на кухне бардак?
— Ага.
— И что ужина нет?
— Папа сказал, ты привезёшь.
— Папа сказал, — повторила я. — А папа сказал, что у тебя двойка по алгебре?
Он сел, и лицо у него сразу стало моё, злое и замкнутое. Мой характер, моя манера смотреть исподлобья, будто весь мир ему что-то должен.
— Это было две недели назад.
— Почему я узнаю от учительницы, а не от тебя?
— Потому что ты всё равно орёшь.
Я смотрела на него и понимала, что он прав. И от этого злилась ещё сильнее.
— Завтра исправишь, — сказала я. — И до тех пор никакого телефона.
— Ладно.
— И скажи отцу, что я его жду. На кухне.
Я вернулась к раковине. Открыла кран, взяла губку, и вода была такая горячая, что из-под крана шёл пар. Тарелки я мыла быстро, стараясь не глядеть в окно, но краем глаза всё равно видела: в бане горел свет, в открытую дверь выходил белый пар, на крыльце стояли бутылки.
За спиной хлопнула дверь, и в кухню вошёл Иван. Светлый, загорелый, в одних шортах, с полотенцем через плечо. Волосы ещё мокрые после пара, на груди капли.
— О, приехала, — сказал он и улыбнулся. — Мы уже почти.
Я закрыла кран.
— Иван, там дети голодные.
— Так ты же привезла.
— Я привезла продукты. Полчаса назад.
Он посмотрел на пакеты, потом на меня, и в глазах у него было ровно то выражение, которое я последние два года ненавидела больше всего: спокойное, весёлое, слегка удивлённое. Как у человека, которому сообщают новость из другой страны.
— Ну, сейчас что-нибудь сделаем, — сказал он. — Ребята сейчас уедут, и поужинаем.
— Ребята когда уедут?
— Да скоро.
— Иван. Половина девятого. Степан не ел, Арина сидит над задачей, у Романа двойка.
— Двойка? — Он нахмурился. — Когда успел?
— Две недели назад.
— А, — сказал он и успокоился. — Ну, исправит.
Я взяла полотенце и вытерла руки. Медленно, по одному пальцу, чтобы не сказать того, что вертелось на языке.
— Скажи мне, — начала я, — ты вообще помнишь, что у нас в понедельник платёж за секции?
— Помню.
— Сколько?
Он задумался. Почесал мокрый затылок.
— Тысяч шесть?
— Шесть тысяч сто. И ещё за садик до пятнадцатого.
— Вика, ну чего ты сейчас начинаешь. У меня зарплата десятого.
— У меня тоже десятого. И кредит двенадцатого.
— Я помню про кредит.
— Ты помнишь, а оплачиваю я. Ты в прошлом месяце опять взял из общей карты, я видела.
Иван вздохнул и сел на табурет, положив локти на стол. От него пахло баней, берёзовым веником и пивом.
— Я взял три тысячи. На бензин.
— На бензин ты берёшь каждую неделю.
— Я же не гуляю. Я на работу езжу.
— А друзья твои тоже на работу ездят? Которые там сидят с шести?
Он поднял голову, и весёлое выражение наконец с него сошло. Осталось другое, знакомое: обиженное, упрямое, как у мальчика, которого несправедливо наказали.
— Они приехали в гости, — сказал он тихо. — Нормальные мужики. Не надо так.
— Как?
— Так. Как ты сейчас.
Я молчала. За окном хлопнула дверь предбанника, кто-то засмеялся и крикнул: «Вань, ты где?»
Иван обернулся на голос и снова посмотрел на меня.
— Пойдём с нами, а? — сказал он вдруг, и это было хуже всего. — Посидишь, отдохнёшь. Ребята тебя знают. Там как раз Лёха приехал, познакомитесь, а то заочно общались, а вживую ни разу.
— Я не умею отдыхать с людьми, у которых грязные ноги на моём диване.
— Ну вот, — сказал он. — Вот ты всегда так.
Он встал и пошёл к двери. В дверях остановился, взялся за косяк.
— Я скоро.
— Иван.
— Что?
— Посуду за собой вы сами мыли?
Он посмотрел на раковину, будто видел её впервые, и ушёл.
Я осталась стоять посреди кухни. Вода в кране ещё капала, холодильник гудел, из комнаты доносились голоса мультяшных героев. Я выключила свет в кухне, включила его снова и принялась разбирать пакеты: творог в холодильник, курицу в холодильник, хлеб в хлебницу, огурцы в банку.
За стеной снова засмеялись.
Я достала из сумки ноутбук, села за стол и открыла отчёт. Цифры расплывались. Я смотрела в экран и думала о том, что если бы сейчас взяла ключи и уехала обратно в город, никто бы даже не заметил.
В половине десятого я отнесла Степану тарелку с курицей и картошкой. Он съел половину, потом полез ко мне на колени и заснул почти сразу, так и не дождавшись сказки. Я отнесла его в кровать, подоткнула одеяло и постояла над ним. Во сне он чмокал губами и держал мою руку, пока я не вытащила пальцы.
Арина уже лежала. Математика была сделана, тетрадь закрыта, телефон убран под подушку.
— Мам, — сказала она, когда я поправила ей одеяло.
— Что?
— Ты грустная.
— Я устала.
— Из-за папы?
Я посмотрела на неё. Она смотрела снизу вверх, и в её глазах не было ни хитрости, ни расчёта, только готовность расстроиться вместе со мной.
— Из-за работы, — сказала я. — Спи.
Из бани они вышли около полуночи. Я слышала через окно, как прощаются, как хлопают двери машин, как Иван говорит кому-то: «Давай, Саня, на следующей неделе созвонимся». Моторы заурчали и стихли за поворотом.
Я сидела на кухне с остывшим чаем и закрытым ноутбуком. Свет я оставила только над столом, чтобы из окна было видно, что в доме не спят.
Иван вошёл и остановился в дверях. От него пахло паром, пивом и дымом, глаза были масляные, весёлые.
— Все уехали, — сообщил он.
— Слышала.
Он подошёл сзади, положил руки мне на плечи, наклонился и поцеловал в шею. Щетина царапнула кожу, и я почувствовала, как напряглись плечи сама собой, раньше, чем успела что-то решить.
— Ты чего сидишь в темноте? — спросил он. — Пойдём.
— Иван, я устала.
— Я тоже устал. — Он сказал это весело, будто мы говорили о чём-то приятном. — Я вообще-то неделю пахал.
— Я тоже пахала. И ещё готовила, мыла посуду и укладывала троих.
Он убрал руки. Отошёл к холодильнику, достал бутылку воды, открыл и выпил половину стоя.
— Ты в последнее время вообще не хочешь со мной никуда, — сказал он в холодильник. — Ни в баню, ни в город. Как чужая.
— Может, потому что я и есть чужая?
Слова вышли сами. Я не собиралась их говорить, но они уже висели в воздухе, и я не стала их забирать.
Иван закрыл холодильник и обернулся. Лицо у него было растерянное, и я вдруг поняла, что он правда не понимает. Ни про кредит, ни про двойку Романа. Ни про то, что я уже полгода сплю у стенки и утром уезжаю раньше, чем он просыпается.
— Ну, ты даёшь, — сказал он наконец. — Совсем уже.
Он ушёл наверх. Через пять минут оттуда донеслось, как скрипнула кровать, потом всё стихло.
Я посидела ещё немного, вымыла чашку, выключила свет и поднялась. В спальне было темно, Иван лежал лицом к стене, уже спал или притворялся. Я легла с краю, не касаясь его, и уставилась в потолок, по нему ползла полоса света от уличного фонаря.
Телефон лежал под подушкой. Я достала его и открыла банковское приложение. Восемь тысяч двести на общей карте, и это до десятого числа, а в понедельник надо отдать шесть тысяч сто за секции.
Я выключила экран и положила телефон обратно.
В соседней комнате заплакал Степан.
Я встала, нащупала ногами тапки и пошла к нему. Он сидел на кровати, растрёпанный, с мокрым от слёз лицом.
— Мама, там дядя, — сказал он сквозь всхлипы.
— Какой дядя?
— В шкафу.
Я включила ночник, открыла шкаф, показала ему пустые полки, потрогала под кроватью.
— Никого нет. Видишь?
Он кивнул и потянулся ко мне. Я взяла его на руки, и он сразу обмяк, уткнулся носом в шею, засопел. Я поносила его по комнате, потом села в кресло с ним на коленях и так и осталась сидеть, пока за окном не начало светлеть.
В спальню я не пошла. Степа сопел, тёплый, тяжёлый, и во сне снова держал мою руку, а я смотрела через стекло на двор: пустые бутылки на крыльце бани, забытое полотенце на перилах, гравий, размытый утренним туманом.
Утром Иван встал раньше меня и собирался шумно, как всегда, хлопая дверцами шкафа. Уже из прихожей он сказал, что Лёхе нужна моя помощь: развод, алименты, а он в бумагах не разбирается. Сказал, что тот позвонит, и закрыл за собой дверь.
Лёха позвонил в обед, когда я вышла из дома и стояла на крыльце, где ловит связь.
— Виктория? Это Лёха. Алексей. Иван сказал, вы можете посмотреть мои документы.
— Могу.
Голос у него был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Он говорил про жену, про сына, про квартиру, а я слушала, как он выговаривает моё имя целиком, без «Вики», и пропускала слова. Потом он замолчал.
— Так по телефону не объяснишь. Может, встретимся? Я подъеду, куда скажете.
— Давайте, — сказала я раньше, чем успела подумать.
До вечера я занималась домашними делами. С Ариной испекли печенье, Степан катал по полу машинку, Рома сидел с телефоном и не огрызался.
С Алексеем мы встретились в кофейне недалеко от нашего дома, в шесть. Я пришла первой, села у окна и полчаса перечитывала распечатки, пока официантка не спросила, буду ли я что-нибудь заказывать.
Он вошёл и сразу нашёл меня взглядом. Выше Ивана, в тёмной куртке, с папкой под мышкой. Поздоровался, сел напротив и протянул руку через стол, будто мы знакомились заново.
— Спасибо, что согласились.
Ладонь у него была сухая и тёплая, и он не отпускал мою руку дольше, чем нужно. Я заметила светлую полоску от часов на его запястье и шрам на костяшке.
— Показывайте, — сказала я, чтобы что-то сказать.
Он раскрыл папку, и мы наклонились над столом. От него пахло морозом и терпким одеколоном, а я всё ловила себя на том, что смотрю на его руки, а не на листы.
— Значит, так, — сказала я, разложив бумаги по датам. — Квартира куплена в браке?
— В браке. Но платил я.
— Это неважно. Важно, что она общая.
Я задавала вопросы, он отвечал, и постепенно вырисовывалось: встретил другую, полгода пытался сохранить семью, потом ушёл. Жена не даёт видеться с сыном и хочет отсудить квартиру.
— Новая девушка беременна? — уточнила я, не поднимая глаз от выписки.
— Да. У неё своя квартира, хорошая должность. Она согласна помочь выкупить долю.
Он посмотрел на меня. Голубые глаза, светлее, чем я ожидала, с тёмным ободком у зрачка, они притягивали и я забыла, что хотела сказать. Его темные волосы и борода совсем не вязались с этими бездонными глазами.
— Я вам помогу, — сказала я. — Присылайте всё, что есть.
Он записал мой номер и не сразу выпустил мою руку.
Домой я вернулась в девятом часу. В окнах горел свет, у крыльца стояли ботинки, только теперь одни.
Иван сидел перед телевизором, пульт на животе, рядом на столе банка с огурцами и тарелка с крошками. В раковине высилась новая посуда.
— Где была?
— С Лёхой встречалась. Он просил помочь с разводом.
Иван сел ровнее.
— И что, поможешь?
— Помогу.
— Бесплатно?
— Бесплатно.
Он усмехнулся, поставил банку обратно на стол.
— Всем ты бесплатно помогаешь. А у нас за секции в понедельник платить, ты помнишь? Мне на бензин не хватает, а она по кофейням сидит.
Я смотрела на его затылок и понимала, что за весь вечер ни разу не вспомнила про кредит.
Дальше мы не поссорились. Он ушёл спать, а я ещё час отмывала плиту, чтобы не думать.
В воскресенье Иван сам отвёз детей к бабушке и вернулся с пакетами: молча выложил на стол мясо на шашлык, нарезку, овощи и хлеб. День мы провели вдвоём. Он был внимательным, открыл вино, говорил, что всё наладится, и я кивала, а сама вздрагивала от каждого звука телефона.
В понедельник отчёт закрылся к обеду. Потом позвонил представитель одной из сторон по судебному делу и согласился на мировую, хотя месяц отказывался разговаривать. К вечеру начальник вызвал меня к себе и сказал, что по итогам квартала мне выписали премию. Я вышла из кабинета руководителя, постояла у окна в коридоре и поймала себя на том, что не знаю, кому об этом рассказать. Как всегда девочка с синдромом отличника сделала все идеально, а похвалы ждать не от кого.
Меня так учили с детства. Мать растила меня одна, и на каждый случай у неё было правило: пятёрки в школе, пятёрки в институте, никаких плохих компаний, никаких сомнительных знакомств, никаких поздних возвращений. От человека должно быть приятно, повторяла она, и только Бог знает, что она имела в виду, произнося эту фразу, но я приносила грамоты, мыла полы и ходила помогать соседке с близнецами, потому что отказывать не принято, потому что нужно быть удобной.
Если попросили, я бегу на помощь. Если не побегу, мать будет молчать. Её молчание было громче любого крика.
Сразу после школы я уехала и с тех пор ни разу не ночевала в её квартире. Звоню по воскресеньям, рассказываю про детей и погоду, она отвечает вежливо, и обе ждём, когда можно попрощаться. Иногда я думаю, что выучилась быть удобной настолько старательно, что ничего другого во мне уже не помещается.
Конечно я уже давно не та девочка, и умею говорить нет, но привычка делать безупречно, доводить до идеала осталась и на моей работе это умеют ценить.
Больше предаваться воспоминаниям и унынию не хотелось, дело сделано, деньги получены, я развернулась на каблуках и пошла к себе в кабинет. У меня оставалось время для подготовки документов для Алексея.
Лёха приехал вечером за бумагами и неуверенно стоял в дверях кабинета с папкой под мышкой.
— Ты не против, если на «ты»? — спросил он.
— Давно пора.
Он листал отзыв на исковое заявление о разделе имущества, опершись на стол, и наклонялся ко мне через плечо ближе, чем требовали бумаги. От куртки опять пахло морозом. Я не отодвинулась.
Заявление я дописала к полуночи, потом поймала себя на том, что перечитываю его имя и улыбаюсь. Домой вернулась за полночь, когда уже все спали. Пройдя к себе в комнату, я легла на кровать и долго не могла уснуть, вспоминая снова и снова его глаза и улыбку.
Утром Иван ждал меня на кухне с двумя чашками, чего давно не случалось.
— Ты вчера поздно, — сказал он.
— Бумаги Алексея. Я говорила.
— Он тебе платит?
— Нет.
Иван помолчал, глядя в стол.
— Слушай. Раз тебе премию дали, одолжи пару тысяч? До зарплаты. Мне на бензин не хватает.
— Нет, — сказала я. Слово вышло коротким и твёрдым, и мы оба его услышали.
— Почему?
— Потому что в прошлый раз ты тоже занимал. И не вернул.
Он усмехнулся, встал и задел плечом дверной косяк.
— Ну да. Я же тут никто.
Я налила себе кофе и стояла с чашкой у окна, пока его машина не выехала за калитку.
К обеду я собрала папку с документами: отзыв, копии чеков, выписка по ипотеке, справка из опеки. Всё по порядку, с закладками.
Позвонила Алексею.
— Заседание в половине третьего. Не опаздывай.
— Я уже на месте.
— За полтора часа?
— Я с утра тут.
В трубке гудел ветер. Я слышала, как он дышит.
— Не кури перед заседанием, — сказала я. — От тебя будет пахнуть.
Он хмыкнул.
— Виктория, а если она скажет, что я плохой отец?
— Скажет. Ты слушай и записывай.
Начальник отпустил меня без вопросов. Перед встречей я совсем не волновалась. Это было хуже всего.
Заседание кончилось в четверть пятого. Алексей вышел из зала с графиком встреч с сыном и мировым соглашением: квартира осталась Ольге, ему выплачивали долю деньгами, алименты он платил без споров. На улице он долго смотрел на бумаги, потом перевёл глаза на меня.
— Победа, — сказал он. — Поехали праздновать.
В ресторане мы просидели четыре часа. Говорили про хоккей, про старые детективы, про группу, которую оба слушали в институте. Он подсаживался всё ближе, накрыл мою руку своей и не убрал. Я тоже не убрала.
— Я позвоню завтра, — сказал он у машины. — Не по делу.
Домой я вернулась после полуночи, счастливая, и долго стояла в прихожей, не включая свет, с телефоном в руке.
Глава 2
В среду я проспала. Телефон показывал половину восьмого, за окном было ещё темно, и Степан уже сидел на полу в спальне, возил машинку по ковру и гудел.
Иван стоял у плиты и варил кофе. Такого не случалось месяца три.
— Ты во сколько пришла? — спросил он, не оборачиваясь.
— После двенадцати.
— Я не слышал.
— Ты спал.
Он налил мне в чашку и поставил на стол. От плиты шёл пар, на сковородке шкварчало.
— Отмечали, значит.
— Отмечали.
Иван посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и отвернулся к плите. Я намазала Степану бутерброд, собрала Арине сменку, нашла Роману вторую перчатку. Обычное утро, только внутри у меня всё ещё играла музыка из ресторана, и я ловила себя на том, что улыбаюсь в шкаф.
В офисе я разобрала почту, ответила на два письма и переписала абзац в чужом договоре, который мне не давал покоя с прошлой недели. В полдень позвонил Алексей.
— Это я, — сказал он. — Не по делу.
— А по чему?
— Ты во сколько освобождаешься?
Я посмотрела на часы, потом на дверь кабинета, потом в окно, где шёл снег.
— В шесть.
— В семь в «Родине» крутят старый детектив. Один раз в год, у них там клуб. Пойдём?
— Я не могу вот так, — сказала я.
— Можешь, — сказал он и повесил трубку.
Вечером я позвонила Ивану и сказала, что задержусь, у нас проверка документов. Он ответил «хорошо» слишком быстро, и я не стала думать, что это значит.
Алексей ждал у кинотеатра, в пальто и при галстуке. Галстук был завязан криво, узел съехал набок, и воротник топорщился.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и прятал руки в карманы, будто не знал, куда их деть. Пальто сидело на нём идеально, по плечу, борода уложена аккуратно, волосок к волоску, ботинки начищены до блеска. С иголочки, как сказала бы моя мать. Алексей из тех мужчин, кто любит одеваться и знает, сколько это стоит, я это заметила ещё в кофейне. Фонарь у входа светил жёлтым, и в этом свете я разглядела, что брился он всё-таки второпях: за ухом осталась розовая полоска.
Я шла к нему через двор и поймала себя на том, что ускоряю шаг. Снег ложился ему на плечи, он не стряхивал.
— Ты чего при параде? — спросила я.
Он посмотрел на меня сверху вниз и ничего не ответил, и от этого взгляда у меня пересохло во рту.
— Галстук завязывал сам? — усмехнулась я, чтобы скрыть неловкость.
— Сосед помог.
Я взялась за узел, чтобы поправить, и вдруг поняла, что стою вплотную, у самого его подбородка. От него пахло морозом и тем же одеколоном. Он не двигался.
— Ну вот, — сказала я и убрала руки. — Теперь как человек.
В зале было человек двадцать, красные кресла, запах пыли и попкорна. Свет погас, и на экране поехали титры. Он положил руку на подлокотник, потом на мою руку, и я не убрала. Так мы и сидели два часа, и я не помню ни одного поворота сюжета, хотя потом, когда он спросил, я уверенно сказала, что всё предсказуемо.
После сеанса мы сидели в машине у кинотеатра, двигатель работал, снег таял на лобовом стекле.
— Ты почему этим занимаешься? — спросил он.
— Чем?
— Мной. Со мной. Бесплатно.
— Мне нравится, когда бумаги складываются в правильном порядке.
Он хмыкнул и включил дворники.
— А ты счастлива?
Я смотрела, как снег сползает по стеклу, и ничего не сказала. Из решётки шёл тёплый воздух, у меня горели уши.
— Не отвечай, — сказал он вдруг. — Я и так вижу.
Домой я вернулась в половине одиннадцатого. В прихожей горел свет, Иван сидел в комнате в темноте, перед выключенным телевизором.
— Проверка? — спросил он.
— Проверка.
Он кивнул и больше ничего не сказал. Я поднялась наверх, сняла сапоги и села на кровать, прислушиваясь к тому, как он ходит по кухне. Он не поверил. И я поняла, что мне это почти безразлично.
В спальне Иван уже лежал, отвернувшись к стене. Я легла с краю, поставила телефон на зарядку и погасила ночник. Через минуту экран загорелся.
«Доехала?» — 23:40.
Я накрылась одеялом с головой.
«Доехала».
«Спасибо за вечер. Я давно так не смеялся».
Я смотрела на эти две строчки дольше, чем нужно.
— Спи, — сказала я в темноту, когда Иван заворочался.
— Ты светишь.
Я ответила Алексею «спи» и стёрла переписку, хотя Иван никогда не проверял мой телефон.
Утром я первым делом взяла трубку с зарядки. Сообщений не было. Я пролистала почту, потом новости, потом опять почту. Посмотрела бездумно в окно: всё, что происходило в моей жизни, было неправильным. И, возможно, ещё полгода назад я бы этого не допустила, но сейчас мне безумно нравилось чужое внимание, и не важно, что у нас обоих семьи; в этот момент я совсем не думала о том, что кому-то будет плохо.
— Мам, — Арина стояла в дверях с расчёской. — Заплети.
Я отвлеклась от своих мыслей, заплела косу дочери, налила Степану какао, отправила Романа искать шапку. Иван вышел из спальни в выглаженной рубашке, чего в четверг не бывало, и молча выпил кофе стоя.
— Ты чего? — спросила я.
— Ничего.
Он поставил чашку в раковину и ушёл, не хлопнув дверью.
В офисе я держала телефон рядом с клавиатурой, будто он мог что-то услышать. В полдень он завибрировал.
«Обедаешь?»
Я смотрела на экран и не сразу придумала, что ответить. Написала «да», стёрла, потом написала: «Что за вопрос».
Тут же пришло: «Я внизу».
Я выглянула в окно. У нашего крыльца стояла знакомая тёмная машина, из выхлопной трубы шёл пар.
— Я на обед, — сказала я секретарше и взяла пальто.
Алексей вышел, открыл мне дверь, и в машине пахло кофе и кожей. На заднем сиденье лежал бумажный пакет.
— Что это?
— Обед. Ты, наверное, ничего не ела.
— Ты меня не знаешь.
— Угадаю.
Он включил печку, и я поняла, что не помню, когда в последний раз смеялась два дня подряд.
— У меня полчаса, — сказала я.
— У меня тоже.
Он свернул с трассы на лесную дорогу, проехал между сосен и заглушил мотор. Снег лежал на ветках, в машине было тихо, и я слышала, как у меня стучит в висках.
— Мы оба знаем, зачем мы здесь, — сказал он тихо.
— Мне через двадцать минут надо быть на работе.
— Значит, у нас двадцать минут.
Он повернулся ко мне. Двигатель ещё щёлкал, остывая, где-то в глубине леса хрустнула ветка.
Он взял меня за подбородок и поцеловал сразу глубоко, без разгона, как человек, который не собирается спрашивать разрешения. Я упёрлась ладонью ему в грудь, для порядка, и сама потянулась следом, когда он отстранился на сантиметр. В носу у меня был запах его одеколона, во рту металл от холодного воздуха.
Он открыл заднюю дверь, и мы перебрались назад, на холодную кожу. Пальто я скинула на пол, свитер сняла через голову, он стянул с меня майку и на минуту просто смотрел, а потом накрыл ладонями грудь, и от мороза соски стянулись так, что стало больно. Он целовал их по очереди, я держалась за его плечи и слышала, как он дышит.
— Презерватив, — сказала я. — У тебя есть?
Он дотянулся до бардачка, порвал упаковку зубами, и пока возился, я смотрела на его руки: шрам на костяшке, тёмные волоски у запястья, часы с металлической полоской.
Он вошёл, и я выгнулась, потому что было тесно и неудобно, колено упиралось в спинку, а ремень безопасности больно давил под лопатку. Потом это перестало иметь значение. Он двигался глубоко и ровно, целовал меня в шею, стекло под моей ладонью запотело, а я сжимала его рубашку и кусала губу, чтобы не закричать на весь лес. В голове мелькнуло: Степан, Арина, Роман, школа, ужин, и всё это осталось далеко, за соснами.
Потом он прижался лбом к моему плечу.
— И что дальше? — спросила я.
— Не знаю. У меня девушка беременна.
— А у меня муж и трое детей.
— Я помню.
Я смотрела в потолок машины и молчала. Он сел за руль, вывел машину на трассу и только там заговорил.
— Я не собираюсь ничего рушить, — сказал он. — Ты понимаешь? У неё седьмой месяц.
— А у меня Роман в девятом классе.
— Я знаю.
— Тогда что мы делаем?
Он долго не отвечал, дворники скрипели, встречные машины кидали в стекло грязную воду.
— Я хочу тебя видеть, — сказал он наконец. — Не по делу. Каждый день.
— Так не бывает.
— Я не буду обещать того, чего не сделаю.
— Это честно, — сказала я, и от этой честности мне стало холодно.
Он положил руку мне на колено, и я не убрала её, хотя мы уже въезжали в город. Иван в таких разговорах всегда говорил «потом разберёмся», и «потом» тянулось годами. Этот сказал как есть, и от его прямоты мне хотелось выйти из машины на ходу.
Он остановил у моего офиса.
— Я позвоню вечером, — сказал он.
— Не надо.
— Позвоню.
В офис я вошла в начале третьего. Секретарша посмотрела на мои волосы и ничего не спросила.
Так прошло три недели. Мы встречались по средам и пятницам, чаще в машине за городом, два раза в гостинице у вокзала, один раз он ждал меня у поликлиники, где я была с Ариной, и я соврала дочери, что это папин друг. Домой я возвращалась с чужим запахом на волосах и шла сразу в душ.
Иван за это время переменился. Бани по субботам кончились, друзья больше не приезжали. Он водил Степана в бассейн, сидел с Ромкой над алгеброй до вечера и два раза сам сварил борщ, правда, пересолил.
— Ты сегодня рано, — сказал он в пятницу, когда я вошла. — Может, в кино сходим? Бабушка возьмёт Степу.
— Я устала.
— Ты всегда устала, — сказал он без злости и стал вытирать стол.
В конце декабря, за ужином, он отложил вилку.
— Слушай. Давай Новый год дома, а? Позовём всех, как раньше. Саню с женой, Мишу, Лёху с его беременной, хоть познакомит, а то даже не знаем как ее зовут. Познакомимся наконец по-человечески, а то он мне с лета про нее рассказывает, а я его жену в глаза не видел.
Я поперхнулась чаем и долго кашляла в салфетку.
— Зачем тебе Лёха?
— Он мне друг, — удивился Иван. — Ты чего?
— Ничего. Зови.
Ночью я вышла на крыльцо и набрала Алексея.
— Иван приглашает тебя на Новый год, с семьей.
В трубке было тихо, потом он засмеялся.
— Значит, я приду с Настей?
— Тебе смешно?
— Мне страшно, — сказал он. — Но я приду.
Тридцать первого Иван с утра наряжал ёлку и ждал гостей. Я чистила картошку, резала оливье и смотрела на часы. Арина надела платье с блёстками и вертелась у зеркала, Стёпка таскал с ёлки конфеты, Рома, как обычно, сидел в наушниках и отказывался выходить к столу.
Первыми приехали Саня с женой, принесли торт в коробке. Потом Миша с гитарой. Без десяти восемь в окне мелькнули фары.
— О, Лёха приехал! — Иван пошёл открывать.
Я осталась на кухне, с полотенцем в руках, и слышала, как в прихожей топчутся, как Иван басит «проходите, проходите», как женский голос говорит «спасибо, у вас так тепло».
В комнату они вошли вместе. Алексей в свитере, с бутылкой вина, и рядом девушка в тёмно-синем платье, с животом, который она придерживала ладонью.
— Виктория, — сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. — Познакомься, Настя.
— Очень приятно, — сказала она и улыбнулась широко, без всякой настороженности. — Наслышана, вы его спасли с этим разводом.
— Вы преувеличиваете, — сказала я и повела плечом. Мне не хотелось сидеть с ней за одним столом.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.