Бесплатный фрагмент - Буран — шедевр СССР

От автора

В отрасли космического ракетостроения я оказался случайно. Впрочем, именно случай определяет большинство событий нашей жизни, хотя зачастую нам кажется, что мы сами выбираем жизненный путь.

С детских лет я мечтал о небе. Трудно сказать, когда и откуда это пришло. Скорее всего, из раннего детства, когда наша семья долго жила в лагере немецких военнопленных в Харькове. Там работали мои родители. Там же за полгода до окончания войны в теплой землянке, где размещалась поликлиника лагеря, родился я.

В лагере я был единственным ребенком — любимцем пленных немцев. Уже лет с пяти мне позволяли самостоятельно перемещаться по всей территории лагеря, включая зону. В том ограниченном мирке, казавшемся таким огромным, я чувствовал себя комфортно в любом месте. Сторожевые вышки, ряды колючей проволоки, солдаты охраны и колонны пленных немцев, — все это навсегда врезалось в память.

Немцы всегда улыбались, весело шутили, но никогда не насмехались и не обманывали меня, даже в шутку, как наши солдаты. Многих пленных я знал не только в лицо, но и по фамилии, а то и по имени. Было у меня и свое немецкое имя — Пуппи (Куколка). Оно мне не нравилось, но моим друзьям-немцам так было привычней.

— Пуппи! Ком цу мир, — приглашал подойти кто-нибудь из солдат, едва входил в любое из помещений, где находились пленные, — Битэ, — подавал он кусочек сахара или самодельную игрушку.

— Филен данк, — благодарил за подарок.

А из другого конца помещения уже неслось очередное призывное: «Пуппи!» Кто-нибудь из сидящих на табуретках, сажал к себе на колени, и мы слушали импровизированный музыкальный номер, исполняемый на одной, а то и сразу на нескольких губных гармошках. А иногда солдаты, надев вместо пилоток смешные шляпки с перышками, пели необычные песни. Слушая удивительные переливы их голосов, смеялся от восторга. Лишь через несколько лет, уже вне лагеря, узнал, что слушал тирольские песни.

Мне нравились мои немецкие друзья, а особенно переводчик — гер Бехтлов. Он единственный понимал меня, когда в разговоре, не задумываясь, смешивал русские и немецкие слова. Он тут же повторял мою фразу, но по-немецки, без русских слов, или наоборот.

— Варум? — часто спрашивал его, и он терпеливо отвечал на вопросы маленького «почемучки». Именно гер Бехтлов несколько лет нашей дружбы открывал мне окружающий мир, заодно прививая азы немецкой культуры.

— Ауфштейн! Штиль гештанден! — командовал унтер-офицер и все, включая меня, вскакивали и вытягивались в струнку, держа руки на бедрах. Входил немецкий офицер. Офицеры — такие же пленные, как и рядовые, но немецкий порядок есть порядок. Я это понимал и принимал, как должное.

Мне нравился немецкий порядок. Мне нравились немецкие офицеры — строгие и недоступные. С ними нельзя заговорить первым, можно лишь отвечать на вопросы. Они не разговаривали со мной, как рядовые солдаты, зато часто одобрительно похлопывали по плечу. В моей памяти они остались строгими людьми в красивой форме.

Но больше всех нравились летчики Люфтваффе. Их форменная одежда была самой красивой. К тому же только они угощали необычным лакомством — шоколадом. Иногда предлагали сперва полетать, и когда соглашался, высоко подбрасывали меня и ловили у самого пола. Захватывало дух, было страшно, но я не плакал, а наоборот — громко смеялся от необычных ощущений. Летчики тоже смеялись и говорили, что буду русским летчиком. Что такое быть летчиком, я не знал и, как обычно, засыпал вопросами гера Бехтлова.

— Если станешь летчиком, будешь, как они — сильным, ловким, в красивой форме, — отвечал он, — А главное, будешь летать в небе, как Ангел.

Мы покинули лагерь, когда мне исполнилось шесть лет, то есть когда как личность вполне сформировался. И теперь не только внешностью и знанием языка, но и характером походил на немецкого ребенка. Все последующие годы я сам и окружающие с трудом ломали этот характер.

В лагере мы жили в каком-то искусственном мире, созданном за колючей проволокой. Совсем не так было вне лагеря. Я повсюду видел следы страшной войны. Город все еще лежал в руинах. А надписи на домах «Мин нет» сохранились даже когда пошел в первый класс.

Но я не видел ничего другого и вид разрушенного города казался привычным — нормальным. Он не удивлял и не поражал. Но только вне лагеря впервые увидел людей, обездоленных войной. По улицам катались на тележках инвалиды без ног. Часто встречались люди на костылях, или без рук. Это было непривычно и страшно. Я боялся этих людей.

Повсюду длинные очереди, особенно за продовольствием. На каждом углу нищие, просящие подаяние. Иногда их нестройные колонны куда-то вели милиционеры с револьверами наизготовку. Ничего подобного не видел в лагере военнопленных — там было всё и для всех.

Вне лагеря у меня, наконец, появились друзья и подруги. И самые первые — это Людочка Кучеренко и Вовка Бегун. Людочке едва исполнилось пять лет, а Вовка — мой ровесник. Нам не было и семи. А через год мы с ним пошли в первый класс, где растолкав всех, сели за первую парту.

Во втором классе всех моих школьных друзей перевели в бывшую женскую школу. А наш «мужской» коллектив разбавили группой девочек. Начиналась эпоха смешанного обучения. В итоге вместо Вовки Бегуна за мою парту сел Женька Иоффе. Не сразу, но мы подружились.

Однажды Женя пригласил в гости. Он жил в военном городке ХВАИВУ (так тогда сокращенно называлось авиационное училище, где работал его отец). Оказалось, Владимир Владимирович, отец Жени, — генерал-лейтенант авиации и второй человек в этом учебном заведении. С Женей мы дружили почти три года, пока его отца ни перевели в Москву. В военном городке ХВАИВУ я впервые увидел курсантов в летной форме и воочию представил свое будущее.

Семья Жени жила в обычном многоквартирном доме, но в особом, так называемом «генеральском» подъезде. Вскоре я уже знал в лицо всех жильцов подъезда, да и они меня тоже. «Сближению» способствовали периодические коллективные вылазки «на подхоз» — подсобное хозяйство училища. В выходные дни колонна генеральских «Побед» и полковничьих «ГАЗиков» доставляла высокие семейства за город, где были лес, пруд и большая поляна, на которой тут же разбивали палаточный лагерь. Мы с Женей и другими детьми, среди которых были и наши одноклассники, играли в детские игры, купались в пруду, загорали. А взрослые устраивали импровизированное коллективное застолье, расстелив скатерти прямо на траве. Там впервые узнал вкус сыра, колбасы и даже красной и черной икры.

Вскоре у нас с Женей появился наставник — их сосед по лестничной клетке. У соседа-генерала не было детей, а потому мы с Женей стали своими в его маленькой семье. Украшением генеральской квартиры была шикарная библиотека, которую семья собирала всю жизнь. И, конечно же, я стал самым активным ее читателем. Я пользовался этой библиотекой еще несколько лет уже после того, как Женя уехал из Харькова. Постепенно перечитал все, что так или иначе было связано с авиацией.

Однажды, ориентировочно в начале пятьдесят шестого года, мы с Женей узнали настоящую тайну. Мы впервые услышали подробный рассказ о ракетно-ядерном щите страны. Сообщая нам, детям, несомненно секретную информацию, генерал пытался убедить, что занимавшая наши умы военная авиация обречена, и вместе с приоритетом, вскоре потеряет свой былой блеск и привлекательность.

Потому что будущее за автоматизированными комплексами, скрытно расположенными повсюду. Там будет совсем мало людей и много умной техники. Управляемые из подземных бункеров беспилотные ракеты в любой момент смогут быстро доставить атомные бомбы к целям, расположенным за тысячи километров. Аналогичные ракеты мгновенно уничтожат любые группы самолетов противника еще на подлёте. Никаких воздушных боев не будет, а самолеты непременно будут сбиты.

Мы впервые не поверили нашему наставнику. Нам так нравилась военная авиация. Именно военная, потому что гражданская уже казалась нам, юным поклонникам покорителей неба, обыденной, лишенной романтики. А ракеты воспринимались как что-то неодушевленное, архаичное, типа сигнальных ракет, снарядов «катюш», или же наоборот — как нечто из области научной фантастики, типа межпланетных кораблей будущего.

В тот день генерал был чем-то огорчен, иначе, мне кажется, вряд ли затеял с нами тот странный разговор. Именно его состояние и заставило нас усомниться в достоверности рассказа.

— Фантазер, — не сговариваясь, заключили мы с Женей и не стали ничего уточнять у его отца, тем более, генерал просил строго хранить доверенную тайну. Повторных бесед на эту тему не было. А потому мы по-прежнему «бредили» авиацией.

Как-то раз, когда уже учился в шестом классе, мне поручили навестить нашего заболевшего одноклассника — Володю Ткачева. У него я впервые увидел кордовую модель самолета. Особенно поразил миниатюрный моторчик, который работал как настоящий авиационный двигатель. С легкой руки Володи Ткачева я на много лет стал активным членом кружка авиамоделистов при харьковском Дворце пионеров. В кружке научился не только проектировать и собирать достаточно сложные модели, но и управлять ими в полете. Одно время полностью захватили «пилотажки» и модели воздушного боя. Но со временем увлекся изготовлением летающих моделей-копий. Мое увлечение сохранялось долгие годы, а высшим достижением стала копия американского самолета F-102, которую сделал из тонкого дюраля по заводской технологии. Но это случилось, когда учился в Харьковском авиационном институте и работал на авиационном заводе.

Когда умчат тебя составы

За сотни верст в далекий край,

Не забывай родной заставы,

Своих друзей, своих подруг не забывай.

Не забывай, что после вьюги

С весной опять приходит май.

Не забывай своей подруги,

Своей весны, своей любви не забывай.

Эту песню я услышал во сне. Я проснулся, когда уже отзвучали ее последние аккорды. Мелодия, а особенно слова песни показались необыкновенно выразительными. Непостижимым образом они затронули какие-то особо чувствительные струны души девятилетнего ребенка, каким тогда был.

Несколько минут лежал и тихо плакал от избытка переполнявших меня чувств. «Я никогда тебя не забуду, Людочка», — мысленно повторял одну и ту же фразу, заливаясь слезами. Возможно, то была песня-предчувствие моей судьбы. Не знаю, но мелодию и слова запомнил с того самого единственного исполнения. За полвека мне так и не удалось услышать песню. А память сохранила лишь эти два куплета. Я не искал песню. Зачем? Она до сих пор живет в моей душе — такой, какой помню.

А в то утро, когда она прозвучала из репродуктора, до нашей с Людочкой первой весны оставалось более семи лет, то есть ровно столько, сколько тогда было моей подружке, с которой дружил уже больше двух лет.

С того самого дня к Людочке я относился с особой симпатией, как ни к какой другой девочке. А через много лет девятнадцатилетняя девушка призналась, что она это знала, причем именно с семилетнего возраста. И ей нравилось мое отношение к ней.

Летом шестидесятого года впервые увидел землю с высоты. И я не был пассажиром. Целыми днями на допотопном «кукурузнике» мы распыляли химикаты над колхозными полями. По командам летчика включал и выключал распылитель. Мы взлетали и садились для дозаправки с десяток раз и летали на высоте «бреющего» полета. Восторгу моему не было предела.

А осенью моя подружка поразила тем, что стала чемпионкой города среди школьников по художественной гимнастике. Именно тогда осознал, что она необыкновенно привлекательна и может нравиться другим ребятам. В тот день окончательно понял, что люблю Людочку, и мне предстоит нелегкая борьба за ее признание. И тогда решил удивить ее так же, как она удивила меня. Через месяц меня приняли в аэроклуб на курсы подготовки планеристов. Людочка была в восторге.

Весна шестьдесят первого года стала нашей с Людочкой первой весной. Мы объяснились без слов, и все дни, оставшиеся до моего отъезда в Крым, мы были так счастливы, как никогда больше потом.

Крымское лето подарило мне крылья. За три месяца ежедневных полетов освоил столько, что был отмечен инструктором, который пригласил меня на командные сборы лучших планеристов страны. В то лето я видел небо и землю такими, какими не видел больше никогда.

Но, с осени началась черная полоса моей жизни. Без объяснения причины, моя любимая Людочка порвала наши отношения на долгих пять с половиной лет. А через месяц узнал, что не прошел медкомиссию военного училища летчиков. Вдобавок меня тут же отстранили от полетов и отчислили из аэроклуба. Я потерял подругу и любимую. Я потерял свою заветную мечту о небе. Я разом потерял все, чем жил в юности.

Долгие годы душа разрывалась от боли. И эту душевную боль я доверял лишь моим стихам и никому больше. Никто, даже друзья, не знали о том, что творилось в моей душе. А внешне был бодр, даже весел и хорошо учился, почти не прилагая усилий.

Учебу на первом курсе авиационного института мне, как и многим студентам технических вузов, пришлось совмещать с работой на заводе. С непривычки было тяжело, зато отвлекало от тяжких дум. А на втором курсе, когда нагрузка спала, и осталась лишь учеба, беда навалилась с удвоенной силой. В институте мне было неинтересно всегда, а в состоянии депрессии — невыносимо тоскливо. Я перестал посещать занятия, не стал сдавать весеннюю сессию второго курса, и был отчислен.

Под давлением родителей согласился с их решением и вместо срочной службы в армии угодил в военное училище. Бывшее ХВАИВУ уже изменило профиль обучения и готовило офицеров для ракетных войск стратегического назначения. Теперь оно называлось «высшее командно-инженерное училище» — ХВКИУ. От авиации сохранилась лишь летная форма его преподавателей и слушателей.

Так в круг моих интересов вошла ракетная техника. Я готовился стать военным инженером-ракетчиком. И на первые три года учебы моим домом стала казарма.

Лето шестьдесят шестого года стало поворотным в моей судьбе. Черная полоса продолжительностью в пять лет стала прошлым. В Бердянске, где отдыхал в семье Саши Бондаря, с которым дружил все пять лет учебы в училище, познакомился с удивительной девушкой — Валей Кузнецовой. Валя-Валентина, как ее звал тогда, вернула меня к жизни, вселила уверенность в себе, подорванную годами самоотречения. Она была инициатором нашего бурного романа. Те трое суток в городе у моря запомнились нам обоим на всю жизнь.

Увы, внезапно мы потеряли друг друга на целых три года. А когда встретились, она была замужем за Сашей. Именно тогда я потерял его как друга.

Осенью того же шестьдесят шестого года случайно встретил подругу Людочки. В непростом разговоре узнал, что это она расстроила наши с Людочкой отношения, оклеветав меня перед любимой. От нее же узнал главное — все пять лет нашей разлуки Людочка не забывала первую весну. У нее много друзей, но она до сих пор одинока.

Три года Людочка избегала любых контактов со мной, еще два года мы не виделись вовсе. Но стоило ей прочесть мои стихи, которые передал через подругу, сразу поняла, как ошибалась все эти годы.

И едва мы глянули в глаза друг друга, любые слова стали лишними. К нам вновь вернулось счастье взаимной любви.

Но, это уже было горькое счастье. Людочка знала, что безнадежно больна, а потому вопреки чувствам, не хотела развивать наши отношения. Она была готова подавить свои чувства ради моего мнимого счастья. Но я любил мою Людочку так сильно, что не мог поверить в неизбежное и был готов на все, чтобы его предотвратить. Моя бесконечная любовь придавала нам силы. Я развил такую бурную деятельность, что Людочка поверила, что может быть спасена. Мы впервые объяснились, не скрывая чувств и сомнений, и решили соединить наши судьбы, какие бы испытания не готовила нам жизнь. Мы объявили о помолвке, и моя любимая Людочка стала моей невестой. С того дня она стремительно пошла на поправку.

Но, чудес не бывает. И полгода счастья окончились вместе с внезапной смертью любимой. Моя душа умерла вместе с Людочкой. Утешало лишь, что она ушла, не разочарованная жизнью. Мир опустел без моей Людочки. Стало неинтересно жить. Ведь, чего бы я не достиг, об этом никогда не узнает моя любимая.

Но однажды вспомнил, что, прощаясь со мной, она взяла обещание «учиться всему и всегда». И тогда с головой погрузился в учебу, на время подавив все чувства.

Моя дипломная работа была признана лучшей. Но меня не оставили в училище. Не направили и в строевую часть Вместе с Сашей Бондарем нас распределили в испытательную часть научно-исследовательского полигона, известного под именем «космодром Байконур».

К месту назначения ехали втроем — Валя с Сашей и я. Для нас с Валей эта поездка оказалась непростой. Мы встретились с ней через три года безвестности и, выяснили, наконец, кем и как были разрушены наши отношения. Я не принял ее неразумного предложения отстать от поезда и вернуться домой. Валя все еще нравилась мне, но в глубине души понимал, что любить ее так, как любил Людочку, уже не смогу никогда.

Меня распределили в часть, которая вела летные испытания ракеты Н1. В то время это была самая мощная космическая ракета-носитель страны — аналог американской ракеты «Сатурн 5», обеспечившей высадку астронавтов на Луну. К сожалению, С. П. Королев не успел довести этот проект до этапа летных испытаний, а без него работа шла трудно, если не сказать больше — безнадежно плохо.

Часть уже провела два аварийных пуска. Вторая запущенная ракета взорвалась прямо на стартовом сооружении. И «правый старт» потом восстанавливали несколько лет.

Меня назначили начальником бортового расчета стартовой команды и поселили в гостинице части прямо на площадке, что в четырех километрах от стартового комплекса. На левом старте, который не пострадал при взрыве, уже стоял макет ракеты. Уже через месяц меня допустили к самостоятельной работе. Как губка впитывал все, что узнавал в процессе круглосуточной посменной работы, и через два месяца уже ничем не отличался от моих сменщиков. Но, глубокой осенью макет вернули в МИК для доработок.

Мне удалось удержаться в составе технической элиты — отныне я вел все занятия по специальной подготовке.

Напряженная работа не давала расслабиться, но в номере гостиницы, где оставался наедине с собой, на меня тяжким грузом наваливалась тоска одиночества.

Зиму почти не заметил — она пролетела в тщетной суете бесконечных нарядов и в пьяном угаре однообразных вечеров и выходных дней.

А на излёте зимы у меня появилось свое дело. Мне поручили создать спецкласс с тренажерами для подготовки боевого расчета. В той работе я почувствовал себя главным конструктором. В сжатые сроки пришлось разобраться с алгоритмом работы бортовых и наземных систем и создать имитаторы этих систем. Это творчество увлекло настолько, что отдавал ему все свое время и душу. И всё получилось. Системы и агрегаты работали, как часы.

— Так бы настоящие функционировали. Ракета давно бы летала, — заявил командир части полковник Ширшов, председатель конкурсной комиссии.

В конкурсе к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина мы заняли первое место. Меня, как победителя конкурса, наградили правительственной наградой.

А потом произошли события, которые радикально изменили мое представление о работе и, соответственно, мое к ней отношение. Мы уже с месяц работали с макетом на старте, когда узнал, что наш спецкласс полностью уничтожен. Оказалось, накануне прибытия следственной комиссии командование полигона решило скрыть следы воровства, которое велось с размахом. Списанным имуществом части, якобы уничтоженным при взрыве ракеты на правом старте, нагло торговали. В Куйбышеве был изобличены некий начальник цеха и его подельники. А потому командование приказало срочно закопать в степи все, что сохранилось от оборудования стартовой площадки и припрятано для продажи. Никто не стал разбираться в происхождении деталей электроники, и нашу самодельную аппаратуру спецкласса сломали и выбросили заодно. Я был морально раздавлен.

По рекомендации командира части взял отпуск. В отпуске и сразу после него долго и мучительно размышлял о будущем. Было очевидно, что спецкласс — это самое большое мое техническое достижение. Другой такой случай, вряд ли представится. Вывод очевиден. Армия — основное препятствие на пути к моей цели. И я сделал решительный шаг — подал рапорт об увольнении. С того момента началась моя многолетняя борьба с бездушной бюрократической машиной государства. Куда только не направлял свои просьбы и жалобы — главкому ракетных войск, министру обороны, главе государства, — стандартный ответ с отказом получал от одного и того же виртуального лейтенанта Макарова. И ничего не происходило.

Все лето и осень прошли в бесконечных работах с макетом. А зимой вновь вереницей потянулись тоскливые вечера и выходные дни.

И лишь с приходом весны часть зашевелилась. Начались всевозможные смотры и проверки. Но я так и не дождался их завершения — меня направили в МИК для приемки летного изделия. Вскоре ракету вывезли на старт, но вместо подготовки к пуску начались ее доработки прямо на стартовом сооружении. Для меня это мало чем отличалось от привычных работ с макетом. Через полтора месяца таких работ мы уже забыли, для чего в конечном итоге вывезли ракету. Казалось, что ее, как и макет, вскоре снимут и увезут в МИК.

Но, доработки все же провели, и начались контрольные проверки систем ракеты. Шли недели, а проверки упорно «не шли». «Управленцы» тихо сходили с ума от бесчисленных отказов аппаратуры. Но, всему приходит конец.

Началась подготовка к пуску. За двенадцать минут до пуска мы с коллегой последними покинули стартовую площадку.

Увы. И этот пуск оказался аварийным. Ракета ушла со старта, но через несколько секунд полета развалилась. Зрелище аварийного пуска потрясало. Но это была картина гибели того, что многим из нас уже представлялось живым существом, с которым за время работы сроднились и которому сочувствовали. А потому в тот день у многих ракетчиков на душе было муторно, как после похорон.

В июне семьдесят первого года я женился, что еще больше осложнило мне жизнь. К счастью, жена разделяла мои устремления, иначе с мыслями об увольнении из армии пришлось бы расстаться.

К удивлению, естественные изменения в личной жизни были восприняты моими родителями «в штыки». Им не понравился мой выбор. Но, они не одобряли и моей дружбы с Людочкой, которая была для меня всем. Мне кажется, родителям не подошла бы никакая моя невеста. Но, Татьяна уже стала моей женой и ждала нашего ребенка. Тем не менее, наш отпуск был превращен ими в ад. Неожиданно «масла в огонь подлила» Валя, которая появилась в Харькове, когда огонь уже затухал. Теперь же он разгорелся с новой силой. В этот раз Валя предложила мне сбежать с ней в Бердянск, куда она направлялась.

После отпуска выяснилось, что квартиру в Ленинске мы сможем получить только в порядке общей очереди. А пока нам разрешили поселиться в гостинице части, но в платном «элитном» номере. В декабре проводил Таню в аэропорт. Она улетела домой в Москву, а я снова остался один

Одиночество скрасил новый сослуживец Саша Дудеев, с которым постепенно сблизился, интуитивно ощущая родство душ.

В январе семьдесят второго года родилась дочь Светлана, а в марте я впервые увидел наше сокровище. Жить с ребенком на площадке, в гостинице части запрещено. Но в предоставлении квартиры в Ленинске нам окончательно отказали. И я с новой энергией продолжил борьбу за увольнение из армии.

По команде сверху, ко мне, наконец, проявили интерес спецслужбы и политорганы. Меня вызывали в свои кабинеты странные люди и информировали, какие кары меня ждут, если буду настаивать на своей законной просьбе об увольнении.

В разгар лета, оставив Светлану с бабушкой, в очередную командировку приехала Таня. Она оказалась рядом со мной вовремя. Потому что моя бесконечная депрессия постепенно развивалась в болезнь. Но едва вышел из этого состояния, Таня сообщила, что больше не сможет оставаться так долго без дочери. Она прервала командировку и уехала домой.

А накануне отъезда Тани мы навестили Сашу Дудеева. Он находился в психиатрическом отделении госпиталя, куда его определило командование полигона после ряда дисциплинарных взысканий. Саша сказал, что его, скорее всего, комиссуют по болезни, которой у него разумеется нет. И это, похоже, это единственный способ уволить из армии офицера.

Уже в отпуске, размышляя над словами Саши, придумал способ, как обойти непотопляемого лейтенанта Макарова. Из отпуска вернулся с надеждой.

А в части ждала новость — начало работ с очередным летным изделием. Работы по приемке ракеты уже шли полным ходом. Теперь в нашей команде самым опытным начальником расчета был я. Время в напряженной суете полетело незаметно.

Отшумели пыльные бури осени, похолодало, а ракета все еще была на старте. Проблемы все те же — низкая надежность электроники. И снова со старта уезжал последним. Когда мы с Петей Ивановым добрались в район эвакуации боевого расчета, ракета уже была в полете. Визуально полет прошел нормально. Народ ликовал. И лишь по дороге на старт узнали, что и этот пуск оказался неудачным. Обломки ракеты упали в трехстах пятидесяти километрах от старта.

Наступил очередной период бездействия части. А я с нетерпением ждал реакции на письмо Тани на имя Л. И. Брежнева. Увы. Никаких сведений из ЦК КПСС ей больше не поступало. Случайно узнал, что на запрос ЦК наше командование ответило, что я давно переменил решение, а моя жена просто не в курсе. Я ликовал. Это тот шанс, который нельзя упустить. Если командование поймет, что обман может раскрыться, оно постарается избавиться от меня способом, которым избавилось от Дудеева.

Время шло, а никакой реакции не было. Постепенно снова впал в состояние депрессии. Мучили ночные кошмары, которые не давали отдыха в период между бесконечными круглосуточными дежурствами. Мои нервы были на пределе. Почти месяц спал по два-три часа в сутки. Но, в этот раз рядом со мной не было никого — ни жены, ни друзей. И в пустые вечера и бессонные ночи я умирал от тоски.

И вот стало известно, что на полигон прибыла комиссия ЦК КПСС. Никто не знал цели ее визита. Но, в период работы комиссии командование уже не смогло проигнорировать мой очередной рапорт об увольнении — он был зарегистрирован.

Меня снова попытались пугать всевозможными карами, но быстро поняли, что бесполезно. В итоге я, как и Дудеев, оказался в палате психиатрического отделения госпиталя.

Через два месяца меня комиссовали. В день, когда выписали из госпиталя, мир улыбался мне яркими красками весны. Но прошел месяц томительного ожидания перемен, а ничего не менялось. Я изнывал от неприкаянности и чувствовал, что еще месяц, и мне снова потребуется помощь психиатров. А приказа об увольнении все не было и не было.

И мне нестерпимо захотелось попасть на место падения ракеты — туда, где находилась почти вся наша команда. Захотелось проститься с товарищами по службе и еще — со своей молодостью, которая, я это чувствовал, уходила от меня вместе с армейской службой.

Это путешествие в центр пустыни едва не стоило жизни. Волей случая, поисковый отряд, с которым отправился за обломками ракеты, заблудился. Вертолетчики нашли нас на третьи сутки, когда мы, высушенные беспощадным солнцем пустыни, уже умирали от обезвоживания.

Я сбежал из госпиталя, куда нас доставили вертолетами, и с трудом добрался на свою площадку. На следующий день мне сообщили, что приказ подписан. Я уволен из армии. Я добился цели, к которой стремился более трех лет, а радости, как ни странно, не было. Те три дня в пустыне что-то во мне надломили.

И вот за два дня из раскаленного ада среднеазиатской пустыни я переместился в зеленый рай умеренно теплого московского лета.

Я по ветру пущу

Пыль растоптанных дней,

Как на крыльях, домой

Полечу налегке.

Напоенные счастьем

Свободы моей,

Песни новых стихов

Зазвучат по весне.

Нежной зеленью встретят

Родные края —

Я давно уж забыл

Цвет зеленых полей —

Там, в цветущих садах,

Под журчанье ручья

Встречу утро грядущих

Бесхитростных дней.

Всего год назад, сочиняя эти строки, именно так представлял себе мгновение освобождения из добровольного рабства. Но все прошло как-то буднично, не столь романтично, как в стихах. И лишь когда взял на руки и обнял мою маленькую доченьку, сердцем ощутил, что в моей жизни действительно произошли радикальные перемены. Правда, пока все перемены шли лишь в одну сторону — я стремительно «обнулялся».

И вот он пресловутый ноль достигнут. Из документов, удостоверяющих личность, у меня на руках лишь предписание — прибыть в военкомат города Харькова. Весь пакет документов направлен туда, а не в Москву, где живет моя семья. Все мое имущество в чемодане. Другого у меня нет. Нет у меня и денег — всё, что полагается, мне должны выдать, когда оформлю «гражданские» документы в Харькове. Неясен и вопрос с пропиской. Ведь дома меня ждут, как гостя, а не в качестве лица, претендующего на жилплощадь. А без паспорта с пропиской меня не примут даже на простую работу. И с какой пропиской? С харьковской в Москве не устроиться..

С этого с «ноля» теперь начнется моя новая жизнь. Хотя, какая она новая? У меня хоть и маленькая, но семья. Совсем недавно, во время краткосрочного отпуска, я перевез ее на новую квартиру на окраине Москвы. Эту квартиру получила теща — на себя, дочь и внучку.

Но, за два дня в Москве я все же кое-что сделал, чтобы, наконец, сдвинуться с нулевой точки. Прежде всего, мы с Таней съездили в Подлипки, где мне удалось разыскать людей, с которыми работал на полигоне, и договориться о работе в центральном конструкторском бюро экспериментального машиностроения — ЦКБЭМ.

Посетил институт радиоэлектроники и автоматики — МИРЭА, в котором предполагал получить дополнительное образование.

В родном городе ждали перемены. Родители получили квартиру в отдаленном районе города, мне незнакомом, чужом. Так что мое возвращение домой оказалось мнимым. Впрочем, отныне мой дом должен быть там, где живет моя семья.

В военкомате «обрадовали» тем, что документы придут не ранее, чем через месяц.

Весь второй день в родном городе провел на кладбище у могилы моей любимой Людочки. Я рассказал ей обо всем, что со мной случилось. Я разговаривал с ней так, словно она была рядом и живой. Проговорив сам с собой целый день, внезапно реально ощутил перед собой страшную бездну, которая навсегда разлучила меня с любимой.

Над могилой твоею цветы

Выткали яркий узор.

А я знаю, что это ты,

Смерти наперекор.

Это дыханье твое

В прозрачных алмазах-росинках,

Это твоя красота

В утренней свежести листьев.

Для меня ты — мгновенье и вечность.

Мгновенье наших встреч

И вечность разлуки навсегда.

Этим стихотворением я завершил мой первый роман, озаглавленный “Odnoklassniki.ru. Неотправленные ПИСЬМА другу» и посвященный светлой памяти Людочки Кучеренко.

В том романе я рассказал о наших детстве и юности, о первой любви, которая стала для нас обоих большой любовью на всю жизнь. Там подробно рассказал обо всем, что здесь, в предисловии, изложил конспективно.

А сейчас перед Вами роман о моей «гражданской» жизни в удивительной стране под названием СССР на излете ее существования.

Анатолий Зарецкий

Глава 1. На нулевой отметке

Я проснулся оттого, что кто-то топтался в дверях комнаты. С трудом открыл глаза. Так и есть, на пороге улыбающийся отец с небольшим подносом в руках.

— Проснулся сынок? — спросил батя, хотя, конечно же, увидел, что не сплю. Впрочем, в таком полумраке, если специально не приглядываться, действительно не разглядеть, — Может, поправим здоровье, сынок? Вчера в Мерефу съездил, такой первачок привез. Горит. Градусов на семьдесят потянет, — бодро рассказывал он, пристраивая меж тем свой поднос, на котором обнаружил маленький графинчик, пару рюмочек и несколько кусочков черного хлеба с настоящим украинским салом.

— Привет, батя, — поприветствовал отца, — Не откажусь за компанию. А что так темно? Может, откроем окошко? — потянулся я к плотным оконным занавескам.

— Что ты, сынок! Лучше свет включим, если темно, — вдруг всполошился тот.

— Что за маскировка? — не понял я.

— Да этот дурацкий первый этаж. Такой неудобный. На старой квартире проблем не было. А здесь занавески приходится закрывать. Кто не пройдет, обязательно заглянет. И что за привычки у людей, — возмущался отец.

— Чем это вы там занимаетесь? — заглянул к нам Сашка, средний брат, — Привет, Толик. Понятно. Лечишься после вчерашнего, — тут же определился он, закуривая меж тем сигарету.

— Привет, Санька. Ты что курить здесь собрался? — удивился я.

— Да я потихоньку. Ладно, батя, наливай. А то мы что-то много говорим. А Толик страдает.

— С чего ты взял, что страдаю? — возразил ему.

— Да ты вчера пришел на себя не похожий. Одежда, будто где-то валялся. Как пришел, так и лег. Все признаки, — выложил свои наблюдения Сашка.

Я не стал спорить, разубеждать. Пусть лучше думают, что действительно выпил с кем-то из друзей. Вряд ли поймут, если расскажу, что целый день пробыл на кладбище у могилы Людочки. И промок под проливным дождичком, и высох под теплым солнышком. И за весь день ни крошки, ни капельки во рту. А когда домой пришел, тут же лег и уснул. Слишком переволновался в тот нелегкий день, да и не хотелось, чтобы расспрашивали. Никого не видел с утра, никого не хотел видеть и вечером. Весь день посвятил самому дорогому человеку — любимой Людочке.

Едва выпили по первой, заглянул младший брат Володя. От выпивки отказался, но вскоре, к ужасу некурящего, обнаружил, что в небольшой комнатушке курят трое. Какой кошмар! Выставил всех из помещения, открыл занавески и форточку. Не знаю и не хочу знать ваших порядков. Душегубка, а не комната. При ярком свете дня обнаружил, что белые тюлевые занавески пожелтели от никотина. Ну и ну!

Заправив по армейской привычке кровать, пошел умыться. Боже мой! Из двери кухни в коридор валили густые клубы табачного дыма. Оказалось, наша троица уже окуривала маму и, как оказалось, не только ее. И на кухне все занавески тоже пропитаны никотином. Сколько же лошадок накрылось бы от таких доз, а этим все нипочем. Тут же выгнал бестолковую троицу на лестничную клетку. Поворчали, но гостя послушались.

На кухне мама готовила завтрак, а Тамара, жена Сашки, в той жуткой атмосфере кормила годовалого племянника Сережу. Не обращая внимания на всеобщее возмущение, и здесь открыл весь набор занавесок и форточку. Понятно теперь, почему мама постоянно покашливает. Типичный пассивный курильщик. Скоро и Тамара закашляет, а там и Сережа, как и его непутевый отец, лет с семи задымит с нашим мужским коллективом.

Умывшись, прошел в «большую» комнату. Там уже накрывали стол. Ну и квартирка. Называется, улучшили жилищные условия. Старая квартира на втором этаже нашего двухэтажного домика дореволюционной постройки, и та была больше, да и гораздо удобней, хоть и без туалета и ванной.

Собственно, квартиры там, как таковой, не было. Когда нас переселили из лагеря военнопленных, отцу выделили ее как комнату в коммуналке. Просторная, с высокими потолками, она размахнулась на 35 квадратных метров. Ее перегородили деревянной перегородкой, получив две комнатушки. Был еще и чуланчик — типичная девятиметровка, только без окон.

Топили в основном углем. Запасы дров и угля хранили в сарайчике, расположенном во дворе. Во дворе размещались и «удобства» — в большом кирпичном сарае. Там жили большие крысы, которые никого и ничего не боялись. Они копошились в куче бытовых отходов, которые сюда сносили жители близлежащих домов. Поговаривали, что крысы нападали на детей. Так ли это, не знаю, но без палки мы, дети, да и женщины тоже, в туалет не входили. Дежурная палка всегда стояла у входа.

Воду брали все в том же надворном туалете, где была единственная на всю округу раковина с водопроводным краном. Ее носили оттуда, как в деревне — ведрами на коромыслах. Лишь года через два прямо в наш чуланчик провели водопровод.

Когда мне было лет десять, дом газифицировали. Большую печь сломали, а на ее месте появилась компактная газовая. Уголок у печки огородили, а в большой общей прихожей установили газовые плиты, заменившие привычные керосинки и керогазы. Вскоре, по всеобщему согласию, прихожую перегородили, и получились три небольшие кухоньки. Самая удобная оказалась у нас. Она единственная вышла не проходной, как у соседей, и стала только нашей кухней-прихожей. Благодаря этой самодеятельной перестройке, в каких-то документах, составленных комиссией по инвентаризации, это безобразие почему-то обозвали трехкомнатной изолированной квартирой, а потому отца долго не ставили в очередь на улучшение жилищных условий.

И вот их, наконец, «улучшили», как оказалось, всего на один квадратный метр. По проекту новая квартира значилась двухкомнатной, площадью 36 квадратных метров. Но «умельцы» быстренько установили дебильную кирпичную перегородку, разделив большую комнату на две маленькие — восьмиметровку и шестнадцатиметровку. Заодно разделили пополам и единственное окно, выходящее на лоджию, отчего обе комнаты стали темными. Даже днем в них наблюдался устойчивый полумрак, усугубляемый постоянно закрытыми занавесками.

— Батя, как же ты, следователь, допустил, что тебя так бессовестно нагрели? — спросил отца, едва сели за стол.

— Что нагрели, то нагрели. В ордере ее записали трехкомнатной, а общую площадь вписали в графу «Жилая». Когда уличил, начальник тюрьмы сказал по-простому: «Ты, Афанасий, уже пенсионер. Не хочешь, не бери. Желающие найдутся, а ты снова будешь лет десять первым на очереди, пока еще один дом не построим. А там, глядишь, она тебе вообще не понадобится». Так-то. Грубо, но доходчиво. А когда ему сказал, что в ордер почему-то не включили невестку с внуком, рассмеялся. Вот тебе и выход, говорит, думай. Так что неизвестно, сынок, кто кого нагрел. Вот я и подумал. Пусть Сашка с Тамарой и Сережей там остаются. А тут ты появился. На троих нам эту квартиру могут и не оставить, а на четверых обязаны.

— Батя, я в Москве буду жить. Там теперь моя семья. Вот оформлю документы и поеду, — невольно сообщил о своих планах.

— А ты с нами посоветовался, прежде чем принимать такое решение? — тут же взорвалась мама.

— Мама, ты меня удивляешь. Вы сами устроилили меня в военное училище. Оттуда, тоже меня не спросив, направили служить в Казахстан. Если бы остался в армии, все время службы прожил бы в Ленинске. Таких там полно, кто еще с основания города живет. И лишь лет в сорок пять вырвался бы оттуда. Да еще неизвестно, где бы мне предоставили жилье.

— Ты бы все равно в Харьков приехал, как сейчас, — продолжила гнуть свою линию мама.

— Мама, я уволен из армии, и сейчас фактически на нулевой отметке, как у нас в части говорят. Самое время подумать, как жить дальше. Вот я и думаю. В Москве масса предприятий по моему профилю, а в Харькове — всего одно, и то не по моей специальности. Да и моя семья живет в Москве.

— Работать можно, где угодно, — все еще пыталась спорить мать. Отец же, похоже, все понял и теперь сидел, нахмурившись и не ввязываясь в разговор, — А эта твоя семья еще неизвестно, примет ли тебя на свою жилплощадь. Тебе не стыдно примаком быть? Ты еще не знаешь, что такое с тещами и свекровями жить, — продолжала она агитировать и запугивать.

— Мама, я не хочу работать, где угодно. Мне хочется работать в конструкторском бюро и по своей специальности. Мне нравится именно такая работа. В Москве уже договорился обо всем. Меня берут старшим инженером в наше центральное конструкторское бюро. Можно сказать, по блату, потому что знают много лет по работе. Был я и в институте радиоэлектроники. Там готовы принять сразу на четвертый курс на вечернее отделение. Ну а про все остальное и говорить не хочется. Не примут на жилплощадь, буду думать, что делать.

— Ладно, давайте завтракать, а то все стынет, — прервал наш спор отец. Я облегченно вздохнул. Первое сражение, похоже, выиграл. Но, увы, вряд ли оно последнее, и сколько их еще предстоит, пока буду «отдыхать» в Харькове, не знаю. Но, думаю, немало. Мама у нас человек упорный.

После завтрака решил съездить на старую квартиру. Там прошли мои детство и юность. Там всё памятно. А здесь — как в гостях. Лишь изредка на глаза попадется то один, то другой предмет, напоминающий о прошлой жизни. Даже мебель и та другая. Ею мама уже похвалилась еще в день приезда. На нее, оказывается, копили деньги, которые им отсылал.

Едва заявил о своем желании, тут же захотели ехать все, включая Тамару с младенцем. Ехать таким табором не хотелось, но выбора не было.

И вот мы уже громыхаем ступенями открытой железной лестницы, ведущей на второй этаж родного дома. Я не был здесь целых два года. На веранде тепло встретила наша соседка тетя Дуся — интеллигентная женщина, бывшая балерина. Пока мама разговаривала с соседкой, а остальное сопровождение неспешно втягивалось в квартиру, немного постоял на веранде. Как всегда, нахлынули воспоминания.

Как и много лет назад я стою на своем привычном месте. А мимо проходит первая осень моей несчастной любви. Моросит мелкий дождик, и душа плачет из солидарности. Природа тихо умирает вместе с надеждой на счастье быть рядом с любимой. Весь двор усыпан желтыми листьями цвета разлуки. А откуда-то с верхнего этажа дома напротив доносится негромкая душераздирающая песня — чья-то непреходящая боль.

Шпав жувтэ калэндажэ,

Жувтэ калэндажэ шпав.

Что ж, только и остается — сжечь желтый календарь ушедшей жизни. А что дальше? «Я никогда тебя не забуду, Людочка», — вдруг как заклинание повторяю про себя фразу, с которой плакал в детстве. А сейчас она всплыла в памяти и, похоже, поселилась там навечно, как и бесконечная любовь к моей миленькой подружке, неожиданно ставшей недоступной, чужой.

А вот и она — моя богиня. Легкой походкой она неслышно проплывает над ковровой дорожкой из осенних листьев. Ее гордо поднятая красивая головка так и не качнется в сторону моего приюта, обрекая на вечное одиночество. Она скользнула как легкий ветерок, не возмутив природу, но всколыхнув океан безнадежно любящей души.

Резкий взмах руки и самодельный кинжал глубоко вонзается в древесину подоконника веранды. Вспышка бессильной ярости, обращенная в молнию разящей стали, поглощена рассеченными волокнами мертвой материи. Смерть поглощает все. Чья смерть?

Людочка — это моя жизнь. Людочка — это подарок судьбы, вечную жизнь сулящий. Людочка — это память о первом, еще неизведанном волнении сердца. Людочка — это моя любовь навсегда. Живи, любимая. Живи радостно и счастливо. А я буду тихо стоять в сторонке, как сейчас, и любоваться твоей неземной красотой, чувствуя каждый твой вздох, каждый удар твоего сердца, словно ты это я — недоступная половинка моей бессмертной души.

«НАВСЕГДА» — это слово я вырезал кинжалом на подоконнике веранды в тот дождливый, но еще теплый осенний вечер.

Два года назад эта надпись, сделанная осенью шестьдесят первого года, еще была. А сейчас от нее осталась лишь буква «Н». И нет на свете моей любимой Людочки. Вот уже больше шести лет. Смерть поглотила все.

Нет больше глаз, отражавших Вселенную.

Жизнь твоя — чудо неповторимое —

Вмиг промелькнула, неудержимая,

В вечную память, в твой образ нетленный.

Так ли это? «Нет! Нет! Нет!» — кричит страдающая душа. Людочка — это моя любовь НАВСЕГДА. Людочка — это моя невеста НАВСЕГДА. Живи, любимая. Живи в моей памяти и в моих мыслях. Живи, пока я жив.

— Ты где застрял, сынок? — отвлек от воспоминаний отец, — Мы тебя заждались.

И я, наконец, прошел через кухню тети Дуси и проходную кухню Абрамовых в нашу кухню-прихожую. Здесь ничего не изменилось за два года. А дальше?

Дальше ощущение жилого помещения исчезало. Нет. Письменный стол отца, сделанный еще немецкими пленными, на месте, но в каком виде. Около него два немецких стула. И это вся обстановка комнаты.

В большой комнате стоит наш разваленный старенький диван. Года три я спал на этом диване, когда он был совсем новым. А вот и никелированная кровать с панцирной сеткой. Сколько же ей лет? Трудно сказать, но я помню ее еще по лагерю. А над кроватью на стене висит все тот же репродуктор военной поры. Как ни странно, еще работает. Оттуда несется бодренькая музыка.

Я подошел к окошку в маленькой комнате и взглянул на вход в общежитие «Гигант». Сердце, как всегда, екнуло. Там все без изменений, лишь деревья подросли, да не стало клумб и лужаек напротив здания. Все пространство безжалостно вытоптано стадами бесконечной череды студентов, снующих туда-сюда, не разбирая дорог.

Больше смотреть не на что. Нужен хороший ремонт. Сказал об этом Саньке с Тамарой. Восприняли без энтузиазма. Похоже, эта квартира больше не интересует никого. Странно.

Мы вышли в наш дворик. Он вроде бы остался тем же, то есть, очерченным теми же зданиями и сооружениями. Увы, это уже не тот двор нашего детства, который снится. Наш каштан стал еще солидней. Но, величавые гигантские тополя, засыпающие пухом весь двор, уже лишены своей мощной кроны. Безжалостно кастрированные, они превратились в уродливых карликов — в приземистые толстые столбы, покрытые небольшими шапочками неправдоподобно крупных листьев.

А собственно двор. Теперь это лишь территория. Нет клумб, нет газонов. Нет столов с лавочками и вечными доминошниками. Все утрамбовано, голо, мертво.

— Азохен вей, Майор, — раздался знакомый голосок бабушки Кукли. Боже мой! Она еще жива! Сколько же ей лет — этой бодренькой старушонке, часто реквизировавшей наш мяч, едва он отлетал в сторону ее палисадника? Мне кажется, не меньше ста.

— Азохен вей, бабушка Кукля. Здравствуйте, дядя Майор, — поприветствовал соседку и ее зятя, удивительное имя которого в детстве принял за звание, и долго думал, что тот служит в армии или, а скорее всего, в милиции, потому что совсем не ходит в военной форме.

— Толик! — мгновенно узнала она, — Как ты вырос! Ты не уехал в Китай? Как там, в Китае? — забросала своими обычными вопросами.

Почему она решила, что я должен был уехать в Китай, не знаю. Но, всякий раз, когда приходил в увольнение из казармы, или позже приезжал в отпуск, непременно расспрашивала меня о моих делах в Китае. Старость не радость. Я обнял ее и утешил: «В Китае хорошо». Она радостно закивала головой.

Вечером во время семейного ужина предложил сделать ремонт квартиры своими силами. Опыт ремонтных работ у меня был. Да и время моего вынужденного безделья пройдет не в пустых разговорах о моем будущем «на гражданке», а в реальной работе с пользой для всех.

Как ни странно, моя инициатива не нашла поддержки семьи. Даже мама высказалась против ремонта старой квартиры.

— Тут в этой квартире дел столько, что за год не переделаешь. Если хочешь, можешь хоть завтра начинать. Прямо с ванной. Там горячая вода течет. Целый бак натекает за час. Не выльешь вовремя — зальет. То же на кухне. Вот тебе и новая квартира, — тут же озадачила мама. Что ж, завтра и начну.

С утра встал рано, когда все еще спали. Дефект оказался сложным. И я отправился в ЖЭК. К моему удивлению, заявку не приняли, хотя были обязаны. Причина отказа рассмешила — на складе нет именно этой детали. Тут же поступило традиционное предложение — договориться с сантехниками.

Аварийную работу сделают вне очереди? Какое счастье! Меня подвели к мастеру, у которого «случайно оказалась своя деталь». Да-а-а. Жизнь на гражданке имеет свои особенности, но, похоже, такая же паскудная, как и в армии.

— Трояк за деталь, пятерка за работу. Идет? — определил цену вопроса мастер.

— Идет, — ответил ему, прекрасно понимая, что по заявке эту работу должны сделать немедленно и бесплатно.

Но, приключения не кончились. Минут через пять снова подошел мастер.

— Знаешь, мы втроем будем работать, а то я не помню, где у вас горячую воду перекрывать.

— Хоть впятером. Мне, какое дело.

— Как какое? Трояк за деталь, да по пятерке на нос. Идет?

— Хорошо устроились, ребята. За такие деньги я и сам сделаю. А потом вами займусь, козлы вонючие.

— Ну, давай-давай, умник. А ключик-то от подвала у нас! — злобно проорал «мастер». Но, я уже вышел из гнусного заведения по имени «ЖЭК». А вслед понеслась нецензурная брань оскорбленной троицы, оставшейся без «халтуры». Удивило, что проглотили оскорбление и не выскочили вслед за мной. А жаль.

В третьем по счету магазине «Сантехника» подходящая деталь нашлась. За полтора рубля купил целых две — так, на всякий случай.

Оставалось придумать, как не свариться в потоке горячей воды, меняя деталь «под напором». Годы работы с ракетой не прошли даром. Досконально продумав детали операции и подготовившись, мы с братом, страховавшим меня, за тридцать секунд устранили дефект. Окативший нас обоих душ навредить не успел. К счастью, это оказалась самая сложная ремонтная работа в квартире.

За две недели переделал все, что было намечено в мамином списке «Работа для Толика». Все те дни ни разу не выходил из квартиры. И мне, наконец, предложили передохнуть и съездить в наш садик, расположенный на окраине города. Там был небольшой домик, который мы построили вдвоем с дядей Ваней — мужем маминой сестры. Весь сад тогда посадили в один год лет десять назад, а потому там было, чем полакомиться.

Но мне и там нашлась работа. По аналогичному маминому списку «Работа в саду для Толика» успел привести в порядок весь садовый инвентарь, пока остальные собирали ягоды. Мимоходом отметил, что фундамент домика все же, как и предполагал, оказался слабоват. Тогда мы с дядей очень спешили, а потому сделали его из тех материалов, которые были в наличии. И мама тут же пополнила свой заметно похудевший список.

Вечером напомнил о своем предложении двухнедельной давности. И снова меня не поддержали. Странно. Оба брата работали художниками во Дворце студентов «Гигант» и ежедневно тратили по три часа на дорогу. Понял лишь Тамару — в новой квартире ей, конечно же, жилось проще. Но и там у нас всегда под рукой была горячая вода — в баке на газовой плите. Странно.

Съездил в военкомат. Мои документы все еще не пришли и придут не раньше, чем через месяц. Еще месяц «на нуле». Бред какой-то.

Дома объявил, что уезжаю в Москву. Там тоже дел хватит.

Сработало. Наутро родители сообщили, что мое предложение принято, и я могу хоть сейчас приступать к работе. Тут же взял ключи и поехал на рекогносцировку. Жаль, сообщили поздно — поехал бы с братьями. Но трясясь в переполненном транспорте, сразу представил, что творится в утренние «часы пик».

Для начала пошел во Дворец студентов навестить братьев на рабочем месте. Мастерская художников представляла собой полутемный подвал, заваленный хламом. Оказалось, это не хлам, а «расходный материал». Братья вытаскивали подходящих размеров подрамники, смывали старые рисунки и по эскизам делали новые. Работа кипела. Сновали какие-то личности, дающие указания и очередные эскизы. Понял, пора убираться.

Подходя к дому, на лавочке, что у «асфальта», увидел Милочку Полонскую с детской коляской. «Асфальтом» у нас называли асфальтированную крышу заглубленной трансформаторной подстанции, расположенной по соседству с надворным туалетом. Крыша возвышалась над землей больше, чем на метр, но рядом всегда была лавочка, с которой мы, местная мелюзга, легко попадали на асфальт. Во что только здесь не играли. И никто нас не останавливал, потому что здесь мы никому не мешали.

Милочка Полонская. Помню, как много лет назад в нашей квартире возник переполох. Сначала вошла мама с тетей Нонной — соседкой с первого этажа. Тетя Нонна держала какой-то сверток, который все долго не знали, куда пристроить. Наконец, его положили прямо на папин письменный стол и развернули. К моему удивлению, в свертке оказалась маленькая девочка. Это и была Милочка. Потом вошла мама тети Нонны — Мария Григорьевна…

Едва направился к Милочке, вышла тетя Нонна, и женщины куда-то спешно удалились, толкая перед собой коляску. Маму Милочки узнал сразу, несмотря на то, что она сильно изменилась. Я увидел в ней Марию Григорьевну в том ее возрасте, когда они приносили к нам в гости маленькую Милочку.

Я перешел мостовую, вошел во двор и сел на опустевшую лавочку. Да-а-а. Нет уже Марии Григорьевны, нет ее импозантного мужа, нет половины жителей нашего старенького дома, кого, так или иначе, хранила память.

За неделю отремонтировал всю квартиру с побелкой потолков и окраской стен, полов, окон и дверей. И еще сделал две самодельные люстры в обе комнаты. Квартира стала, как игрушечка. Я и не догадывался, что этот ремонт окажется моим прощальным подарком нашей старой квартире в доме, который до сих пор считаю родным.

Едва закончил ремонт, к нам приехал Шурик из Кораблино Рязанской области. Он поступил в новый институт общественного питания, и теперь будет учиться в Харькове. В нашей и без того тесной квартире стало еще тесней. И еще Шурик сказал, что дня через два в гости приедет его отец.

Радости мало, зато появился предлог, и накануне приезда незваного гостя, Сашка с Тамарой и Сережей были спешно переселены в отремонтированную квартиру. И, как оказалось, вовремя. Вернувшийся из института Шурик рассказал, что едва он зашел в гости к ребятам, в незапертую дверь (в старой квартире ее запирали лишь на ночь) ввалился здоровенный подвыпивший мужичок. С деловым видом он тут же начал осматривать квартиру. Увидев в комнате Сашку, удивился.

— А ты что здесь делаешь? Как сюда попал? Вон отсюда, пока морду не набил! — заорал неизвестный и с угрожающим видом двинулся к Сашке. На шум из большой комнаты вышли Шурик и Тамара. Узрев подмогу, неизвестный остановился.

— Я здесь живу. А вот ты кто такой? — даже не встав из-за стола, спокойно спросил Сашка, не раз бывавший и не в таких передрягах.

— У меня ордер на квартиру! Так что выметайтесь, а то враз всех спущу с лестницы! — снова заорал агрессивный претендент на квартиру.

— Ордер твой, дядя, липа. Так что выметайся сам, пока я не встал. А за нападение на жилище я и шлепнуть могу, — ответил на угрозу Сашка, открывая ящик письменного стола.

— Ах ты, шпана! — бросился к Сашке агрессор.

— Я даже не успел шевельнуться, — рассказал Шурик, — Сашка выхватил из ящика самодельный пистолет и выстрелил. Стекло на кухне вдребезги. Этот бежать. Сашка за ним. Я за Сашкой. Видел бы, как он летел по ступеням! А Сашка на веранду выскочил и вверх пальнул. Тот еще быстрей. А внизу ребята знакомые стоят, ржут. Один даже спросил, может, придержать? Тот как услыхал, так прямо через перила и прыгнул, только пятки засверкали.

— Где же он мой дробовик взял? Когда ремонт делал, в столе ничего не было, — не удержавшись, спросил Шурика. Этот двуствольный дробовик я сделал, когда мне было лет десять, и пришлось обороняться от преследований нашей дворовой банды. Дробовик бесследно исчез, когда мне было пятнадцать.

— Сашка сказал, нашел, когда ваш сарай ломали. Он его припрятал в мастерской, а вчера принес домой. Даже не думал, зачем. Зато сегодня пригодился. Ну, мы быстро осколки вымели, а Тамара новую занавеску повесила. А пистолет выбросили.

— Куда? — не выдержал я. Так хотелось посмотреть на оружие, которое сделал почти восемнадцать лет назад.

— Толик, извини, разломали и по частям разбросали в разных местах. А стволы утопили в вашем туалете. Успели вовремя. Нагрянула милиция. Проверили документы. Прописка есть и у Сашки, и у Тамары, да еще Сережка к обоим вписан. Проверили ордер. Тоже не фальшивый. Ладно, говорят, это дело суда, а вот за оружие схлопочешь. Стрелял, спрашивают? Сашка, стрелял, а что оставалось — нападение на жилище, а он жлоб здоровый, да еще пьяный. Потребовали сдать пистолет добровольно. Ну, Сашка и сдал им игрушечный пугач. Посмеялись, но квартиру обыскали. Искали и пулевые отметины. Сашка потом сказал, что специально пальнул в стекло — звону много, а следов почти не бывает.

Встретили дядю Ваню, отца Шурика. Тот был в своем репертуаре. Из вагона вышел сгорбленный мужичонка в затрапезном пиджачке, милицейских галифе и сильно поношенных кирзовых сапогах. На голове — немыслимая, видавшая виды кепка, а на спине выцветший, местами засаленный вещмешок. Даже Шурик был потрясен.

— Отец, ты что так вырядился? Одеть что ли нечего? Выглядишь, как клоун.

— Ладно, сынок. Зато в поезде не ограбят.

Мы уже давно знали слабость дяди Вани прибедняться и не удивлялись. Но, в тот раз он превзошел самого себя.

— Отец, да мне рядом с тобой стоять стыдно. У тебя хоть другая одежда есть?

— А зачем она мне? По дому буду ходить в пижаме. А так, куда мне выходить? — гнул свою линию дядя Ваня.

Меж тем он выпрямился и даже спрятал в вещмешок свою ужасную кепку и пиджак. Под пиджаком оказалась выгоревшая ситцевая рубашка с короткими рукавами невнятного цвета, подозрительно смахивающая на женскую кофточку. Моя догадка подтвердилась.

— Натуральный скоморох. Даже Лидкину кофту напялил, — с досадой вырвалось у Шурика, помнящего, очевидно, кофточку сестры.

Уже дома, когда застолье в честь гостя близилось к завершению, Шурик, в знак протеста сидевший подальше от отца и не проронивший за все время обеда ни слова, вдруг активизировался.

— Отец, ты хоть деньги привез, как я просил, или опять скажешь, что в кармане оказалась дырка и они случайно выпали?

— Привез, сынок. А ты думаешь, для чего этот маскарад? — гордясь своей предусмотрительностью, радостно ответил дядя Ваня, расстроенный неласковым отношением собственного сына.

— Отлично. Тогда собирайся, поедем покупать тебе костюм. А остальные деньги мне давай. Вечером меня будут ждать. Я уже обо всем договорился.

Несмотря на возражения дяди Вани, мы втроем поехали решать непростую задачку поиска подходящей одежды. Объехав с десяток магазинов, лишь убедились, что все вешалки отделов забиты костюмами, которые мало чем отличались от клоунского наряда дяди Вани. Отчаявшись, решили ехать в центр искать спекулянтов. Собственно, их можно было и не искать. Стоило остановиться с задумчивым видом у любого магазина, как тут же подходили предприимчивые ребята с предложениями. Они узнавали, что требовалось, и объявляли сумму «сверху». Стоило согласиться, вели прямо в магазин и без всякой очереди и прочих формальностей передавали продавцу, который тут же предоставлял «случайно завалявшийся на складе» нужный товар. Купить что-то приличное как-то иначе в Харькове было невозможно.

К моему удивлению, снующие у магазина «Одяг» спекулянты обходили нас стороной. А когда подходили к ним сами, срывались с места и на некоторое время исчезали в толпе. И вдруг до меня дошло — их отпугивали милицейские галифе «переодетого» дяди Вани. Я отошел в сторонку и быстро вычислил «старшего».

— Привет, я Проф, на Ленчика щипал, пока он коньки не откинул. Нужна помощь, — представился ему своим липовым, но известном в криминальном мире «погонялом». Спекулянт посмотрел с удивлением.

— А ты разве не с ними? — показал он на дядю Ваню и Шурика.

— Обижаешь. Ты кого испугался? Это мой дядя — сундук деревенский. По дурости думает, такие штаны в городе щипача отпугнут. В общем, приодеть его надо поприличней, чтоб вороной не выглядел. За мной не пропадет.

— Ладно, понял. Сделаем по номиналу. В память о Ленчике. Подходи, если что надо, — протянул руку старший и щелкнул пальцами. К нам тут же подскочил один из шустрых ребятишек, — Проводи вон тех двоих в отдел. Оформи по высшему разряду. Сверху не брать, — дал указание спекулянт, конечно же, знавший, что щипач не только «верх», но и всю сумму легко вернет, причем непременно со спекулянта, не уважившего просьбу.

Через полчаса из магазина вышел одетый с иголочки джентльмен — дядя Ваня. Рядом шел Шурик с увесистым узелком маскировочного хлама.

— Ты куда делся? — спросил удивленный моим появлением Шурик, — Представляешь, странный спекулянт попался. Быстренько, говорит, за мной. Ну, мы рискнули, пошли. Представляешь, отца в момент одели, дешево и прилично. Да еще отказались от благодарности. Ничего не понимаю. Даже продавец у отца рубль не взял.

— Они, думаю, дядю Ваню приняли за переодетого мента. И спектакль разыграли. Сделали вид, что не раскусили его маскировочку и показали, что торгуют по всем правилам, — серьезно пояснил Шурику, едва сдерживаясь от распирающего смеха.

— Да ты что! Надо же. Хоть в чем-то повезло. Ты посмотри, какой костюмчик. А туфли. А рубашка. И все — по цене того дурацкого костюма, который отцу приглянулся. А тут еще галстук подарили от магазина, — восторгался Шурик.

Дядя же шел в состоянии раздвоения чувств: с одной стороны, был доволен удачным приобретением, а с другой — сожалел о деньгах, бессмысленно потраченных на ненужную покупку. А потому всю обратную дорогу до дома улыбался и ворчал одновременно.

Дома его покупку одобрили. Слегка выпив перед обедом и таким образом обмыв обновку, дядя Ваня, наконец, успокоился. Но, как оказалось, ненадолго. Вечером явился Шурик. Но, явился не просто, а «в золотом сиянии». Сияла его рыжая шевелюра, сияли веснушки, сиял широкой улыбкой сам Шурик. Не хватало лишь сияющего нимба над его бестолковой головой. Все остальное, необходимое для счастья студента-первокурсника института общественного питания, у него, наконец, было. Демонстративно расстегнутая почти до пояса рубашка обнажала массивный золотой нательный крест на золотой, разумеется, цепочке. Запястье левой руки украшали золотые часы с золотым браслетом, запястье правой — тонкий золотой браслет из тех, которые носят женщины. А на пальце красовался массивный золотой перстень-печатка. Не хватало лишь серьги в ухе, как у пиратов, да кольца в носу, как у дикарей.

Дядя Ваня, похоже, сразу все понял. На него было больно смотреть. Он не произнес ни слова. Он просто зарыдал. Наконец, всхлипнув пару раз, дядя Ваня взорвался.

— Что ты наделал, мерзавец! — выкрикнул разгневанный отец своему балбесу-сыну, — Я ему деньги везу, накопленные годами. Ну, думаем с матерью, сын жениться собрался, или еще на что серьезное деньги потребовались. Стыдно, видите ли, ему со мной ходить. Костюм он мне купил, паразит, на мои же деньги. А я, старый дурак, согласился. Думал, с родителями невесты познакомить хочет. А он себе игрушек накупил. Сам ты на клоуна похож в этих побрякушках!

— Ничего ты не понимаешь, отец, — вдруг пошел в контратаку сынок, — Ты знаешь, какие люди со мной будут учиться? Ты знаешь, как они одеты и что носят? Да я с этими цацками им в подметки не гожусь, а без них они на меня даже не взглянут.

Весь вечер шли словесные баталии отцов и детей, усугубляемые спиртными напитками. Но, все проходит. Прошел и тот злополучный вечер.

С утра отцы перешли в атаку — нас подняли ни свет, ни заря. Мне было проще, потому что давно привык к раннему подъему, да еще в ином, более раннем часовом поясе. Шурику же пришлось тяжко. Опохмелившись и плотно позавтракав, все отправились в сад. Так началась наша двухнедельная каторга.

Работая втроем с утра до вечера, мы с дядей Ваней и Шуриком укрепили фундамент, вырыли и оборудовали погреб рядом с домиком и сделали над ним пристройку, которая добавила небольшую комнату. Отец снабжал нас стройматериалами, а мама привозила обед. В выходные приезжали братья и слегка помогали. Работа сгладила обиды, и вскоре о костюме и золоте уже никто не вспоминал.

Почти под занавес нашего строительства отец привез плохие новости. Претендент на нашу старую квартиру подал заявление в суд. Сашка с Тамарой тут же подали встречный иск. Но, хуже всего, что приостановлено действие ордера на новую квартиру, то есть до принятия судебного решения никому из лиц, вписанных в ордер, нельзя будет в ней прописаться. Я и не предполагал, что все это напрямую коснется меня.

Еще как коснулось! В военкомат пришли, наконец, мои документы. И тут же заработала, заскрипела на холостых оборотах неповоротливая бюрократическая машина. Моей справки о том, что по военному ведомству у меня никогда не было жилплощади, оказалось недостаточно. С меня затребовали справку, что жена и ребенок тоже ничего не имеют. Я пояснил, что семья благополучно живет в Московской квартире, и попросил переправить мои документы в Москву — по месту жительства семьи.

Мне пояснили, что это невозможно. Семья должна сдать московскую квартиру и ехать ко мне. Иначе в Харькове мне квартиру не предоставят.

— Да не нужна мне ваша квартира! Представьте себе, что я сошел с ума, сбежал от жены и уехал к маме! Справка из дурдома в моем деле имеется, — выходя из себя, прокричал военкому.

Но, мне объяснили, что до нашего официального развода никакие дальнейшие действия военкомата невозможны.

Все. Очередной тупик.

Я вдруг почувствовал, что вновь накатывает состояние депрессии, близкое к тому, в котором находился накануне моей принудительной отправки в госпиталь. И когда совсем отчаялся, случайно возникло приемлемое решение.

Перед отъездом дядя Ваня вдруг возжелал побывать в старой квартире. И когда мы прибыли туда, как всегда, всей толпой, к Сашке зашел адвокат. В бумагах, которые он показал, неожиданно увидел свои данные. Оказалось, это была справка из паспортного стола. И тут только выяснилось, что все годы моей службы в армии я числился прописанным в нашей старой квартире. Каким-то образом не сработала автоматика регистрации жителей, и меня случайно не выписали из квартиры. И это оказалось выходом из моей, казалось, безвыходной ситуации.

Со справкой о прописке я вновь объявился в военкомате. Там написал заявление, что претензий к военкомату по жилью не имею, и ржавый бюрократический механизм, наконец, сдвинулся с мертвой точки. Мне выдали документы для оформления паспорта.

В паспортном столе ситуация повторилась один в один. Правда, в гражданском ведомстве все-таки сработал мой довод о том, что я сбежал от жены. Скорее всего их убедила справка военкомата о моем увольнении из армии по психиатрической статье. Сумасшедшему поверили и паспорт, наконец, выдали, проставив все необходимые штампики, кроме данных о прописке. Мне заявили, что этот штампик поставят только по решению суда. А сумасшедшим можно и не работать. Позаботится государство.

Приехали.

У меня на руках был паспорт, но без прописки. А это все равно, что не было ничего. Я все там же — на нулевой отметке.

Как долго ждать суда, а тем более его решения, никто не знал. И я решил ехать с дядей Ваней и Шуриком в Москву.

Глава 2. В Московский штиль

В Москву я ехал на волах

И думал о тебе,

Волов я палкой погонял,

Кричал им: «Цоб! Цобе!»

Эта песенка, которую мы с Вовкой Бегуном распевали под гитару, когда нам было лет по пятнадцати, очень точно отражала скорость нашего перемещения к Москве.

Накануне завершения сезона летних отпусков билетов в Москву попросту не было. Транзитные пассажиры метались от кассы к кассе, сшибая друг друга с ног тяжелой поклажей. У отдельной кассы яростно ругались, толкались локтями и периодически замахивались, а то и действительно били кого-то своими палками крепенькие, закаленные в битвах и скорые на расправу «инвалиды» всех мастей.

Лишь у воинских касс было скучно — там билеты были, но по воинским требованиям. И я впервые пожалел об изменении своего статуса. Безрезультатно послонявшись дня три у касс и не торопясь обогащать вконец обнаглевших спекулянтов, мы оставили затею с билетами, тем более что дядя, поиздержавшийся на золото Шурика и свой костюм, не спешил раскошелиться. У меня же денег не было вовсе.

Еще пару дней пробовали договариваться с проводниками. Это оказалось не дешевле, да и свободных мест давно не было, и потому нам чаще отказывали. Поезда были забиты под завязку, а люди с юга все ехали и ехали.

Посовещавшись, решили ехать через Воронеж в Рязанскую область, а уж оттуда в Москву. Три пересадки, общие вагоны и прочие неудобства, но это был реальный выход. И дядя начал готовиться к поездке.

Прежде всего, он решительно стряхнул «золотую пыль» с не менее решительно сопротивляющегося Шурика. Все побрякушки были тщательно упакованы и зашиты в милицейские галифе. Не менее тщательно были упакованы и все обновки. Чувствовалось, дядя с удовольствием зашил бы их в свой засаленный пиджак, но, увы, это было невозможно. Естественно, что и на этот случай все было предусмотрено. Каждую упакованную вещь дядя заворачивал во что-нибудь из своего немудреного гардероба: в грязную майку, в мятые пижамные брюки, или во что-то еще из подобного непрезентабельного набора. Каждый такой ком он дополнительно оборачивал в маскировочный хлам. И я, наконец, понял, что искал дядя, роясь в куче мусора мастерской художников, и что он тогда привез домой и тут же сунул в свой жуткий рюкзак.

Вскоре собранный в дорогу «мусор» был сложен, а дядя, переодевшись, приобрел вид нищего паломника, идущего на богомолье.

— Посоха только не хватает, — выдал я ценное замечание, критически оглядев внезапно преобразившегося в старика крепкого мужчину средних лет.

— А что! Идея, — неожиданно поддержал дядя, — К тому же посох это отличное оружие от грабителей.

— Да уж, — невнятно согласился с ним. А Володя, весело смеясь, уже нес из своей комнаты нечто вроде посоха. Это была толстая суковатая дубовая палка с удобным хватом, которую Володя уже кое-где украсил резьбой.

— Хороша-а-а! — с восхищением отметил дядя, разглядывая неожиданный подарок, — Только вот выглядит, как новая, — расстроился он.

— Сделаем, — ответил брат и минут через десять вынес искусственно «состаренный» посох. Дядя Ваня мгновенно засиял как Шурик в своем золоте, отчего сразу стала заметной их генетическая идентичность.

— Отец, я рядом с тобой не пойду, — вдруг заявил «обеспыленный» Шурик.

— И не надо. Так даже лучше. Вы с Толиком делайте вид, что облагодетельствовали старичка, разрешив ему посидеть рядом. И в разговоре зовите меня по-простому — «дед», — выдал ценные указания дядя. Да-а-а.

Сколько усилий, чтобы сохранить «несметные богатства», которые обеспечат его балбесу-сыну лишь снисходительные взгляды сыновей сильных мира сего.

Сделав пересадку в Лисках, которые недавно были благополучно переименованы в Георгиу-Деж, мы за сутки одолели путь до станции Кораблино Рязанской области, где жили дядя Ваня и его семья. Путь от станции до их дома напрямую занимал не более десяти минут. Но это был путь домой. А потому первым делом наш незаметно высадившийся десант, озираясь, вошел в станционный туалет, где из рюкзака были извлечены обновки, а из освободившихся галифе золото Шурика.

И вот уже джентльмен-отец под руку с позолоченным денди-сыном налегке движутся к дому, но не напрямую, а в обход — по центральной улице старого Кораблино. А позади них, навьюченный как китайский кули, опираясь на посох, бреду я — отставной офицер Советской Армии.

Похоже, в этом провинциальном городке, где все знают все обо всех, наша процессия производит фурор. Встречные останавливаются и тут же, пятясь задом, сдвигаются в сторонку, уступая нам дорогу даже на широкой улице. Они не только первыми приветствуют встретившихся им «господ», но, кажется, даже слегка им кланяются, как в старые добрые времена. А «господа» лишь снисходительно кивают головами, даже не отвечая на приветствия.

— Иван Алексеевич. Александр Иванович. С приездом, — слышится со всех сторон.

Волшебный миг торжества пустого тщеславия. Бессмыслица. Но, как манит.

Как же недолговечны мгновения успеха, а особенно, если успех мнимый. Дома один в один повторилась харьковская картина «золотого сияния» и такой же эффект ее воздействия на лиц не случайных, а заинтересованных. Из состояния истерики тетю Нину пришлось выводить достаточно долго, к тому же с применением нашатыря, валерьянки и прочих средств из домашней аптечки.

Перепало и дяде Ване, допустившему бессмысленную трату средств семьи. Примерно через час обнаружили, наконец, меня. Все время семейных дрязг я тихо сидел в сторонке, стараясь не привлекать внимания. Переключение тети на мою персону на время сгладило остроту противоречий между блага дающими и блага потребляющими. А домашние хлопоты, связанные с подготовкой праздничного обеда в честь гостя, и вовсе отложили час расплаты до худших времен.

Засуетился принявший свой повседневный вид дядя Ваня. Он притащил странного вида аппарат, оказавшийся самогонным. И работа закипела. Благо, сусло уже было подготовлено предусмотрительной тетей Ниной заранее. Вскоре проявились серьезные дефекты этой неудачной самоделки, изготовленной когда-то Шуриком. Работа была приостановлена, благо спиртного на первый случай уже хватало. А после обеда я вплотную занялся аппаратом. К вечеру из его останков и подручных материалов удалось сделать намного более совершенный, почти лабораторный, прибор, который впоследствии много лет служил дяде верой и правдой.

К вечеру собрал и установил в гостиной самодельную люстру наподобие тех, что соорудил в Харькове. Дяде они тогда понравились, и я сделал его семье небольшой подарок. Тете сюрприз тоже пришелся полюбу, а потому вскоре в доме установилась нормальная атмосфера, и Шурик, наконец, получил возможность выйти из своего убежища, где пробыл почти целый день, спасаясь от гнева матери.

Включили телевизор, и остаток моего вечера ушел на его ремонт. Когда он заработал, как положено, выяснилось, пора спать. Первый день в гостях у дяди Вани прошел.

Мое первое утро в Кораблино один в один походило на первое утро в Харькове. Только вместо отца, на пороге топтался дядя Ваня с подносом, а вместо мерефянского самогона в графинчике плескался самогон кораблинский.

— Всю ночь гнал, — радостно сообщил дядя, — Аппарат работает, как зверь. Все перегнал. Надо новое сусло ставить. Давай по стаканчику, — предложил он.

А после завтрака мы с дядей и Шуриком штукатурили стены внутреннего дворика. Работа была давно знакома — еще с детства, когда мы с братом помогали бабушке устранять последствия затяжных дождей. Украинские хатки смотрятся красиво, но как много сил тратят хозяйки, чтобы поддерживать этот вид.

Плотно пообедав с самогоном, после короткого перерыва приступили к другой работе — чистке водоотвода и водосборного колодца. А вечер ознаменовался дегустацией образцов продукции, выгнанной дядей за ночь. Дядя, не спавший всю ночь, быстро захмелел, горько плакал и просил меня немедленно объяснить тете Нине, что костюм его заставил покупать Шурик, а сам он этого делать не хотел. Тетя Нина уже давно спала, и я отказывался ее будить даже для столь важного сообщения. Дядя настаивал. Я снова отказывался. Выпивали за то, чтобы утром все прояснилось. Вскоре дяде становилось невтерпеж, и он снова настаивал, а я снова и снова отказывался. Мы угомонились далеко за полночь.

А наутро опять повторилось харьковское утро, но с дядей и кораблинским самогоном. После завтрака пошли «рыть картошку». Эта работа отняла весь день. За день мне так и не удалось сообщить тете важную для дяди информацию о костюме. А потому вечер прошел так же, как и предыдущий.

Третье утро не отличалось от первого и второго. А после завтрака я поблагодарил гостеприимных хозяев и заторопился в Москву. И тут только выяснилось, что дядя, удрученный костюмом и золотом, потерял интерес к столице. Шурик вообще все эти дни старался быть малозаметным. А потому стало ясно, что дальнейший путь в Москву предстоит одолеть в одиночку.

За две бутылки самогона дяде удалось достать мне билет до Рязани в общем вагоне проходящего поезда. К моей сумке с вещами добавился мешок картошки, которым дядя наградил за ударный труд. Поезд, как всегда прибыл задом наперед, то есть с нумерацией вагонов, обратной той, которую накануне его прибытия несколько раз сообщили по радио. И мы с дядей и братом рысью понеслись к своему вагону с мешком картошки и вещами наперевес. А за нами десятка два кораблинцев, и все они были устремлены в один вагон, ибо только в тот вагон продали билеты. Успели лишь потому, что кто-то дернул стоп-кран.

Стоп-кран, похоже, нравился не только кораблинцам. Путь в семьдесят километров до Рязани ознаменовался пятью такими инцидентами.

Добравшись до Рязани, почувствовал, что Москва почти рядом. Отсюда уже можно, при необходимости, добраться электричками. Конечно же, хотелось попасть на фирменную «Рязань-Москва», о которой уже существовал анекдот-загадка — длинная зеленая, с синей полосой, пахнет колбасой. Увы, фирменная уже увезла десант рязанцев в московский набег за дефицитными в Рязани колбасными изделиями. Пришлось ехать обычными электричками, с множеством остановок у каждого столба и пересадками на узловых станциях. К вечеру, наконец, позвонил в московскую квартиру, откуда уехал более двух месяцев назад.

Конечно же, дома меня давно ждали, но, естественно, не с теми результатами. Мой вынужденный отпуск слишком затянулся, причем на неопределенный срок.

В первую неделю мне еще радовались все. В квартире, наконец, появился мужчина. Всю неделю я устранял строительные дефекты и следы женской инициативы.

Моя деятельная теща, привыкшая рассчитывать только на себя, в бетонной коробке почувствовала себя неуютно. До переселения она всегда жила в деревянных домах, и теперь ее раздражало, что она не могла вбить гвоздь в стену там, где ей хотелось.

А когда Таня принесла с работы горсть дюбелей, теща с утра до вечера пыталась вколотить их в бетон при помощи обычного молотка. Она оставила эти попытки лишь, когда отлетевший от стены дюбель попал ей в лоб.

После этого она стала вбивать их в оконные рамы, в рамы встроенных шкафов, в любые деревянные детали. К ним она привязывала веревки для сушки белья. Естественно, под нагрузкой дюбели рано или поздно вылетали. И постепенно их место занимали все более крупные гвозди, приколачиваемые рядом. К моему приезду часть деревянных конструкций уже была в трещинах и сколах и имела непрезентабельный вид, усугубленный торчащими вкривь и вкось огромными гвоздями.

Когда все было приведено в порядок, теща стала изводить нелепыми поручениями. То требовала перевесить ковер чуть повыше, то сдвинуть его на метр влево, а то и вовсе переместить на противоположную стену.

— Вы решите окончательно, тогда переделаю, а бессмысленно дырявить стену больше не буду, — взбунтовался я.

— Будешь. Мужчина нужен, чтоб носить в дом деньги, а дома должен все время стучать молотком, выполняя женские прихоти. Денег ты не носишь, вот и стучи, — ехидничала теща. Я уже кожей ощущал ее неприязнь к моей персоне, вторгшейся, вопреки ее воле, на территорию, где она до сих пор царила безраздельно. Для начала я запретил ей выполнять «мужскую работу» по дому. А она это любила, хотя и ничего не умела.

Что ж, денег от меня действительно пока не было, но и бессмысленно стучать молотком не хотелось. «Не бери в голову. Гуляй пока со Светланкой», — посоветовала Таня. В армии этот совет слышал неоднократно. Но, я не в армии. И что теперь? Бороться с тещей? А может, мама была права, когда предупреждала, что жить в примаках нелегко? Ладно, дождусь, когда начну «носить в дом деньги».

А пока переключился на прогулки с дочерью. Прямо с утра мы уходили с ней из дома. Я не брал прогулочную коляску — мы оба любили ходить пешком. А когда Светланка уставала, брал ее на руки и носил, пока снова не просилась на землю. Главное, мы много разговаривали. Я старался говорить доступным ей языком, не сюсюкая. Рассказывал сказки, фантазируя на ходу, и наблюдал ее реакцию. И мне нравились эти прогулки, потому что мне показалось, мы стали понимать друг друга. Моя маленькая доченька стала моей расширяющейся Вселенной.

На прогулках мы никогда не ходили по одному и тому же маршруту. Я постепенно изучал окрестности и прилегающий лесной массив Лосиного Острова. До сих пор я, житель лесостепи, а потом пустыни, редко бывал в лесу. Теперь же лес был рядом с домом. И я изучал его с большим интересом.

В конце августа объявились дядя Ваня и Шурик. Они намеревались остановиться у моего двоюродного брата Бориса, но не знали, что он недавно переехал в Измайлово. А потому вынуждены были разыскать меня. Я уже знал его адрес, но еще не был у него в новой квартире. И вот такая возможность представилась.

В Москву дядя приехал все в тех же милицейских галифе и синем, в тон брюк, форменном кителе со следами споротых погон, но уже в хромовых сапогах и приличной рубашке с короткими рукавами. Не было на его голове ужасной кепки, а на спине — выгоревшего засаленного рюкзака. Собственно, в руках у дяди вообще ничего не было. «Похоже, в этот раз все ухитрился зашить в галифе», — подумал, увидев его в дверях нашей квартиры. Не был обременен поклажей и Шурик.

— Что это они? Вроде в гости приехали, а без гостинцев, — не преминула уколоть теща.

— А мешок картошки? Это дядя тогда передал, — выручил гостя, хотя и сам давно знал о его скупости. Он и в Харьков тогда приехал с пустыми руками. Да и Шурик недалеко ушел.

Отобедав, отправились в Измайлово. Боря встретил меня восторженно.

— Ну, наконец. Давно тебя ждал. Слышал, ты уволился, и будешь жить в Москве. Когда мы с тобой виделись в последний раз? — искренне интересовался моими делами брат.

— Год назад, когда ты из Чарджоу возвращался, — напомнил ему.

Мы тогда о многом рассказали друг другу. Я узнал, что брат уже не работает на заводе «Каучук», где всю жизнь проработала его мать, где до сих пор работали брат, их жены и где с юношеских лет работал сам Борис. Оказалось, великолепный специалист, мастер своего дела со среднетехническим образованием теперь работает сторожем на автостоянке.

— Боря, что случилось? — поразился тогда невиданному кульбиту любимого брата. Борис был старше на двенадцать лет. Он всегда казался мне человеком многоопытным, бывалым. По любым вопросам имел свое мнение, иногда противоположное общепринятым представлениям и нормам. Много лет брат был непререкаемым авторитетом, образцом для подражания. С годами я обошел его по многим показателям, но преклонение осталось навсегда. И Боря тоже особо выделял меня из толпы родственников.

— Знаешь, Толик, надоело горбатиться на государство. Хочется хоть немного нормально пожить, — удивил таким ответом брат.

— Нормально пожить сторожем?

— Причем здесь сторожем? Сторож — мое прикрытие, чтоб не оказаться тунеядцем и не попасть под статью. Работа великолепная — сутки дежуришь, трое свободен. Занимайся, чем хочешь. Вот и занимаюсь. Хобби стало моей работой. Днем снимаю детский садик или школу, ночью проявляю пленки и печатаю фотографии. С утра отдаю воспитателям или учителям, а дня через три снимаю выручку. За одну съемку выходит моя зарплата сторожа, за две — зарплата мастера цеха. И три недели в месяц свободен, как птица. Делай, что хочешь. Захотел, поехал на Урал, захотел — на Дальний Восток. Вот сейчас еду из Чарджоу. Поснимал там от души. Такие лица. Экзотика.

— Боря, а дальше что? Поснимал и все?

— Почему все? Некоторые снимки показываю знакомым фотохудожникам из АПН. Иногда критикуют, иногда хвалят. Несколько снимков уже опубликовали под своими фамилиями, а гонорар мне.

— Боря, а почему тебе самому не стать фотохудожником того же АПН?

— Нашел дурака. Да я их зарплату за неделю зарабатываю. Они сами рады на моем месте поработать. Только оказалось, не все могут. У них стабильности нет. Тут некоторые по моей наводке попробовали поснимать. Провалили все дело. Через неделю принесли в школу несколько снимков. Отличные снимки. А остальные, где? Снимались-то все. Не получилось, говорят. Вот тебе и фотохудожник на промысле. А у меня — скорость, стабильность и качество. И, соответственно, заработок.

Не понял я тогда меркантильных соображений брата, потому что все еще мыслил, как типичный идеалист — главное это полезная человечеству работа, а зарплата и прочие блага придут автоматически, по твоим заслугам. Государство само оценит твой труд достойно. Как же я ошибался.

— Ну, здравствуй, дядя, — приветствовал меж тем Боря дядю Ваню, — Ты не меняешься. Заморозился в одном возрасте. О-о-о! Какие шикарные штаны себе приобрел! А сапоги! Неужели натуральный хром? Типичный жокей! В скачках собрался участвовать, дядя? Или так, для форса? — шутил Борис. Шурика он даже не замечал. И тот молча стоял в дверях.

— Ты все шутишь, как всегда, — недовольно ворчал дядя, — Нет, чтобы пригласить всех в дом, а потом расспрашивать, — поучал он племянника.

— Ну, раздевайтесь и проходите в дом, — пригласил Боря и вышел из тесной прихожей, — Пойдем, Толик. Пусть раздеваются.

Мы прошли в гостиную.

— Знаешь, Толик, вот не люблю я этого жлоба, хоть убей. Еще с детства, когда мы с Генкой жили в войну в Кораблино. Да и сыночек под стать папаше, — пожаловался Борис.

Степенно вошли гости — дядя Ваня в галифе, домашних тапках и рубашке с короткими рукавами, а за ним Шурик как был, но в носках, ему тапок не хватило.

— Представляешь, Боря, такой большой кусок сала тебе приготовил. Специально выбирал. На стол положил. Так и остался на столе. Представляешь, склероз проклятый, забыл. Так жалею. Веришь? — вдруг понес дядя какую-то чушь.

— Верю, дядя. Ты же совсем не меняешься. Спасибо тебе за сало. Сейчас вот место в холодильнике освобожу, чтобы Нина посмотрела, какой большой кусок ты для нас приготовил, — поддержал дядю Ваню Боря, а я содрогался от беззвучного смеха, — Ладно, дядя, ты зачем приехал? Говори, а то мне некогда. Надо фотографии срочно печатать.

— Так, ты, гостей встречаешь? Даже не угостил, а сразу в разговоры полез, — снова заворчал дядя.

— Дядя, ты же не предупредил, что в гости приедешь. Хозяйка на работе, да и я не прохлаждаюсь. А угощение еще найти надо. Я даже не знаю, что у меня в холодильнике осталось, кроме твоего сала.

Боря достал из холодильника начатую поллитровку водки, поставил три рюмочки, быстро нарезал хлеб, положил на тарелку несколько маринованных огурчиков из банки. Дядя с явным неудовольствием следил за приготовлениями.

— Ну, ладно, вы тут давайте, угощайтесь, а я пошел, — сказал Боря и пулей вылетел из кухни.

— Ну и племянничек. Выставил початую бутылку. Как кость собакам бросил. Закуски никакой. И сам ушел. Ладно, Толик, наливай, — поворчав, выдал команду дядя.

Мы выпили и закусили. Стало ясно, больше здесь делать нечего. Сильно потускневший дядя Ваня тут же засобирался навестить второго племянника — Гену. Когда прощались, Боря отвел меня в сторонку.

— Толик, ты извини. Но, честное слово, я как завязал, на этот процесс спокойно смотреть не могу. Тянет так, что сил нет. Но, надо держаться. Мне нельзя ни капли, иначе сорвусь, — пояснил Боря свой стремительный уход из кухни, — Ты заходи ко мне в любое время. Я в основном дома. Тогда и поговорим.

Гена жил в самом центре, где занимал комнату в коммунальной квартире. Старый дом был в ужасном состоянии. Вскоре его должны были снести, а семья Гены уже давно жила на чемоданах. Тем не менее, Гена очень обрадовался приезду дяди. Особенно, когда тот попросился пожить у него несколько дней. Оказалось, недавно освободилась комната, из которой очень кстати выехали соседи.

Передав дядю с Шуриком в надежные руки, вернулся домой.

К Боре попал лишь через неделю. Мы приехали к ним в гости всей семьей в выходной. После того выходного мне было позволено бывать у брата в любой момент, когда захочется. Моя Таня попала под обаяние живого характера Бориса. Понравились друг другу и наши жены. Нина, жена Бориса, была прямым, открытым человеком — таким же, как Таня. И, конечно же, всем понравилась наша Светланка. Боря снова сделал кучу фотографий, в том числе и самую удачную фотографию жены.

Попытался поискать хоть временную работу. Но, едва показывал паспорт, выданный в Харькове и без прописки, мне отказывали. Мои объяснения никого не трогали, потому что никто не хотел неприятностей. Посетил и паспортный стол. Там встретили аналогично. Мне пояснили, что пропишут лишь после того, как в моем паспорте будут два штампика — о прописке в Харькове и о выписке оттуда.

А Боря, наконец, купил машину. Это был подержанный автомобиль «Москвич» — маленькая «Волга», как любовно называл это чудо позавчерашнего дня брат.

— Представляешь, рама сделана из трехмиллиметровой стали, а кузов — из миллиметровой. Куда там «Жигулям». Здесь все можно варить. Я в ней все переберу. Сначала ходовую, а потом все подряд, — делился своими планами новоиспеченный автовладелец.

Мгновенно начались традиционные неприятности, как и у всех, кто хранит авто на улице. В тот день, когда впервые увидел Борино приобретение, оно уже было не на ходу. Какой-то негодяй порезал шины всех стоявших во дворе автомобилей. Шиномонтажники ликовали.

А Боря выходил из себя, потому как был уверен, что это дело рук кого-то из соседей.

— Убью мерзавца, если поймаю! — кричал Боря на весь свой небольшой дворик.

— Боря. Убьешь человека из-за каких-то колес? — с удивлением спрашивал брата, уже зная, что чувствует человек, убивший даже преступника. Слава богу, что не мои пули поразили тогда убийцу беззащитных людей. Он застрелился сам, когда понял, что я загнал его в ловушку, и он нейтрализован. Но, до сих пор содрогаюсь, вспоминая тот ужас, когда осознал, что убил человека.

— Да это я так. Пар выпускаю. А вообще, честно говоря, взыграло-таки чувство собственника. Уже прикипел к моей красавице. Ты посмотри, какой у нее задок. Красота! Пасть порву, если поймаю!!! — снова заорал Боря на весь двор.

Наконец, отремонтированные колеса встали на свои места. Боря сел за руль. Рядом с ним сел инструктор — просто опытный водитель со стажем. Я тоже забрался в кабину. И мы часа три колесили по Москве. Тогда еще к экзаменам допускали без обязательного обучения в автошколах. А для Бори научиться хорошо водить машину было важнее, чем получить бумажку. Из первой поездки Боря вернулся весь мокрый от сильных эмоций.

— Вот когда приедешь сухим, считай, чему-то научился. А вообще вождению будешь учиться всю жизнь, — сказал Боре его товарищ-водитель.

Для меня эти поездки тоже оказались не лишними. Но свое водительское удостоверение я получил лишь через несколько лет. А пока брат заразил меня идеей покупки автомобиля. Правда, о чем мне было мечтать, если я все еще находился между небом и землей.

Вскоре Боря получил «права». Все оказалось проще, чем представлялось брату, замороченному байками, которыми угощали его автолюбители стоянки. Однажды он рискнул поехать на машине в Тульскую область — на родину жены. С ним поехал и его инструктор. Случайно оказалось, что сосед родителей Нины, которого по-соседски пригласили на торжество по случаю приезда гостей — автоинспектор.

Назавтра Боря официально сдал все полагающиеся экзамены, а через день уже вел машину по дороге в Москву, как полноправный автолюбитель.

С тех пор мы ездили с братом повсюду. Я благополучно пересел на место инструктора, и постепенно осваивал транспортные магистрали Москвы. Ездили много, и вскоре стал ориентироваться в этом гигантском городе, который в ближайшее время должен стать местом моего постоянного проживания.

Однажды мы возвращались с Борей из подмосковного Красногорска, где у него были какие-то дела. Неожиданно ощутил в салоне сильный запах бензина. Когда сказал об этом брату, тот не удивился.

— Бензобак подтекает. Никак не могу определить, в каком месте, — спокойно ответил Борис. По моей просьбе остановились и ужаснулись — весь бензобак был мокрым от вытекающего откуда-то бензина. Я осмотрел бензопроводы — они были сухими.

— Боря, новый бензобак стоит копейки. Недалеко от моего дома есть магазин «Автозапчасти». Заменить бензобак не проблема. Справимся сами, — предложил я.

Боря согласился. Прямо напротив дома нашли подходящую траншею, и минут за сорок справились с проблемой. А когда Боря, сняв старый бак, с досады бросил его на землю, тот разошелся по проржавевшим соединениям. Внимательно осмотрев, осознали, какой опасности подвергали себя, пытаясь залатать эту рухлядь.

Боря впервые оказался в нашей новой квартире. Больше года назад он был у нас еще в старой. Тогда он сделал первые снимки нашей двухмесячной крошки. Похоже, теща его не запомнила. Сейчас же он ей очень понравился.

— Видный мужчина, — одобрительно заявила она, когда Боря уехал, — Самостоятельный и веселый. Хороший у тебя брат.

Как-то в выходной к Боре приехали Гена с женой Тамарой. Я уже не видел Тамару лет пятнадцать, да и она меня смутно помнила. Когда привез к Геннадию дядю Ваню и Шурика, она была на работе. Так что у Бориса мы познакомились с ней заново.

Гена объявил, что им уже выделили новую квартиру на южной окраине города. И они скоро переедут туда. Когда Гена куда-то вышел, Боря высказал мне все, что думал о визите брата.

— Знаешь, Толик, Генка не в нашу Зарецкую породу пошел. Типичный Панин. Представляешь, в кои-то веки приезжаю к нему в гости, а он мне молоточек протягивает: «Боря, прибей мне вот сюда этот гвоздик, а то я не умею». Мужик называется. С детства такой. Вот и сейчас, зачем, думаешь, ко мне пожаловал? Наверняка будет просить, чтоб помог им с переездом и обустройством новой квартиры.

Похоже, в своих предположениях Боря не ошибся. Я не слышал разговора братьев, но вскоре Гена и Тамара попрощались и ушли. Я же получил приглашение посетить их всем семейством в ближайший выходной.

Таня восприняла приглашение положительно. До этого визита о моем втором брате и его семье она ничего не знала. Встретили нас радушно. Нашлись и общие интересы — грибная охота. Сам Гена Тане не приглянулся, а вот с Тамарой они, несмотря на разницу в возрасте, быстро нашли общий язык, и вскоре уединились посплетничать. Гена же обратился ко мне с той же просьбой, на которую, очевидно, получил отказ брата.

В результате у меня на целых две недели появилось занятие. Оно не было для меня новым — еще в начале года перевез на новую квартиру свою семью. Мой опыт, конечно же, пригодился. И вскоре семья Гены справила новоселье, а я снова объявился в Измайлово.

— Ну, что я тебе говорил? — смеялся Боря, — Генка меня не заарканил, так за тебя взялся. Я сразу понял, что сдашься.

Но, помогать пришлось и самому Борису. По случаю, он приобрел великолепную деталь интерьера — люстру. Это было нечто. Очень красивая люстра с множеством изящных хрустальных штучек радикально преобразила квартиру. Когда ее, наконец, включили, от нее нельзя было оторвать глаз — она ожила, переливаясь всеми цветами радуги. Ни в одной из генеральских квартир я не видел такого чуда. Да-а-а. И такое чудо за приличные деньги приобрел простой сторож автостоянки.

Глава 3. Ответственный квартиросъемщик

В октябре пришла телеграмма из Харькова — меня приглашали для участия в судебном процессе. Бюрократическая машина щелкнула и на один щелчок продвинулась к моей цели. Что ж, снова в путь.

В Харькове меня встретили как спасителя человечества. По мнению адвоката, я был проходной пешкой в предстоящих судебных баталиях. И еще меня ждали длинные мамины списки «Работа для Толика».

Но начал с похода в паспортный стол. Неожиданно в голову пришла удачная мысль, которую тут же захотелось проверить на практике. А рассуждал так. Прошло время, и вряд ли кто-то из паспортисток помнит о поголовном запрете прописки в нашу новую квартиру. Одно дело, если паспорта принесли бы все, кто вписан в ордер. Проверят ордер, поднимут документы и непременно вспомнят. Совсем иное, если требуется прописать одного человека — например, вернувшегося из армии сына к родителям. Но за время службы родители получили новую квартиру. Спрашивается, зачем прописываться в старой, где возможно живут другие люди, и тут же выписываться из нее, если проще отметку о прописке сразу сделать по новому адресу. Автоматически теряется прописка по старому адресу.

Захватив необходимые справки, двинул в паспортный стол. Логика моих рассуждений сработала. Меня выслушали, проверили документы и не обнаружив крамолы, предложили написать заявление. Едва это сделал, мне порекомендовали поскорей попасть к начальнику паспортного стола, потому что его, в связи с юбилеем, не будет на службе целую неделю, а без подписи начальника дело встанет.

Чиновника перехватил уже у машины. Я попросил его войти в положение: вернулся из армии, срочно нужна работа, а без прописки не устроиться. Мне повезло — попал под благодушное расположение широкой души бюрократа накануне его личного праздника.

— Как там наша армия? — покровительственно спросил начальник, очевидно бывший военный, даже не читая заявление, а лишь просматривая на нем визы своих подчиненных.

— Как положено — крепит могущество.

— Где служил? Чем занимался?

— Сушил порох на солнышке в Среднеазиатском округе.

— Как это? — не понял юмора бюрократ.

— Как учит партия — держать порох сухим, — уточнил я.

Бюрократ рассмеялся и тут же подмахнул заявление.

Подписанное заявление подшили в дело, заполнили какие-то бланки. И произошло чудо — у меня взяли паспорт на прописку! Предложили зайти денька через три.

Три дня был, как на иголках. Все валилось из рук, а потому мамин список таял медленно. И вот я снова в паспортном столе. Очень буднично, покопавшись в ящичке, мне возвратили паспорт, в котором стоял штампик о прописке в новой квартире. Полный бред! Так просто? Но, факт налицо — бюрократическая машина дала сбой и вместо тормоза нажала акселератор.

Как единственное прописанное в квартире лицо, автоматически стал квартиросъемщиком. Более того, с этого момента с нас просто обязаны брать квартплату, которую до сих пор брать отказывались. Одним словом, оказалось, что в нашем гигантском бюрократическом аппарате правая рука не знает, что делает левая, и мне удалось этим воспользоваться. Удача вдохновила, и я направился в военкомат.

В военном ведомстве такой же аппарат, размахивая множеством правых и левых рук, ситуацию все же контролировал. Я написал необходимое заявление о переводе моих документов в Москву, подписал его у военкома, контора заполнила бланки. Увы. На финишной прямой какой-то клерк, проверив уже упакованное дело, бланки и паспорт, заявил, что все будет отправлено по адресу, но предварительно я должен предъявить ему паспорт, в котором будет штампик о выписке из Харькова. Военные бюрократы нажали на правильную педаль и тормоза сработали.

Наш адвокат был в восторге. Он и так «накопал» немало. Оказалось, претендент на нашу квартиру имеет собственный дом в области. Более того, он и его семья прописаны и до сих пор живут в том доме, а не в общежитии, как указано в заявлении «истца». Справки о проживании его семьи в общежитии — липовые. А недавно истец бросился активно продавать свой дом в надежде «на халяву» получить квартиру в Харькове.

— Да-а-а. Кому рассказать, не поверят, — удивлялся адвокат, — В арестованную квартиру прописывают человека, даже не включенного в ордер, то есть не имеющего на нее никаких прав. Этот человек женат, имеет ребенка. Он, как квартиросъемщик, имеет право прописать свою семью. Квартира для ведомства, выдавшего ордер, потеряна. Класс!

— Не хочет жена из Москвы переезжать в Харьков, — робко возразил я.

— Не хочет, и не надо. Важно, что это в принципе возможно, — продолжал рассуждать юрист, — Вернуть ситуацию в исходное невозможно. Вас уволили из армии по болезни, по психиатрической статье. У вас иммунитет. Допустим, из благородных побуждений вы согласитесь прописать в вашу квартиру родителей. А братьев, особенно женатого, не рекомендую, — продолжил фантазировать адвокат, — Все эти лица прописаны на жилплощади, на которую ведомство незаконно выдало ордер. В общем, это дело у меня в кармане.

Как всегда, совершили культпоход на старую квартиру. К всеобщему удивлению, в квартире плотно поселился Шурик — сын дяди Вани. Вся комната была загромождена его вещами. Самого Шурика, да и Саньки не было. Первый — на занятиях, второй — на работе. Нас встретила Тамара с ребенком. Тамара тут же пожаловалась, что ей такое соседство не полюбу. Мало того, что приходится ухаживать за незваным гостем, который, конечно же, как родственник ни за что не платит, но такое ощущение, что гость постепенно становится хозяином. А причина одна — водка. Он методично спаивает слабовольного Саньку, которому вообще нельзя пить.

— И давно он у вас живет? — спросила мама.

— С конца августа. Уже два месяца. Они тогда с дядей Ваней приехали. Дядя Ваня еще недели две пожил, а этот остался, — ответила Тамара.

— Надо же. А к нам ни разу не заехали, — удивилась мама, — И вы что-то затаились. Да и Володя ничего не сказал.

— Володю они особо предупредили, чтоб не говорил. Он к нам вообще перестал заходить, как только этот тип окончательно здесь расположился.

— Батя, — вмешался я, обращаясь к отцу, внимательно слушающему, но не участвующему в разговоре, — Это же легко прекратить. Пусть переселяется в общежитие, или снимает квартиру, но не здесь. Он же не просто так Саньку спаивает. Когда вопрос с квартирой решится, он втихаря пропишется здесь и оттяпает комнату, а то и всю квартиру. С него станет. У меня есть план.

— Что за план? — оживился отец.

— Проще простого. Мы сейчас уезжаем. Тамара о нашем визите никому не рассказывает. А ты попроси своих знакомых милиционеров из паспортного стола, чтоб они внезапно проверили квартиру на предмет установления проживающих в спорной квартире. Все, кроме Шурика, проживают законно. А дальше совсем просто — в 24 часа покинуть спорное жилье.

План был принят и успешно реализован. Вот только результат оказался совершенно неожиданным. Через день после нашего визита, поздним вечером Шурик внезапно объявился на новой квартире, причем, со всем своим скарбом, который привезли друг за другом сразу несколько легковых такси.

— Принимайте гостя, — сияя золотом и широкой улыбкой, приветствовал нас Шурик, — А меня из общаги выперли. Вот решил у вас пожить, пока не устроюсь где-нибудь. Надеюсь, не возражаете? — нахально врал студент «блатного» института, не знавший, что мы давно в курсе его проблем — еще до того, как они у него возникли.

Тем не менее, браво, Шурик! Сюрприз удался. Время вторжения выбрано удачно. Кто же откажет в приюте «пострадавшему» родственнику. В общем, похоже, Шурик решил пережить смутное время у нас. Дальнейший его план очевиден — стесненные нагловатым племянником и его вещами, родители сами предложат ему старую квартиру, едва там минует смутное время. Размещая багаж так, чтобы и здесь расположиться с комфортом и надолго, по всем вопросам Шурик общался только с родителями, демонстративно не замечая меня. Они же были обескуражены настолько, что совсем не могли противостоять энергичному напору племянника. А он уже определился, что займет маленькую комнату, и попросил Володю срочно убрать оттуда его вещи, иначе ему там будет тесно. Что ж, пора брать инициативу в свои руки и показать, кто здесь хозяин, по крайней мере, юридически.

— Шурик, сегодня ты, конечно, можешь переночевать, но размещать багаж не спеши. Пусть останется, где лежит. За завтрашний день ты должен решить свою проблему с общежитием и к вечеру уехать отсюда. Нам сюрпризы накануне судебного процесса ни к чему. Вчера здесь была милиция, проверяла документы и строго предупредила, чтоб до решения суда здесь не было никого, кто не включен в ордер. Даже родителей и Володю чуть, было, не выставили на старую квартиру — по месту прописки. Я один здесь прописан и по закону — ответственный квартиросъемщик. Мне неприятности не нужны, Шурик.

На этот раз был обескуражен Шурик. Этого он, похоже, не ждал. Не могли же мы знать о том, что именно милиция выставила его со старой квартиры. А потому мое сообщение о здешнем ее визите воспринял настороженно, нисколько не усомнившись в его достоверности. Повторное строгое предупреждение Шурику было ни к чему. Чего доброго, еще в институт сообщат. Он мгновенно сник и потерял интерес к багажу, горы которого загромоздили всю прихожую, часть кухни и даже маленькую комнату.

С утра мы с Шуриком занялись поиском подходящего жилья, а в обед уже ловили такси за такси и загружали их до предела багажом. И вскоре кавалькада авто умчала «богатенького» студента престижного вуза на новое место жительства.

Эти горы багажа еще неоднократно будут возникать то на новой, то на старой квартире в полном соответствии с непредсказуемыми планами беспокойного родственника. Это будет продолжаться все годы его пребывания в Харькове. А борьба за его принудительное выселение будет все ожесточеннее и ожесточеннее, ибо наглость не знает пределов.

А пока мы облегченно вздохнули. Операция «Ы» закончилась, впереди — «новые приключения Шурика» в частном секторе жилья.

Нас же ждала череда судебных заседаний и вынужденных, довольно длительных перерывов между ними, обусловленных необходимостью перепроверки все новых и новых фактов, которые, как фокусник, все выкладывал и выкладывал наш защитник в ответ на обвинительные выпады адвоката истца.

Заседания были захватывающими, но почти всегда короткими, за исключением последнего, где было оглашено судебное решение.

Кроме последнего заседания запомнилось лишь первое, точнее не само заседание, а его преддверие, когда я впервые столкнулся с нашим обидчиком.

Я опознал его еще издали. К нам с Санькой двигалось что-то громадное, заслонившее собой яркий свет, струящийся из большого окна, расположенного в торце коридора. Это был типичный крестьянин, упакованный в военную форму. Белых офицеров большевистские комиссары безошибочно опознавали по выправке, как бы они не маскировались. Точно так же, как ни ряди крестьянина, его видно сразу. Его сопровождало несколько мелких людишек, незаметных на его фоне.

— Вот он стоит. Так что заседание состоится, — басила фигура кому-то из мелких, очевидно адвокату, — Постарайся, чтоб сегодня же покончить с этим делом.

— Вряд ли выйдет за один день, если упрутся, — возразил мелкий.

— Я ему упрусь. Я его еще за оружие привлеку. Это он милиции мог лапшу на уши вешать. Пугач он им показал. Меня-то не обманешь. Что молчишь? — вдруг обратился он к Саньке, — Или ты только дома смелый с пистолетом? — явно задирался «истец». Это уже было очевидным. «Здоровый жлоб. Палкой не убьешь», — мелькнуло в голове. Санька молчал, не отвечая на провокацию.

— Еще и стрелять не умеешь, — продолжил провоцировать жлоб, — Два выстрела и оба мимо. Знал бы, что ты так стреляешь, размазал бы по стенке. Никакой суд бы не понадобился, — подойдя к Саньке, со злобой басил он свой монолог.

— Дурак ты, дядя, — не выдержал словесного поноса брат, — Если бы я целился в тебя, ты бы здесь не стоял. А нужно будет, не промахнусь — мишень слишком крупная, дядя.

— Смотри ты, осмелел, заговорил. Думаешь, тебе твой чокнутый братец поможет? И не таких видали. Никто и ничто тебе не поможет. Вылетишь из этой квартиры пробкой. Кстати, а не твой ли это сумасшедший брат? — показал он пальцем на меня и покрутил им у виска.

И тут я сорвался. Еще во время монолога этого придурка меня начало трясти, как в лихорадке. Но, чем громче он басил над головой, тем ярче разворачивалась в моем сознании картина недавних событий. Я вдруг почему-то представил, что все еще нахожусь в госпитале, в коридоре процедурного кабинета, куда нас, троих «психов», привели два медбрата. Вот они все стоят рядом со мной.

«Это уже было. Почему повторяется? Нас обязаны пропустить без очереди. Почему этот басовитый нас оскорбляет? Да это же многоликий полковник Кац! Почему он в Харькове? И здесь от него нет покоя. Но, я успею. Я задушу его раньше, чем ему помогут», — решил, чувствуя, как все мышцы наливаются кровью, а голова праведным гневом. Сначала этот полковник Кац назвался ветврачом полигона. Он надоел мне на дежурстве своей сумасшедшей собачкой: «Где ее голова? Куда дели голову?» Откуда я знаю, где голова. А потом притворился крупным начальником и орал на меня в штабе полигона. Этот гад хотел посадить меня в тюрьму. Он орал во все свои телефоны. А бедный графин дрожал от страха. Я застрелил его красный телефон в благородном поединке. А он все не унимался. В госпитале прикинулся председателем медкомиссии. Он измучил вопросами и пытался гипнотизировать. И снова угрожал. А сам — полный кретин, потому что не знает гениев человечества, а думает, что разобрался в кристаллической жизни. Когда же он отстанет? Передо мной снова стоял заклятый враг, которого надо во что бы то ни стало уничтожить голыми руками.

— Мразь!!! — взревел я и прыжком взметнулся в воздух, как тот псих в госпитале. Мои руки в одно мгновенье с хрустом сжали горло полковника Каца. Я видел лишь его глаза. Они были полны ужаса. Он хрипел и валился куда-то в сторону. А я не чувствовал ничего, кроме наслаждения местью. Потом провалился в пустоту.

Моя, в общем-то, мотивированная вспышка ярости напугала всех участников и свидетелей происшествия. Моего врага спас от гибели кто-то из его людишек, обрушивший на мою голову горшок с комнатными цветами, висевший в простенке между двумя репродукциями. И лишь вовремя подоспевшие отец и наш адвокат спасли меня от расправы. Пока нас обоих приводили в чувство, адвокаты успели обо всем договориться. Они предложили забыть об инциденте и сосредоточиться на процессе. Нам же настоятельно рекомендовали отныне контактировать только через них.

Ни я, ни мой обидчик не участвовали в принятии решения. «Истец», оказавшийся на волосок от смерти, в тот день не проронил ни слова. И впоследствии я так и не услышал его густого баса. Некоторое время он говорил только шепотом и только со своим адвокатом. Да и позже лишь сипел и хрипел, когда его допрашивали судьи. У меня же с неделю ломила голова, и постоянно подташнивало. Похоже, эти уроды устроили мне легкое сотрясение мозга. Как бы обрадовался Иван Иванович, главный психиатр госпиталя, если бы узнал об этом. Его отчет о моем психическом состоянии непременно был бы тут же украшен замечательным фактом. Типичная схема Саши Дудеева. Жаль, что поздно.

Напуганы были и родители. Они, наконец, осознали, что просто так из армии не увольняют. Я заплатил за это своим здоровьем и своей растраченной впустую душевной энергией. На время, пока приходил в себя после травмы и сильного душевного потрясения, меня оставили в покое. Мне, наконец, перестали докучать постоянными разговорами о моем будущем, которое родители представляли совсем не таким, каким его видел я.

Стоило мне тогда показать свой паспорт с пропиской, как обрадованные родители тут же посоветовали немедленно устроиться на авиазавод, где я когда-то работал в период учебы в авиационном институте.

— Мама, кем устроиться? — спрашивал я, — У меня всего лишь второй разряд слесаря-жестянщика. Да. Тогда я там прилично зарабатывал, но это было много лет назад. Все нормативы поменялись. Все изменилось. К тому же у меня высшее образование. А мастер и инженер получают копейки. Да и то эти места надо еще заслужить. У меня другая специальность. К тому же я все уже решил. Я буду работать по своей специальности в Москве. Я об этом вам уже говорил неоднократно.

— И ты уедешь в чужой город? Здесь тебе все знакомо с детства, а там? Огромный город, чужие люди. Здесь ты уже прописан, а там еще полная неизвестность, — пыталась убедить мама.

— Мама, там куча наших родственников. Даже больше, чем в Харькове. Там куча знакомых по Казахстану. Там, наконец, живет моя семья. Почему вы не можете меня понять? — выкладывал я свои аргументы.

— Вот-вот. Твоя семья. Здесь уже не твоя семья. Ты не спросил нас, когда женился, а теперь у тебя своя семья. Предложи им переехать в Харьков и увидишь, что они ответят — сразу откажутся. Вот тебе и семья. Вот у Саши Бондаря — семья. Валя, какая красавица, скоро институт окончит. А у тебя что? Ты и здесь, в Харькове, найдешь себе достойную жену, — продолжала воспитывать мать. В этом месте я, как правило, выходил из себя и взрывался.

— Мама, я не хочу обсуждать свою личную жизнь. Свой выбор я уже сделал. Тебе и Людочка не нравилась, хотя Вале до нее далеко по всем параметрам. Людочки больше нет. Что же касается Вали, то стоит мне ее позвать, она бросит все. Но, надо ли мне разрушать ее семью? Ты всегда говорила: «На чужом несчастье счастья не построишь». А сами? И она, и ты готовы толкнуть меня на этот путь. Все, вопрос закрыт.

На этом разговор обычно завершался, но на следующий день все повторялось.

Лишь через неделю после инцидента в коридоре здания суда я, наконец, почувствовал себя немного лучше. Признаки сотрясения почти прошли, постепенно рассосалась и большая шишка на голове. Но, осталось нечто такое, чему я пока не мог найти объяснения. Я стал бояться самого себя, точнее, непредсказуемости своих поступков.

Меж тем судебный процесс затягивался. Перерывы между заседаниями становились все продолжительней и продолжительней. Создавалось впечатление, что моя судебная эпопея никогда не кончится, как и затянувшийся, вот уже на полгода, переходный период от моей военной службы к «гражданской» жизни.

Дома меня постепенно оставили в покое. Мамин список «Работа для Толика» был отложен до лучших времен. Неопределенность в судебных делах создавала чемоданное настроение не только у меня. Временами казалось, что родители готовы плюнуть на все и вернуться со всеми пожитками на старую квартиру. Там была наша прежняя жизнь. Там все было родное. А здесь? Обычный новый район. Странная «доработанная» квартирными мошенниками темная квартира на неудобном первом этаже. Ванная и туалет? Что толку от такой ванной. Горячая вода бывает редко, а летом вообще не подается. И тогда ванна превращается в привычное корыто. Да и к дворовому туалету в старом дворике мы давным-давно привыкли. Зато, куда не глянешь, воспоминания-воспоминания-воспоминания.

Незаметно подтянулась осень. В Харькове она действительно сезон года. Подкрадывается постепенно, длится долго и плавно переходит в зиму. Совсем не то в Казахстане. Сегодня нестерпимая жара, а завтра, выйдя в рубашке с коротким рукавом, стремительно несешься назад и надеваешь теплый свитер и куртку. Потом с неделю дуют сильные ветры, поднимая тучи мелкого песка, а потом резко холодает. Снег еще будет нескоро, а может и вообще не выпасть за всю зиму, но всем уже понятно, что пришла зима.

Теплая золотая осень уже подходила к финишу, когда наш адвокат вдруг объявил, что, похоже, мы, как и осень, выходим на финишную прямую. Не исключено, что еще до Октябрьских праздников начнется заключительное заседание, которое продлится дня два-три, по завершении которого будет оглашено судебное решение.

Новость вдохновляла, но ощущение бессмысленности моего пребывания на всех этих заседаниях меня не покидала. И я сказал адвокату, что скорей всего уеду на праздники в Москву. Мое сообщение его напугало.

— Да вы что? Вы же моя козырная карта. Забудьте о праздниках. Сейчас именно от вас будет зависеть все, — темпераментно пояснил адвокат.

А мне уже было все равно, чем закончится этот процесс. Лишь бы он закончился поскорее, и я смог бы, наконец, уехать туда, где меня уже давно ждут жена и дочь, где ждет интересная работа и учеба.

Время до начала процесса тянулось томительно медленно. Днем я еще чем-то был занят, а вечерами меня одолевала тоска, причем тоска беспричинная. Хотя, мне кажется, беспричинной тоски не бывает.

Лишь Володя периодически пытался показывать мне свои картины и большие красочные альбомы репродукций картин известных авторов. В последнее время он увлекся импрессионистами, и весь вечер до поздней ночи я слушал его рассказы о жизни этих художников. Вначале почти не слушал, но с каждым вечером ощущал, что мои познания в области искусства становятся все обширней и все глубже.

А заключительное заседание все переносили и переносили. И лишь во второй половине ноября свершилось чудо — была назначена окончательная дата, перенос которой невозможен. Уже в первый день заседание продлилось несколько часов. Но лишь на следующий день добрались, наконец, до меня. Я проходил по делу как «свидетель».

И вот судья вызвал меня для опроса. После формальных вопросов судьи меня передали адвокатам.

— Вы женаты? — последовал вопрос адвоката «истца».

— Да, — ответил я, понимая, какой вопрос будет дальше. Так и случилось.

— А где живет ваша жена и ребенок?

— В Москве.

— У них есть жилплощадь?

— Да. Они проживают в квартире, которую получила мать жены.

— Значит, и у вас там есть жилплощадь, если вы решите жить с семьей в Москве?

— У меня нет там жилплощади. Да и как я могу знать, что будет завтра, если не знаю, чем закончится день сегодняшний. Из армии меня направили в Харьков, а не по месту жительства жены. Харьков — мой родной город. И в данный момент официально я — харьковчанин.

— Как вам удалось прописаться, если не секрет? — задал вопрос адвокат «истца», и я краем глаза отметил, как дернулся наш адвокат. Но я остановил его жестом.

— Без проблем. Все годы моей службы в армии, вопрос о моей прописке никем не ставился. Я жил в казарме, затем дома, а затем в офицерском общежитии части. Когда оформлял паспорт, в паспортном столе сообщили, что моя харьковская прописка не аннулирована. И в мой паспорт можно без проблем вписать как старый адрес, так и новый — по месту жительства родителей, если они не возражают. В последнем случае моя прописка по старому адресу будет аннулирована. Я выбрал новый адрес.

— За эту операцию вы кому-нибудь платили? — последовал явно провокационный вопрос.

— Протестую, — тут же заявил протест наш адвокат. Судья протест принял.

— Скажите, по какой причине вас уволили из армии? — задал, наконец, вопрос наш адвокат.

— Я комиссован и уволен по болезни, — ответил я.

— В каком отделении госпиталя вас лечили и комиссовали?

— В психиатрическом, — ответил я, чувствуя, что больше у меня спрашивать нечего. Так и оказалось.

На следующий день объявили судебное решение. «Истцу» отказали. Все аресты сняты. Ордер нашего обидчика признан недействительным.

В общем, мы победили. Оставалось лишь дождаться решений по апелляции, если, конечно, «истец» ее подаст. Но все это уже будет проходить без нашего участия.

— Могу ли я, наконец, ехать в Москву, — спросил адвоката.

— Подождите десять дней. Если апелляции не будет, можете ехать, — ответил адвокат, — Но, выписаться вы сможете лишь после того, как родители получат на руки решение суда и на его основании пропишутся в новой квартире.

Что ж, мой полугодовой «отдых» близок к завершению. И еще, я интуитивно почувствовал, что это был последний столь продолжительный период моей жизни в родном городе.

А чтобы время пошло быстрей, пришлось вспомнить о мамином списке «Работа для Толика». Похоже, другого Толика в обеих квартирах вплоть до следующего моего отпуска не найдется. И этот список так и будет расти и расти.

Апелляцию наш противник так и не подал. Отец попытался узнать, когда можно получить решение суда, но его лишь обнадежили обещанием, что это случится еще до новогодних праздников. Я оставил свой паспорт и доверенность отцу, и купил билет до Москвы.

За день до отъезда навестил кладбище. Перед тем, как надолго уехать из города, я всегда приезжал сюда, к моей любимой Людочке. За полгода, которые здесь не был, так и не обнаружил следов посещения могилы кем-нибудь из ее родственников. Памятник на новом основании теперь стоял надежно, но новая фотография на нем так и не появилась, и предназначенный для нее овал до сих пор зиял пустотой. Что ж, запишу в свой личный символический список «Работа для Толика».

За час привел в порядок могилку и заказал рабочим окраску оградки.

«Что еще я могу сделать для тебя, любимая? Как жаль, что это уже ничего не изменит в опустевшей без тебя Вселенной. Я не смог сделать для тебя самого главного — спасти от неминуемой смерти. А все остальное — бессмыслица. Оно лишь пустяк для тщетного успокоения твоих родных и близких, которые еще помнят тебя. Ты где-то здесь, любимая, совсем близко от меня, но как далеки мы теперь друг от друга. Как бы хотелось, чтобы хоть на миг исчезла страшная бездна, разделяющая нас. Чтобы смог протянуть руку и снова ощутить тепло и нежность твоей руки, как тогда, когда часами сидел у постели, любуясь красотой, которую так и не смогла победить болезнь, но которую безжалостно уничтожила смерть. Но я помню твое цветение, мой самый яркий и неповторимый цветочек. Я помню тебя совсем маленькой хорошенькой девочкой, одетой в хлам с чужого плеча. Помню наши детские игры, и как я защищал тебя — свою младшую сестренку. Помню тебя маленькой мамой твоей двухлетней сестры. Помню, как мы вместе ухаживали за нашими малышами и играли с ними. Помню, как ты поразила своим блестящим выступлением на соревнованиях, а я понял, что люблю тебя, и буду сражаться за твою любовь хоть со всем миром. Помню нашу весну, когда впервые заглянул в твои глаза и утонул в них навсегда. Помню наши дни счастья, когда мы любили друг друга так искренне и так чисто, как бывает лишь, когда любовь взаимна. Помню решимость и одновременно слезы в твоих глазах, когда мы расставались на долгие годы, а я ничего не мог понять, что произошло, и почему ты так внезапно переменилась ко мне. Помню день нашей встречи через столько лет разлуки, искалечившей наши судьбы. Как же прекрасна ты была, любимая! Помню вечер, когда ты приняла мое предложение и стала моей невестой. Помню месяцы, проведенные у твоей постели, когда ты безнадежно болела, не жалуясь на судьбу. Помню наш последний разговор накануне твоей смерти. Ничто не подсказало тогда, что вижу тебя живой в последний раз. Ты простилась со мной без слез, с улыбкой, словно мы расставались ненадолго. Помню все наши разговоры в детстве и в юности, и в последний год твоей такой коротенькой жизни. Я помню все, любимая, и никогда не забуду ничего из того, что было связано с тобой. Потому что не было ничего ярче и светлей в моей жизни, чем наша с тобой дружба и наша большая любовь навсегда», — мысленно говорил любимой, а, по сути, самому себе.

И снова заморосил затяжной осенний дождик, а я стоял и стоял у могилы моей любимой Людочки, ясно осознавая, что эта могила — самое дорогое, что оставляю в родном городе, который теряю окончательно и бесповоротно.

Глава 4. Здравствуй, Москва!

Москва встретила по-зимнему. Небо посыпало стылую землю снежной крупой. Мела поземка, но тротуары были еще чистыми от снега. Было прохладно, но не холодно. Так, временное похолодание.

Примерно так же встретили и дома. Едва вошел, теща, как всегда, съехидничала:

— А мы думали, ты в Харькове остался жить. Ну, что, завтра на работу?

Что ей ответить, и надо ли отвечать? Не моя вина, что так сложились обстоятельства, что бюрократическая машина неповоротлива и работает со скрипом и скрежетом. Только и остается — набраться терпения и ждать.

Радовалась моему приезду только Светланка. Целый день не отходила от меня. Вечером приехала с работы Таня. Конечно, она тоже была рада моему возвращению, но по мгновенно упавшему настроению было видно, что результаты этой поездки в Харьков ее, как и тещу, не порадовали. Еще бы! Из первой поездки я вернулся хотя бы с паспортом, а из второй — без паспорта, да еще с ненужной харьковской пропиской. Она уже не воспринимала, что это все-таки прогресс, потому что ждала конечного результата. А его не было. Чуть позже в нашем разговоре впервые всплыл финансовый вопрос. Поездки истощили мой кошелек, а денежных поступлений можно было ждать лишь, когда документы поступят в московский военкомат. И неизвестно, когда они еще поступят.

Вряд ли в день моего приезда мы с женой обсуждали бы эту тему. Но, похоже, не обошлось без влияния тещи, и Таня заранее была готова к нелицеприятному разговору. Представляю, сколько усилий приложила мать, внушая дочери свои меркантильные соображения. Помню, еще в Казахстане сказал Тане, что «на гражданке» мне, очевидно, не скоро удастся достичь уровня моего армейского жалования. Тогда она ответила, что неважно, сколько буду получать. Важно, что мы, наконец, будем все вместе. И вот впервые оказалось, что этого недостаточно. Настроение резко упало.

— Что ж, в Харькове мне предложили устроиться работать на авиазавод. Если это выход, готов завтра же вернуться. К тому же наш адвокат сказал, что я имею право прописать мою семью в новой квартире. Ты готова ехать со мной в Харьков? — спросил я Таню, заранее зная ответ. Реакция на мои слова оказалась неожиданной для нас обоих. В комнату ворвалась теща, которая, стоя под дверью, подслушивала наш разговор.

— Езжайте в свое Харьково! — тут же выложила она свое видение нашей проблемы.

Но, нет худа без добра — неудачное вторжение тещи мгновенно положило конец нашей размолвке. Теща была выдворена, а Таня, наконец, стала слушать, а главное — слышать то, что рассказывал ей о харьковских событиях.

Решили, что никто никуда не поедет, а с утра займусь ремонтом квартиры. Еще днем обратил внимание на отошедшие кое-где обои. Особенно это было заметно в комнате тещи — в углах у окон. В Харькове обои были не в почете, большинство предпочитало окраску стен. А потому предстояло освоить совершенно незнакомую операцию.

К моему удивлению, все оказалось гораздо сложней, чем думал. Стоило вскрыть угол, оттуда высыпалось все, что могло сыпаться. Остальное вывалилось. Часть сразу, а часть от легких постукиваний молотком. Оголилась арматура, а в образовавшуюся щель между плитами была видна улица. И это новый дом. И года не прошло с момента сдачи в эксплуатацию. Теща была поражена и испугана.

— Да ты так весь дом разрушишь! Езжай в Харьково, там ломай, а здесь не смей. Немедленно прекрати, а то милицию вызову! — закричала она так, что напугала Светланку, которая тут же расплакалась. Успокоив дочь, убрал мусор, заткнул щели тряпьем и отправился на поиски стройматериалов.

В магазине «Хозтовары» цемент продавали расфасованным в килограммовые пакетики по рублю за пакетик. Мне же требовалось не меньше пятидесятикилограммового мешка. Стоил такой мешок цемента три рубля, но это был дефицитный товар. Обошел ближайшие стройки. Но, туда поставляли готовый бетон, строго по графику. В конце концов, поиски все же увенчались успехом — за пятерку купил мешок цемента у какого-то пьяного сантехника.

Песок обнаружил лишь в детской песочнице. Но выхода не было. Простите меня, дети. Хотя, какие дети глубокой осенью у песочницы? В качестве щебня решил добавлять то, что высыпалось из развороченного угла. Все было готово, и я приступил к работе. Неожиданно обнаружил подглядывающую в дверную щель тещу. Сделал вид, что не заметил.

Когда полностью заделал угол, пригласил оценить работу. Вид забетонированного угла впечатления не произвел, но успокоил.

— А где обои? Как я в такой комнате буду спать? — снова закапризничала теща.

Зато, когда принялся за второй угол, проблем больше не возникло. Тане, вернувшейся с работы, тоже успел показать вид на вечернюю улицу через огромную амбразуру между панелями. Половина щели уже была заделана, а потому жена ничуть не испугалась, хотя и очень удивилась.

В выходной, отстояв четырехчасовую очередь в «Доме обоев», приобрели очередной дефицит — несколько вязанок этих самых обоев.

Новые обои очень понравились тещиному коту. Едва, далеко за полночь, завершил обойные работы в коридоре, как наутро они уже висели клочьями. По следам когтей понял, что это резвился котяра, который, судя по всему, прыгал на стену, цеплял когтями клок еще сырых обоев и, сдирая их со стен от верха до самого пола, падал с добычей.

Целую неделю не мог себя заставить устранить следы кошачьей шалости. Переклеив, в конце концов, обои, следил за ними до тех пор, пока не высохли. Наутро снова обнаружил следы кошачьих когтей, но содрать обои хулиган не смог, а потому, похоже, потерял интерес к такого рода забаве.

Перед новогодними праздниками приехал из Харькова отец. Он, наконец, привез мой паспорт с нужными штампиками, удостоверение личности офицера запаса, а также мою трудовую книжку и удостоверение члена профсоюза. Я давно забыл о существовании этих «гражданских» документов, которые были оформлены, когда еще работал на авиазаводе. Но, оказалось, мама их бережно сохранила.

Отец пробыл в гостях всего сутки. В тот его приезд он впервые увидел свою внучку, а Светланка дедушку, и еще успел порадовать всех, приготовив замечательный украинский борщ. А у меня, наконец, были развязаны руки.

Еще до праздников, уже без всяких проблем, оформил московскую прописку и встал на учет в московский военкомат. В военкомате заверили, что, как только прибудут документы, меня известят открыткой. Что ж, полгода ушли на безделицу — на получение и юридическое оформление естественного человеческого права жить и работать там, где живет семья.

Предпраздничная Москва произвела удручающее впечатление. Казалось, накануне праздников все население ринулось в магазины. Но если в рабочие дни очереди возникали в основном в утренние и вечерние часы, то теперь многократно выросшие вереницы людей заполняли каждый магазин, и очереди часто начинались прямо от входа в магазин, а то и на улице. Около нашего совсем небольшого для растущего микрорайона местного магазина постоянно стояли по два-три автобуса с владимирскими, ярославскими и подмосковными номерами, а прибывшие в них «туристы» штурмовали стремительно опустошаемые продуктовые прилавки.

— Отпускать только по одному батону в руки! — кричали любители колбасы из очередного только что подъехавшего автобуса.

— С какой стати? Отпускать без ограничений! Меньше спать надо! — кричали те, чья очередь уже подошла, а их автобус уже подавал беспокойные сигналы, поторапливая отстающих. В конце концов, побеждали те, кого в данный момент было больше или же те, кто громче кричал.

Мы с Таней съездили в ее родные места, где ей все было давным-давно знакомо и привычно. Но и там у всех магазинов стояли такие же автобусы с беспокойными стайками продовольственных «туристов», увешанных хозяйственными сумками, рюкзаками, а то и обычными мешками.

Кроме продовольствия, купили двухметровую елку. Когда ее принесли, Светланка от восторга была на седьмом небе. Она не хотела уходить из коридора, где мы оставили лесную красавицу. От нее пахло хвоей и отдавало морозцем, а потому пришлось удалить дочь в комнату, пообещав, что скоро вместе начнем украшать нашу елочку.

В доме была большая коробка с елочными игрушками. Таня собирала ее годами, и я обнаружил много занятных экземпляров времени моего детства. Оказалось, только в Москве я впервые увидел настоящую ель. На Украине вместо елей почему-то ставили сосны, а потому именно они ассоциировались у меня с главным новогодним символом. И когда мы с Таней попали на елочный базар, был поражен невзрачным видом предлагаемой продукции. А Таня только рассмеялась и рассказала, что точно также была поражена, когда в Харькове, куда ее направили в командировку, увидела, что вместо елей всюду стоят новогодние сосны.

Елочку выбрали замечательную. Украшенная игрушками, она выглядела великолепно. Это был первый праздник, который наша семья встретила в полном составе. А для дочери именно эта елка стала самым первым детским воспоминанием.

Едва отшумели новогодние праздники, ринулся в Подлипки устраиваться на работу. Полгода назад уже договорился обо всем со своим будущим начальником Бродским, которого много лет знал по совместной работе на главном ракетном полигоне страны. Тогда же, еще до разговора с Бродским, переговорил и с начальником отдела кадров Петровым. Но в тот день у меня не было ни одного документа из тех, которые требуются при оформлении на работу. Сейчас же вошел в кабинет начальника отдела кадров ЦКБЭМ с их полным комплектом.

— А вы в курсе, что тема Н1 закрыта? — огорошил своим вопросом-сообщением Петров.

— Вы знаете, наши спецслужбы не смогли разыскать меня в Харькове, где я оформлял «гражданские» документы, а с агентами иностранных разведок, к сожалению, незнаком. Так что вы первый принесли мне это пренеприятнейшее известие, — развеселил я Петрова, пытаясь сообразить, чем это мне угрожает.

Похоже, действительно угрожает, иначе не было бы этого вопроса. Закрыта и закрыта. Будут другие.

— Известие действительно неприятное, — продолжил Петров, — Вот только что с вами делать, не знаю. Прием на предприятие временно прекращен, — добил кадровик и замолчал. Молчал и я. Столько усилий, и все напрасно. Что же делать? Снова ждать или искать другую работу?

— Знаете, свяжитесь с Бродским. Он сможет вам помочь. Тем более вы с ним договорились, — посоветовал Петров.

— Ты куда пропал? — удивился Бродский моему звонку, — Жди у Петрова, — выслушав, скомандовал он. Минут через пятнадцать Эмиль Борисович появился в кабинете начальника отдела кадров.

Бродский тут же заморочил голову Петрову, заявив, что клетку в штатном расписании, которую отвели для меня, не сократили, и она пуста, а это значит, меня взяли на работу еще до выхода приказа о прекращении приема. Петров пытался спорить, но вскоре сдался, не выдержав напора и аргументации Бродского.

У меня приняли документы и проинформировали, что работать смогу лишь после того, как все проверят по линии госбезопасности. Это займет около месяца, а пока могу продолжить свой отдых. Этого мне только не хватало. Как же я устал от такого отдыха.

Удивительно, но дома мое известие восприняли спокойно. Похоже, всех устроило, что приняли документы, установили должность и зарплату. И уже неважно, когда начну работать. Главное — определилось, наконец, мое общественное положение. Не самое плохое.

Примерно через месяц пришла открытка из военкомата. Прибыли документы из Харькова. Именно с этого момента появилось ощущение, что затянувшийся переходный период от военной службы к «гражданской» жизни близится к завершению. Увы. Я оказался в начале очередного этапа все того же переходного периода. Хорошо, еще не вышел на работу, потому что пришлось бы брать двухнедельный отпуск, чтобы выполнить то, что потребовали в военкомате.

Для начала выдали опечатанный конверт и направили в психдиспансер. Там поставили на учет и объявили, что мне предстоит врачебная комиссия. А для подготовки к ней я обязан пройти диспансеризацию в местной поликлинике.

Недели через две я, наконец, прошел все мытарства диспансеризации и набравшись практического опыта, легко проскользнул к психиатру.

Главврач диспансера сказал, что сам посмотрит документы, но вряд ли сможет отменить решение врачебной комиссии полигона. И мне все равно придется десять лет состоять на учете в психдиспансере. Если за этот срок не будет рецидивов заболевания, меня снимут с учета. Главврач пригласил беседовавших со мной врачей. Меня отпустили, сообщив, что ВТЭК будет на следующей неделе.

Через неделю комиссия, на основании представленных военкоматом документов, объявила меня инвалидом третьей группы. Полный бред. Есть человек, который утверждает, что он здоров. С ним беседуют «специалисты» и даже главврач. Но, есть «правильные» документы, подтверждающие заболевание. И срабатывает бюрократический принцип — согласно документам человек болен. Значит, он болен. Всё.

Мне выдали опечатанный конверт, который доставил в военкомат. Конверт вскрыли, а меня попросили подождать в коридоре. Через полчаса вызвали и объявили, что мне, как инвалиду, утратившему трудоспособность в армии, назначена пенсия. Тут же направили в кассу, где я получил пенсию сразу за восемь месяцев. Что ж, неожиданный подарок.

Деньги оказались как нельзя кстати. Пришла открытка из мебельного магазина, извещавшая, что подошла наша очередь на комплект кухонной мебели. Денег хватило не только на этот комплект. Потолкавшись по магазинам, по случаю купили шкаф, потом стол со стульями, а вскоре и небольшой холодильник. Теща ненадолго подобрела.

И вот, наконец, свершилось. Меня вызвали в отдел кадров к Петрову. Он сообщил, что все проверки моей личности завершены и мне разрешено работать в ЦКБЭМ. С завтрашнего дня я должен приступить к работе. Вот и всё. Восьмимесячный переходный период позади. Завтра на работу. Даже не верится.

Мой первый рабочий день «на гражданке». Забавно. Такое уже однажды было, когда нас, первокурсников авиационного института, обязали отработать целый год на «рабочих» должностях авиазавода.

И вот через много лет я впервые прошел проходную завода, на территории которого размещалось ЦКБЭМ. Прямо за проходной оказалась небольшая, покрытая гранитными плитами, площадь с памятником С. П. Королеву. Люди, выходя из проходной, огибали ее двумя потоками, хотя пройти напрямик было бы удобней. Оказалось, на морозе плиты становились скользкими, и ходить по ним было небезопасно. А потому на зиму площадь огородили красными лентами.

Широкий тротуар, проложенный вдоль обычных заводских цехов и прерывающийся лишь там, где его пересекали железнодорожные пути, вывел на «большую дорогу», расположенную перпендикулярно. Повернув, как мне подсказали в бюро пропусков, налево, прошел невысокий, но протяженный цех и подошел к нужному корпусу.

Отдел Бродского располагался на первом этаже, в зале приличных размеров, в котором стояли с десяток кульманов и около сотни канцелярских столов и шкафов.

Кроме Бродского, голос которого раздавался где-то в глубине зала, обнаружил множество людей, знакомых по Казахстану.

— Привет! А ты что здесь делаешь? Как сюда попал? — с этим вопросом они обращались ко мне весь мой путь, который вел через зал прямо к столу, за которым восседал Бродский.

— Зарецкий, иди сюда, — подозвал заметивший меня Эмиль Борисович, — Оставьте человека в покое. Успеете пообщаться, — осадил он особо ретивых работников, которые, вскочив со своих мест, уже направлялись ко мне.

Бродский представил меня сидевшим за его столом начальникам секторов. И Мазо, и Разумовского я знал по последнему пуску, а двух других видел впервые. Вскоре выяснилось, что мне придется работать в секторе Мазо. Ну и ну. Я тут же вспомнил отзывы о нем моего сменщика Пети Иванова, который, в отличие от меня, контактировал по большей части с ним. Выяснилось, что ведущий инженер Кузнецов — подчиненный Мазо.

Многоопытный Кузнецов в подчинении у самовлюбленного выскочки Мазо? Да-а-а. Похоже, и «на гражданке» возможны такие же чудеса, как и в родной Советской Армии. Но, конструкторское бюро не армия. Непонятно.

Ну, что ж, и не такое переживали. «Вот Петя посмеется, когда узнает, кто у меня начальник», — подумал я.

А Бродский меж тем пригласил Кузнецова. С Владимиром Александровичем мы не виделись с момента моего первого визита в Подлипки, когда случайно встретились у газетного киоска. Именно с его легкой руки я и оказался в испытательном отделе.

Эмиль Борисович объявил, что мы будем работать в паре и передал меня в его руки. Ну, хоть в этом повезло. У Кузнецова было чему поучиться.

Владимир Александрович тут же похитил меня у Бродского, и мы переместились за его стол. Порыскав по залу, обнаружили «ничейный» стол и тут же перенесли его к кузнецовскому. Нашли и лишний стул. Так в первый же рабочий день я получил свое рабочее место.

— Пора бы и перекурить, — объявил Кузнецов, едва завершили перестановку, — Пойдем на улицу. Погодка какая. Не хочется в зале сидеть.

Мы вышли в просторный вестибюль и через парадный подъезд по парадной лестнице попали в тихий уютный уголок, украшенный высокими серебристыми елями. Прямо напротив корпуса обнаружил парадный въезд на предприятие. Там, в огороженном высоким ажурным забором «кармане», стоял с десяток автомобилей.

— А откуда здесь иномарки? — спросил у Кузнецова, удивляясь, как они вообще могли оказаться на территории закрытого предприятия. А такие модели я вообще видел «живьем» впервые.

— Это машины космонавтов, — пояснил Владимир Александрович, — Вон тот «СААБ– Феоктистова, «Мерседес» — Макарова.

В это время открылись ворота и в «карман» въехала четырехглазая черная «Волга». Открылись вторые ворота, и машина подъехала к парадному подъезду. Из нее вышли космонавт Попович с незнакомым майором и прошли в корпус, а машина тут же вернулась в «карман» и встала на стоянку.

— Владимир Александрович, а где кабинет Королева?

— Когда я пришел работать, он был там, — показал Кузнецов рукой на соседний корпус, — Мы тогда размещались в таком же зале рядом с его кабинетом. Сергей Павлович к нам заходил по нескольку раз в день и всех нас знал в лицо. Тогда КБ было совсем маленьким. Каждый человек был на счету, каждый заметен и важен. А сейчас, — он безнадежно махнул рукой и замолчал, укутавшись клубами дыма и жадно глотая яд своей сигареты.

— А где сейчас кабинет Главного конструктора, и кто назначен вместо Мишина? — прервал его молчание.

— А ты разве не знаешь? — удивился Кузнецов.

— Откуда?

— Глушко. Валентин Петрович. Его кабинет на втором этаже, прямо над нашим залом, — ответил ветеран таким тоном, что сразу вспомнил все, что слышал о соперничестве этих двух гениев ракетно-космической техники. Понятно, что для всех, кто работал с Королевым, назначение Глушко было воспринято, мягко говоря, без энтузиазма, — Сидит гад в кабинете СП и рушит все, что тот создал. Для начала тут же прикрыл Н1. Без всяких объяснений. Всех наверху взбаламутил. Ну, закрыл тему, а что дальше? Что он предложил взамен? Ничего. Вот и сидим, — и Кузнецов вновь исчез в облаке густого дыма.

— Может еще предложит, — с оптимизмом заявил я, — Глушко тоже не всегда только двигателями занимался. Он с ракет начинал.

— Да что он может предложить! Очередную вонючку? Потравимся все с его движками. СП всегда о людях думал, а не о технических характеристиках. А этот. Для начала отменил все совещания. Заявил, что разговаривать будет только с тремя своими замами. А те должны узнавать все каждый от своих трех замов или помов. И так по цепочке. Научная организация труда. Бред. СП, если надо, мог дойти до любого рабочего и узнать у первоисточника все, что нужно.

— Да это, Владимир Александрович, у каждого свои методы. Он так привык работать в своем КБ.

— Но здесь-то он не в своем. У нас свои традиции. Хрен он что узнает от своих трех замов. Они не гении, а обычные люди. Будут врать, чтоб не выглядеть некомпетентными. И так по всей цепочке. Никогда до правды не доберется. Королев это понимал. А этот, похоже, не совсем. В маленьком КБ может такая схема проходит, а у нас. СП сколько боролся, чтоб избавиться от балласта. Как только что-то начало получаться, КБ стало расти, как на дрожжах. И чем больше народу, тем меньше толку. Все ходят, что-то пишут друг другу. Все бумагой завалили. СП смотрел-смотрел на это безобразие, не выдержал, стукнул кулаком. А тут профсоюз. Ты хоть и главный, а без профсоюза не моги. А тут партком, завком и еще куча бездельников выползла с претензиями. Какая тут работа. Сначала отчитайся перед коллективом. СП когда понял, во что ввязался, обратился напрямую к Никите. Так ему и сказал: «Что я за Главный, если лодыря и бездельника уволить не могу?» Никита Короля уважал. Тут же дал все полномочия. И снова не тут-то было. Визг поднялся жуткий. А потом кто-то подсказал выход. Создали ЦНИИМАШ. Так, бутафория. Вроде бы головной институт над всеми КБ нашей отрасли. Вся шушера туда и ринулась. КБ мгновенно опустело. Остались одни энтузиасты. Снова пошла работа. А тут эти хорьки из института начали нас бумажками бомбардировать. Ну, СП, разумеется, послал их подальше. Кто посообразительней, оттуда назад, к нам. Не успели оглянуться, КБ опять разбухло. И так по спирали — то разбухнем, то сожмемся. А как Мишина поставили, все рухнуло. У Короля авторитет, а Мишина кто будет слушать. Его моментально придавили. Так и не смог он Н1 довести. Жаль машину. А еще больше жаль КБ. Оно теперь так разрослось, что три корпуса построили, а не помещаемся. Вон на той стороне громадину заканчивают — ЛКК. Думаю, и там не разместимся. Пошли в зал, а то я совсем расстроюсь, — погасил окурок Кузнецов, и мы отправились на рабочее место.

По дороге зашли в туалет. Выходя оттуда, лоб в лоб столкнулся с космонавтом Феоктистовым. От неожиданности отскочил в сторону.

«Поприветствовать? Неудобно. Не то место. Не заметить? Тоже неудобно. Невежливо как-то», — мгновенно пронеслось в голове, которая независимо от меня вдруг кивнула. Феоктистов кивнул в ответ, как старому знакомому, и мы разошлись.

— А что здесь делает космонавт? — спросил у поджидающего меня Кузнецова.

— То же, что и все, — улыбнулся он, — Кстати, вот его кабинет. А в нашем зале до нас его проектанты и конструктора размещались. Их давно переселили в новый корпус, а он пока здесь. Его СП любил. За заслуги космонавтом сделал. Наверняка знал, что такого почета, как у космонавтов, на конструкторской работе хрен дождешься. Как он теперь с Глушко сработается? А вот выгнать его просто так не удастся — космонавт все-таки, известный человек. Молодец Король, — выдал мне очередную порцию информации наставник.

Мы заняли рабочие места. «Пора бы и к работе приступить», — подумал я.

— Владимир Александрович, чем заняться в первую очередь? А то уже как-то неуютно просто так сидеть, — обратился я к Кузнецову.

— Толя, да я сам бы хотел это знать. Тоже мучаюсь. Хорошо, ты объявился. Будем мучиться вдвоем. Хочешь, почитай пока свежие журналы. Вот новый «Изобретатель и рационализатор». Бери, смотри, — огорчил Кузнецов невеселой информацией.

— Владимир Александрович, может какие документы посмотреть? Хоть польза какая-никакая будет. А журнальчики можно и в обеденный перерыв почитать.

— Да какие документы! Что было, ты и так знаешь. А новые еще нескоро появятся. Да и мы с тобой о них первыми узнаем. А в перерыв надо обедать.

Разговаривая с Кузнецовым, обратил внимание, что сидящие за столами коллеги все же заняты, хотя и непонятно, чем.

— А чем народ занимается? — поинтересовался я.

— Развлекаются. Кто как может. Ждут обеда.

— Что все развлекаются?

— Ну, не все, конечно. Некоторые готовят отчеты, кто-то пишет конспект к семинару, да и общественной работы хватает.

Да-а-а. Что-то все это слишком напомнило нашу комнату офицеров в период затишья между пусками. Только уж слишком большая комната. Меж тем ко мне подошла миловидная девушка.

— Здравствуйте, вы новенький? — странным образом обратилась она ко мне.

— Здравствуйте, меня зовут Анатолий Зарецкий. Я действительно буду здесь работать, — поприветствовал девушку и заодно удовлетворил ее любопытство.

— Очень приятно. Люся, — представилась она, — Вы комсомолец? — убила она меня неожиданным для знакомства вопросом.

— Увы. Вышел по возрасту.

— Очень жаль, — разочарованно произнесла Люся.

— Что жаль? — попробовал уточнить причину разочарования молоденькой девушки, — Что вышел? Или что по возрасту?

— Я думала, вы комсомолец. Хотела поставить на учет, — ответила деловая, а вовсе не разочарованная комсомолка и отошла от моего стола, обиженно цокая туфельками. Сзади изнывал от смеха Кузнецов:

— Ну, все. Сейчас тебя общественники возьмут в оборот. Скучать не придется, — улыбаясь, пообещал он.

— Не получится, — успокоил его, — Никакой общественной работы. Еле дождался, пока из комсомола вышел по возрасту. Несколько раз писал заявления о добровольном выходе, но их никто даже не рассматривал. Перестал платить взносы. Думал, выгонят за неуплату. Оказалось, за меня платил замполит. Пришлось ему потом долг отдавать.

— Здравствуйте, Анатолий, — меж тем подошла ко мне очередная, уже осведомленная о моем имени общественница, — Мне вас надо поставить на профсоюзный учет, — определила она свою задачу, тоже почему-то не представившись. Странная манера общения, но придется привыкать. В армии мне с женщинами по работе приходилось общаться редко. Так что опыта никакого. Может быть так и надо?

— А я не член профсоюза, — огорошил общественницу, судя по ее выражению лица.

— Как не член профсоюза? — растерянно спросила она.

— В армии нет профсоюза. Некуда было вступать.

— Тогда пишите заявление. Мы вас на ближайшем собрании примем.

— Спасибо. Только я больше никуда вступать не буду. Это мое кредо.

— Как не будете? Это же невозможно.

— Почему невозможно. Жил до сих пор без профсоюза. Оказалось, вполне возможно.

— А как же вы будете посещать профсоюзные собрания? — растерялась общественница, — И путевки в санаторий вам не дадут, а вашим детям в пионерлагерь. Да и вообще без профсоюза нельзя. Не положено.

— Не переживайте вы так, — успокоил её, — Собрания я не люблю. Путевки мне не нужны, в пионерлагерь моей дочери еще рано. Так что все в порядке. Это раньше пиво отпускали только членам профсоюза, а сейчас всем подряд. Попробую прожить без профсоюза.

Огорченная общественница ушла, а сзади веселился Кузнецов:

— Ну, с профсоюзом ты погорячился. Полезная организация. Вступай, — смеясь, дал он совет.

А вот и мужики пошли. Явно ко мне приближался прекрасно сложенный молодой человек.

— Добрый день. Меня зовут Алексей. Хочу взять с вас взносы. Надеюсь, вы член ДОСААФ? — бодро спросил Аполлон, как мысленно окрестил досаафовского общественника. Позже узнал, что «Аполлончик» — это прозвище, присвоенное ему женщинами отдела.

— И не надейтесь. В армии не было ДОСААФ. Армия не может добровольно содействовать самой себе, разве только авиации и флоту. А зовут меня Анатолий.

— Не беда. Сейчас примем. Пишите заявление и готовьте взносы.

— Алексей. Принимать меня никуда не надо. На ДОСААФ я обижен с детства. Эти досаафовские типы выгнали меня из аэроклуба. Так что я им принципиально ничего платить не буду. Извини.

— Жаль. Очень жаль, — отошел от меня огорченный Аполлон. А ко мне приближалась очередная дама.

— Здравствуйте Анатолий. Меня зовут Аля, — смущенно представилась дама. «Оказывается, есть женщины, которые представляются», — был я приятно удивлен, — Я из общества Красного Креста. Хочу вас поставить на учет и получить взносы.

— Аля, вы извините, но я не состою ни в каких тайных обществах. Меня не надо учитывать, а тем более брать взносы на их секретную деятельность. Не состоять ни в каких обществах это мое кредо, — пояснил даме, которой, в отличие от всех предыдущих, уже слегка симпатизировал. Аля, как ни странно, весело рассмеялась, и, не задавая больше вопросов, отошла. Приятная женщина, а главное — понятливая.

А ко мне приближался очередной визитер — Леня Мокшин. Ну, этот тип давно знаком. С его инструкциями я боролся на полигоне. С ним часто дежурил у ракеты и даже однажды летал в зону падения ступеней. Да и спиртику вместе попили немало.

— Привет, — пожал он руку, — У нас будешь работать? Я почему-то так и подумал. Да и Кузнецов полгода назад что-то говорил. Ладно, давай карточку и партбилет. Я здесь парторг, — представился Леня в своем общественном качестве.

— Леня, я не член партии.

— Как так? Ты же был офицером. А все офицеры — члены партии.

— Леня, я и сейчас офицер, правда, в запасе. И не член партии.

— Пиши заявление. Поставим на учет. Придет разнарядка, примем в кандидаты.

— Что за учет? Мне когда-то давали рекомендации, причем, сразу для приема в партию.

— Это у вас в армии. А «на гражданке» только рабочих и колхозников сразу принимают. А интеллигенцию сначала ставят на учет — кандидатом в кандидаты. И разнарядка приходит редко — одна в год на весь отдел.

— Ну, Леня, ты меня удивляешь. Если я напишу заявление, меня сразу должны принять, или отказать в приеме. А у тебя какие-то неясные телодвижения, да еще ступенчатые.

— Какие такие ступенчатые? Просто ты настоящего заявления написать не сможешь. Оно пишется на бланке, а бланки выдают по разнарядке. Понял? Так что пиши пока предварительное заявление, что ты в принципе готов вступить, а я поставлю тебя в очередь на получение бланка заявления.

— Леня, что за бред ты несешь? Я тебе завтра штук двадцать бланков принесу. Вот тебе и решение твоей проблемы. А какие-то промежуточные заявления писать не буду. Да и вообще раздумал вступать в вашу партию. Я если и вступлю в партию, то только не в коммунистическую.

— А в какую? — искренне удивился Леня, — Другой же нет.

— Создам свою, подпольную.

— Ну, ты даешь! — еще больше удивился Леня, а Кузнецов уже смеялся не таясь, в открытую.

Едва отошел огорченный Леня, подсел очередной общественник:

— Общество рационализаторов и изобретателей, — представился он.

— В обиде я на ваше общество. Много лет назад подал несколько заявок на изобретения, и ни ответа, ни привета. Вступать не буду, взносы платить не хочу, — резко закруглил я разговор.

— Понял, — отошел от меня изобретатель, даже не вступая в дискуссию.

— Владимир Александрович, сколько их? — спросил я Кузнецова, — Может трафарет поставить «В обществах не состою, и состоять не желаю»?

— Ладно, Толя, собирайся, пошли на обед. Повеселил ты меня. Хоть время до обеда незаметно прошло.

Столовая, или как ее называли «фабрика-кухня», располагалась у проходной, но вне заводской территории. Она показалась довольно солидным предприятием общественного питания, хотя и значительно уступала аналогичному заведению на заводе «Прогресс» в Куйбышеве. То заведение меня когда-то поразило своими масштабами.

На первом этаже фабрики-кухни располагалась обычная столовая самообслуживания. Там предлагали рядовые блюда на выбор, но были и комплексные обеды. На втором этаже находилась так называемая «шашлычная». Там кормили гораздо вкусней, но и стоимость обеда возрастала в полтора-два раза. В отдельном отсеке располагалась диетическая столовая, или «диетка». Так что выбор был на любой вкус и кошелек.

Отобедав, вышли в небольшой скверик напротив фабрики-кухни. Кузнецов задымил сигаретой, а я решил зайти в книжный магазин, замеченный неподалеку.

— Смотри, не опаздывай с обеда, — предупредил Кузнецов, — На минуту опоздаешь, запишут на проходной и тут же телегу в отдел пришлют. А потом премии лишат.

— Ничего себе строгости. В армии и то с обедом проблем не было. Обед это святое. Странно. Работы все равно никакой, а минуты считают. Бред какой-то. А что за премии, которых лишают?

— Премий всяких много, только их в основном начальство гребет. Но и нам кое-что перепадает с барского плеча. Квартальная почти всегда бывает. А в остальном ты прав. Как только делать нечего, тут же начальство свирепеет. По любому поводу возникают претензии и наказание — лишение премии. Так что не дразни гусей, Толя, — проинструктировал меня наставник.

С обеда вернулся вовремя. А в зале все еще шли шахматные баталии. Несколько групп болельщиков наблюдали за поединками. Играли «блиц на вылет». Обеденный перерыв давно окончился, но никто этого, похоже, не замечал. Через полчаса после положенного времени в зал вошел Мазо.

— В чем дело?! — рявкнул он на шахматистов, как заправский старшина, — Рабочее время в разгаре, а они играют. Бродскому доложу.

Народ тут же смешал фигуры, загремел досками и разбежался по рабочим местам. Все дружно уткнулись в какие-то документы. Ну и ну.

— Владимир Александрович, а где это Мазо был? Да и Бродского что-то не видно.

— Где-где. На обеде. Им опаздывать можно. У них пропуск специальный. Ладно, займись чем-нибудь, а я подремлю, — объявил свою программу Кузнецов, и вскоре я услышал его мерное посапывание.

Оглядевшись, заметил, что его примеру последовали еще несколько коллег среднего возраста. Молодежь, судя по всему, резалась в морской бой.

Примерно через час народ вышел из оцепенения и засуетился. Появились чайники, чашки и кружки. Вытащил свою кружку и проснувшийся Кузнецов.

— Что происходит, Владимир Александрович?

— Перерыв на чай. А ты кружку принес? Сейчас я тебе стакан найду. У меня где-то завалялся. Помой его только. Хотя можешь не мыть — он стерильный. Недавно из него водку пили.

Появились девушки с дымящимися чайниками. На одном из столов, куда они поставили свою ношу, тут же возникли сахар, печенье, мелкие баранки. Народ по очереди подходил к столу, заправлял свои емкости, брал что-нибудь к чаю и отправлялся к шахматистам, которые заранее подготовили шахматные часы и доски с расставленными фигурами.

Пятнадцатиминутный перерыв растянулся вдвое и был прекращен лишь возникшим с обеда Бродским. Кузнецов тут же пригласил меня на перекур к серебристым елям.

— Владимир Александрович, и такая дребедень целый день?

— Не всегда. А начнется работа, и в выходные придется выходить. Так что не горюй, Толя, все утрясется. И не такое видали.

— Владимир Александрович, а Н1 давно начали проектировать?

— Дату не помню, но варианты компоновки видел еще до полета Гагарина. Мы тогда все в одном зале сидели. Я тебе утром рассказывал. Правда, тогда говорили, что это марсианский вариант. Лунным он стал позже. Королю Луну навязали. Он всегда Марсом бредил, а Луна у него получилась бы так, между прочим.

— А как случилось, что он упустил инициативу, и американцы нас обштопали с Луной?

— Знаешь, Толя, трудно сказать. Ему всегда несладко приходилось. Нарисовать ракету и мы с тобой сможем. А дальше что? Движков мощных не было. Надежной системы управления не было. Материалов нужных и тех не было. Подходящий движок мог бы сделать только Глушко, а он уперся. Компоненты его не устроили. Знаешь, Толя, по-моему, два гения в одном деле это перебор. У Глушко, как говорили его же люди, своя мечта — создать рекордный двигатель, и свое четкое мнение: «Прикрепи двигатель к забору, и забор полетит». Вот и не спелись два Главных. «СП» так и заявил Глушко: «Хочешь быть Главным? Будь им, но не здесь», — и пригласил Кузнецова. Кузнецов — авиатор, но в новом для него деле сделал все, что смог. Движок вышел, что надо. Глушко наверняка сто раз позавидовал. Но для такой ракеты движок явно слабоват. Вот и получилось, что на первой ступени понадобилось тридцать таких движков. А отсюда вся компоновка. Диаметр хвоста — восемнадцать метров! Хоть умри, меньше не выходило. Помню, проектанты долго рисовали каких-то уродцев, пока не дорисовались до сферических баков. А отсюда поползли веса. Не ракета, а типичный паровоз. Правда, этот паровоз мы могли бы тогда реально сделать. Причем, намного раньше американского «Сатурна». И на Луне были бы первыми. Но тут вылез еще один гений — Челомей со своим «Протоном». А у него замом — сын самого Никиты. И Глушко тут как тут, Челомея поддержал. Придумали программу Л1 — облета Луны одним космонавтом. Может, что слышал?

— Слышал, конечно. И не только слышал, но и видел спецфильм. Нам еще в училище на третьем курсе показывали.

— Ишь ты! Даже спецфильм выпустили. Ничего нет. Ракета не летает, а спецфильм есть. Чудеса. Толя, а ты тогда хоть что-то слышал об Н1?

— Слышал, конечно. После четвертого курса мы были в Куйбышеве на «Прогрессе». Там и увидели гигантские агрегаты. Нам тогда сказали, что это для новой ракеты. Но, впервые все увидел уже на полигоне. Ну, и что дальше, Владимир Александрович?

— А дальше Челомею дали добро. Разработку Н1 заморозили. О ней вспомнили, когда Челомей окончательно Л1 провалил. Но время было упущено. Тут уже и сам Король не успел бы. А уж Мишин и подавно. Э-э-х! Вот так нас и обштопали, Толя, — сердито погасил окурок Кузнецов, и мы завершили тот перекур на грустной ноте.

Вернулись вовремя. Отдел уже собрался вокруг стола Бродского на политинформацию. И мне вместе со всеми пришлось целый час слушать в плохом исполнении то, о чем уже полдня талдычило радио.

Политинформация окончилась длительным перекуром, во время которого новые коллеги, знавшие меня по Казахстану, допытывались, как это мне удалось сбежать из армии.

Позвонил жене, и мы договорились встретиться на площади у станции «Подлипки-дачные», где была конечная остановка нашего автобуса.

От проходной к площади довела живописная аллея старых раскидистых деревьев. Площадь у станции окаймляли солидные многоэтажные здания, в одном из которых разместился вполне приличный универмаг «Заря».

Вот тебе и «Подлипки-Дачные». Где они теперь те липки, под которыми когда-то были те чудесные дачки? Ни того, ни другого. Похоже, все, что от них осталось это название станции.

Глава 5. Подъём

И завертелась карусель скучных и однообразных «рабочих» дней. Два дня ушли на знакомство с коллегами, которых еще не знал по полигону, и на бесконечные перекуры с Кузнецовым. Эти перекуры и были самым интересным в те неприкаянные дни. А содержание наших разговоров с моим наставником надолго осталось в памяти. Многое — навсегда.

Прежде всего меня интересовало, что же произошло в последнем полете Н1? Что показал анализ обломков ракеты, в поиске которых едва не погибла наша группа? Какие были сделаны выводы, и действительно ли так безнадежна наша ракета, что новый Главный конструктор отверг ее с порога?

Понятно, что любому лидеру уровня Глушко намного комфортней тут же приступить к воплощению своих идей, чем продолжать чужую работу. Но есть еще государство, которое приняло предложенную Королевым программу. Сотни предприятий страны много лет работали на нее. И вот-вот на смену неудачам должны пойти успешные пуски, и страна, наконец, получит ракету, способную выводить на орбиту стотонную полезную нагрузку. Никакие «Протоны», а уж тем более «Союзы» на такое не способны. А летные испытания всех ракет того времени не проходили без аварийных пусков. О них не сообщали в средствах массовой информации, но они были всегда.

В тот раз Кузнецов не стал ничего рассказывать, а тут же завершил перекур, и мы отправились в старый корпус, в котором Королев вынашивал свои идеи, которые подарили миру первый спутник и первого космонавта, и где начинал свою трудовую деятельность сам Кузнецов. Сейчас здесь располагался архив. «Здание, как здание», — подумал, входя в своеобразное святилище, где, казалось, витал дух Сергея Павловича, не потревоженный его «другом и последователем», уже задушившим в своих объятиях все, что напоминало о нем в нашем корпусе. Кузнецов тут же узнал все стенды с фотографиями «героев дней минувших», которые теперь покоились здесь — подальше от глаз нового Главного и его высокопоставленных гостей.

Владимир Александрович взял несколько документов, и мы вернулись в наш зал. Именно с того дня началась моя настоящая работа в КБ. Я с головой погрузился в отчеты о последнем пуске Н1. Мне пришлось завести спецблокнот с тем, чтобы выписывать заинтересовавшую информацию. А информация была занятной и во многом противоречивой.

Мою бурную деятельность неожиданно заметил Бродский.

— Чем это ты так занят? — спросил он, остановившись у моего стола и заглядывая в мои записи, — Можно посмотреть? — спросил он, едва прочел первые строчки.

— Конечно, Эмиль Борисович, — подал ему тетрадь.

Он взял ее и ушел за свой стол, а через полчаса подозвал к себе.

— Отлично, Анатолий, — похвалил, возвращая тетрадь, — У тебя несомненные способности к анализу информации. Я это еще на полигоне заметил. Знаешь, я что подумал. Возьми-ка ты отчеты обо всех пусках Н1, и сделай итоговый отчет с выводами, которые будут полезны при проектировании новой ракеты. Это будет твоим персональным заданием. Передай Кузнецову и Мазо, чтобы они вписали его в твой план. Впрочем, я им сам все скажу. А материалы периодически показывай мне. Я буду их лично контролировать.

Вскоре перестал замечать время. Кузнецов с трудом вытаскивал меня на обеденные перерывы, а на перекуры он все чаще отправлялся в одиночку, тем более, я не курил и лишь рисковал постепенно стать пассивным курильщиком.

Периодически Кузнецов отрывал меня от захватившего дела:

— Брось, Толя, кому это нужно. Отдохни. Пойдем, пройдемся. Подвел ты меня. Я думал, мы вместе переживем это тяжкое время. Вот теперь в одиночку помираю со скуки, — жаловался мой наставник, и мы минут на пятнадцать-двадцать все-таки выходили к нашим серебристым елям.

Как-то раз Кузнецов рассказал, что все время после последнего неудачного пуска, шла напряженная работа на всех предприятиях отрасли, связанных с этой программой. Двигатели Н1 существенно доработали. Все одноразовые элементы автоматики заменили на многоразовые. Сократили число разъемных соединений, заменив их сварными. На стендовых испытаниях время безотказной работы нового двигателя превысило время его работы в полете в несколько раз. Существенно доработали системы ракеты. Все КБ верило, что предстоящий пуск непременно будет успешным. Увы. Похоже, именно это меньше всего устраивало нового Главного, которого назначили, как снег на голову, практически накануне завершения этих работ. И участь последнего детища Королева была решена. Опасного ребенка, как явного претендента на трон, убили, не дав ему возможности даже сделать своих первых шагов.

Вскоре получил задание Кузнецов. На его столе появилась гора документов, из которых он, ворча и тяжело вздыхая, что-то переписывал в спецблокнот. Приступив к работе, Владимир Александрович заметно повеселел, а наши перекуры заметно сократились.

И вот настал день, когда я почувствовал, что мой отчет готов. Мне больше нечего в него добавить, и уже не могу ничего в нем изменить. Я отдал материалы Бродскому и с нетерпением ждал его реакции.

Немного волновался, и тому были причины. Прежде всего, то была моя первая работа в КБ, и я еще не знал, как вообще оцениваются подобного рода авторские труды. Кроме того, я отошел от принятых традиций построения такого рода отчетов. Мне больше нравилась американская система представления исходных данных — в ней было меньше субъективизма, чем явно страдали наши отчеты.

И еще, я дополнил материалы теми случаями, свидетелем которых был лично, или видел их последствия. По непонятным мне причинам они не были отражены в официальных отчетах. Это было тем более странно, что по одному случаю мы с моими сослуживцами официально заявляли в КГБ. Ответа оттуда, правда, не получили.

Мой вывод был однозначным. Существующая система контроля сборки ракеты ненадежна. Целый ряд производственных дефектов, допущенных при сборке, последующими контрольными операциями обнаружить невозможно. В заключительной части отчета я предложил стройную методику, следуя которой основная часть дефектов сборки исключалась автоматически. Все предложенные решения основывались на логике здравого смысла, и потому не вызывали сомнений в их эффективности. Однако зачастую они шли вразрез со сложившимися традициями. Но не предложить их я не мог, и теперь ждал, как все воспримут мои руководители.

Ждать пришлось несколько дней, но не из-за нерасторопности руководства. Просто на эти дни мы выпали из работы. Наш отдел временно переселили из зала, к которому уже успел привыкнуть, в административный корпус заводского цеха. Все рассчитывали, что на новом месте мы долго не задержимся. Оказалось, задержались на пару лет. Отдел рассадили по небольшим комнатам. Бродский и его замы получили отдельные кабинеты, а наш сектор разместился в двух комнатах.

Вскоре после переселения Бродский вызвал меня в кабинет:

— Прекрасно, Анатолий. Честно говоря, не ожидал, — похвалил мою работу Эмиль Борисович, — В армии ты, оказывается, тоже время не терял.

— Мне так не показалось, Эмиль Борисович.

— Не спорю. Если бы хотел служить, не уволился. Но послужил все же с пользой. Мне понравился твой анализ. И дополнения здесь к месту. Факты эти действительно были, но в отчеты не попали — чистый политес. Полностью согласен с выводами, да и твои предложения заслуживают внимания, хотя и не бесспорны. Выводы и предложения отпечатай в виде служебной записки. Мы их всем разошлем за подписью Дорофеева.

Бориса Аркадьевича Дорофеева я знал еще по полигону и уважал этого человека. В свое время он был одним из многочисленных заместителей Королева. Какую должность он занимал при Мишине, мне неизвестно, но насколько я знал, на полигоне Дорофеев был непосредственным начальником Бродского.

Вслед за мной к Бродскому вызвали Кузнецова и Мазо.

— Чем ты так Бродского удивил? — спросил вернувшийся Кузнецов.

Я протянул ему спецблокнот. Но Владимир Александрович не успел его даже открыть, потому что возникший в комнате Мазо тут же пригласил меня с материалами к себе. Пока он углубился в чтение, Кузнецов передал мне свои блокноты.

— Почитай, Бродский сказал, чтоб мы теперь это делали вместе, с учетом твоей работы.

Выяснилось, что Кузнецов разрабатывал технические требования к новой ракете. Правда, то, что я прочел, вызвало странное чувство. Материал был изложен сумбурно, с множеством повторений одних и тех же мыслей, но разными словами. Но что особо удивило — это корявый язык многих формулировок. Во всяком случае, при наших технических спорах Владимир Александрович таким языком не изъяснялся.

— Не бери в голову, Анатолий, — попытался успокоить Кузнецов, — Это дань традиции. Так писали все технические требования к предыдущим ракетам. А потому наше руководство, заказчики и военпреды привыкли именно к этим формулировкам. Начнешь что-то выдумывать, тебя все равно заставят написать так, как было раньше. Я понимаю, что это надо ломать, но совсем не хочется ломиться в открытые ворота.

Ну и ну. И на гражданке все то же: «Не бери в голову». А зачем она тогда нужна? Вот тебе и КБ самой передовой техники.

— Владимир Александрович, я еще в училище читал, как работают наши американские коллеги. Так вот, если там кто-то заявляет, что некую работу надо делать так, потому что именно так ее делали раньше, его тут же увольняют. По-моему, то, что было написано для прежних ракет, для новой не годится.

— Вот-вот. И Бродский все о том же. А попробуй изложить по-другому, первый начнет править материалы. Он эти формулировочки наизусть знает. Ну, бери материалы и «твори, выдумывай, пробуй», а я посмотрю, как это у тебя выйдет, — окончательно расстроился Кузнецов.

Вскоре подозвал к своему столу Мазо:

— Отныне все материалы показывай мне, а я сам буду решать, когда их нести Бродскому. Да и показывать начальству все документы, выпускаемые сектором, должен я. Не дело работать через голову непосредственного руководителя, — высказал свои претензии начальник сектора.

Он еще что-то говорил, но его слова как бы повисали в воздухе. Я их уже не слушал, а взял блокнот и ушел на свое рабочее место. Ощущение такое, словно меня ни за что выпороли.

Странно. Ведь я был инициатором моей первой работы, которую Бродский лишь одобрил. Бродский сам определил, что именно он будет первым смотреть материалы. Однако Мазо это, похоже, меньше всего интересовало. «Никакой инициативы! Работать строго по плану!» — как сквозь пелену доносилось до меня громовые раскаты его кредо. С того самого момента я на много лет попал под начало этого, несомненно, яркого и волевого, но удивительно безынициативного человека, и мне стоило большого труда вырваться из очередной, не сказать рабской — скорее феодальной зависимости, в которую меня определил случай.

Я быстро выполнил поручение Бродского, но все отпечатанные материалы передал Мазо. Что он делал с ними, не знаю, но на следующий день меня вызвал Эмиль Борисович и высказал недоумение, почему я все изменил радикальным образом и не в лучшую сторону. Взглянув на документ, я ответил, что это не моя работа. Бродский все понял и тут же вызвал Мазо. О чем они договорились, мне неизвестно, но на какое-то время все словно забыли об этом документе.

Вскоре после злополучного события Кузнецов предложил мне одеться, потому что на этот раз нам предстоял не перекур, а деловой поход. Мы вышли из корпуса, и направились в сторону железной дороги. Прошли мимо огромного, красного кирпича здания, где когда-то собирали первые ракеты и спутники. Пока шли, Кузнецов рассказал, что именно в этом здании изначально размещался отдел Бродского. Сейчас там осталось лишь руководство во главе с Дорофеевым.

Затем мы перешли через магистральные железнодорожные пути по необыкновенно крутому мосту.

— Пузо Совкова, — смеясь, сообщил Кузнецов неформальное название этого странного сооружения, сделанного с явными нарушениями строительных нормативов.

— А кто такой Совков?

— О-о-о. Занятная личность, — ответил Владимир Александрович и умолк.

Позже узнал, что именно Совков руководил всеми строительными работами на предприятии. Руководителем он был амбициозным, ни с кем и ни с чем не считался. Все проекты утверждал лично, не допуская на территорию закрытого предприятия никого из представителей многочисленных надзорных органов. А потому строил он быстро и решительно, несмотря на то, что изредка возникали курьезы вроде злополучного «пуза Совкова». Он действительно был габаритным человеком, и многие служащие с интересом ждали момента его посадки в служебный автомобиль. Бедная «Волга» мгновенно получала постоянный крен на правый борт, что почему-то чрезвычайно потешало любопытствующую публику.

На территории, открывшейся за мостом, Кузнецов показал довоенное здание КБ Грабина, разрабатывавшего здесь когда-то зенитные орудия. Среди новых корпусов особо выделялось огромное, почти достроенное здание ЛКК.

В одном из корпусов мы быстро отыскали небольшой зальчик с кульманами, где разместились проектанты, занятые в новом проекте. Это было их временное пристанище на многотрудном пути в ЛКК, где они должны были закрепиться надолго. Кузнецов знал всех. Они его тоже. Мне же вначале запомнился лишь радушно принявший нас Иван Иванович.

Он сходу обрушил на нас лавину информации. В разговоре сразу возникло странное название новой тематики — «Подъем».

— Кого это он поднимать собрался? — удивился Кузнецов, — Уж ни самого ли Сергея Павловича? Значит, считает, что мы лежим на боку? Ну и что же он, наконец, сам предложил? Интересно-интересно.

Увы. Ничего интересного мы не обнаружили. В основе нескольких вариантов ракет серии «Подъем» лежал модный тогда модульный принцип. Каждый из вариантов носителей представлял собой набор из нескольких модулей. Едва показали первый вариант, раздался дружный смех. Смеялись все, включая самих проектантов.

— Да это же типичная королевская семерка, только уж очень жирная, — мгновенно опознал плагиат Кузнецов.

— Не совсем, — обиженно оппонировал Иван Иванович, — Центральный блок с кислородно-водородными двигателями, а каждый из четырех боковых блоков оснащен кислородно-керосиновым тысячетонником. Этот носитель способен вывести стотонную полезную нагрузку, — с гордостью пояснил он.

— Ну и когда он сделает свой тысячетонник? — вспыхнул Кузнецов, — Это лет десять понадобится. А мы что будем делать все это время? А Н1 уже сейчас готова выводить такую же нагрузку. Бред какой-то.

— Ну а главная изюминка проекта — это спасаемые блоки многоразового применения, — поспешил обрадовать нас Иван Иванович «уникальным проектным решением».

— Да-а-а? Тут уж крыть нечем, — с усмешкой заявил Кузнецов, — Американцы ударились в многоразовость и мы за ними… Молодцы. Может и «Шаттл» скопируем? А что, мысль. Только сколько лет нам для этого понадобится? У них эта программа вовсю идет. Да и с твердотопливными движками у нас напряженка. Лет через пятнадцать-двадцать сделаем. С Луной пролетели и здесь успешно пролетим. При Короле у нас хоть королевство было, а при Глушко нас, похоже, ждет полная глухомань, — под дружный хохот закончил свой монолог Владимир Александрович.

Но, едва все отсмеялись, Иван Иванович подвел нас к следующему кульману. На этот раз от взрыва смеха задрожали стекла окон. Нашему взору предстала карикатурная копия «Шаттла». Четыре боковых модульных блока были сдвинуты и соединены попарно, а на центральном блоке приютился самолетик, явно скопированный из какого-то иностранного журнала. Плохо проработанная конструкция выглядела в глазах ракетчиков, привыкших к иным формам, нелепо и не внушала ничего, кроме разочарования.

— Типичный утюг, — выдал свою оценку Кузнецов.

— Вот-вот, — подтвердил кто-то из проектантов, — Сам Садовский этот вариант именно так и определил.

А вот и очередной «Подъем». На этот раз вместо самолетика сбоку прилепили универсальный обтекатель, под которым можно было разместить, что угодно. Этот вариант не вызвал никаких эмоций. Тот же утюг. А Иван Иванович уже манил нас к очередному «шедевру» проектной мысли.

На этот раз вокруг центрального блока расположились целых восемь боковушек. Центральный блок был увенчан разгонным блоком, продолжением которого служил все тот же универсальный обтекатель. Этот вариант хоть напоминал привычную ракету.

— Двухсоттонник, — с гордостью сообщил Иван Иванович. Лишь этот вариант был встречен с некоторым почтением.

— Да-а-а. Действительно «Подъем», — с легкой иронией подвел итог Кузнецов, — И когда же мы все это увидим в металле? — спросил он.

— Через три года, — к всеобщему удивлению выдал Иван Иванович.

— Через три года? — недоверчиво переспросил Кузнецов.

— Таков план-график, — пояснил Иван Иванович.

— Бумага все выдержит, — разочарованно выдал Владимир Александрович, — Пойдем, Толя, свою бумагу марать. Может, тоже что-нибудь с тобой поднимем.

Вернувшись в отдел, мы ни с кем не стали делиться полученной информацией. Зачем? Я уже давно заметил, что не только мы с Кузнецовым, но и весь коллектив постепенно втянулся в рабочий режим. Правда, вначале недоумевал, чем это вдруг заняты наши коллеги в условиях царящего повсюду всеобщего безделья. Но вскоре выяснилось, что для некоторых программ, предложенных Челомеем, потребовался разгонный блок, разработанный ЦКБЭМ для ракеты Н1.

Это была реальная работа. Для начала требовалось переиздать всю документацию блока. Оказалось, платить за нее будут как за новую разработку, а «разработчики» получат возможность «отработки новой документации» на полигоне. А это не только повышенный оклад и командировочные, но и неплохие премии. Все, кто мог, постарались не упустить свой шанс. Но, желающих оказалось слишком много. Образовалась очередь, в которой каждый стремился правдами-неправдами обойти конкурентов.

В нашем секторе из этой склочной возни выпали только мы с Кузнецовым. Что ж, похоже, новая тематика здесь интересовала только нас двоих. Даже Мазо переключился на разгонный блок и по слухам готовился уехать в командировку. Так что мы временно оказались предоставленными сами себе. И это в такой-то момент, когда обстановка в КБ вдруг начала стремительно меняться.

Неожиданно для всех Глушко уволил своего заместителя Садовского, доставшегося ему еще от Мишина. Ходили слухи, что тот открыто высказал Глушко все, что думал о его программе «Подъем». Изложил Садовский и свое мнение о копии «Шаттла»: «Моя бабушка еще в детстве меня учила, что утюги не летают», — якобы заявил он на роковом для себя совещании.

Протестуя, подали заявления об уходе по собственному желанию еще несколько замов, которые давно поняли, что никогда не войдут в заветную тройку, с которой Валентин Петрович намерен работать лично. Поддержал Садовского и Дорофеев, правда, немного странным образом, но с тем же конечным результатом. Борис Аркадьевич с досады тут же написал заявление с просьбой предоставить ему сразу все накопленные им отпуска за несколько предыдущих лет. Резолюция Глушко «Против увольнения не возражаю» не оставила выбора, и обиженный Дорофеев уволился с предприятия. Его обязанности автоматически стал исполнять Евгений Васильевич Шабаров, стремительная карьера которого началась именно с этого временного поста.

Разом освободившись от королевской гвардии, Глушко, похоже, почувствовал себя в КБ достаточно уверенно. Причем, уверенно настолько, что провел несколько демаршей, которые поразили все КБ, а возможно и более высокие государственные инстанции.

Обеспокоенный событиями, связанными с массовыми увольнениями известных в отрасли людей, министр Афанасьев официально вызвал Валентина Петровича на ковер. Однако Главный конструктор вызов проигнорировал, мгновенно оформив фиктивный краткосрочный отпуск. «Доброжелатели», скорее всего, тут же доложили наверх, что Глушко не в отпуске, а на своем рабочем месте.

Выждав заявленный срок отпуска, министр решил самолично посетить строптивого подчиненного с тем, чтобы ознакомиться с положением дел на месте. О визите министра его служба предупредила заранее. Я с интересом следил за приготовлениями к приезду высокого гостя. Это так напомнило мне аналогичную суету, которую многократно наблюдал на полигоне, и несколько раз даже руководил тотальным удалением чахлой пустынной растительности с территорий, прилегающих к дороге, по которой должны проехать длинные кортежи правительственных лимузинов, специально доставленных в город Ленинск по такому случаю.

В день посещения уже утром на всех перекрестках дежурили усиленные наряды ГАИ в парадной форме. Вся территория предприятия сияла чистотой. Повсюду, как и в городе, выставлены милицейские посты. По заводскому радио несколько раз предупредили о запрете любых перемещений по территории предприятия, даже по служебной необходимости. В вестибюлях корпусов дежурили люди с красными повязками, которые отлавливали нарушителей и возвращали их на рабочие места.

Любопытствующие коллеги прямо с утра заняли наблюдательные посты у всех окон, из которых можно было хоть что-то разглядеть. Наблюдателей периодически разгоняли проходившие мимо руководители или люди с красными повязками, но освободившиеся места тут же занимали другие. Наконец, за полчаса до начала обеденного перерыва в комнату влетела группка возбужденных сотрудников, своими глазами увидевших министра и его свиту. Все бурно выражали свое удивление тем, что гостя сопровождал не Глушко, а наш Шабаров. Именно этот факт и вызвал многочисленные дискуссии, продлившиеся даже после обеденного перерыва.

Оказалось, накануне приезда министра Валентин Петрович оформил дополнительный отпуск и покинул предприятие. Его заместители в знаменательный день тоже оказались, кто в командировке, кто на больничном, а кто и в краткосрочном отпуске по семейным обстоятельствам. На рабочем месте остался только Шабаров, но он всего лишь исполнял обязанности заместителя Главного.

Похоже, Евгений Васильевич приглянулся министру, поскольку он тут же подписал приказ о назначении его на должность. Не исключено, что это назначение было политическим ходом министра — Глушко не мог дезавуировать приказ.

Вскоре после этих событий меня пригласил Бродский. Оказалось, нас обоих вызвал Шабаров по поводу моей служебной, о которой я давно забыл.

— Это вы автор записки, за которую я теперь должен краснеть? — спросил Шабаров, показывая подготовленный мной документ. Это действительно был мой вариант, не откорректированный Мазо.

— Да, я исполнитель именно этого варианта служебной записки. Ее черновик я передал начальнику сектора, но дальнейшая судьба документа мне неизвестна.

— Ваш начальник отдела убедил меня подписать этот документ и разослать по всему предприятию. Вот теперь полюбуйтесь, что я должен читать по этому поводу, — передал Шабаров несколько ответов, — Выйдите в приемную и внимательно почитайте. Будете готовы, заходите.

Я быстро просмотрел материалы. Документы были подписаны крупными руководителями, но, по сути, представляли собой заурядные отписки, написанные с апломбом, в менторской тональности. Понятно, почему так переполошился Шабаров. Он видел в этих бумажках вызов своей персоне, обласканной министром. И еще я понял, что не только могу, но и обязан разнести оппонентов в пух и прах, поскольку под угрозой оказался и мой авторитет специалиста.

— Евгений Васильевич, краснеть должны, те, кто подписал эту белиберду, очевидно, не читая, — обратился я к Шабарову, возвращая документы, — Я готов ответить нашим оппонентам. Надеюсь, заставлю их впредь отвечать на наши документы по существу, а не излагать свои путаные мысли. Такое могли написать только некомпетентные или ленивые исполнители. Мне жаль их начальников.

Шабаров с интересом посмотрел на меня.

— Что ж, жду. Это было бы кстати. Мне нравится ваша убежденность. Постарайтесь камня на камне не оставить от инсинуаций этих нахалов. Но, пожалуйста, интеллигентно. Мы же пишем не исполнителям, а их руководителям. Жду, — отпустил Шабаров, ободренный моим выступлением.

И я расстарался. Особое внимание уделил анализу ответов проектантов и двигателистов, подписанных известными руководителями — Коляко и Соколовым. Бродский, едва прочел мои «критические заметки», тут же позвонил Евгению Васильевичу, и через полчаса мы снова были у Шабарова.

Евгений Васильевич читал молча, но периодически хмыкал и улыбался. Закончив чтение, подписал бумаги и протянул их не Бродскому, а мне.

— Спасибо. С вами действительно лучше не спорить. Мягко по форме, но жестко по существу. Большое спасибо, — пожав руку, отпустил Шабаров. Бродский остался у него.

— Евгений Васильевич доволен твоей работой. Просил отметить, — сообщил вернувшийся от Шабарова Бродский, — И еще просил полностью переключить тебя на новую тематику.

— Я и так переключен, Эмиль Борисович.

— Я знаю. Но это хороший знак, Анатолий. У Шабарова открылись неплохие перспективы. Многим это, конечно, не нравится. А отсюда этот коллективный демарш.

— Я так и понял, Эмиль Борисович.

Глава 6. Вокруг РЛА

А вскоре мы с Кузнецовым вновь посетили проектантов.

— Так это ты, оказывается, Зарецкий? — посмотрел на меня Иван Иванович так, словно видел впервые.

— Я именно так и представился, когда мы знакомились.

— Да, я помню. Тут Яков Петрович на совещании врезал всем за наш ответ, который ты разнес по полной программе. Так и приказал, все документы от Зарецкого докладывать ему лично, а не подсовывать на подпись всякую ерунду. А никто не знает, кто такой Зарецкий. И я забыл. Только сейчас вспомнил. Ну, ты молодец. Я все твои служебки потом почитал с большим удовольствием.

С того самого разговора я, как и Кузнецов, получил возможность обращаться к Ивану Ивановичу по любым вопросам. Он никогда не отказывал, если просил согласовать мои материалы, или ознакомить с последними проектными решениями. Именно он постепенно познакомил меня со всеми проектантами, работающими по новой тематике.

Как и в наш первый визит, Иван Иванович показал все те же варианты программы «Подъем». Однако каждая из ракет уже получила свой индекс, начинавшийся с аббревиатуры «РЛА».

— Что за РЛА такая? — удивился Кузнецов.

— Ракетный летательный аппарат. РЛА-1 это первая ракета Глушко, которую он запускал еще до войны, — пояснил Иван Иванович, — Как только возник «РЛА», а наименование «Подъем» исключено отовсюду, как класс.

Было заметно, что проектанты время не теряли. Модульные блоки тоже получили индексы. Центральный блок — «Ц», а боковушки — «А». Блок Ц почти не изменился, а вот блок А превратился в какого-то монстра. Иван Иванович рассказал, что блок Ц будет, как у американцев, одноразовым, неспасаемым. А вот все довески на блоках А предназначены для послеполетного спасения блоков.

И он продемонстрировал картинки, на которых были изображены этапы спасения. Там было все: и этап закрытия двигателя защитным обтекателем, разворачивающимся, как китайский веер, и несколько этапов работы парашютной системы, и этап раскрытия четырех выдвигающихся лап, на которые должен приземлиться блок, и, наконец, этап срабатывания тормозных двигателей в момент касания этими лапами земли.

Сложно, громоздко, ненадежно. Как и где собирать эти блоки? Как их обслуживать в пустыне? Чем доставлять на техническую позицию для обслуживания? Выяснилось, что по трассе полета ракет будет создана приличных размеров площадка приземления блоков. И еще нас порадовали тем, что при первых полетах все блоки будут одноразовыми. Что ж, здравая мысль. А там, глядишь, можно и вообще отказаться от сомнительной идеи спасения блоков.

Посмотрели на вариант с самолетиком. Сам аппарат приобрел некоторую индивидуальность и уже заметно отличался от «Шаттла».

На обратном пути зашли к двигателистам. Они располагались в здании, где когда-то было КБ Грабина. Сам корпус понравился, но был явно перенаселен. Жуткая теснотища. Нам с Кузнецовым еле нашли два свободных стула, и мы примостились у какого-то кульмана, на котором кто-то чертил пневмогидравлическую схему блока А.

— Жора Александров, — представил мне «чертежника» Кузнецов.

Знакомая фамилия. Все аналогичные документы Н1, которые я когда-то изучил вдоль и поперек, были подписаны Александровым и Крутовым. Вскоре к нам подошел и сам Крутов — начальник Александрова.

— Сколько Жора не рисует, все Н1 получается, — пожаловался он Кузнецову, и они вышли покурить.

Я же остался посмотреть схему. Действительно, типичная Н1. Нет только схемы двигателя. Вместо нее пустой квадратик.

— А схемы тысячетонника у вас нет? — спросил Жору.

— Даже неизвестно, когда будет, — «обрадовал» Александров, — Мы когда у них были, ребята только руками разводили. Кто, говорят, будет его проектировать? У нас таких специалистов и в помине нет. Остался один криогенщик, который еще движки для семерки проектировал. Но, он уже пенсионер, работает только по два месяца в году. Пусть, говорят, сам Валентин Петрович проектирует.

Да-а-а. Вот тебе и три года до первого полета. Действительно, прав Кузнецов — бумага все выдержит.

Я попросил у Александрова листочек бумаги и быстро набросал ему несколько эскизов схемы, которую когда-то сделал на полигоне для тренажеров. Зрительно она воспринималась намного легче, хотя ничем не отличалась от оригинала. Жора с интересом посмотрел эскизы, но ответил так же, как когда-то Кузнецов.

— Знаешь, это интересно, но начальство и военные уже привыкли к такой схеме. Пусть она неуклюжая, зато привычная.

— Жора, зато она не будет похожа на схему Н1. Хотя по существу она не может быть иной.

— Это, конечно, мысль. Я подумаю, — ответил Жора, очевидно, из вежливости. Схему он так и не изменил.

Оказалось, в том же корпусе размещались управленцы. Зашли к ним. Встретил множество знакомых, с которыми когда-то часами сушили кабельную сеть Н1. Выяснилось, что о новой программе у них пока одни только разговоры. С пилюгинцами они еще не общались, планов никаких. К удивлению, узнал, что такая орава народа — всего лишь кураторы разработчика системы управления — Пилюгина.

В том же корпусе размещались разработчики наземных систем и оборудования. Там нас встретила такая же толпа кураторов, которые, как и управленцы, пока никого не курировали, а новости хотели узнать у нас с Кузнецовым.

Складывалась жуткая картина. На новую тематику работали лишь проектанты и наши двигателисты. Остальная публика все еще пребывала в режиме ожидания перемен. Понятно теперь, почему мои предложения были восприняты только этими двумя подразделениями КБ. Именно от проектантов и двигателистов мы получили пространные послания. Остальные прислали невнятные отписки на полстранички. Они просто были не в курсе.

Меж тем наша совместная с Кузнецовым работа медленно, но верно подвигалась. Объем собранной нами информации, похоже, достиг предела, и теперь стояла задача все это осмыслить и переосмыслить с тем, чтобы представить в виде стройной системы технических требований. В какой-то момент меня осенило. Внезапно необыкновенно четко представил структуру документа. После этого уже не составило труда распределить весь материал по ячейкам этой структуры. Сразу стало заметно, что одни ячейки детализированы избыточно, в других же ячейках явно не хватало деталей. Более того, нам обоим вдруг стало очевидным, что именно этими деталями новая ракета и должна отличаться от своих предшественников.

Волей-неволей нам пришлось отправиться в научно-техническую библиотеку, а не в архив, исследованный нами вдоль и поперек. Научно-техническая библиотека предприятия оказалась достаточно солидной. Во всяком случае, мы нашли все, что искали, не обращаясь в центральные библиотеки. Сначала Кузнецов лишь посмеивался, когда я с головой углублялся то в учебники, то в специальные статьи и монографии, опубликованные в отраслевых журналах. Но, вскоре он с удивлением обнаружил, что неполные ячейки стали заполняться, причем, как правило, незнакомой ему информацией. Он просил пояснений. Я пояснял, а чаще просто указывал неизвестный ему первоисточник, который он с интересом прорабатывал от корки до корки. Постепенно Владимир Александрович и сам увлекся поиском, причем настолько, что наши ячейки стали заполняться гораздо быстрее.

Накануне майских праздников мы представили наш документ Бродскому, минуя Мазо. Но это было решение ведущего инженера Кузнецова, лишь формально подчиненного начальнику сектора.

А вскоре Бродский устроил совещание, на которое были приглашены ведущие специалисты отдела. Кузнецов сделал небольшой доклад, а потом я часа два отвечал на вопросы. Самыми активными оказались Инна Александровна Ростокина и ее начальник Юрий Константинович Разумовский.

Именно на том совещании я познакомился с легендарной женщиной, послужившей прообразом героини фильма «Укрощение огня», которой Главный конструктор Башкирцев, киношный аналог Королева, единственной разрешил работать у заправленной ракеты. После совещания мне об этом рассказал Кузнецов. И лишь через несколько лет, когда Инна Александровна признала во мне коллегу, и между нами установились доверительные отношения, я осмелился затронуть эту тему.

— Да выдумки это все, Толя, — ответила тогда на мой вопрос Инна Александровна, — Все было совсем не так. Я тогда еще девчонкой была, только-только распределили в КБ после техникума. На полигон попала впервые. Ну и поручили мне простейшую операцию — проконтролировать заземление ракеты после ее установки на старт. Лейтенантик с солдатиком принесли оборудование, установили на тележку. Офицер пошел за документами. А тут команда по громкой: «Срочно доложить результаты контроля заземления». Солдатик молодой, ничего не знает. Ну я спустилась на тележку, делаю замеры, а тут сверху крик: «Что это там девчонка у ракеты делает? Убрать немедленно! Чтоб духу ее здесь не было». Глянула, а это Сергей Павлович со свитой. Свита засуетилась. А кто ко мне под ракету спустится? Я на них ноль внимания. Спокойно закончила работу и поднялась на нулевую к телефону, чтобы доложить. А тут сам СП подходит ко мне и говорит: «Впервые вижу такую нахалку, которая меня не слушает». А сам улыбается. Ну я осмелела и говорю ему: «Сергей Павлович, у вас своя работа, а у меня своя». А он мне: «Опасно же под ракетой. Там военные должны работать». Отвечаю: «Должны. Но они без документации не могут». «А вы можете?» «Могу. Я эту инструкцию сама разработала». «Тогда работай, раз разработала». Вот и вся история. А в следующий пуск он снова ко мне подошел, уже как к старой знакомой. Вот кто-то из его свиты и пустил слух, что только мне из всех женщин СП разрешил работать у ракеты, да еще у заправленной. Чушь собачья. У какой заправленной?

— Инна Александровна, а любовная история, откуда взялась? Тоже выдумка?

— Конечно. В том фильме какая-то дама бальзаковского возраста ему объяснялась. Мне, девчонке, такое и в голову бы не пришло.

Действительно. Конечно, мне трудно было представить, как выглядела Инна Александровна в свои восемнадцать лет. Мы с ней познакомились, когда Ростокина сама вплотную подобралась к бальзаковскому возрасту. Она запомнилась мне энергичной женщиной с твердыми знаниями и убеждениями. За много лет работы она так и не сделала карьеры, оставшись «вечным» старшим инженером. Но, доказывая свою правоту, могла спорить, невзирая на должности и звания оппонентов. Она действовала как таран, темпераментно и шумно сокрушая их позиции. Недостатки в изложении своей позиции и отсутствие аргументов «против» она с успехом компенсировала убежденностью и поставленным голосом профессионального спорщика. И «крепости» сдавались, не выдержав натиска.

Помню, как накануне какого-то праздника Инна Александровна появилась в шикарном костюме цвета морской волны. Костюм по покрою очень напоминал то ли военную форму, то ли форменный костюм стюардесс. А сама Ростокина с ее высокой статной фигурой, твердой уверенностью и громовым голосом однозначно напоминала в нем бравого генерала. Выяснилось, что костюм ей сшил на заказ, как она сама сказала, «известный, но бестолковый закройщик Слава Зайцев».

— Только испортил такую шикарную ткань, — слышал я из другого конца коридора возмущенный голос Инны Александровны, — Я вас так вижу, говорит, не иначе как адмиралом. Да еще золотые пуговицы пришил в два ряда как на кителе. Я как глянула — ужас. Пуговицы, конечно, сама перешила на обычные, но все равно хожу как в военной форме, — рассказывала Ростокина кому-то печальную историю своего костюма. «Очень точно разглядел», — подумал я тогда. Больше в том костюме Ростокина на работе не появлялась.

Юрий Константинович — полная противоположность Ростокиной. Он — само радушие и глубочайшее почтение к любому собеседнику. Юрий Константинович никогда ни с кем не спорил. Он внимательно выслушивал оппонента и тут же с ним соглашался. Казалось бы, и говорить больше не о чем, не то что спорить. Как вдруг Разумовский просил прояснить некоторые непонятные ему моменты. Успокоенный оппонент с чувством превосходства тут же начинал давать пояснения. Но Юрий Константинович, ссылаясь на недостаток знаний в данной области, все спрашивал и спрашивал, пытаясь, якобы, понять то, что действительно понять невозможно. Вскоре оппонент и сам начинал осознавать, что неправ, и вопрос действительно не проработан. А Разумовский тем временем, как опытный учитель, наводящими вопросами подводил нерадивого ученика к верному решению. Внезапно «прозревший» оппонент благодарил Юрия Константиновича за то, что тот помог ему выявить недостатки, и сам спешно правил документ так, как это требовалось Разумовскому.

Как и Ростокина, Разумовский был старейшим работником КБ, куда попал сразу после вуза. Ему тоже довелось работать под руководством Королева и неоднократно с ним контактировать по самым разным вопросам. В отличие от Бродского, многие рассказы которого обычно включали его коронную фразу «и тут мы с Сергей Палычем вдвоем», он редко что-либо рассказывал о том времени. Запомнился лишь рассказ, который мне довелось услышать от него дважды.

По погодным условиям самолет предприятия совершил посадку на каком-то заштатном аэродроме. В единственном маленьком аэродромном буфете командированные специалисты выстроились в длинную очередь. Одним из последних к очереди подошел Королев. Люди из очереди тут же предложили ему пройти вперед.

— Спасибо. Не беспокойтесь. Я постою, — отказался от предложения Сергей Павлович, — Здесь же больше нечего делать, кроме как в очереди стоять.

Волей случая Юрий Константинович оказался в этой очереди непосредственно за Королевым. Буфет был скромным, но выбор спиртного поражал разнообразием. И командированные не преминули воспользоваться неожиданной удачей. Заказывали не меньше, чем по бутылке на брата.

— Пожалуйста, мне бутылочку кефира и булочку с изюмом, — к удивлению буфетчицы, сделал свой необычный заказ Сергей Павлович.

— Мне то же самое, — вслед за СП повторил его заказ Юрий Константинович.

— Молодой человек, — с удивлением посмотрел на него Королев, — В ваши годы я бы в подобной обстановке выпил бы чего-нибудь покрепче. От кефира замерзнуть можно.

— Я не пью, — строго пояснил Разумовский, что в те годы было правдой.

— Я тоже, — смеясь, поддержал его СП, — Но в таких условиях на вашем месте непременно выпил бы, если, конечно, здоровье позволяет.

— Здоровье позволяет, но я действительно не пью спиртного.

— Что ж, похвально, молодой человек. Мне бы ваши годы. Непременно граммов двести пропустил, — и с сожалением махнув рукой, Королев с булочкой и кефиром отошел к свободному столику.

Уже под занавес того памятного совещания у Бродского выяснилось, что нас с Кузнецовым поддержали только Разумовский и Ростокина. Более того, Разумовский предложил нам подготовить таким же образом отдельные технические требования к смежным наземным системам. Остальные участники совещания требовали вернуться к традиционной структуре документа. Несмотря на поддержку Бродского, решение так и не было принято.

— Ретрограды, — возмущался Юрий Константинович, — Заскорузлые мозги. Даже не понимаете, что новое изделие на старых подходах нам не сделать. Получим тот же паровоз, только покрупней. А здесь ребята предложили столько нового. Стройную систему контроля. Автоматизированную систему управления подготовкой и пуском. И не просто предложили, а разработали четкие технические требования, наметив, как все это сделать. В общем, Эмиль Борисович, мы с Инной присоединяемся к группе Кузнецова. Будем участвовать в работе над этим документом. А там посмотрим, чья возьмет.

Так мы с Владимиром Александровичем получили не только активных сторонников, но и соратников в работе по новому направлению. Конечно же, Юрий Константинович подключался к нам лишь время от времени. Но Инна Александровна, по его поручению, вскоре полностью стала членом нашего маленького коллектива.

А недели через две Юрий Константинович принес показать нам и Бродскому черновик документа, который подготовили проектанты Феоктистова по программе «Остров». Это были технические требования к системам долговременной орбитальной станции, которую еще только предстояло создать, собирая ее прямо на орбите из модулей, доставляемых к станции по мере необходимости. Структура документа очень напоминала нашу. И Бродский тут же принял решение, не созывая больше никаких совещаний.

Глава 7. Этот День Победы

Меж тем страна готовилась отметить юбилейную дату — тридцатилетие Победы в Великой Отечественной войне. Я хорошо помню, как пышно отмечали предыдущий юбилей — двадцатилетие. В училище это событие запомнилось тем, что неожиданно весь рядовой и офицерский состав был награжден правительственной наградой — специально выпущенной юбилейной медалью. А еще, что впервые за много лет в военном параде в Харькове участвовала техника.

После прохождения техники и спортивного представления мы несколько часов стояли в оцеплении между колоннами демонстрантов. Демонстранты были веселыми и нарядными. Народ действительно ликовал. Впервые за много лет люди, по призыву ветеранов, надели свои награды. Тогда очень многие из фронтовиков были не только живы, но и большинство из них еще работали.

В период службы на полигоне я попал в удивительную ситуацию — в городе Ленинске совсем не было участников Великой Отечественной войны. Первые ветераны полигона, среди которых, конечно же, были фронтовики, давно отслужили свой срок и уехали в родные места. А все, кто служил в мои годы, начинали военную службу уже после войны. И хотя некоторые офицеры носили боевые награды, все знали, что получили они их в мирное время. А потому все четыре года моей службы на полигоне праздник Победы отмечали так же, как любой другой праздник. Чествовать было некого.

Иная обстановка сложилась в нашем отделе, где, как оказалось, рядом с нами все еще работали участники войны. За неделю до майских праздников в коридоре вывесили стенд с фотографиями военных лет и кратким описанием боевого пути каждого. Понятно, что организаторы мероприятия не проверяли информацию, записанную, очевидно, со слов самих ветеранов. Да и не было в том никакой необходимости. Каждый из бывших воинов сообщил о себе то, что счел нужным. Важно, что все они были фронтовиками, а значит Победителями.

В первые дни у стенда толпились люди, с удивлением узнавая о сослуживцах то, о чем и не подозревали. Почитав статьи, многие тут же подходили к ветеранам, пожимали им руки и засыпали вопросами. А в курилке, как всегда, шло бурное обсуждение наиболее ярких эпизодов, ставших известными из статей или от самих фронтовиков, но чаще подробности были плодом воображения самих спорщиков. Так они, похоже, развлекались от скуки. И вскоре ветераны, войдя в курилку, с трудом узнавали в тех байках самих себя. В общем, мероприятие удалось.

Многие сотрудники отдела тогда впервые узнали, что в войну Бродский был офицером, начальником штаба зенитного дивизиона, что войну окончил в чине капитана, и что не все его ордена и медали получены исключительно за «космические» заслуги.

Удивил скромный старший инженер Некрасов, который рядовым прошел всю Отечественную, а после Победы воевал в Монголии и в Корее.

Но всех развеселила военная история начальника группы Бойкова, участника двух войн, награжденного медалями «За Победу над Германией» и «За Победу над Японией». Оказалось, на первую войну он попросту опоздал — эшелон с пополнением успел доехать лишь до Польши, когда война окончилась. Эшелон вернули. А вскоре боевую часть, сражавшуюся в Германии, вместе с опоздавшим пополнением, направили на Дальний Восток. Но, так случилось, что накануне начала активных боев Бойков заболел дизентерией. А когда выздоровел, и вторая война окончилась. Его демобилизовали, но в оба наградных списка Анатолий Яковлевич «попал автоматически». Рассказывал он об этом с юмором, нисколько не сожалея, что ему так и не довелось участвовать в боях.

— Хватило и маневров, — шутил Бойков, — Но в окопах все же посидел, пока не прохватило. Думал от страха.

Мы смотрели на этого добродушного великана, и нам трудно было представить, что он мог даже подумать тогда, в свои молодые годы, о каком-то страхе. Но мы-то не были на передовой и не сидели в окопах.

Около половины стенда было посвящено летчику-истребителю генералу Халутину, работавшему инженером в нашей поисково-спасательной команде. Его уголок украшали несколько снимков военного времени и большое фото генерала в парадной форме. Под ними располагалась карта-схема боевого пути части, в которой служил Халутин, дополненная воспоминаниями самого Александра Ивановича, прошедшего этот путь от и до. Удивляло лишь, что за всю войну летчик-истребитель сбил всего один вражеский самолет. Каждый, прочитав статью, почему-то тут же громко сообщал об этом всем, стоявшим у стенда.

— Ну и что здесь особенного, — подключился к разговору Некрасов, случайно проходивший по коридору и на минуту задержавшийся у стенда, — Я вот даже не знаю, попал ли хоть в одного фрица за всю войну. Стрелять, стрелял, а результатов не видел ни разу. А тут летчик целый самолет сбил и сам уцелел. Если бы каждый солдат хоть одного врага уничтожил, война сразу кончилась. А то сидишь в окопе, а над тобой железо летает. Иногда из окопа не высунешься. А тут самолет в небе. Весь на виду. Палят в него все, кому не лень. Вот где герои. Мы снизу только удивлялись. А вам одного самолета мало, — махнул рукой Кронид Ефимович и пошел дальше по своим делам.

«Конечно же, Некрасов прав. Плохой летчик до генеральского звания не дослужился бы», — подумал я тогда и вряд ли когда еще вспомнил тот эпизод со сбитым самолетом, если бы злополучный самолет вдруг не стал странным образом размножаться. Правда, это случилось позже. Через год оказалось, что Халутин сбил два самолета — один лично, а второй в групповом бою. Еще через год самолетов стало три. А к тридцать пятой годовщине Победы Халутин преподнес целых пять лично сбитых самолетов.

— Результативный генерал. В год по самолету, да еще в мирное время, — пошутил старший инженер Миша Бычков, всегда подмечавший подобные факты. Но, после тридцать пятой годовщины стенд больше не вывешивали, а потому последнее достижение стало окончательным результатом Александра Ивановича. А жаль.

Неожиданно пришла мысль провести майские праздники в Харькове. Мне захотелось поздравить родителей-фронтовиков не открыткой, а лично. И не просто лично, а всей моей семьей. Очень хотелось еще раз попытаться наладить отношения матери с женой. Почти три года прошли с момента той единственной встречи, выявившей их взаимную неприязнь. С тех пор многое изменилось в моей жизни, а мать все это время в общении со мной упорно делала вид, что нет у меня никакой семьи. И еще я вдруг подумал, что матери, всю жизнь мечтавшей о дочери, было бы интересно увидеть, наконец, свою маленькую внучку, очень похожую на меня в том же возрасте. Как ни странно, мое пожелание нашло поддержку жены, и мы начали готовиться к поездке.

В ту короткую поездку отправились без громоздкого багажа, захватив лишь самое необходимое и скромные подарки. И вот первого мая мы втроем отправились во Внуково. Утро праздничной Москвы встретило нас пустыми автобусами, украшенными красными флажками, необычно свободным от транспорта Ярославским шоссе, полупустыми вагонами метро и, наконец, комфортабельным автобусом с десятком пассажиров, которые, судя по багажу, собрались, как и мы, куда-то лететь в такой знаменательный день.

Аэропорт дочери очень понравился. В ожидании нашего рейса мы с ней смотрели на взлетающие и приземляющиеся самолеты.

— И мы полетим? Как тот самолетик? — с удивлением спрашивала она меня после очередного взлетевшего самолета.

— Так и полетим, — отвечал ей всякий раз.

— А где наш самолетик?

— Готовится к полету. Пьет керосин и чистит перышки.

— Пьет керосин?!

— Да, Светик. Самолетики любят пить керосин, а не чай, как мы с тобой.

— А где у самолетика перышки?

— Вон там, видишь, самолетик распушился, — показывал я на самолет с выпущенными закрылками. Светланка с интересом разглядывала самолет.

В таких разговорах время ожидания пролетело незаметно, и вскоре мы попали в самолет. Дочь неотрывно смотрела в иллюминатор. Это «круглое окошко» ей очень понравилось. Понравились шторки, которыми можно было его закрывать. Она их тут же опробовала.

— А зачем надо закрывать окошко?

— Это когда солнышко будет слишком ярким.

— А где солнышко? — спрашивала дочь. Солнышка в Москве действительно уже с месяц не было видно. И даже праздничный день был пасмурным и прохладным. Мы двинулись в путь в плащах и куртках.

— За облаками всегда солнышко.

— Мы полетим за облаками?

— Да. Выше облаков. Облака будут внизу.

— Внизу?!

— Да. Внизу, под нами. Скоро все увидишь. Вот уже самолетик заводится, — отвечал я на бесконечные вопросы дочери, а мысли уже были в Харькове.

Как нас встретят? Новым адом, как три года назад, или мать все же смягчится, познакомившись с внучкой?

Наш короткий полет прошел замечательно. Светланка была поглощена новыми впечатлениями. Ее не укачало даже при посадке. И вот за час с небольшим мы переместились из пасмурной Москвы в солнечный Харьков. Пришлось тут же сбросить плащи и куртки.

Нас не встречали. В телеграмме мы лишь сообщили о приезде, не указав ни вид транспорта, ни номер рейса. Дочь, утомленная ранним подъемом и перелетом, в автобусе крепко уснула. Она не проснулась ни при пересадке в троллейбус, ни по дороге от остановки до дома. И лишь когда я уложил ее на диван, она мгновенно открыла глаза и тут же вскочила на ноги.

— Папа, мы уже в Харькове?

— В Харькове, Светик, в Харькове, — ответил ей.

— Надо же. Разбудили. Пойдем, пусть поспит, — расстроился отец, готовивший вместе с Таней импровизированную постель.

Но я уже знал, теперь дочь не уснет ни за что. Она уже отдохнула и была готова осваивать незнакомую обстановку. Вряд ли она осознавала пространственные масштабы нашего путешествия. Скорее всего, часовой перелет показался ей чем-то вроде такой же по времени поездки в метро к нашим родственникам, разбросанным по окраинам гигантской Москвы. Но в метро, в отличие от самолета, ее укачивало, впрочем, как и во всем остальном наземном транспорте, и всю дорогу она, как правило, крепко спала. Но, стоило только спящую дочь положить в ее кроватку, она сразу просыпалась.

Светланка, конечно же, оказались в центре общего внимания. К нашему с Таней удивлению, это ее ничуть не смущало. Похоже, я неплохо подготовил ее к тому, что в Харькове она увидит много незнакомых людей, которые захотят с ней познакомиться. Очень удивил известием, что ее бабушка и дедушка, к которым она поедет, это мои мама и папа.

— Мой дедушка твой папа? — с искренним недоумением спросила дочь, узнав необычную для нее новость, и не дожидаясь ответа, рассмеялась.

Вскоре нас усадили за праздничный стол. Пошли обычные застольные разговоры обо всем на свете. Но шестым чувством постоянно ощущал какую-то напряженность. Исходила она явно от матери.

Нет, похоже, ничто не сможет поколебать ее первоначального мнения о невестке. При встрече она холодно поприветствовала Татьяну, без энтузиазма поцеловала ребенка, а за столом сидела молча, внимательно вслушиваясь в разговоры, но, не принимая в них участия. Что ж, как-нибудь продержимся эти праздничные дни, а вот предстоящий летний отпуск придется проводить где угодно, но только не в Харькове.

Удивило, что за весь день к нам так и не подъехали Саша с Тамарой и племянником Сережей. Когда поинтересовался у отца, почему их нет, выяснилось, семья брата на праздники уехала в Кораблино — к родителям Тамары. Обидно. Так хотелось посмотреть, как они устроились в отремонтированной квартире. Но оказалось, проблем нет, и мы хоть завтра сможем съездить на старую квартиру.

Когда приехали на место, оказалось, мама забыла ключ от двери. Не беда, эту дверь мы с Сашкой уже давно научились открывать без ключа. Поколдовав минут пять с замком, к всеобщему удивлению легко вскрыл квартиру.

— Это что, каждый, кому не лень, может так открыть нашу дверь? — обеспокоилась мама.

— Ну, не каждый. Для вора любая дверь не помеха, а такая — семечки. Только вряд ли кто сюда полезет, — успокоил мать.

Однако состояние квартиры поразило. Впечатление, что здесь что-то впопыхах искали. Все вещи разбросаны. Один из плафонов люстры разбит. От него осталась лишь часть фрагментов, но осколки с пола аккуратно убраны. Зато вся кладовая оказалась доверху забитой вещами. Приглядевшись, легко опознали вещи Шурика.

Отлегло. Только, где сам Шурик? Поразмыслив, пришли к выводу, что, скорее всего, уехал с ребятами в Кораблино. Снова встал вопрос, что делать, когда вся команда вернется после праздников. Мы не стали убирать следы «погрома». Я аккуратно закрыл дверь на замок, и мы вышли во двор.

— Толик! Та чи це ты?! — тут же бросилась к нам вездесущая тетя Липа, «гроза» нашего двора, жившая в доме напротив, — А це твоя дытына? Гарна дивчина, — одобрила она, — А дэ твоя жинка? — спросила она, не обращая внимания на стоявшую рядом Татьяну. Впрочем, не удивительно — ведь в наш первый приезд мать в качестве моей жены представила им Валю-Валентину, а Таню определила, как ее подругу. Все это безобразие происходило в присутствии Вали, молча согласившейся с нелепым сообщением «свекрови», что она, якобы, «ждет моего ребенка». Тот разговор услышал совершенно случайно и был возмущен беспардонным враньем матери и предательским поведением Вали.

И вот через несколько лет перед взором любопытной тети Липы возник мой ребенок, а вместо моей жены — ее подруга! Сколько же домыслов тут же возникло в пустой головенке этой старой девы. Хорошо еще, Таня плохо понимает украинскую речь, чем и воспользовался:

— Вид цих жинок можно з глузду зъйихаты. Спытайтэ в моейи мамы. Он вона сюды йдэ, — показал в сторону приближающейся матери, подхватил на руки Светланку, и мы быстренько двинулись к лавочке у асфальта.

— Что это за тетка и о чем вы говорили? — спросила Таня, едва присели, — Я ничего не поняла. А почему ты от нее сбежал?

— Это тетя Липа, наша генеральная сплетница. С ней лучше не общаться. Она, правда, и без того нафантазирует немало, но лучше держаться подальше. Сказал ей, что от таких женщин можно с ума сойти и направил ее к матери, — удовлетворил любопытство жены.

«Людочка, любимая, я снова в родных местах, на нашей лавочке, где в тот памятный августовский вечер впервые мысленно поцеловал тебя. За много лет здесь ничего не изменилось. Только подросли деревья, да рядом бегает и прыгает, развлекая себя, моя маленькая доченька Светланка. Ее мама незаметно для меня куда-то исчезла, похоже, по своим делам. А посреди двора тетя Липа о чем-то громыхает с моими родителями. И все здесь так, как было тогда, когда яркими цветами расцветала наша с тобой юность. До сих пор все, что было, как-то существует. И лишь тебя больше нет в этом мире, первая любовь моя.

Но, ты видишь, я все помню. Все-все. Вот он справа, через дорогу, почти у входа в твое общежитие — наш любимый клен. Помнишь, как однажды ты попросила меня принести букетик его желтых листьев? Это было тогда — в твою последнюю осень. Как ты радовалась, получив тот скромный, но очень дорогой для тебя подарок. Ты обняла мой осенний букет, словно старинного друга. Ты перебирала его листочки и, похоже, разговаривала с каждым из них. В тот момент ты была так счастлива. Прости меня, любовь моя. Прости за все, что я так и не смог спасти тебя», — мысленно обратился я к любимой в наших памятных местах, где, казалось, она могла меня услышать.

Я снова посмотрел на клен, но не увидел ничего за пеленой внезапно подступающих слез. Закрыл глаза и незаметно для дочери смахнул выкатившиеся слезинки. Людочка так любила это деревце, а, скорее всего, место, где оно росло. Ей казалось, что так здесь было всегда, сколько она себя помнила.

«Спасибо тебе, наш маленький дворик и всему, что тебя окружает, всему-всему давным-давно знакомому и дорогому до слез. Спасибо, что самым непостижимым образом вы храните память обо всем, что здесь когда-то происходило со мной и дорогими мне людьми. Спасибо, что только здесь можно так ясно и различимо вновь услышать наши звонкие детские голоса и наши пылкие юношеские споры. Спасибо, что вы еще помните мою любимую Людочку, которую мне уже не забыть никогда, сколько бы лет не отпустила судьба», — от души благодарю я родные места, где прошли наши детство и юность.

Оставшиеся дни перед праздником Победы прошли в будничных хлопотах. Я постарался максимально сократить оба маминых списка «Работа для Толика», для чего пришлось пару раз съездить в сад. В весеннем саду еще не было ничего, но он поразил жену и дочь необычайно пышным цветением. После холодного московского послезимья наши цветущие сады под безоблачным майским небом показались им южным раем.

И вот он настал — «этот День Победы». В честь праздника отец впервые надел подаренный мной костюм. Сколько помню отца, он всегда носил только военную форму, даже в домашней обстановке. И вот совсем недавно, накануне Первомая, его «проводили» на пенсию. В отместку за квартирные дрязги, грубо нарушив традиции, ему так и не присвоили майорского звания, а потому отец потерял право ношения военной формы «на гражданке». И тогда он «переоделся» в штатское — просто споров знаки различия и сняв с фуражки кокарду. Так он и ходил все эти дни, не признавая никакой иной одежды. Так что мой подарок подоспел к сроку.

Еще вечером, накануне праздника, отец тщательно выгладил костюм, а потом весь вечер прилаживал к нему свои награды.

— Толя, а ты почему не готовишься к празднику? Где твои медали?

— Батя, не смеши меня. Что у меня за медали? Полный комплект юбилейных наград.

— Мальчишка! Любая медаль — это Правительственная награда. Ее не всякому дают. А у тебя еще и Ленинская медаль — «За воинскую доблесть». Даже у меня такой нет. А вот тебя, дурака, наградили. Много ты понимаешь в наградах, сынок, — разворчался отец.

Не знаю, почему, но он и его коллеги-ветераны очень остро восприняли тот факт, что Ленинской юбилейной медалью награждали «по разнарядке» — на подразделение приходилось строго определенное количество медалей. А потому во многих подразделениях выделенных наград хватило лишь на начальство. Ветераны обиделись, написали коллективную жалобу, но, увы, без последствий.

— Батя, зачем тебе Ленинская медаль? У тебя «Красное знамя», «Звездочка», «За отвагу» и еще куча боевых наград. Целый иконостас. Весь пиджак сегодня продырявишь. Есть на что посмотреть. А мне хвалиться нечем.

— Дурак ты, Толя, хоть и с высшим образованием. Ленинская медаль висит слева, совсем как «Звезда Героя». А ты, говоришь, пустяк, — продолжал ворчать отец, прилаживая меж тем свой иконостас к неудобному для этих целей штатскому пиджаку.

Прямо с утра всем семейством направились в центр города. Транспорт ходил лишь до места сбора колонн демонстрантов. Дальше пошли пешком. Вскоре добрались до улиц, перекрытых грузовиками и милицейским оцеплением. За оцепление никого не пускали, вплоть до окончания военного парада. Здесь и пригодились «корочки» отца. Пройдя через ряд оцеплений, мы оказались на центральной улице города, причем, достаточно близко от площади. Дальше пускали только по спецпропускам.

Вскоре по направлению к площади двинулись колонны участников военного парада. Мимо нас по освобожденной от потоков транспорта Сумской улице прошли «коробочки» нашего училища. Восемь лет назад в последний, седьмой раз я прошел в такой же коробочке, с десантным автоматом Калашникова на груди. Рядом шли мои товарищи, а впереди — наши наставники: начальник факультета, начальники курсов, курсовые офицеры. А тут вдруг с грустью удостоверился, что не увидел ни одного знакомого офицера, не говоря уже о слушателях. Все правильно — смена поколений. Лишь Знамя училища все то же. Я кивнул ему, как единственному старому знакомому.

Едва прошли войска, двинулись колонны школьников — участников спортивной части праздника. И это знакомо. В пятом классе я попал в сводный отряд барабанщиков и горнистов. Отряд открывал спортивную часть праздника, и выходил на площадь сразу после прохождения военного оркестра. В тот раз впервые, хоть издали, увидел настоящий военный парад.

А в седьмом классе, когда занимался в гимнастической секции «Динамо», меня включили в состав большой группы гимнастов, синхронно выполнявших на площади разнообразные перестроения и простейшие упражнения. Как давно все это было. Вот и сейчас за полчаса передо мной торжественно прошагала моя военная молодость, а за ней, в нарушение обычного жизненного порядка — пионерское детство и комсомольская юность.

За спортсменами подошли и встали, в ожидании своей очереди, организованные колонны нашего района, заполнив все пространство улицы гигантскими красными знаменами, транспарантами и прочими яркими многоцветными атрибутами праздника. В ожидании движения колонн, группы ветеранов пели песни военных лет, или лихо отплясывали под музыку многочисленных духовых оркестров. В тот день равнодушных или хмурых людей в орденах и медалях я не видел.

Примерно через час, когда завершились военный парад и спортивные выступления, колонны трудящихся двинулись, наконец, в сторону площади. Конечно, можно было, как в детстве, потихоньку присоединиться к какой-либо из организаций и пройти вместе с демонстрантами через площадь. Увы, сейчас такого желания не было. Мы еще немного посмотрели на демонстрацию и заторопились домой, где нас ждали гости и праздничный стол.

Гости оказались самыми неожиданными. По давней традиции, возникшей еще во времена полного отсутствия иной связи, кроме почтовой, в гости друг к другу ходили без всякого приглашения, как придется. Но, помнится, гостям всегда были рады. Особенно в праздники, когда в любом доме желанным гостем мог легко стать даже случайный человек, перепутавший адрес.

Первой возникла тетя Оля Руголева. Мне кажется, ее маленькую семью я знаю столько, сколько помню себя. Наши семьи дружили еще с лагерных времен. Муж тети Оли — дядя Петя — в лагере был непосредственным начальником моей мамы. Для нее он на всю жизнь так и остался эталоном настоящего мужчины.

Единственным пятнышком в биографии дяди Пети мама считала его странную женитьбу. Конечно, мне трудно представить тетю Олю молоденькой девушкой, но мне кажется, она вовсе не была дурнушкой и дурочкой, какой ее всегда представляла мама. Я думаю, это было лишь мнением замужней женщины, конечно же, тайно в него влюбленной. Тетя Оля была женщиной своеобразной, манерной, какими обычно и показывали в кино старорежимных барынек или жен высокопоставленных советских тузов. К тому же, из-за своего французского, по-русски она, сколько ее помню, говорила с легким французским прононсом, что очень раздражало мою мать. Но, как я понял, тетя Оля раздражала ее в принципе.

Семья Руголевых так и осталась бездетной. Помню, как однажды они пришли к нам с дикой просьбой — усыновить нашего новорожденного младшего брата. Естественно, им отказали. Правда, вместо ребенка им тогда подарили нашего с Сашкой маленького щенка.

Полгода назад умер дядя Петя, а чуть раньше — наша собачка. И в тот праздничный день тетя Оля вспомнила о нас.

Не успел поговорить с тетей Олей, как в квартиру с шумом ввалился дядя Володя Макаров. Что это был именно он, догадался по истерическому визгу мамы — дядя Володя обожал щипать знакомых и даже малознакомых женщин, а за столом рассказывать веселые, не совсем приличные анекдоты. Как ни странно, ему это всегда сходило с рук. Более того, он нередко становился душой любой компании, а «ощипанные» женщины его просто обожали, прощая дикие выходки и скабрезности, густо украшавшие его застольные речи.

— Ты один? А где Нина и Борис? — спросила мама.

— Нина осталась с ним дома. Он, видите ли, немного приболел. А у меня — праздник. Мне болеть некогда. Ну, где там Афанасий? Где ребята? А это, похоже, жена Толика? — спросил дядя Володя, и я тут же услышал визг ощипанной Татьяны.

Дядя Володя звезд с неба не хватал. Еще до войны он окончил семь классов средней школы в Ленинграде, где родился и вырос. Волей случая оказался за линией фронта — в партизанском отряде. Уже после снятия блокады Ленинграда узнал, что в осажденном городе погибли его родители и все родственники. Прямо из партизанского отряда дядя Володя добровольно ушел на фронт и воевал до Победы, После войны он продолжил военную службу. Так и оказался в охране лагеря военнопленных.

В лагере дядя Володя какое-то время служил под началом моего отца. А поскольку оба были фронтовиками, между ними быстро установились особые отношения.

Тетя Нина — жена дяди Володи — происходила из профессорской семьи, но война помешала ей даже окончить школу. Она с детства хорошо знала немецкий, а потому, прибавив себе пару лет, добровольно оказалась в войсках НКВД. В августе сорок третьего, когда освободили родной Харьков, тетя Нина, по ее просьбе, была направлена переводчицей в лагерь военнопленных. Там она и познакомилась с веселым молодым сержантом Володей Макаровым. Долгое время семья Макаровых была бездетной, а потому я быстро стал ее любимцем.

Макаровы жили не в лагере, как большинство персонала, а у родителей тети Нины — в старинном доме недалеко от лагеря. Похоже, интеллигентным родителям не нравился несдержанный на язык, малообразованный зять. Дядя Володя отвечал им тем же. После демобилизации он работал слесарем на завод «Авторучка».

До войны тетя Нина окончила лишь 7 классов средней школы. но как она не уговаривала дядю Володю учиться с ней в вечерней школе, тот категорически отказался. Через три года упорной учебы она получила великолепный аттестат и знания, позволившие ей поступить в институт на вечернее отделение. Через пять лет у нее уже был заветный диплом с отличием. И снова, как пять лет назад, передовой мастер цеха завода «Авторучка» отказался стать школьником, придумав очередную отговорку.

Тетя Нина меж тем уже года два успешно работала в научно-исследовательском институте. Едва она стала дипломированным специалистом, институт тут же направил ее в аспирантуру, и года через три тетя Нина блестяще защитила кандидатскую диссертацию. Тема диссертации была настолько актуальной, что в институте создали профильный отдел, который она возглавила. Постепенно тетя Нина стала заметной фигурой, причем не только в своем институте.

А дядя Володя совсем загрустил. Успехи жены его доконали. Красивая тетя Нина всегда привлекала внимание мужчин, но в молодости дядю Володю это мало волновало — он и сам был недурен собой. Теперь же их бездетная семья стала явно неравнопрочной. Это было заметно даже нам, детям.

— Не знаю, что с Володей делать, — пожаловалась она как-то маме, — Мне стыдно с ним в приличном обществе появляться. Надоели его пошлые анекдотики. Мои ученые смотрят на него, как на дурака. А он этого даже не замечает.

Последней приехала тетя Дуся Худолей из Покотиловки. Она единственная из всех наших гостей не работала в лагерях. Там работал ее муж — плюгавенький, но очень себялюбивый и заносчивый мужичонка. Он, как и мой отец, был в младшем офицерском звании.

Как случилось, что красивая тетя Дуся стала его женой, удивляло всех. Сходились в мнении, что виной всему — ее малограмотность, а отсюда неуверенность в себе.

Когда расформировали лагеря, Худолей долго уговаривал отца ехать в Магадан, куда вербовали всех оставшихся не у дел работников лагерей военнопленных. И многодетная семья Худолея с малолетними детьми на целых три года уехала в дальние края.

Хорошо помню их возвращение. Тогда едва взглянув на Худолея, я сразу понял, почему год службы в Магадане засчитывают за два. Маленький, лысенький, с морщинистым лицом, сверкая золотыми зубами, он бахвалился кучей заработанных там денег.

Дети Худолея, которых увидел впервые, оказались вовсе не малолетними. Младшая дочь Милка — старше меня года на четыре, а Стасик и Рая вообще показались взрослыми.

Примерно через месяц тетя Дуся приехала к нам одна. Из разговора, который взрослые уже не скрывали от нас, стало ясно, что деньги окончательно испортили Худолея. А через полгода мне довелось прожить в этой семье почти месяц. Тот месяц показался мне годом.

— Кто же мне теперь поможет по немецкому? С кем я буду ходить на рыбалку? — искренне огорчился Стасик, — Приезжай к нам, Толик. Не забывай, — пригласил он.

Увы. С тех пор я никогда больше не был в Покотиловке. Лишь с теплотой смотрел на знакомые места, изредка проезжая мимо в электричке или в поезде. И Стасика я так больше и не видел, лишь узнавал от тети Дуси новости о нем, да передавал приветы.

А Милочка раза два-три приезжала к нам с тетей Дусей. В первый раз она приехала уже взрослой девушкой. Ей было около восемнадцати.

— Привет, братик, — смеясь, подала она руку, — Ну, как, все учишься?

— Привет, сестричка. Учусь, — ответил ей.

— Наверное, уже подружка есть. Как зовут? — улыбаясь, спросила она. Не знаю почему, но сказал ей правду, которую ни за что бы не рассказал никому другому.

— Есть. Зовут, как тебя, Людочка. Только не говори, пожалуйста, никому, — попросил Милочку.

— Не скажу, — пообещала она и, похоже, сдержала слово, — Значит, Людочка, — как-то особенно улыбнулась она мне тогда и, не говоря больше ни слова, ушла к нашим мамам.

В следующий раз она заезжала к нам со своим маленьким ребенком. Это было, когда я учился в институте и уже много лет страдал от неразделенной любви.

— Ну, как Людочка? — спросила тогда Милочка, — Дружите?

Я лишь горестно махнул рукой. Милочка все поняла без слов и больше не стала спрашивать меня ни о чем.

И вот мы, наконец, за праздничным столом — наша семья и старинные друзья нашей семьи, знакомые с детских лет. Мы за одним столом с людьми, для которых праздник Победы — их личный праздник, который они выстрадали и завоевали вместе со страной. Они не жалели для Победы ничего — ни времени, ни здоровья, ни самой жизни. Всем им повезло — они остались живы и вот вместе с нами, не знающими той войны, праздновали тридцатилетие Великой Победы.

Мы сидели за праздничным столом. Люди, как люди. Произносили тосты, пили, ели. Я смотрел на отца, на дядю Володю, на маму. Тридцать с лишним лет назад они с оружием в руках защищали Родину. Тетя Дуся и тетя Оля не воевали, но они сполна хлебнули ужасов немецкой оккупации. А сейчас они спокойно говорили обо всем, что угодно, кроме войны. Они радовались этому празднику как-то привычно, обыденно, как и любому другому. Не знаю, что творилось в их душах, но внешне они ничем не выдавали своих чувств. А может, так и надо? Ведь для людей, выживших в войне, каждый день — праздник.

Наконец застолье позади. Все разбрелись по комнатам, по углам, образовав группки по интересам. В любой праздник я всегда люблю именно эту его часть, когда все раскрепощаются, и начинается самое интересное — непринужденное общение. Тут иногда узнаешь такое, о чем никогда не прочтешь ни в какой книге.

Отец, дядя Володя и я так и остались за опустевшим столом. Мама, тетя Дуся и тетя Оля переместились на кухню. Татьяна с Володей и Светланой перешли в комнату Володи смотреть альбомы фотографий.

— Ты знаешь, Афанасий, кого я встретил позавчера? — спросил дядя Володя отца.

— Ну?

— Не поверишь. Помнишь Ганса Мильха? Из Баварии. Ты одно время его разрабатывал. Должен помнить.

— Конечно, помню. Я его в Германию отправлял. Сам отвозил. И где же ты мог его встретить?

— Посмейся. У лагеря. Соскучился, похоже, фриц по лагерной жизни. На воспоминания потянуло.

— У какого лагеря? Как он туда попал? Ты не путаешь, Володя?

— Ничего не путаю. Сам с ним разговаривал. Оказывается, еще что-то помню. Так вот. Стою, как всегда, у автодорожного института. Торгую ручками. Смотрю, подходят два фрица. Балакают по-своему. Слышу, один другому говорит: «Здесь был лагерь. Точно помню». И стоят, смотрят. Интересно, думаю, кто это помнит? Присмотрелся — Мильх. Немного пополнел, постарел, но он. Подхожу сзади: «Хэндэ хох!» Даже не вздрогнул, гад. Обернулся, улыбается. Узнал, оказывается. Руки протягивает. Поздравляю, говорит, с вашей Победой. Мне, конечно, его поздравления до лампочки, но приятно. Все-таки побежденный враг поздравил. Не хухры-мухры. Как, спрашиваю, здесь оказался? Не шпион ли? Смеется. Приехал, говорит, к вам в гости в Москву, туристом. Попросил разрешения съездить в Харьков, посмотреть на лагерь, где много лет был в плену. Разрешили. Спросил меня, как живу. Что ответить? Сам знаешь, как мы все тут живем. Сказать, что вот докатился — торгую крадеными авторучками? Стыдно. Ответил, хорошо. Пусть завидуют фрицы. Так, из любопытства, спросил о его делах.

— Что спрашивать. И так ясно. Нищий за границу не поедет. Да еще на лагерь посмотреть.

— Это точно. И знаешь, что рассказал?

— Интересно. Он, насколько помню, из рабочих, но с образованием. Потому и вербовали.

— Ну и зря, Афанасий. Буржуем оказался твой рабочий. Я, правда, половину не понял. Почти забыл немецкий. Но у него оказался разговорник. Занятная штучка. Маленькая такая книжечка. Он в нее смотрит и по-русски шпарит. Плохо, конечно, но понятно. Так и разговаривали. Где по-русски, где по-немецки.

— Это, Володя, ты не в курсе. В войну и у немцев, и у нас такие разговорники были. В основном, у офицеров. Когда ротой командовал, у меня был такой.

— Где ж мне знать? Я с ними только в лагерях заговорил. А так разговор был короткий. Так вот, Афоня, этот твой рабочий, оказывается, получил в наследство пивзаводик. Небольшой, говорит, но прибыльный. Сына поставил управляющим, а сам теперь катается по миру. Все, говорит, объездил. А сначала, говорит, пришлось поработать. Как вернулся из плена, сразу же обзавелся домиком, мебелью, машиной. Взял все сразу, но в кредит. А потом всю жизнь выплачивал. Только выплатил, а тут наследство привалило. Дядя ему оставил. Теперь, говорит, и сам не тужу, и есть что детям оставить. А мы, Афоня, что с тобой своим детям оставим? Дырку от бублика? Вот тебе и победители. Фрицы войну проиграли, а лучше нашего живут.

— Это ты, Володя, не прав. Не все там хорошо живут. Да и мы детей не обделили. Мы им образование дали. Пусть теперь сами зарабатывают.

— Кому ты дал образование, Афоня?! Не смеши. Толик сам всего добился. Он парень толковый. Я это всегда говорил. Сашке оно без надобности. А Володя еще только собирается учиться. Ну, и что ты им оставишь? А что я своему Борьке оставлю? Тещину квартиру?

— Ладно, Володя, ты, что умирать собрался — о наследстве заговорил? А еще, что он рассказывал? Или только про свой пивзавод?

— Да нет, почему. Не только. Они, оказывается, ежегодно собираются — все их бывшие фронтовики. Независимо от званий. Что уж они там отмечают, не знаю. Но о многих порассказал. Все, оказывается, живут совсем неплохо — не то, что мы. Вот спрашивает он меня, где работаю, кем. Мастером, отвечаю, на заводе… О-о-о, говорит. У немцев, сам знаешь, мастер это человек. А скажи ему, сколько получаю, не поверит. Авторучку ему подарил. Краденую. Нес на продажу, чтобы пивка попить. А у него целый завод. Пей — не хочу. Хоть залейся этим пивом. О Нине спросил. Оказывается, помнит ее. Ученой, говорю, стала. О-о-о, говорит. А она меньше моего получает. Потом о тебе спросил. Тебя-то он запомнил. Извини, Афанасий, но я тебе майорский чин присвоил. А то совсем неудобно перед фрицем. О-о-о, говорит. Ладно, думаю, пусть знает наших. И не хвалится своим наследством. Правильно?

— Конечно, правильно, Володя. Хоть и обидно. Так и не дали майора из-за этой квартиры, будь она неладна.

— А я так тебе скажу, Афанасий. Ни черта я в этой жизни так и не понял. Воевали мы с тобой, жизней не жалели. Работали всю жизнь — не работали, а вкалывали. Жили, где придется, и как попало, и до сих пор живем все так же. Думаешь, дети будут жить иначе? Хрен там. Вот, Толик, сколько ты, к примеру, получаешь в своем КБ?

— Сто шестьдесят, дядя Володя. Но, я пока только старший инженер.

— Вот-вот! Старший инженер! И это, в таком КБ! Сколько лет надо было учиться, чтобы получать меньше простого рабочего в Германии. Коммунизм нам обещали. К восьмидесятому году. Теперь уже не обещают. Поняли, что ничего не изменится за оставшиеся пять лет. Ничего. Работайте, говорят, для будущих поколений. Терпите трудности. Зато ваши дети будут жить лучше. Мы и работаем. И немцы тоже работают. Только они работают конкретно — для себя и для своих детей. А мы — для развивающихся стран Азии и Африки. А еще — на пушки, танки, самолеты. Сколько живем, все к войне готовимся. С кем? Оказывается, со всем миром. И мы работаем, и наши дети, и внуки будут работать, и правнуки. А теперь еще этот Космос придумали. Скажи, Толя, сколько он денежек требует? Да туда их можно валить, как в прорву. И все будет мало. И валят.

— Чем ты, Володя, недоволен? Германия — богатая страна, да и немцы — люди другие. Что тут сравнивать?

— Германия богатая? Да ты что, Афанасий? Нефти нет, леса нет и еще много чего нет, что у нас есть. А люди? Они, сам знаешь, как и повсюду — разные. Вспомни Бауэра. Лодырь, каких у нас еще поискать. Да и Германию, сам видел, как разрушили в войну. И потом, сколько всего вывезли оттуда. И мы, и союзники. Как же так получилось, что они все восстановили и дальше пошли, а мы по-прежнему квакаем в своем болоте? Так чем же мне быть довольным? Тем, что мы их победили? Этим я, пожалуй, доволен. И это все. А вот жизнью своей, твоей и всех людей наших не доволен. Живем на жалкие крохи от получки до получки. И все во имя призрачной идеи. Не могу я быть довольным. Уволь.

— Увольняю, — сказал отец, и оба спорщика рассмеялись. Праздник все-таки.

И пошли обычные разговоры ни о чем. Мои попытки вернуть ветеранов в русло воспоминаний не увенчались успехом. Похоже, в этот праздник они не хотели не только говорить о войне, но и смотреть телепрограммы и слушать радиопередачи, почти все посвященные военной тематике.

Едва собрались выпить еще по одной, на кухне послышались возмущенные крики женщин. На всякий случай быстро поставили стаканы, но шумная перебранка продолжалась.

— Толик, глянь, что там, — попросил отец.

Едва вышел из-за стола, как из кухни выскочила возбужденная тетя Оля. Она стремительно проскочила мимо меня в комнату, схватила свою сумочку и бросилась к выходу. Мы молча, с недоумением смотрели на нее.

Около меня тетя Оля на мгновение остановилась.

— Толик. Ты настоящий человек, как мой Петя. Он был благородным, несмотря на происхождение. Он не бросил меня, когда узнал, что у нас не будет детей. А у тебя такая дочь. Не слушай никого. Живи своим умом и береги семью. Счастья тебе, — сквозь слезы проговорила она и стала лихорадочно открывать входную дверь, путаясь в незнакомых замках и щеколдах.

— Тетя Оля. Что случилось? — спросил ее, хотя уже понял причину ссоры подруг. Наконец тете Оле удалось открыть дверь.

— Ноги моей больше не будет в этом доме! — крикнула она в сторону кухни и вышла на улицу.

— Скатертью дорога! — раздался из кухни голос матери.

— Что случилось? — вышли в коридор отец с дядей Володей и Володя с Татьяной.

— Ничего не случилось, — показались из кухни мать с тетей Дусей, — Правда всем глаза колет. Вот и бзыкнула барынька. Ничего. Пусть катится. Сравнения ей, видите ли, не понравились. Знает кошка, чье мясо съела. Такому человеку жизнь загубила.

— Нашли время считаться. Праздник у всех, а они скандал устроили, — высказался отец.

— Мы не скандалили. Мы разговаривали о жизни. Ей тема не понравилась. Видно, задела за живое. Ушла и ушла, — пояснила мать.

— Знаю я вас, кумушек. Наверное, всем косточки перемыли, — включился в разговор дядя Володя, — Ладно, поеду домой. Меня там заждались, — неожиданно засобирался он.

Все. Праздник кончился. Так внезапно и так нелепо.

Оставшиеся снова сели за стол, но праздничное настроение улетучилось. Все сидели с пасмурными лицами. Общий разговор не клеился. А наступившая гнетущая тишина вскоре сменилась диалогом двух воинствующих фурий — моей матери и тети Дуси.

Они мастерски разыгрывали спектакль, цель которого была очевидной — спровоцировать семейный скандал и в очередной раз попытаться поссорить меня с женой.

Первой не выдержала Татьяна. Нет, в тот раз она не сорвалась и не позволила втянуть себя в бессмысленный спор, в котором силы были явно не в ее пользу. Она молча ушла в другую комнату собирать вещи и укладывать спать Светланку.

— И эта ушла. Тоже правда не нравится, — обращаясь ко мне, не преминула подчеркнуть свое «правдолюбие» мать. Я молчал.

— Не нравятся мне такие люди, — тут же поддержала ее тетя Дуся, — В глаза не глядят. Все хитрят. Не люблю хитрых людей, — обозначила она свое отношение к моей жене. Я молчал.

— Видишь, Дуся, не хотят с нами разговаривать. Правда глаза колет, — уже явно повторялась мать. Я по-прежнему молчал. Не было никакого желания окончательно испортить этот праздничный вечер и накануне дня отъезда поссориться с матерью и тетей Дусей. Я встал и ушел к Татьяне и дочери.

А за столом прорвало. Зашумел отец, урезонивая распоясавшихся женщин. В разговор включился Володя, которому уже давно не нравились очевидные провокации матери.

— Послушай, о чем говорят, — попросила жена.

— Не все ли равно. Пусть говорят. Давай спать. Завтра рано вставать. Кончился, наконец, этот отдых.

Ночью мне приснилась заплаканная тетя Оля.

— Не слушай свою мать, — убеждала она, — Людочка это твоя любовь на всю жизнь. А она хочет разрушить эту любовь. Ей никогда не нравилась Людочка. Не сама по себе, а из-за ее происхождения. Все, Толик. Я ухожу от вас навсегда. А ты помни свою любовь. Не забывай никогда, — напутствовала она меня и медленно растворилась, все равно как Людочка, когда она приходила ко мне в моих снах.

Я проснулся. Сердце стучало как колокол. Не знаю, почему, но вдруг отчетливо почувствовал, что вчера действительно видел тетю Олю в последний раз.

Долго лежал без сна, вспоминая юность и мою любимую Людочку. Было горько оттого, что в этот мой приезд так и не удалось навестить ее могилку. Ведь я не знал, когда теперь попаду в родной город. Но, был уверен, что в этом году в Харькове уже не буду.

И снова сморил сон. На этот раз приснилась тетя Дуся. Она слащаво улыбалась. Впервые она была мне откровенно неприятна.

— Ты помнишь мою Милочку, Толик? Она и есть Людочка. А все остальное — твои выдумки, — изложила она странную мысль, — Твоя хитрая жена это знает, а потому никому не смотрит в глаза, иначе все догадаются, что она скрывает от тебя. А ты ее защищаешь. Ты такой же дурак, как и дядя Петя, царство ему небесное, — закончила она и также, как чуть раньше тетя Оля, медленно растаяла.

Я проснулся и больше так и не уснул, обуреваемый противоречивыми мыслями. Жаль, что не вышел попрощаться с тетей Дусей, когда она уезжала в свою Покотиловку. Я уже не сомневался, что и с ней мы больше никогда не увидимся. Но, после того, как она выступила союзницей матери в деле, которое ее никак не касалось, мне не хотелось ее видеть.

Утром мы стремительно собрались и были готовы к отъезду в аэропорт. Только что проснувшийся озабоченный Володя и мрачные родители, похоже, готовились нас провожать, тем более, что аэровокзал был в получасе езды от дома.

— Не обижайтесь, если что не так. Мать — кривая мельница. Сегодня поругает, завтра приголубит, — прощаясь с нами, косвенно извинилась мама за вчерашнее.

Увы. Это не прибавило настроения, и я как всегда с нетерпением ждал момента, когда окончится томительная процедура прощания.

И вот уже самолет пошел на посадку, надолго нырнув в облака. Мы вынырнули из них почти у земли — внизу уже были видны аэродромные сооружения. Москва встречала нас моросящим дождем и прохладой — было не выше четырнадцати градусов. Я впервые пожалел, что мы прилетаем в Москву, а не улетаем отсюда.

— А где подарки? — встретила нас теща. «Кто про что», — невольно подумал с досадой.

Глава 8. Коллеги и гости

— Где ты так загорел? — с утра этот вопрос сослуживцев преследовал меня повсюду, где бы не появился.

— В Казахстане, — отвечал вполне серьезно, поскольку и сам чувствовал, что после нескольких лет службы в пустыне стал загорать еще ранней весной, когда солнце едва-едва начинало пригревать землю, местами еще скрытую под потемневшим оседающим снегом.

— Что ты там делал в праздники? — удивлялись коллеги, еще не привыкшие к моим шуткам.

— Выбирал место для новых площадок, — сообщал «новость», которая поражала даже тех, кто, как и я, не верил заявленным Генеральным срокам реализации новой программы.

— Иди ты! — совсем как Шурик Шашев отреагировал на новость Леня Мокшин, — Уже до этого дошло?

— А ты как думал. Генеральный так и приказал — к празднику Победы выбрать площадки для испытаний новых изделий.

— Ну и где выбрали? — поинтересовался Леня.

— В Баку.

— Где?!

— Леня, ты, что плохо слышишь? В районе Баку. Там и керосин намного ближе, и трасса над морем пройдет. Спасаемые блоки будут приводняться, как у американцев.

— Что прямо в Казахстане выбирали Баку?

— Почему прямо в Казахстане. Слетали на два дня в Азербайджан. Были и еще варианты — Дальний Восток, Монголия, Китай, Индия.

— И туда летали?!

— А как же. Выбирать, так выбирать, — ответил под дружный смех сослуживцев, понявших и оценивших шутку.

О своем путешествии в Харьков рассказал лишь Кузнецову.

— А я летом снова в Молдавию поеду, — поделился своими отпускными планами Владимир Александрович, — Давно туда езжу. Нравится мне там. Народ веселый. Хитроватый, правда. Каждый норовит надуть. Но, как только понимает, что изобличен, радуется вместе с тобой. И тут же задумывает очередную пакость. А рынки у них замечательные. Только входишь с канистрой, все наперебой приглашают пробовать свое вино. У одного попробуешь, у другого. Так напробуешься, что покупать не надо. Можешь, хоть у всех перепробовать и ничего не купить. И никто не обидится. Дня два-три можешь попить бесплатно. Но больше не дадут. Покупай без пробы. Дураков нет. И фрукты там дешевые и вкусные.

— А когда у вас отпуск?

— По графику в июле.

— А если работа начнется?

— Что ты, Толя? Настоящая работа начнется только после правительственного постановления. А пока все это не работа, а мышиная возня. Так что успею отдохнуть. Думаю, раньше осени ничего не будет, — «обрадовал» Кузнецов.

И потянулись унылые будни. Любой рабочий день был похож на предыдущий и ничем не отличался от последующего. Дни-близнецы складывались в месяцы-близнецы, а из них формировались годы-близнецы, о которых ничего не расскажешь, поскольку по прошествии времени все слилось в огромную серую массу, причем настолько, что невозможно установить, когда же происходило то или иное событие — такое же серое, как и те однообразные дни.

А день начинался с нервотрепки. Ежедневно, стоя на автобусной остановке, мы с женой тревожно поглядывали то на часы, то на номера подходящих друг за другом автобусов. Увы, наш «пятьсот шестьдесят пятый», как всегда, опаздывал. Наконец, он торжественно подплывал, заполненный до отказа, покосившийся на один бок от перегрузки. С трудом открывались его двери и откуда вываливались три-четыре человека. Нет, они не сходили на нашей остановке — они лишь выпускали одного-двух ненормальных, по незнанию или по недомыслию севших в этот «междугородный» автобус. Мы стремительно вскакивали на «освобожденные» случайными пассажирами стоячие места и мгновенно попадали в плотные объятия толпы. Она сжимала настолько, что невозможно было шевельнуть ни ногой, ни рукой. Оставалось лишь отдаться на милость этой страшной человеческой массы, безвольно колышущейся вместе с автобусом и грозящей в любую минуту раздавить нас могучими силами инерции.

— Вошедшие пассажиры, передавайте на билеты! — периодически раздавался безнадежный призыв кондуктора, заблокированного на своем законном месте и не имеющего никакой возможности повлиять на ситуацию.

— Чем?! — часто отчаянно вопрошал только что вошедший пассажир, стиснутый мертвой хваткой. И его отчаянное «чем» почти всегда вызывало дружный смех проснувшейся толпы, страдающей в этой давке аж от ВДНХ.

— Колхоз «Соревнование», — объявлял, наконец, кондуктор. Автобус въезжал в Подлипки и тут же останавливался на остановке. Здесь выходили полторы-две дюжины «колхозников» и устремлялись в сторону новеньких корпусов ЦНИИМАШ.

И лишь один из постоянных пассажиров рейса неспешно направлялся в противоположную сторону — к стеклянным теплицам колхоза. Это баба Матрена. Она жила в нашем доме и ежедневно ездила на работу в колхоз. Она была настоящей колхозницей, хотя и с московской пропиской. А ее память сохранила чистую, с хрустальной водой речку Ичку и непростые времена создания первых колхозов. Ичка — река ее детства, кишащая рыбой и раками, а ныне упрятанная в трубу, проложенную под Ярославским шоссе в районе МКАД, и несущая в Яузу лишь масляные разводы и мусор из огромного гаражного комплекса, потеснившего леса Лосиного Острова. Из колхозов же, возникших в этих местах, остался тот единственный, где она работала вот уже несколько десятилетий.

Сошли люди, вроде бы немало людей, но это лишь давало возможность чуть переместить затекшие ноги и, протиснув руку, почесать давным-давно страдающий нос.

— Передавайте на билеты! На конечной вас ждут ревизоры! Готовьте денежки на штраф! — снова подавал голос кондуктор, но теперь его игнорировали молча, поскольку близился конец нелегкого пути. Иногда ему удавалось встать и тогда он ужом протискивался сквозь потерявшую прежнюю плотность толпу, «обилечивая» несознательных пассажиров.

— Автобаза, — объявлял кондуктор. Если мы опаздывали, это была наша остановка. И мне предстоял полукилометровый кросс до проходной. Если не опаздывали, ехали дальше.

— Следующая остановка «ЦНИИМАШ», — доносился голос кондуктора, и мы с женой энергично пробивались к выходу. Отсюда путь до проходной чуть длинней, но он нам нравился. Мы шли по тротуару вдоль сплошного забора из штакетника. А за забором, в глубине участков, утопали в садах небольшие бревенчатые домики жителей Подлипок. Вдоль улицы — тенистая аллея из раскидистых деревьев. На такой улице не хочется никуда спешить. И мы не спешили.

Иногда не успевали пробиться к выходу. Тогда ехали до остановки «Дворец культуры». Оттуда кратчайший путь до проходной. Но нам — жителям мегаполиса — он был не интересен.

И вот я на проходной. Нет проблем, если добрался вовремя. Но, бывает, что до начала рабочего дня еще пять минут, а меня уже записывают в список опоздавших. Доводы, что через две минуты буду на рабочем месте, никого не интересуют.

Не теряя времени, срываюсь с места. Весь в мыле, врываюсь в кабинет Бродского.

— Эмиль Борисович, здравствуйте. Меня записали на проходной как опоздавшего. Я опоздал?

— Здравствуйте, Анатолий, — смотрит на часы Бродский, — Нет. Еще две минуты, — тут же набирает номер телефона проходной, — Это Бродский. Вычеркните Зарецкого из списка опоздавших. Он стоит передо мной уже минуту, а рабочий день еще не начался. Все, Анатолий. А что случилось?

— Да опять автобус ходит через пень-колоду. Еле успел добежать до проходной.

— Выходи раньше.

— Это не влияет. Буду дольше стоять на своей остановке, а результат все тот же.

— Ездий электричкой.

— Попробую, конечно. Но, электричкой выходит вдвое дольше.

— Зато стабильно.

— Учту, Эмиль Борисович.

Выхожу в коридор. Двое дежурных с красными повязками записывают опоздавших. Среди них вижу несколько женщин, которые вовремя прошли проходную, но спокойно шли весь путь до здания, а потом ждали своей очереди у лифта. Я обогнал их уже давным-давно. Но, я не опоздал, а их участь еще будет решать Бродский, когда ознакомится с докладом дежурных. Если бы их записали на проходной и не вычеркнули, как меня, то опоздавшие автоматически лишились квартальной премии. Здесь Бродский бессилен. Дисциплина.

Отдышавшись от утренней гонки, как всегда, обнаружил, что на рабочих местах не более половины сотрудников, да и те заняты отнюдь не работой.

Всех начальников и ведущих инженеров уже видел в приемной Бродского. Они ждали начала «пятиминутки», которая, как правило, продолжалась от сорока минут до часа. Коллектив, оставшийся без надсмотрщиков, как обычно, использовал это время с максимальной пользой для себя. Девушки, разложив прямо на столах множество хитроумных принадлежностей и образовав живую очередь к большому зеркалу за шкафами, занимались самым важным делом — совершенствовали внешность, данную от природы. Женщины среднего возраста, собравшись группкой, рассматривали и комментировали выкройки из какого-то журнала мод. Кроме меня, мужчин в комнате не было. И я вышел в коридор, дабы не быть «белой вороной».

Коридор пуст. Зато из туалета доносились мощные раскаты смеха. Неожиданно дверь раскрылась и вместе с клубами табачного дыма в коридор выплыла веселая толпа сослуживцев, обсуждая на ходу последний из анекдотов, рассказанных Колей Корженевским — большим мастером по этой части. По свежим следам пересказали кое-что и мне. Посмеялся со всеми.

Вместе с молодежью отправился в архив за документацией. К окошечку попал одним из первых. Передо мной лишь два майора в летной форме. Зато за мной мгновенно выстроилась огромная очередь, заканчивающаяся где-то в средине коридора. Один из майоров показался знакомым. «Где-то его видел. Кажется, из военной приемки. Точно. Появился на последнем изделии почти перед пуском. Правда, тогда был капитаном. Растут люди. Как же он здесь оказался?» — соображал я, нахально, в упор, разглядывая майора. Он тоже несколько раз с интересом взглянул на меня, — «Не узнает. Разве меня теперь узнать? Там я был в форме, да еще на виду. Все меня знали».

— Привет. Давно из Тюра? — решил облегчить его участь и заодно развеять свои сомнения.

— Привет. Неделю назад, — ответил майор. «Угадал», — почему-то обрадовался я.

— Ну, и как там?

— Как всегда, жарко.

— А здесь, что делаешь? В командировке, или уже перевелся куда?

Майор с удивлением посмотрел на меня, а я вдруг отчетливо понял, что никогда не был знаком с этим человеком. Он же, похоже, мучительно пытался вспомнить меня и обстоятельства нашего знакомства.

— Ты что к космонавту пристал? — раздался сзади тревожный шепот Корженевского. «Да это же Климук!» — мгновенно вспомнил майора, и мне тут же стало ясно, где я мог его видеть, — «Кошмар! Ладно, держим марку», — решил про себя.

— Не мучайся, не вспомнишь, — успокоил Климука, — Я тебе Н1 показывал на сто десятой. Жаль, загубили такую ракету.

— А-а-а, припоминаю, — заулыбался Климук. «Что ты можешь припомнить? Не показывал я тебе ничего. Кому угодно показывал, но не тебе», — размышлял я, соображая меж тем, как выйти из щекотливого положения, — Да-а-а. Действительно, хорошая была ракета. Красивая. Жаль, не пошла. А ты где сейчас? Все там же? — неожиданно помог космонавт.

— Нет. Уволился из армии по болезни. Сейчас здесь работаю. Тебя увидел, сразу в Ленинск захотелось. Два года уже не был. Тянет. Потому и спросил. Извини, если что не так.

— Ерунда. Кстати, на днях снова туда лечу.

— Счастливчик. Ну, привет Тюра-Таму.

— Непременно, — улыбнулся Климук, пожал руку и начал заказывать документы.

— Ну, ты даешь, — обалдело произнес Корженевский, едва военные вышли из архива, — Ты действительно с ним знаком?

— А как же, Коля. И не только с ним. Они все приезжали к нам смотреть новую ракету. Я им проводил экскурсию. Вез на башню — на самую верхотуру, а потом вел вниз по лестницам с площадки на площадку и рассказывал. А в заключение катал на тележке вокруг хвостового отсека — показывал вид на двигатели снизу.

— А-а-а. Ну, тогда понятно, — успокоился Коля, — Надо же! — непонятно чему долго удивлялся он.

А в отделе — все та же идиллия. В комнате пахло как в смешанной курилке — к нежным ароматам дорогого парфюма добавлялись густые запахи дешевого табака и водочного перегара. Перегаром тянуло из угла, где отходил после вчерашнего Леня Мокшин.

Народ уже не слонялся без дела, а занял рабочие места и разложил документацию, принесенную из архива молодыми сотрудниками. Но, разговоры по-прежнему не походили на деловое общение. Говорили о чем угодно: о вчерашнем фильме, о футбольном матче, о прошедших праздниках, о делах семейных. Да мало ли, о чем. Но только не о работе.

Потешил публику и я — рассказал о своей встрече «с давним другом по Тюра-Таму» — космонавтом Климуком.

— Он действительно тебя узнал? — туго соображая, с интересом спросил Леня.

— Он бы и тебя узнал после вчерашнего, — ответил под общий смех сотрудников.

— А что было вчера? — полюбопытствовал Леня, вызвав взрыв смеха.

Но, тут дверь открылась, и в комнате мгновенно наступила звенящая «рабочая» тишина. Все дружно склонились к предусмотрительно раскрытым на нужной странице документам, имитируя напряженный интеллектуальный труд. Увы. Поздно. Начальство не обмануть.

— Зарецкий! Все публику развлекаешь? Даже от Бродского ваш хохот уже полчаса слышно, — сходу навалился на меня Мазо.

— Вы мне льстите, Анатолий Семенович. Я лишь выдал заключительный аккорд. А так мастеров разговорного жанра здесь и без меня хватает.

— Еще раз замечу, получишь выговор. Клоун.

Это уже слишком.

— Извинитесь, Анатолий Семенович!

— С какой стати? Вы нарушаете дисциплину, а я еще должен извиняться?

— Если я нарушил то, чего здесь нет и в помине, докажите и накажите. А оскорблять подчиненных никто вам права не давал.

Грохнув дверью, Мазо выскочил из комнаты. А я тут же начал собирать свои пожитки.

— Толя. Не горячись. Все уляжется, — успокаивал Кузнецов.

— Владимир Александрович, я в армии не допускал оскорблений в свой адрес. Там это гораздо сложней — там некуда деться. А здесь. За что мне держаться?

Вошел взвинченный Мазо.

— Зайди к Бродскому, — буркнул он мне и сел за свой стол.

— Анатолий, что у тебя там с Мазо? — сходу спросил Бродский, едва вошел в его кабинет.

— Пустяк, Эмиль Борисович. Пошутил. Люди рассмеялись. Вошел Мазо и обозвал клоуном. Я это воспринял как оскорбление и попросил извинений. Вот и все.

— Ладно, я с ним поговорю. Есть у него эти армейские замашки.

— Здесь не армия. Если не извинится, я у него работать не буду.

— Не горячись, Анатолий. Извинится. Пошли к Шабарову. Он ждет, — неожиданно пригласил Бродский. «Неужели и Шабарову нажаловался?» — удивился я.

Но у Шабарова ждало персональное поручение. Заместитель Генерального вручил мне какое-то приглашение, выписанное на его имя.

— Поучаствуйте в конференции вместо меня. Если будет что-то интересное, доложите. Вопросы?

— Мои полномочия.

— Только наблюдайте. Тема — наша, но в дискуссию не ввязывайтесь. Вот собственно и все ваши полномочия.

По секрету сообщил Кузнецову, что три дня буду в Институте космических исследований на конференции по многоразовым изделиям. Мазо о поручении Шабарова решил не информировать.

С утра отправился на конференцию. Добрался за час, несмотря на то, что ехать пришлось через весь город. Едва подал свое приглашение в окошко бюро пропусков, оно тут же закрылось, причем с такой скоростью, что даже не успел отдать паспорт. Зато из дверцы вышел мужчина с кожаной папкой и подошел ко мне.

— Здравствуйте. Пожалуйста, пройдемте со мной, — пригласил он.

— А пропуск? — спросил больше по инерции.

— Вас пропустят без пропуска. А это вам, — подал он папку.

— Спасибо.

Мы свободно прошли мимо контролеров, поднялись на второй этаж и вошли в пустой кабинет.

— Подождите, пожалуйста, здесь, — попросил сопровождающий.

Я устроился в мягком кресле и раскрыл папку. В папке лежало мое приглашение, материалы конференции, блокноты, ручки, календарики и все, что обычно лежит в подобных папках.

— Здравствуйте. Вы Шабаров? — спросил вошедший мужчина весьма солидного вида, вежливо протягивая руку.

— Увы, — ответил ему, разведя руками и не подозревая, что такой очевидный ответ может быть воспринят как положительный.

— Очень рад, что вы уделили внимание нашей конференции. Что ж, пойдемте, — пригласил он, и мы вошли в небольшой зал, где стояли несколько генералов и штатских, среди которых узнал руководителей солидных организаций нашей отрасли, — Это президиум. Пожалуйста, — сделал он приглашающий жест рукой и удалился.

Я остался стоять там, где меня оставил сопровождающий, не зная, что делать дальше. Публика меж тем с интересом меня разглядывала. А я вдруг с ужасом осознал, что все эти люди, скорее всего, принимают меня за Шабарова, которого они вряд ли хорошо знают лично, но, безусловно, наслышаны о его стремительной карьере.

— Товарищ Шабаров? — подошел ко мне один из генералов, — Рад с вами познакомиться. Не ожидал, что вы так молоды.

— Я не Шабаров, — разочаровал генерала, — Евгений Васильевич поручил мне поучаствовать в конференции. Не думал, что меня примут за него.

Генерал тут же отошел к своим коллегам. Они вполголоса принялись что-то обсуждать. К их разговору присоединились несколько штатских. Говорили, очевидно, обо мне. Наконец один из них подошел.

— Так вы не Шабаров?

— Увы.

— А кто?

— Зарецкий. Референт Шабарова, — представился я «липовой» должностью, чтобы хоть как-то объяснить свое присутствие среди столь важных руководителей, назначенных в президиум конференции.

— Понятно, товарищ Зарецкий. Извините за недоразумение, но вам придется пройти в зал. Место в президиуме — персональное, для Шабарова. Не забудьте зарегистрироваться. С интересом ждем вашего выступления на конференции, — озадачил он.

Я прошел через указанную им дверь в вестибюль, где толпились рядовые участники конференции. Подойдя к столику регистрации, обомлел — на меня с удивлением смотрел мой однокурсник Андрей Корчагин.

— А ты что здесь делаешь? — вместо приветствия спросил он.

— Судя по всему, участвую в конференции. А ты?

— Судя по всему, вас регистрирую. Ты от какой организации?

— ЦКБЭМ, — ответил я, подавая свой пригласительный. Андрей в недоумении уставился в документ.

— Кто это тебе дал?

— Там вроде бы написано разборчиво.

— Лично дал?

— А как еще? Андрюша, в чем проблема?

— Это персональное приглашение для членов президиума. Тебе надо в президиум. А что ты делаешь в ЦКБЭМ, если тебя знают такие люди?

— Из президиума, Андрюша, меня уже попросили, когда выяснилось, что я не Шабаров. А в ЦКБЭМ работаю после увольнения из армии. Шабаров мой начальник.

— Ладно, позже поговорим, если удастся, — завершил мою регистрацию капитан Корчагин.

К сожалению, поговорить нам в тот раз так и не удалось. Среди участников конференции его не было.

Конференция оказалась так себе. В обзорных докладах «ученые» обобщили и систематизировали всё, что давным-давно было опубликовано в отраслевом журнале «Вопросы ракетной техники» и даже в открытой печати. Во всех секциях обсуждали одно и то же — американскую программу «Шаттл». В первый же день решил, что с меня хватит. Ничего нового здесь невозможно услышать в принципе. А потому записался сразу в несколько секций с тем, чтобы не ходить больше никуда.

А дома ждал сюрприз. На пороге встретила улыбающаяся Валя-Валентина. За два года она лишь похорошела. В серой майской Москве ее загар казался экзотикой. К тому же за время работы на телевидении она, похоже, приобрела профессиональные навыки ухода за собой. В общем, передо мной стояла куколка. И эта куколка, я чувствовал, была по-прежнему неравнодушна ко мне.

Да-а-а. Этот сюрприз похлеще моих шабаровских приключений на той нелепой конференции. «Бог с ними, с многоразовыми изделиями американской ракетной техники. Устрою себе завтра выходной», — решил, глядя в сияющие глаза красивой женщины, которую однажды, много лет назад любил.

— Ну, здравствуй, профессор, — обняла и расцеловала меня Валя-Валентина, а я стоял, как болванчик, не в силах произнести ни слова — позади Валентины в проеме двери своей комнаты стояла оторопевшая теща и в упор смотрела на нас недовольным взглядом.

— Все Татьяне расскажу, — наконец проворчала она.

— Тетя Тоня! Мы же с Толиком давние друзья, — удивленно обернулась к ней Валя.

— Знаем мы таких друзей. И мужу твоему расскажу, если приедет, — не унималась теща.

— Так-то, Валя-Валентина. Жесткий контроль. Покой нам только снится, — наконец хоть что-то смог сказать я.

— А ты откуда такой нарядный? — уже не обращая никакого внимания на тещу, потащила меня в большую комнату Валя, — Красавец, — прокомментировала она мой внешний вид, оглядев со всех сторон.

— С конференции. Сегодня первый день. Еще завтра и послезавтра.

— Что за конференция?

— Да так, ерунда. Заместитель Генерального поручил поскучать три дня в Институте космических исследований. Завтра не пойду. Устрою выходной.

— Да-а-а. У тебя, судя по всему, все в порядке.

— Как сказать, Валя. Не все так просто. Воюю, как всегда. Ты-то как?

— Да вот еле тебя разыскала. Бросил одну среди песков. Обещал зайти перед отъездом, да так и не зашел. Два года тебя искала. Представь, мы уже два года с тобой не виделись. Бред, как ты говоришь.

— Это точно. Все же, ты-то как?

— Работаю диктором с твоей легкой руки. Уже веду свои передачи. Не так давно, например, вела концерт Розы Рымбаевой. Ее у нас открыли — в Джусалах. Голос — чудо. Привезли к нам, отмыли, приодели. Я ей часть своих платьев отдала. Спела у нас, отправили в Алма-Ату. Теперь гремит на весь Союз. Так что работа интересная. Но это только работа. А так — тоска. Представляешь, Дёма с Рыжей уехали. Его приняли в военно-дипломатическую академию. Одни мы остались. Ну, ничего. Вот сейчас сдам все за четвертый курс. Еще годик, и юридическое образование в кармане. Тогда приеду к тебе жить. Не выгонишь?

— Ну, Валька, ты даешь. Живи, сколько хочешь. Только договаривайся сама, как в Харькове. Я-то здесь в примаках живу — на птичьих правах. Да и обложили со всех сторон, сама видела.

— Слушай, пошли в лес сходим. Он же у вас вроде рядом, тетя Тоня сказала.

— Валечка, это уже только с Татьяной, иначе будут неприятности.

— А может, надо, чтобы они были? — вдруг шепотом спросила Валя и так посмотрела, что сердце вдруг сжалось от невыразимой тоски. Перед глазами неожиданно возник образ Людочки, на фоне которого Валя, при всем своем совершенстве зрелой женщины, необратимо потускнела.

— Валечка, устал от всего этого невыносимо, — ответил вполголоса.

А потом рассказал ей о нашем путешествии в Харьков и о выступлениях матери, которая все никак не успокоится и пытается активно вмешиваться в мою личную жизнь.

— Так тебе и надо. Твоя мать — мой союзник. Я довольна. Приеду в Харьков, вынесу ей благодарность.

— И ты против меня?!

— Я за тебя, Толик. Только ты этого не понимаешь. Поймешь, но будет поздно. Время уйдет безвозвратно.

Наконец пришла с работы Таня. Женщины встретились, как лучшие подруги, а Таня смотрела на Валю с неизменным восхищением. Вскоре они ушли поболтать на кухню. Вокруг кухни тут же кругами заходила любопытная теща. Чуть позже туда перебралась и Светланка. А я остался в гордом одиночестве и в растрепанных чувствах.

— Толик, собирайся, идем в лес! — неожиданно скомандовала жена. Что ж, в лес, так в лес. Валю можно понять — после пустыни в лес тянет, как магнитом.

Мы медленно шли по широкой дорожке, ведущей в сторону пруда. Валя с наслаждением вдыхала лесные ароматы и восхищалась обилием зелени. Два года назад на той же дорожке я испытывал точно такие же чувства.

Валя шла между мной и Татьяной. И хотя женщины по-прежнему продолжали свой кухонный диалог, не вовлекая меня в разговоры, Валя часто поглядывала в мою сторону, одаривая очаровательной улыбкой. Я улыбался в ответ, стараясь держаться на пионерском расстоянии. Несколько раз она попыталась взять меня за руку, но я ловко высвобождался.

Вдруг вспомнил Бердянск и точно такую же прогулку втроем, когда вместо моей жены был Саша — в ту пору всего лишь один из поклонников Валентины. Но, тогда мы с ней любили друг друга, и не было препятствий, которые мешали нам соединить наши судьбы. Была лишь досадная помеха в лице Саши, который никак не мог понять, что он лишний в той троице.

А что теперь? Рядом со мной шла красивая женщина, которая легко могла бы заморочить голову любому. Увы, Валя-Валентина. Ты для меня — лишь давным-давно спетая песня. Яркая, красивая песня. Эту песню можно вспоминать с теплотой и нежностью, ее можно даже попытаться спеть заново, но ее невозможно повторить теми же голосами, что исполняли впервые.

Я вдруг почувствовал, что в какой-то степени даже благодарен Саше. Ведь если бы не он, похитивший мою Валю-Валентину, я так бы никогда и не познал мою самую большую любовь.

Горечь, горечь — вечный привкус

На губах твоих, о страсть.

Горечь, горечь — вечный искус

Окончательнее пасть.

Эта песня долгое время рвала душу в минуты отчаяния, когда искренне пытался забыть мою Людочку с другими девушками. Как правило, это случалось на вечеринках, где вначале старательно изображал бурную веселость, а затем, напившись, впадал в состояние жуткой меланхолии, всей душой ощущая свое безнадежное одиночество на чужом празднике жизни.

И тогда выбирал самую некрасивую девушку в компании и начинал страстно ухаживать за ней. К счастью, попадавшиеся мне девушки оказывались необыкновенно чуткими и, поддавшись вначале, как правило, быстро разбирались в моих чувствах. И мы расставались искренними друзьями, поскольку чувствовали одно и то же — горечь разочарования.

Валя была не той породы. Она из племени покорителей. Она — королева. Я это сразу почувствовал, и уже с первого вечера нашего знакомства она стала моей Королевой. Она вполне реально могла бы стать моим счастьем на всю жизнь. Но мне кажется, она так никогда бы и не затмила в моей памяти мою Людочку. Потому что Людочка была для меня всем — она была моей жизнью.

Так-то, Валя-Валентина. Уверенная в себе, ты внушила такую же уверенность и мне. Вскоре я вернул мою Людочку. И мы были с ней счастливы. Пусть недолго.

— Толик, я ее боюсь, — неожиданно сказала Татьяна вечером, когда Валя ушла ненадолго в ванную.

— Почему? — не понял я.

— Ты знаешь, она по ночам разговаривает сама с собой, а иногда вскакивает и разгуливает по комнате. Я сразу замерзаю. Мне холодно от ужаса. Мало ли что ей в голову взбредет?

— Не беспокойся. Я сплю чутко. Многие говорят во сне, — попытался успокоить жену, хотя и помнил, что сказали отцу врачи, когда он описал им ее ночные похождения.

Однако, в ту ночь Валя нас не побеспокоила. Похоже, она устала с дороги и от московских впечатлений, а потому спала, как убитая.

С утра втроем отправились на прогулку по Москве. И где бы мы не были, народ смотрел на Валю во все глаза. Простенько одетая, она меж тем была неотразима.

Я тоже был в ударе. Рассказывал о московских достопримечательностях, много шутил. Валя с интересом слушала мои рассказы и смеялась шуткам своим смехом-колокольчиком, еще больше привлекая внимание окружающих.

— Да-а-а, Валька. На тебя все смотрят, как на артистку, — восторгалась Таня, — Мы на твоем фоне — пугала.

— Скажешь тоже, — ответила довольная похвалой Валя, — Кстати, где ты такой костюмчик купила? Мне бы такой тоже пошел.

— Это Толик сшил.

— Толик? — удивилась Валя.

— Да. Сначала матери сшил платье, потом Светлане целых два, а теперь вот мне.

— Ну и ну. Профессор, не ожидала от тебя таких талантов. И на Свете, и на тете Тоне платья очень даже смотрятся.

— Пусть шьет, раз купить не в состоянии. Тоже мне профессор кислых щей. Даже денег заработать не может, — неожиданно с какой-то злостью выдала Татьяна, конечно же, не знавшая ничего о моей воровской кличке, которая постепенно трансформировалась в мое прозвище «профессор», известное только друзьям.

Я вздрогнул, как от удара. А Валя впервые посмотрела на меня с такой улыбочкой, что так и не понял, насмешливой ли она была, или сочувствущей.

«Все теперь матери доложит», — подумал с досадой и, как выяснилось позже, не ошибся. Настроение резко упало, и я замолчал до самого конца нашей прогулки.

— Как жаль, что она так больна, — сказала вечером Татьяна, когда мы уже проводили Валю на харьковский поезд, — Такая красавица и такое несчастье. А ты мог бы в нее влюбиться? — обуреваемая ревностью, задала она провокационный вопрос.

«Не только мог, но и был влюблен», — чуть не крикнул с досады за ее насмешки по поводу платьев и денег, но вместо этого спокойно сказал:

— Я не влюбляюсь в жен друзей. К тому же она не в моем вкусе, да еще с такой серьезной болезнью.

— Действительно у нее серьезная болезнь?

— Серьезней не бывает, — ответил ей и рассказал все, что знал от отца.

Больше жена никогда не ревновала к Вале. Она по-прежнему восхищалась ею, но чаще сочувствовала.

Последний день конференции мало чем отличался от первого. Несколько обзорных докладов, после чего председатель предложил высказаться всем желающим, разумеется, из числа заранее записавшихся. А дальше, как в басне: «Кукушка хвалит петуха». Докладчики нахваливали друг друга, восторгаясь объемами и глубиной проработки. Вот только проработки чего? Чужих решений?

Неожиданно председатель объявил:

— В конференции принимает участие представитель ЦКБЭМ. Слово предоставляется товарищу Зарецкому, референту заместителя Генерального конструктора.

Вот это сюрприз! Что ж, придется выкручиваться экспромтом. Медленно через весь зал пошел к трибуне, на ходу соображая, как себя вести и о чем говорить, если говорить не о чем, да и не уполномочен. За столом президиума заметно поредело — лишь председатель, да генералы. Штатских уже не было.

«Уважаемый товарищ председатель, уважаемые товарищи члены президиума, товарищи участники конференции», — повторял про себя традиционное обращение, которое многократно слышал от всех выступавших, — «Не перепутать бы, кто уважаемый, а кто просто товарищ. Бред какой-то. Нет уж. Скажу все, как есть своими словами», — решил, поднимаясь на трибуну. Весь зал оживился, пока я шел, и теперь с интересом меня разглядывал.

— Товарищи ракетчики, — обратился к людям, которых считал своими коллегами. По залу прокатился легкий шумок, многие заулыбались. Обращение, похоже, понравилось. Что ж, начало положено, — Я вышел на эту сцену не по своей воле и вразрез с указаниями моего руководства. Насколько понимаю, я здесь по чьей-то инициативе. Хотелось бы знать, кто записал меня в список выступающих без моего согласия? — спросил и замолчал, вглядываясь в зал. Зал зашумел, переваривая столь непривычное начало.

— Я записал вас, товарищ Зарецкий, — поднялся из-за стола президиума генерал, который перед конференцией подходил ко мне знакомиться, — Нас интересует мнение ЦКБЭМ по вопросам, которые обсуждались на конференции. Хотелось бы узнать о планах вашей организации по данному направлению. Если вас прислали, вы должны быть в курсе. Или я ошибаюсь? Прошу вас, товарищ Зарецкий. Или вы хотите отмолчаться, как это принято в вашей организации? — закончил генерал, как мне показалось, с некоторым раздражением. Зал снова зашумел. «Плевать мне на генералов. Организацию еще приплел. А перед людьми неудобно. Придется выступать. Предельно кратко. Игнорируя вопросы», — решил я, и неожиданно успокоился. Волнение как рукой сняло.

— Уважаемые коллеги, — обратился к залу, — Мне нечего добавить к выступлениям докладчиков, которые за три дня конференции добросовестно изложили все, что известно о программе «Шаттл». Все это давным-давно публикуется. Даже в открытой печати. Меня удивило лишь, что товарищи ученые так и не дали квалифицированной оценки американскому проекту. На конференции так и не услышал, что такое многоразовые изделия ракетной техники. Это прогресс, или наоборот — тупиковый путь?

Зал зашумел, обмениваясь мнениями по заданному вопросу. Ученые все-таки.

— А вы сами как считаете? — прорезался сквозь гул голос председателя.

— Кстати, что думают в вашем КБ по этому поводу? — подключился генерал.

Зал замер в ожидании моего ответа.

— Мое личное мнение вряд ли кого заинтересует. Никого не удивляют многоразовые самолеты и одноразовые ракеты. Даже крылатые. Поэтому схема «самолет-бак» мне кажется логичной. Бак спасать незачем, тогда как самолё-ё-ёт! А вот надо ли спасать твердотопливные ускорители? Не знаю. И ваши ученые этот вопрос никак не осветили. Что думают в нашем КБ? С интересом следят за американцами, — зал снова оживился.

— Разве КБ не ведет свои работы в этом направлении? — продолжал провоцировать генерал.

— В любом КБ всегда ведутся поисковые работы. Но кто о них говорит? Что же касается плановых работ, об этом, сами понимаете, тоже не говорят с подобных трибун. Благодарю за внимание, — закончил выступление и сошел с трибуны под бурные аплодисменты зала.

После моего выступления конференция вдруг быстро свернулась.

«Прекратить прения. Все и так ясно», — слышалось со всех сторон.

Объявили перерыв, и я с удовольствием покинул «научно-практическую» конференцию. А дома меня вновь ждал сюрприз.

— Тебя там два военных дожидаются, — шепотом сообщила теща, показывая на дверь в большую комнату, — Сказали, из Казахстана. Служили с тобой. Ребята солидные, симпатичные, в форме. Я их пустила.

— Ну и правильно, — одобрил я. А из комнаты уже спешили ко мне Юра Павутницкий и Леша Талалаев.

— Ну, наконец. Полдня тебя ждем, — бросились обнимать оба сразу.

— Могли бы и весь день прождать. Как чувствовал, сбежал с конференции, — радовался я встрече с бывшими сослуживцами, которых уже не видел два года.

— У тебя можно переночевать? — спросил Юра, когда, наконец, истощились их восторженные комплименты мне и дочери, — Я завтра в Питер еду, а Леша в свои родные места.

— Нет проблем. Только одному из вас придется спать на полу.

— И, конечно же, это как всегда буду я, — капризным голосом пошутил Леша.

— А кто же? — поддержал шутку Юра, — Мне нужен полноценный отдых. Я на работе, в командировке. Еду поступать в академики, а ты направляешься в заурядный отпуск. Там и отдохнешь, — косвенно посвятил он в свои и Лешины планы.

Ребята достали коньяк, я быстро собрал на стол и к приходу Татьяны мы уже были навеселе. С ее приходом пиршество приняло более цивилизованные формы и завершилось вечером воспоминаний.

Мне давно хотелось узнать, что происходило в лагере, когда поняли, что наша экспедиция попала в беду. Как и когда об этом догадались. Ведь сбежав из госпиталя, я вскоре уехал в Москву в полном неведении. И лишь теперь, через два года, впервые встретил Юру — одного из участников тех событий.

— Знаешь, Толик, когда вы с Шашевым уехали, я не знал, чем заняться. Чувствовал себя потерянным. Даже не знаю, почему, — начал свой рассказ Юра, — От нечего делать достал карту и посмотрел, куда вы поехали. Даже не заметил, как подошел Суворыч и спросил, что у меня за карта. Ответил, моя, с которой всегда езжу. Смотрю, он бледнеет на глазах. А с чем, спрашивает, уехал Шашев? Откуда, говорю, мне знать, я ж его не видел — в палатке сидел, когда уехали. Ну, Суворыч тут же ушел в палатку, а потом вышел со своей картой. Похоже, говорит, уехали без карты. Может, спрашивает, сообразят и вернутся? Спросил, а сам, видно, не верит. Ситуация, не позавидуешь. И что делать, не знаем. Вертолет уже улетел. Быстро разыскать и вернуть вас нечем. Ничего, успокаиваю, далеко не уедут. Будут гонять по кругу. По своему опыту знаю. А стемнеет, зажжем нашу лампу. Они на нее и примчатся. Суворыч повеселел, но чувствую, ему не до хорошего. Так мы с ним всю ночь и продежурили у лампы. Что только не передумали. Не надо было, говорит, Шурика старшим назначать. Шурику что ни поручи, все провалит.

— Это точно, — подтвердил я, — Шурики они такие.

— Так вот, — продолжил Юра, — Дождались вертолета. Суворыч переговорил с командиром экипажа. Тот сразу сказал, что надо вызывать второй вертолет с медиками. Мало ли что с вами случилось. Второй вертолет только к вечеру и прилетел.

— Похоже, именно тот вертолет мы и видели. Посигналили красными ракетами, но они нас так и не заметили.

— Заметили. Они просто ничего не поняли. Еще не знали, что у нас произошло. А когда переговорили с первым экипажем, хоть стало ясно, где вас искать. Прямо с утра и приступили. А так с одним вертолетом весь день впустую прошел. Всю прилегающую местность облетали, а вас нигде нет.

— Юра, а где мы застряли? Сколько оттуда до лагеря? Намного уклонились от маршрута? — засыпал его вопросами, вспомнив, как увидели лагерь совсем близко от нас, как радовались, пока не осознали, что это лишь мираж.

— Как ни странно, уклонились всего градусов на двадцать, а от лагеря укатили километров на тридцать. Я потом туда ездил, когда нам новые грузовики прислали.

— Юра, да ничего в этом странного нет. Я ехал, ориентируясь на машину Шурика, но за солнцем все-таки следил, придерживался какого-то направления. А поскольку оказалось, что Шурик ориентировался по моей машине, то мы с ним так и перли, не сильно отклоняясь. Полный бред, но из-за этого, похоже, и не закружили, а катили, пока не застряли в плывунах. Юра, а что там осталось от наших грузовиков и от колодца?

— Какие там грузовики! От них лишь скелеты остались, да и те песком замело. Все казахи разграбили. Их там столько кочует в запретной зоне. Все, что смогли снять и отвинтить, унесли с собой: доски от кузовов, сидения, стекла, аккумуляторы. Остальное дограбили водители-нелегалы.

— А это что за гуси?

— Да через зону столько автокараванов перемещается. Спекулянты через нее горы фруктов и овощей завозят нелегально в Сибирь. Заработок нехилый. Такие тузы грузы сопровождают. Морды — во! — показал он руками гипертрофированный размер их морд. Мы рассмеялись, — А колодца там никакого не видел. Что за колодец?

И я рассказал ребятам, как соорудили колодец, который помог нам продержаться на страшной жаре. Рассказал, как Шурик тайком выпил нашу воду, как я лишил его власти и оружия и тем самым установил твердый порядок в чрезвычайных обстоятельствах, как пришел в себя и сбежал из госпиталя и как тупой полковник принял меня за пьяного и пытался арестовать, пока не пугнул его пистолетом Шурика. Ну, а что было потом, знал Леша и еще тогда рассказал все Юре.

— Ну и Шурик! — удивлялись ребята, — Он же все излагал совсем по-другому. Герой! Из госпиталя вернулся нос кверху. Тут же затребовал путевку для поправки здоровья.

— А медаль не потребовал? — рассмеялся я, припомнив, что свои предположения о требовании путевки выдвинул еще в разговоре с Петей Ивановым, сообщившим о попавшем в госпиталь Шурике.

— Какая там медаль! Выговор ему вкатили, хотя и ставили вопрос о служебном соответствии. Ведь чуть людей не погубил. Да и два грузовика списали по его милости.

— А где сейчас Шурик? Все служит?

— Что ты! За два года столько изменений. Как работы не стало, пошли комиссия за комиссией.

— Ну, это мне знакомо.

— Сначала разобрались со спиртом. И знаешь, кто оказался главным спиртовым вором? Ни за что не поверишь. Командир части.

— Да ты что?! — искренне удивился, вспомнив, как часто полковник Ананич провозглашал с трибуны офицерского собрания: «У кого крадете? У народа крадете! За каждые сто граммов украденного спирта любого отдам под суд! Не посмотрю ни на чины, ни на заслуги, ни на семейное положение».

— Крал сотнями литров за раз!

— Теперь понятно, почему так активно боролся с себе подобными. Конкуренты, как ни как. Ну, и где он теперь?

— С командирской должности сняли, а вот дальнейшая судьба неизвестна. И твой любимый Мирошник тут же запросился на гражданку. На этот раз его не удерживали. Нет теперь Мирошника. А Шурика просто выгнали из армии. По совокупности прегрешений.

— Шурика выгнали?!

— С треском. Уехал в свою Опочку. Народу стало совсем мало. Зато, видишь, есть свои преимущества — объявили, у кого есть возможность перевестись, пользуйтесь ситуацией. Первым воспользовался Петя Иванов. Написал как-то письмо своему другу, которого оставили в Харькове на кафедре. И тому удалось невероятным способом вытащить Петю в Харьков.

— Да ты что?! — снова удивился я, зная средние способности Пети.

— Знаешь, Толик, картинка получилась — нарочно не придумаешь. Представляешь, меня включили в комиссию по проверке делопроизводства. Сижу себе, перебираю штабные документы. Вдруг, смотрю, новый приказ о переводе. Читаю, глазам не верю, старшего лейтенанта Иванова перевести в ХВКИУ для дальнейшего прохождения службы. Списал текст, а вечером на своей машинке сделал копию того приказа. А наутро с Лешей поехали на десятку, и сразу зашли к Пете в общежитие. Но, разыскали его только вечером. Вручили приказ. Он читает-читает и, похоже, от неожиданного счастья ничего понять не может. Что это такое, спрашивает, и откуда оно у вас? Вот, говорю, специально приехали тебе вручить, а что — сам видишь — приказ о твоем переводе в Харьков. Представляешь, Толик, тут только до этого дурака что-то доходить стало. Молча подошел к холодильнику и так же молча вытащил оттуда бутылку коньяка. Мы уже обрадовались, но не тут-то было. Этот придурок, прежде чем успели его остановить, вдруг вылил всю бутылку на свою дурную голову, да еще приговаривая при этом: «Расти, Петя, большой-пребольшой». Зачем, спрашивается, такому идиоту еще расти? Петя, спрашиваю, а гонцов у тебя есть, чем угощать? Нечем, отвечает, это единственная бутылка. Ну, говорю, беги в магазин. Поздно, отвечает. Так и пришлось гидрашку вместо коньяка пить. Представляешь, а он сидит, весь пропах коньяком и глупо улыбается от радости. Убить его мало!

— Ну, и где же он теперь?

— В Харькове, конечно. А меня, наконец, в Питер отпустили. Списался с ними, приглашение получил. Если тему утвердят, буду переводиться, — похвалился Юра.

И мы еще долго вспоминали наши армейские будни и все лучшее, что было с нами в тот трудный, но очень яркий период нашей жизни. Когда слова о мужской дружбе и взаимовыручке отнюдь не пустые звуки, а любые взятые обязательства исполнялись свято. Когда каждый мог надеяться на другого, как на самого себя. Как же мне не хватало подобных отношений здесь, «на гражданке».

Утром простился с ребятами, которые так и не поднялись с постелей, когда мы с женой уходили на работу. На рабочее место попал за десять минут до начала рабочего дня, но комната оказалась пустой. «Странно. Уж ни в выходной ли заявился?» — засомневался я, тем более, никого не встретил даже в коридоре, где с утра всегда были люди — те же дежурные, фиксирующие опоздавших.

— Где народ? — спросил в приемной Бродского начальника группы Мухамедьянова, в одиночестве ожидавшего начала «пятиминутки».

— На овощной базе, — ответил Мухаммед-Софа, которого за глаза все звали «Диван-кровать».

Зашел к Бродскому. Доложил о конференции. Выслушав меня, Бродский решил, что Шабарову он доложит сам. От него узнал, что отдел будет работать на базе с четырнадцати до двадцати трех часов, то есть во вторую смену. Поэтому до обеда все отдыхают, а после обеда у завкома нас будет ждать автобус. Пришлось вернуться домой, чтобы переодеться в рабочую одежду.

— Ты «красное», «беленькое» или «без участия»? — тут же спросил Леня Мокшин, стоявший с каким-то списком у входа в автобус.

— «Беленькое», — ответил Мокшину на его ребус. Это значило, что буду пить водку.

— С тебя два рубля. Можно в долг. Водка уже куплена. И на тебя тоже. Кузнецов внес, — проинформировал Леня.

— А если бы сказал «красненькое» или «без участия»? — рассмеялся я.

— Не сказал бы, — уверенно ответил Леня, что-то помечая в своем списке.

— Толя, иди сюда, — показал Кузнецов на место в автобусе рядом с собой, — Как там конференция? — поинтересовался он.

— Полный бред, — дал общую характеристику мероприятию, а потом рассказал о «шабаровских» приключениях и своем вынужденном выступлении перед «учеными».

— А что ты хотел? — смеялся Кузнецов, — Все ждут нашей инициативы. Король бы ее уже давным-давно проявил. А новый Генеральный еще год будет репу чесать, — прокомментировал ситуацию Владимир Александрович. Он до сих пор так и не называл Глушко ни по фамилии, ни по имени — только по должности и с непременным добавлением «новый».

Отдел поставили на переборку картофеля. Запах в хранилище стоял жуткий. Гнилья больше, чем сохраненной продукции. Через полчаса работы выяснилось, что нет годной тары. Все контейнеры в неприглядном состоянии. Вскоре была создана ремонтная бригада, в которую кроме нас с Кузнецовым попала вся довоенная «молодежь»: Леня Мокшин и два Миши — Соболев и Бычков, а также их неизменный «четвертый» — техник Володя Четверкин.

— Бригада «ух», работает за двух, — прокомментировал Кузнецов и, помолчав, добавил, — Вшестером.

— Зато пьет за восьмерых, — подхватил Четверкин.

— Бери выше — за двенадцатерых, — скорректировал Мокшин.

И мы принялись за работу. Физический труд на свежем воздухе понравился больше, чем в хранилище. Но, часа через три стало ясно, что работы нам осталось максимум на час.

А потому Миша Соболев предложил снизить производительность, если мы не хотим снова оказаться среди гниющего картофеля. Темпы были снижены. К тому же Бычкова с Четверкиным вскоре отправили в сторожку для подготовки «стола».

«Обед» оказался самой важной составляющей командировки на овощехранилище. По сути, заурядный прием пищи был трансформирован в солидное мероприятие с единственным «недостатком» — желающие продолжить «банкет» были лишены такой возможности. А желающих оказалось немало. Кроме того, оказались и такие, которые ухитрились «принять» сверх нормы и после обеда быстренько залегли в укромных уголках до самого конца рабочего дня.

Мы продолжили работать, хотя и не так усердно, как до обеда. За час до окончания работы Соболев объявил, что мы уже все сделали, и наблюдатель от овощехранилища поставил нам соответствующую отметку в своем журнале. Теперь же требовалось помочь отстающим, и мы дружно двинулись в складские помещения.

Вскоре стало ясно, что никто никому помогать не собирался. Появились сумки, гигантские портфели и даже небольшие мешки, и все начали заполнять мягкую тару отборным картофелем и другими продуктами.

— Толя, а где твоя емкость? — спросил Кузнецов.

— Владимир Александрович, разве вас выпустят с таким мешком через ворота? Там же охрана.

— А кто тебе сказал, что мы это понесем через ворота? Здесь у нас свой особый выход есть — через забор. Там Миша Соболев еще до обеда свою машину поставил. Все мешки перетаскаем туда, а через ворота выйдем налегке, да и домой поедем автобусом, а у завкома возьмем свое у Миши. Так что в следующий раз бери мешок.

«Ну и ну», — подумал я, — «Столько стащат, что работа не окупится. Полный бред. Хотя если разобраться, сгниет больше. Ну и система».

На работе меня встретил грозный Мазо:

— Ты где болтался целую неделю? По статье хочешь уволиться?

— Да, хочу! — ответил ему и вышел из комнаты, не желая больше ничего слушать.

Минут через десять в коридор вышел Мазо и, как ни странно, направился не к Бродскому, а ко мне.

— Ты извини, Анатолий Афанасьевич, я не знал, что ты был на конференции и на овощехранилище, — обратился он ко мне.

— С этим проехали. Но я не услышал извинений по поводу моей клоунской профессии.

— Ну, извини и за клоуна.

— Анатолий Семенович, готов принять ваши извинения. Но оскорбили вы меня при людях. А потому было бы справедливо извиниться при людях.

— Это принципиально?

— Принципиально.

— Согласен. Но и ты меня пойми, Анатолий. Ты думаешь, эти люди достойны, чтоб я перед ними унижался? Я извинюсь, конечно, раз это для тебя принципиально. А на их мнение я чихать хотел.

— Напрасно вы так о людях. Мне лично ваши извинения не нужны. Они нужнее в первую очередь вам и этим людям, которых вы, оказывается, презираете.

— Тоже мне люди! Лодыри и пьяницы. Видел бы ты эту публику, когда я пришел сюда после Пескарева и Сафронова. Ты их должен знать по полигону, — я кивнул, — Представляешь, захожу в комнату — гробовая тишина. Ну, хоть бы кто оглянулся. Тридцать здоровых мужиков напряженно смотрят в окно и молчат. Оказывается, какой-то монтажник лезет на трубу котельной, и вот вся эта толпа уже полчаса наблюдает, навернется он оттуда или не навернется. Навернется, периодически произносит кто-то из них. Не навернется, возражает другой. И тишина. Всё, разумеется, матом. Ни одной женщины в подразделении. Вру, у Мухаммеда Шевченко уже работала. Но, они на нее ноль внимания. А ты, говоришь, люди, — закончил Мазо.

Уже в комнате Мазо попросил внимания коллектива и извинился передо мной. Не знаю, что подвигло его на этот поступок — сам он принял такое решение, или его обязал Бродский, но на какое-то время он перестал обращаться со мной, как с подчиненным. Мне даже показалось, что в какой-то период он даже попытался сдружиться со мной. И я сделал несколько шагов навстречу, но последующие события не способствовали нашему сближению. А потом мы и вовсе стали конкурентами. Но все это уже было потом.

А пока все чаще и чаще замечал, что день за днем становился похожим на окружающих. С утра, утомленный дорогой на работу, дремал. Ближе к одиннадцати, как и все, доставал свою чашку и с нетерпением ждал, когда девушки принесут дымящиеся чайники.

Выпив традиционный чай, присоединялся к шахматным болельщикам, несмотря на то, что шахматы не занимали. По окрику Мазо, вместе со всеми бодренько занимал опостылевшее рабочее место и до обеда читал журнал «Изобретатель и рационализатор». Как и все с полчаса дремал после обеда, а ближе к трем снова доставал чайную чашку и снова тупо смотрел на шахматную доску.

Медленней всего тянулось время с четырех до полшестого. А за пять минут до окончания рабочего дня все работники, сгорая от нетерпения, уже толпились у дверей комнат, где снаружи поджидало начальство, бдительно следившее за дисциплиной.

Наконец, долгожданные полшестого. С треском распахивались двери, и толпа работников с удовлетворением вырывалась на свободу. Ура-а-а!

Через пять минут я на проходной, еще через пять — на автобусной остановке. Тут уж, как повезет. Иногда автобус подходил, минута в минуту, иногда доводилось ждать его до получаса. Жесткая схватка у дверей, неимоверная давка в салоне, и через полчаса изматывающей езды я вываливался из автобуса на своей остановке.

И так день за днем. Разве к этому я стремился, когда рвался от чего-то подобного из армии? Неужели так работают всюду? Надо срочно что-то предпринимать, иначе снова окажусь «в палате номер шесть».

— Эмиль Борисович, вы не будете возражать, если я пойду учиться в институт радиоэлектроники? — спросил как-то Бродского.

— Зачем тебе это, Анатолий? У тебя же есть высшее образование.

— Мечта, Эмиль Борисович. Кибернетика. Меня берут на четвертый курс, на заочное отделение. Нужна только справка с работы. А то я здесь с тоски помру.

— Помирать не надо. Спроси у Мазо. Отпустит, возражать не стану.

Мазо, конечно же, возражал. Аргументы — предстоящая осенью напряженная работа по нашей тематике. Откуда у него были сведения, не знаю, но Бродский счел аргументы Мазо убедительными.

— Ладно, Анатолий, не переживай. В семьдесят шестом сами направим тебя в твой институт. А пока Мазо прав. Скоро вам с Кузнецовым придется крепко поработать. Владимир Александрович, конечно, человек опытный, но в предстоящей работе надеюсь исключительно на тебя.

Итак, учеба накрылась. Что ж, подожду осени. Работа это хорошо.

Рассказал Кузнецову.

— Я же тебе говорил. Раньше осени ничего не будет. Отдыхай, пока есть возможность, — подтвердил слова начальства Владимир Александрович.

Бродский, почувствовав мое упадническое настроение, все чаще стал загружать непрофильной работой.

— Посмотри эту диссертацию, Анатолий. Удивляюсь, чем только люди занимаются. И это кандидат в ученые. Такая галиматья, как ты говоришь. Напиши рецензию. Разгроми пожестче, как ты это можешь. Чтобы никто не усомнился, — инструктировал он, передавая документ, адресованный ему.

Я читал, тоже удивлялся, громил.

— Анатолий, посмотри вот это. Здесь что-то есть, хотя и написано коряво. Поработай, помоги человеку. Ты это можешь. Дай положительный отзыв, — инструктировал он по очередной работе очередного кандидата.