Бесплатный фрагмент - Боярышница

Дмитрий Кобзарь
БОЯРЫШНИЦА

1

Лучина чадила, вырывая из полумрака худое, землисто-серое лицо с ввалившимися скулами. Женщина, лежащая на полатях, дышала всё реже, но глубже, словно хотела успеть распробовать воздух перед вечным безмолвием. Смерть уже была рядом. Невидимой тенью она притаилась за спиной девочки, стоящей на коленях перед умирающей матерью.

«Ш-ш-ш…» Огарок упал в лохань под светцом, будто вздохнула сама тьма.

— Матушка… Не оставляйте…

Сухие губы дрогнули. Две мутные слезы медленно поползли по впалым щекам. Но затуманенный взгляд чёрных глаз уже ничего не видел. Он смотрел внутрь себя, туда, где ещё теплился последний огонёк.

— Дар… Не успела тебе… — почти беззвучно выдохнула женщина. — Тяжело… Осталась одна…

Белокурая головка упала на грудь лежащей.

— Что?.. Что не успела, матушка?.. — Девичьи плечи затряслись от рыданий. — Прошу, не оставляй!.. Не бросай меня одну!

И тут же свет лучины застыл. На груди умирающей, в безмолвной холодной тишине, расправил крылья мотылёк, похожий на нежный лепесток, вырванный из темноты. Перебирая маленькими лапками, он поворачивал свою мохнатую головку, шевелил усиками. В пространстве, до этого пропитанном запахами сырой земли и куриного помёта, вдруг разлился аромат мяты и чего-то сладкого, как от сушёных яблок. Девочка протянула руку, и мотылёк переполз на её палец, осыпая воздух сияющей пыльцой.

Сделав последний вдох, тело лежащей обмякло. Мотылёк, тут же, взвился в воздух, описал изящный круг и исчез во мраке.

— НЕ-Е-ЕТ!.. — пронзительный крик девушки эхом отозвался в накрывшей пустоте.

Остановившийся взгляд был устремлён в ту сторону, где в темноте над печью ещё дрожал серебристый след — будто кто-то провёл пальцем по бархату ночи. На окаменевшем лице застыла блаженная улыбка.

«Успела…»

* * *

— Стасья Андревна!.. Стасья Андревна-а-а!!!

Настя аккуратно выделила строку на странице книги длинным, чуть заостренным ногтем и подняла взгляд. Выглянув в окно, она увидела бегущую через двор, задрав юбки, Ульяну. Над девушкой, непрестанно порхая крыльями, кружила маленькая белая бабочка. Кроме хозяйки дома, никто её не видел. Как и других насекомых, вьющихся над каждым из дворовых.

— Улька! — бросила хозяйка в окно. — Ты чего, дурёха, вопишь как оглашенная, с ума всех сводишь?!

Девушка, тяжело дыша, прильнула к растрескавшимся листвяничным брёвнам хозяйского дома. Поднявшись на цыпочки, она дотянулась до подоконника под окном барыни. Бабочка над ее головой оказалась на уровне глаз Насти. Каждое движение бесплотных крыльев осыпало миловидное лицо крестьянки нежной пыльцой, словно волшебным снегом, придавая ее щекам еще более румяный оттенок. Ульяна выдохнула, поправила сбившуюся косынку и, кивая за спину, оживленно заговорила:

— Там Тимошка мой… Только что со станции воротился!

— Моего добра на замужество еще не получала, а уж твой?! — с улыбкой Анастасия и нарочито нахмурилась, заставив девушку покраснеть.

— Да нешто ж вы, барыня, не дадите добра-то?

— Не дам, коли томить станешь. Говори давай!

Ульяна встрепенулась, вновь подтянулась на подоконнике и выпалила:

— Там барин, Михал Сергеич-та, с Нижнеудинску телеграфировали: сегодня ввечерý прибудут!

Настя резко изменилась в лице и вскочила. «Крейцерова соната», шелестя страницами, упала на пол.

— Так что ж ты сразу не сказала, дура!.. Тотчас своего Тимошку ко мне шли. Пусть пролетку закладывает да встречать мчит! Не приведи Господь, Михаилу Сергеевичу ждать придётся — беда всем будет!

Двор сразу ожил, наполнившись суетой, как улей, ощущающий приближение грозы. Жуки, мухи, шмели, а кое-где и бабочки, подобно Ульяниной, обеспокоенно метались, следуя за своими хозяевами. Не успела снаряженная пролетка покинуть ворота усадьбы, как Анастасия Андреевна уже раздавала новые распоряжения:

— Мяса с ледника возьмите на жарёху да на щи!.. Да чтоб свежие к приезду были!

— Дака старые-то куда девать? — замер в недоумении хромой староста Архип. Большой шмель над его головой раздражённо гудел.

— В людскую снесите. Не барина же вчерашними остатками кормить, — Настя на мгновение застыла, задумчиво прикусив губу. — Да и каравай надобно подать по приезду барина! Хлеб-соль там… Как положено всё. И проследи, чтоб люди не слонялись без дела — пусть двор подметут, коней на реку сведут.

Староста кивнул и, прихрамывая, вышел из комнаты. Хозяйка проводила взглядом его широкие плечи. Шмели — народ крепкий, трудолюбивый. Такие на себе всё хозяйство тащат, не жалея сил. И сын его, Тимофей, не зря запал в душу Ульяне. Вырос таким же сильным да работящим.

— Улька! — Настя перевела взгляд на окно. — Где тебя носит? Беги немедля ко мне!

Девушка, подобрав подол платья, стремительно бросилась через двор к барыне. Спасаясь от её ног, куры, хлопая крыльями, разбегались в разные стороны. Настя посмотрела на неё, потом на дорогу, где клубилась пыль от пролетки, и прошептала одними губами:

— Господи, дай мне силы…

Она подняла с пола книгу, но раскрывать не стала. Вместо этого провела пальцем по корешку, прислушиваясь к гулу во дворе. Гул этот был ей знаком — так жужжат мухи над падалью.

2

Как только колокола на Крестовоздвиженской церкви отзвонили вечерню, прискакал нáрочный с известием о приезде барина. В это время над двором уже витали манящие ароматы свежеиспечённого хлеба и горячих щей.

Хозяйка, сменив домотканый сарафан на изящный наряд по последней петербургской моде, вышла к распахнутым воротам. Дворня, толпившаяся позади, тревожно перешёптывалась. Над взлохмаченными ветром головами кружились насекомые, издавая тревожное жужжание. Впереди всех, рядом с барыней, возвышался Архип. В руках он держал поднос, накрытый расшитым полотенцем. На нём лежал свежеиспечённый каравай, в центр которого была воткнута солонка. Рядом стояла стопка с крепкой брусничной наливкой.

— Е-едють! — закричали мальчишки, увидев с забора пыль на дороге.

Вскоре во двор звеня бубенцами вкатилась пролетка, запряженная двумя пегими лошадьми и сидящим на козлах Тимофеем. Парень натянул вожжи, лошади захрапели, вздыбив пыль. Староста нахмурился, сразу приметив растерянность на лице сына. Настя же, наблюдая за роем мошек, круживших над пассажирским сиденьем, нервно поджала губы.

— Где барин-то? — подступаясь к сыну, спросил Архип. — Не приехал, чтоль?

— Прие-е-ехал… — не поднимая глаз, пробурчал парень и указал подбородком себе за спину. — Здеся. Задремал с устатку.

И тут же над бортом возникла взлохмаченная голова, пересеченная подкрученными усами.

— Врешь, собачий сын! — Кулак глухо врезался в широкую спину возницы. — Не сплю я!

Красные, воспалённые глаза блуждали по двору, словно ища точку опоры. Наконец они остановились на краю повозки. Шумно втянув воздух сквозь зубы, сидящий сзади ухватил Тимофея за одежду и поднялся, а затем, не открывая дверцу, отважно шагнул через борт. Вторая нога мужчины запнулась, и он едва не рухнул на землю, но Настя успела подхватить мужа. Пахнýло дорожной пылью, коньяком и кисловатым потом.

— А-а… Благоверная моя! — пробормотал Михаил Сергеевич, уткнувшись лицом в изящную шею жены. Шумно, как собака, он вдохнул её аромат. Затем поднял голову и, не снимая перчатки, по-отечески потрепал супругу за щёку. — Совсем дворню распустила! Дверцу перед барином даже не открывают… ОТР-Р-Р-РОДЬЕ!

— Прошу вас откушать, дорогой Михаил Сергеевич! — Архип шагнул вперёд с караваем.

Михаил, не церемонясь, оттолкнул старика.

— Пшёл прочь!

Поступь барина была решительной, но неуверенной. Сабля, висевшая на портупее, с каждым шагом позвякивала, подчеркивая властное присутствие её хозяина. Дворня, словно по команде, разлетелась в стороны, освобождая путь.

Небольшой саквояж Михаил Сергеевич занес лично, отстранив подоспевшего к нему Тимофея.

Поправив платье, Анастасия быстро последовала за мужем. Что он требует в первую очередь по возвращении, она хорошо усвоила. Замерев на пороге, женщина оглянулась через плечо. На её золотой серьге сидела жирная, блестящая муха. Настя машинально смахнула насекомое, но пальцы дрогнули.

— Никого в дом не пускать! — резко произнесла она, обращаясь к старосте, а затем, смягчив тон, добавила: — Скоро всё наладится. Просто устал Михал Сергеич… Вели пока баню истопить.

Настя осторожно закрыла за собой дверь спальни. Сделав шаг к окну, она потянула за край шторы, но остановилась, услышав властный голос мужа:

— Не трогай!.. Пусть знают, что барин вернулся.

— Ой, Миша. Срамно ведь.

— Ничего. Сами, чай, не агнцы божьи!

Женщина бесшумно подошла к кровати. Михаил лежал поверх перины, не удосужившись снять сапоги.

— Что разглядываешь? Аль уж забыла, как муж выглядит.

Взгляд Михаила скользнул по ткани платья, задержавшись на глубоком вырезе, где меж кружевных рюшей тревожно вздымалась женская грудь. Не сводя осуждающего взгляда с жены, Михаил расстегнул портупею. Сабля звонко упала у широкой кровати. Подтянувшись к изголовью, мужчина принялся развязывать шнурки своих синих шаровар с жёлтыми лампасами.

Настя прикрыла веки, но услышала властное:

— Смотри!

Она посмотрела. Потом сразу же перевела взгляд на потолок, где вился мушиный рой. Одна муха, самая мелкая, упала на перину и забилась в агонии. Женщина затаила дыхание.

— Н-да-с, конечно… — задумчиво протянул Михаил. — Сполоху забыл партки надеть, и в дороге дружок мой немного… подзаветрился. Ну да ничего-с!..

Убрав пальцами из-под головки своего инструмента налипший мусор, Михаил снова устремил взгляд на жену.

— Ну что ж, супружница моя… Раздевайся! Наказывать тебя буду.

Анастасия снова подошла к окну и с беспокойством поглядела через стекло в разные стороны.

— Может, хоть занавеску натянем?

Михаил забросил за голову широкую ладонь и громко продекламировал так, чтобы его услышали:

— Кого тебе стесняться в собственном-то доме, Настасья?!

— Да разве ж так можно? Чтоб дворня на барские утехи смотрела.

— Давно ль ты сама в люди выбилась? — фыркнул Михаил. — Бабка ж твоя еще в крепостных бегала. А вы с каких таких пор дамой-то светской стали?.. Сымай, говорю!

Мужчина выдернул подушку из-под головы и метнул её в сторону супруги. Пролетев, она упала на мягкий ковёр и застыла углом кверху возле женских ног. Перешагнув ее, Анастасия подошла к мужу.

— Помоги тогда уж и расстегнуть.

Она присела на краешек кровати и отвела волосы вперёд, обнажая изящную шнуровку на спине.

— Возни много. — Михаил ухватил жену за отворот платья и, грубо опрокинув, навалился сверху. Хрустнули кружева.

— Миша-а!.. Не туда!

— Так хочу… Ори громче — люблю, когда бабы орут!

Мухи взвились вверх. Одна упала прямо на лицо Насти, и она вновь зажмурилась. С каждым толчком по телу пробегала обжигающая острая волна. Она вжалась в матрас и считала: «Пять, шесть, семь…» — пока не перестала чувствовать своё тело.

Когда веки поднялись, за незанавешенным окном Настя увидела силуэт идущей Ульяны. Неся в руках поднос, девушка обернулась. И видела всё…

Из уголков глаз медленно скатились тихие слёзы. Настя снова закрыла глаза и уже не открывала их, пока не утих шум мух за спиной.

3

— Барыня… — шепнула Ульяна, присев на корточки у скамьи.

Анастасия вздрогнула и оторвала взгляд от книги. Буквы продолжали танцевать перед глазами, не складываясь в ясные строки.

— Чего тебе? — почти одними губами спросила она.

— Баня готова.

Женщина поморщилась и глянула в сторону спальни.

— Сегодня, видать, не понадобится. Спит барин.

— Сами бы… — Ульяна запнулась, оглядывая тревожным взглядом сидящую женщину. — Погрелись.

— Пойду лучше за двор, посижу, — выдохнула Настя и поднялась, пошатнувшись. — Воздухом вечерним подышу перед сном.

Осторожно ступая ватными ногами, она двинулась по уложенным на земле влажным от росы доскам. Ульяна молча пошла следом.

Двор уже тонул в сумраке и поднимающемся с Ушаковки тумане. Дойдя до реки, они присели на лавку у самой воды. Туфли упали на траву, и теперь две пары босых женских ног: одна ухоженная и абсолютно белая, другая загорелая и покрытая пылью, болтались рядом. Настя глубоко вдохнула прохладный, пахнущий полынью воздух. В опустившейся темноте было слышно, как фыркают кони в конюшне и где-то далеко лает собака.

Нахлынувшие воспоминания детства вызвали блаженную улыбку.

— А не так уж и худо всё сложилось, барыня, — звонкий голос Ульяны нарушил идиллию. — Даже никого не выпороли в первый-то день!

Настя судорожно вздохнула и отвернулась.

— Забыла я совсем какой он.

Девушка, уловив состояние барыни, помолчала, потом осторожно коснулась её руки:

— В полку-то, матушка, житьё непростое, чай, и не так, поди, одичаешь!.. Ничего, пообвыкнет Михайло Сергеич наш. Будет как перед свадебкой вашей, Настасья Андреевна… Помню я его — самый завидный был жених в Оёкской волости-то!.. И на какое время он нынача прибыл?

— Не сказал. — Настя смотрела в одну точку, туда, где на фоне неба чернела крона высокой старой ели. — Но сердце чует — надолго.

— Так можь, и к лучшему! — воскликнула Ульяна, стараясь звучать бодро. — Одумается, возьмётся за хозяйство да в порядок его приведёт…

Но барыня побледнела так внезапно, что девушка осеклась и умолкла.

— Мое хозяйство в порядок приводить — только гробить! — грустно рассмеялась женщина. — Разве ж не так?

— Так, барыня, — покивала Ульяна. — Все так.

Девушка затихла. Над её головой в темноте белела бабочка. Перестав биться о невидимую преграду она села на плечо Насти.

— Чего сопишь-то в три дырки? — усмехнулась женщина. — Вижу, как вертишься. Спрашивай что хотела!

Ульяна сглотнула и покосилась на тёмные окна барского дома.

— Я когда сегодня мимо вашей спальни шла… — девушка поджала губы, — мне муха на щеку села… И такой холод я почуяла, аж пробрало всю насквозь.

— Ну?!..

— А правду люди говорят, что бабка ваша… — Девушка запнулась. — …ведьмой была?

Настя долго, не мигая, смотрела на девушку.

— Правда.

Поерзав на скамье, та снова спросила:

— А правда, что в роду вашем дар особый передается, что позволяет худых людей от добрых отличать?

— И это правда. Да бабке моей и матушке это только несчастье принесло. А я вот… — Настя, улыбнувшись, легонько постучала пальцем по виску. — Благодаря умению этому из крепостных вырвалась, жизнь свою устроила да и хозяйство большое сколотила.

Женщина снова ненадолго замолчала, о чём-то размышляя. Потом взяла руку девушки и положила себе на колени.

— У нас в роду, — начала она, — каждая женщина нового поколения, как в зрелость входит, начинает душу человеческую зреть. А мать ее видеть перестает, отдает дар… Понимаешь?

— А какого это? — открыла рот Ульяна.

— В виде букашек всяких: мушек, бабочек, кузнечиков и прочих… — улыбнулась Настя.

Смутившись, девушка отпрянула.

— Как же это дозволяет разуметь, какой это человек? Худой аль…

— Смотри, — сказала Настя шёпотом. — Над тобой — бабочка белая. Боярышница. Светлая, красивая, с жилками чёрными на крылышках. Ты такая и есть… А над Архипом — шмель. Тяжёлый, мохнатый. Он всё хозяйство на себе тащит, не жалуется. Это души, Улечка… Я их вижу с того дня, как матушка умерла.

— А у вас?

Женщина развела руками и красиво улыбнулась:

— Своего можно лишь на пороге смерти увидеть.

— А у барина нашего, Михал Сергеича? — вырвалось у Ульяны, и она тут же, испугавшись собственной дерзости, зажала рот ладонью.

Настя замолчала и отвернулась. Взгляд скользнул к мерцающему в темноте окну спальни, и по спине пробежал холодок.

— У него, — проговорила она медленно, — не одна муха. Их много. И они мельчают с каждым годом. Матушка говорила: душа у такого человека крошится. Как сухарь… Чем мельче мухи — тем меньше в человеке света остаётся.

— А что будет, когда совсем мелкими станут?

— Не знаю… — Настя сжала пальцы девушки. — Боюсь узнать.

В этот момент бабочка Ульяны встрепенулась, взлетела и села прямо на лицо Насти. Прижав крылья к её щеке, она будто пыталась согреть. Женщина закрыла глаза и по её лицу медленно покатилась слеза.

— Деток бы вам, — неожиданно заключила Ульяна. — Детки-то они многих меняют.

Настя не видела лица девушки, но слышала её дыхание — частое, взволнованное.

— Да… Может, в этот раз.

Но в голосе совсем не было надежды. Только усталость.

Они ещё долго сидели, пока луна не выползла из-за туч и роса на траве не начала сверкать серебром. Когда девушка ушла, Настя неспеша поднялась по выложенных плитняком ступеням и вышла к дому.

Подойдя к окну спальни женщина прижалась лбом к холодному стеклу. За ним, в отсветах догорающей свечи мелкий гнус вился над спящим Михаилом. Самая мелкая мушка, упала на подушку и застыла. Настя смотрела на неё, пока та не превратилась в чёрную точку, словно выжженную дыру в спокойной ткани ночи.

4

Утро началось с запаха свежего хлеба и мёда. Настя сидела за столом, когда в гостиную, чисто выбритый и приторно улыбающийся, вошёл Михаил. Он был в чистой рубахе, начищенных сапогах, и от него удушливо пахло одеколоном.

— Доброе утро, Анастасия Андревна, душа моя! — пропел он, подходя к супруге.

Ульяна уже собирала посуду. Михаил бросил на неё быстрый взгляд, но тут же перевёл глаза на жену и в галантном жесте потянулся к руке супруги. Настя благосклонно кивнула и позволила тут же впиться в неё губами.

Усы кольнули нежную кожу, и женщина вздрогнула улыбнувшись.

— Ну право, Михал Сергеевич!.. Щéкотно ведь.

— Вы меня, Настасия Андревна, простите, бога ради, за мое вчерашнее поведеньеце-с, кхе-хм… — Не отпуская кисти супруги, Михаил поглаживал её большим пальцем. — Я вчера, признаться, наломал дров. Дорога дальняя, да и не видел вас так долго… На службе, знаете ли, совсем разучился с благородными дамами общаться.

Выпустив руку, Михаил тут же наклонился и поцеловал Настю в щеку, вызвав новый сдавленный смешок. Женщина раскраснелась.

— Смотрите, что вы наделали — я вся мурашками пошла.

— Ничего-с! Я могу их всех изловить!

Мужчина тут же ринулся исполнять обещанное, снова припав губами к руке супруги.

— Михал Сергеич, что-нибудь к чаю изволят? — неожиданно подала голос Ульяна, заставив мужчину прервать свое занятие.

Михаил поднял глаза, намереваясь возмутиться столь бесцеремонным поведением. Но, увидев перед собой розовощёкую, ладную девку, осклабился. Липкий взгляд заскользил по девичьей фигуре с неприкрытым интересом.

— И кто же это у нас тут таков будет?

— Ульянкой звать меня, батюшка… Вéдомо вам обо мне до́лжно быть. С малых лет барыне нашей прислуживаю.

— Да неужто Улька ты?! — изумился барин и гнус над его головой возбуждённо загудел. — Припоминать-то припоминаю… А вот гляжу на тебя сейчас и словно только увидел.

Мужчина с лёгким наклоном головы внимательно изучал девушку от макушки до пят и обратно, заставив ту смущённо зардеться.

— Ах, боженьки ты мои!.. В прошлом-то гóде ты ж была ровно дитя малое! — Михаил поднял руку от пола на вершок выше стола. — А нынче-то, посмотрите, — девица на выданье стала!

— Так и есть, батюшка… — захлопала ресницами девушка. — Шестнадцать годков мне ныне. Теперича благословения барыни жду, чтобы за мужем встать.

Михаил отмахнулся:

— Да на что тебе барынино-то дозволенье, коли барин тут?!

— Так вы, Михайло Сергеевич, погостите у нас да и снова в полк свой служить уедете, — девушка забавно округлила глаза и слегка надула губы. — А барыня при нас останется. Она ведь главное, что ни есть, начальство наше!

— Ха-ха!.. Нет, Улечка, всё. Приехал я надолго… Можно сказать, навеки! Служба моя вся закончилась, и решил я здесь осесть. Остепениться, так сказать. Детишек с Анастасией Андреевной будем заводить. — Михаил улыбнулся и подмигнул супруге. — Вот сейчас чайку попьём и пойдём хозяйство наше глядеть.

С минуту Настя, попивая чай мелкими глотками, с укором смотрела, как её муж не сводил глаз с Ульяны, которая хлопотала у стола.

— И с чего начать изволите? — вырвала она супруга из мира грёз. Тот по-бабьи растерянно захлопал глазами и уставился на жену.

— Что, простите?

— С чего осмотр хозяйства начнете, Михаил Сергеевич?

— Ах это!.. А с чего, душа моя, вам удобнее будет!.. Где у нас тут холопов порют — туда и пойдем.

Услышав это, Ульяна едва не выронила поднос с убранными со стола чашками. Возникла неловкая тишина.

— Такого места нет у нас, — произнесла Настя, слегка нахмурив брови. — Наши крестьяне трудятся не за страх, а за совесть.

— Надолго ль совести-то той хватит? — развалившись на стуле, фыркнул Михаил. — Я вот по дороге заскочил к приятелю своему, капитану Н-скому. Так у него с пяти всего деревень сорок тысяч доходу годового… И порет он холопов самолично!.. А у нас с двенадцати-то деревень и тридцати не наберётся.

— С шести, — поправила Настя чуть дрогнувшим голосом. — С шести деревень.

— Как с шести?! — нахмурился Михаил. — Двенадцать ж было!

— «Служба государственная вложений многих требует…», — Настя бросила острый взгляд на мужа. — Так ведь, кажется, вы обосновывали, когда на продажу выставляли?

«…Когда в карты проиграли и пропили», — добавила про себя женщина, сжимая край стола. — «А я продавала, чтобы имение спасти».

Михаил нахмурился, шумно выдохнул и поднял брови. Краска густо залила его лицо, но тут же схлынула.

— Да-да, оружие, обмундирование, приемы для высших чинов. Всё требует средств… и немалых. Ну нечего-с!.. Теперь здесь я и верну всё, что вы, сударыня, растеряли.

«А ты растерял мою веру», — с грустью подумала Анастасия, но вслух вновь ничего не сказала.

Мужчина качнулся на стуле и, подавшись вперед, резко встал.

— Ну-с!.. Конюшня-то у нас имеется?

Супруга, приподняв бровь, лишь покачала головой.

— Ну тогда оттуда и начнём-с!

Михаил быстрым шагом вышел из гостиной и вернулся уже подпоясанный портупеей с пристегнутыми револьвером и саблей.

— А это еще зачем? — настороженно спросила Настя.

— Извольте-с! — Муж важно расправил плечи, поправил воротник и одёрнул сюртук. — Чтобы холопы наши чувствовали, кто перед ними… Не забывали, так сказать, о ранге.

Настя покинула дом вслед за Михаилом. Остановившись на крыльце, она проводила взглядом мужчину до конюшни. Над массивной дверью с широкими накладными жикови́нами, где тот скрылся, мушиный рой сгустился до черноты.

Анастасия резко развернулась, словно её ударили, и метнулась через просторную гостиную в девичью комнату. Добежав до большого сундука, она схватила его крышку и с силой откинула. Вынув старое серое платье, женщина опустилась на колени.

В этот миг распахнутое окно впустило в комнату тревожный гомон из конюшни: взволнованные голоса, громкое ржание, биение копыт. Внезапно раздался крик: «Не надо, барин!» — и следом глухой удар хлыста.

Дрожащими руками Настя прижала к груди грубую льняную ткань.

— Матушка, убереги нас всех… Молю тебя, родная, останови его, не дай худому случиться!

В воздухе появился едва уловимый сладковатый мятный аромат. Откуда-то сверху, кружа и осыпая серебристой пыльцой, на женское плечо опустился мотылёк. Сложив свои маленькие крылья-лепестки, он замер, будто молясь…

5

Скотный двор был наполнен громкими звуками: лошадиное ржание, крики:

— Держи под узцы!

— Уйми его!

Михаил с любопытством заглянул в распахнутые ворота конюшни. Трое дюжих мужиков под надзором старосты с трудом сдерживали молодого, норовистого коня, стараясь укротить его и поставить под седло. Клочья пены падали на потные спины уставших мужчин. Но хриплое ржание постепенно стихало, и казалось, что еще мгновение — и животное смирится с неумолимым напором. Староста приблизился к вспотевшей лошадиной морде и погладил её по влажным ноздрям.

— Каков красавец!.. Хор-рош! — одобрительно выдохнул Михаил и снял со стены хлыст.

— Не надо, барин!

Едва успокоенное животное рванулось. Тут же раздался громкий удар хлыста. Схвативший лошадь под уздцы хромой староста, не удержавшись, полетел на землю. С пронзительным ржанием конь встал на дыбы и с хрустом костей выбил воздух из груди лежащего. Испуганное животное металось, и измотанные люди, не в силах его удержать, разлетались в разные стороны.

Вбежавшая Настя застыла на пороге. С широко раскрытыми от увиденного ужаса глазами она перевела взгляд на мужа. Рой мух над Михаилом сгустился до такой черноты, что почти скрыл его лицо. Привлечённые запахом крови и близостью смерти, мелкие мошки возбуждённо гудели.