электронная
72
печатная A5
359
18+
Боги Срединного мира

Бесплатный фрагмент - Боги Срединного мира

Роман

Объем:
242 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-6857-6
электронная
от 72
печатная A5
от 359

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Поистине, путь духа должен быть пройден ногами человеческими.

Николай Рерих.

Пролог

Весеннее половодье обрушилось на берег с яростью голодного зверя. Жемчужная река, бегущая с далеких Небесных гор, вышла из русла и, подминая ржавыми водами правый берег, уперлась в скалу. Река злилась и ревела, пенными гребнями бросалась на монолит, полируя его и вымывая глину из расщелин. Не утолив жажды разрушения, рыча бешеным зверем, река повернула, растерзала по пути рукотворный курган и умчалась в степь, неся воды к озеру, прозванному людьми Островным.

В тайнике кургана, истекающего грязью, обнажились почерневшие от времени доспехи. Кисть руки древнего воина рассыпалась, и перстень с темным камнем упал в реку, мгновенно опустившись на дно. С груди воина соскользнул амулет. Он закрутился в волнах, вместе с течением поднырнул под валун, с веером брызг выпрыгнул из-под него и улетел на берег.

Мягкое сияние, светлое пятнышко в молодой зелени трав привлекло внимание пролетающего мимо ворона. Он спустился, сел неподалеку, двумя прыжками приблизился к полупрозрачному камню, подхватил его клювом и взмыл в воздух. Круживший неподалеку другой чернокрылый охотник, приметил у сородича нечто необычное и попытался выхватить добычу. Но ворон увернулся, запрокинул голову и… проглотил камень.

Прошло время и от ворона не осталось ни перышка, а камень вновь оказался в водах реки, когда-то освободившей его, но намного выше по течению. В том месте река не рычала, как у кургана — она шалила, весело перебирая гальку в мелководье.

Так и ласкала бы Жемчужная река свое сокровище, если бы не пришел человек и ковшом экскаватора не зачерпнул вместе с остальными камнями и амулет древнего воина…


— Кис-кис-кис!

Чуткие белые ушки, окаймленные полоской черного бархата, тревожно шевельнулись. Над бетонным бордюром, ограждающим низкое окно подвала, появились озорные зеленые глазки, затем влажный носик.

— Кис-кис! — позвала девочка, потянувшись ручонкой к черному лобику с белым пятном.

Котенок вжал голову и, тихо мяукнув, исчез. Девочка поднялась с корточек, заложила руки за спину и надула губки; одернула подол ситцевого платья, похожего на перевернутую головку мака, повозила носком туфельки по сухой земле.

— Мяу! — снова раздался тихий голосок.

— Кис-кис! — обрадовалась девочка и, встав на коленки перед бордюром, заглянула в провал окна.

Два зеленых глаза сияли как изумруды, маня за собой. Девочка перелезла через бордюр, неуверенно потопталась на узкой площадке за ним, но решилась и полезла в окно. Внизу под ним в тусклом свете, проникающем со двора, виднелся ящик. Развернувшись и встав на коленки, девочка осторожно сползла. Ощутив под ногами твердую поверхность, она облегченно вздохнула и пригляделась. Котенка и след простыл. Особый запах сырости, которым всегда тянуло из подвала, окутал ребенка плотным кольцом. Кожа рук покрылась мурашками. Девочка поежилась, с испугом огляделась вокруг.

— Ма-ма… — всхлипнула она.

Голос отразился от стен подвала эхом:

— Ма-ма…


Валя, с шумом распахнув дверь, выскочила на балкон, склонилась вниз, опершись на перила. Где-то плакала дочь, но во дворе ее не было. Только тетя Роза — соседка из другого подъезда, стояла на карачках под балконом, что-то высматривая в подвале.

— Си-и-ма! — крикнула Валя, беспокойно оглядывая огромный двор.

— Здесь она, здесь! — тетя Роза подняла голову на голос и снова склонилась к подвальному окну. — Не плачь, Симочка, сейчас мама придет, иди сюда… да как же ты туда влезла, господи…

Сима, продолжая рыдать в голос, стояла на ящике под проемом окна, придерживаясь ладошками за подоконник. Вылезти оказалось не так просто, как влезть. Но вот сзади послышался голос матери, металлический лязг решетки, которая закрывала вход в подвал из подъезда.

— Сима! Сима, где ты?

Девочка сползла с ящика и, все еще хныкая, пошла на голос матери. Светлая дорожка от окна заканчивалась у приоткрытой двери сарая — одного из небольших помещений, расположенных по периметру подвала, — а весь пол был усыпан галькой. Оступившись, малышка упала плашмя. Снова ее рыдания зазвучали в подвале, как надрывный тенор в зале оперного театра.

— Сима!

Валя, протиснувшись в узкий проем двери, подхватила дочь и, спотыкаясь на камнях, костеря соседа, натащившего их в подвал неизвестно за какой надобностью, пошла к выходу. Девочка затихла, обхватив мать за шею, и, расширенными от страха глазами рассматривала из-за ее плеча большое помещение, посередине которого, едва освещенные серым светом от дальнего окна, темнели гигантские чугунные шары котлов парового отопления. Они давно не работали, но занимали почти весь подвал. Испугавшись невиданных доселе чудовищ, Сима всхлипнула и сильнее прижалась к матери.

— Не бойся, дочка, не бойся, сейчас выберемся.

В глубине подвала раздался тяжелый вздох, меж котлами прошелестел ветер. Валя оглянулась. Странным тягучим воздухом дохнуло в лицо, отчего женщина инстинктивно прищурилась. Сима прерывисто вздохнула. Порыв воздуха потеребил ее банты и словно завис. Валя добралась до решетчатой двери подвала, и, выбравшись на лестницу, ведущую наверх, побежала.

В темноте, там, где едва угадывались очертания котлов, легко покачивалось белое облачко, вытягиваясь вслед за девочкой, как струйка печного дыма. А девочке слышался чей-то далекий, глухой голос:

— Си-а, Си-а…

Глава 1. Сны

Сима выбежала из подъезда и припустилась к остановке, на ходу отмечая, как троллейбус поглотил толпу пассажиров и закрыл двери. «Все! Опоздаю!» Сердце ухнуло в груди, но тут троллейбус дернулся, штанга, спрыгнув с провода и описав веселый круг, закачалась вверх-вниз, вверх-вниз. Первая дверь с шипением открылась. Из нее не спеша вышел водитель, снял толстую веревку, одним концом крепившуюся к штанге, и подтянул ее, при этом стараясь попасть кулачком на провод.

Сима кое-как примостилась на подножке и протиснулась внутрь. Троллейбус заурчал и вскоре тронулся. Толпа качнулась в такт. Тщетно пытаясь ухватиться за поручень, Сима оставила это и замерла, зажатая со всех сторон телами пассажиров. Тонкое запястье с часиками оказалось прямо перед носом, и стрелки показывали без двадцати минут девять. Секундная стрелка неумолимо описывала круги, а надпись «семнадцать камней», словно дразнясь, изогнулась в улыбке. Сима с досады сжала губы.

«И как я проспала?.. — переживала она. — Первая лекция ведущего археолога страны!.. А все этот сон! — яркая картинка всплыла в памяти: кони, несущиеся галопом, серебристые волны ковыля и крики „Гоп, Гоп!“. — Я скакала на коне… К чему бы это?.. Вытурят меня из университета — вот к чему!»

Но троллейбус уже подъехал к нужной остановке и, Сима, на ходу поправляя блузку, стремглав припустилась к высотному зданию исторического факультета.

В просторном лекционном зале первокурсники с неподдельным вниманием слушали подтянутого, седовласого мужчину, который рассказывал о загадочной профессии археолога.

— … вы будете раскапывать старинные города, будете кропотливо, сантиметр за сантиметром, снимать пыль времен, возвращая человечеству память о давно ушедшем. Надеюсь, что молодое поколение с такими пылкими взглядами, — лектор сделал паузу, а Симе показалось, что в этот момент он улыбается, — ни в чем не уступит своим старшим товарищам.

Закончив речь, профессор слегка склонил голову. Сима воспользовалась паузой и, извинившись, прошла к рядам скамеек, поднимающихся вверх, как в древнегреческом театре. Белая рука поднялась над головами студентов, и Сима увидела подругу: та махала, привлекая ее внимание.

— Ты почему опоздала? — скользнув по скамье, прошептала Маринка.

Яркая, пышнотелая, она была очень красива. Румянец на щеках, такие же алые пухлые губки и сияющие агаты черных глаз, из которых будто лился бархатный свет, просто приковывали внимание.

— Да троллейбус, — Сима отмахнулась, тряхнув «конским хвостом» — собранными в пучок на затылке длинными волосами. — А о чем рассказывали? — устраиваясь на краешке скамьи, она кивнула в сторону археолога.

— Это, между прочим, Александр Матвеевич Колесниченко, профессор, — брови Маринки поднялись вверх, придавая выражению лица особое почтение. — Рассказывал о раскопках какого-то древнего царства.

— «Какое-то древнее царство!» — передразнила Сима. — Ты что, не знаешь, чем он занимается?

Маринка виновато улыбнулась.

— Ну, ты даешь! Древнюю Маргиану не знаешь?!

— Да ладно тебе, знаю я, знаю. Только что рассказал.

Симе ничего не оставалось, как покачать головой в недоумении.

— Ты бы гуляла меньше, читала бы хоть иногда.

— Симочка, ты же знаешь, с тобой я не только про Маргиану, я про все могу выучить!

— Ага, — в Симиных глазах промелькнул вызов, — тогда сразу после лекций пойдем ко мне, и вместе будем читать о раскопках в Гонур-депе. Мне отец книгу привез, его, — Сима кивнула в сторону профессора. — Маринка, это же так интересно! Века до нашей эры, и люди тогда жили, работали, любили!

— И любили тоже? Даже про это написано? — Маринка прыснула со смеху, но снисходительно согласилась: — Ладно, ладно, пойдем, почитаем.

Уходя, Сима встретилась взглядом с профессором. «Какой красивый человек!» — подумала она. Копна пышных волос обрамляла загорелое лицо немолодого мужчины. На его губах, словно очерченных тонкой линией, блуждала легкая улыбка.

— До свидания! — Сима попрощалась, намереваясь с особой тщательностью проштудировать его последнюю монографию о раскопках.

— До свидания, и постарайтесь больше не опаздывать! — веселые смешинки играли в добрых внимательных глазах, что не вязалось со строгими нотками в голосе.

Сима покраснела, а Маринка, дернув ее за руку, потащила в коридор.


Дома пахло пирогами. Валя напекла целый таз булочек, ватрушек, и теперь девчонки, уминая всю эту вкуснотищу с чаем, по очереди читали о царском захоронении, о найденных печах для обжига керамики, о культовых помещениях, в которых нашли сосуды для хранения священного напитка жрецов сомы-хаомы.

— Сим, — Маринка отложила книгу, — скажи, тебе правда все это так интересно?

Сима проглотила кусок булки, плеснула себе свежего чая.

— Интересно.

— Нет, я не понимаю, — не сдавалась Маринка, — посмотри вокруг, все влюбляются, встречаются, а ты только с историей разве что не обнимаешься!

— Мне нет ни до кого дела! — обрубила Сима. Но что-то в словах подруги ее задело, и она укорила: — Зато ты обнимаешься со всеми подряд.

Но Маринка не обиделась, напротив, она склонилась над столом, стараясь заглянуть поглубже в глаза подруги.

— И обнимаюсь, и целуюсь! Ты хоть раз целовалась? Это же просто приятно! — Маринка медленно облизнула губы, томно прикрывая глаза.

— Вот что, дорогая моя, вижу, о Маргиане тебе говорить уже надоело.

— Сим, ну ее, эту Маргиану! — маска скуки сменила томность на лице девушки. — Ты бы глаза раскрыла, вокруг себя посмотрела. Сашка с тебя глаз не сводит, но подойти боится, словно у тебя за спиной охрана стоит с обнаженными саблями.

— Охрана?.. — Сима озадачилась.

— Ну, это я так, для образности, что ж ты такая прямолинейная, как столб! — Маринка встала, мельком взглянула на свои часики. — Я пойду. Ладно? А ты подумай. Сегодня ребята с четвертого курса заходили, симпатичные. Вот ты на них даже внимания не обратила!

— Зато ты обратила!

— А что? Я всех разглядела, и познакомилась. Жить надо веселее, подружка! И… у меня свидание через час, успею забежать домой, стряхнуть с себя пыль истории! Я побежала, ладно?

— Ну, ну…

Маринка выпорхнула в коридор, сунула ноги в шлепки и, чмокнув подругу в щечку, ушла, гремя каблуками на весь подъезд.

Сима вернулась к себе. К вечеру стало прохладнее, солнце, заливающее комнату с утра, после обеда уползало за дом, и мягкий свет лился из окна, не ослепляя и не припекая, как днем. Сима улеглась на кровать, та скрипнула и затихла. Расслабившись, девушка потянулась, запрокинула руки за голову. Слова Маринки о Сашке, о поцелуях будоражили воображение, но мысли сами собой вернулись к ночному сну, и перед глазами снова колыхалась степь и мчались кони, но теперь Сима отчетливо слышала девичий смех.

Порой странные видения — яркие и осязаемые — закрывали от Симы реальный мир. Она погружалась в картинки, проносившиеся в ее сознании, становясь частью странных, непонятных эпизодов чужой жизни — жизни, которая преследовала ее с самого детства. Сима видела степь, далекие горы, табуны коней, она видела детей, подрастающих вместе с ней. Только она оставалась здесь, в своей комнате, в своем городе, а они там — в степи, в своих хижинах, окруженных необъятным простором. И Симу манила та жизнь. Ей хотелось остаться там и дышать пахнущим полынью воздухом, скакать на лошади без седла, стрелять из лука…


— Кош, кош! — камча в детской руке взлетела ввысь и со свистом опустилась на круп коня, обжигая его кожу.

Тоненькая девочка с летящими по ветру косами оглянулась назад, крепко сжав одной рукой богатую гриву скакуна, и с криком «Кош, кош!» снова застучала голыми пятками по его бокам, принуждая ускоряться все сильнее и сильнее.

Всадник, следовавший за ними, не отставал, но и догнать отчаянную девчонку не мог. Такая легкость не давалась ему. То ли седло сковывало коня, то ли он сам берег его, но расстояние между скакунами не уменьшалось.

Добравшись до кургана, девочка склонилась к шее коня и, обхватив ее руками, зашептала: «Стой, стой, Черногривый, мы победили». Конь перешел с галопа на рысь и, сделав еще несколько шагов, остановился, фыркая и косясь на хозяйку огромным глазом.

Она, легко спрыгнув, погладила его.

— Не обижайся, больше не буду!

Конь фыркнул еще раз и отбежал. Девочка рассмеялась, засунула камчу за пояс и полезла на курган. На самой макушке ветер ударил в грудь, в лицо, но девочка только сощурилась и, задрав подбородок, выпрямилась, вытянулась, как стрела, словно соревнуясь с хозяином степи и демонстрируя ему свою силу.

— Тансылу, — бархатный голос раздался рядом.

Тансылу порывисто оглянулась.

— А, прискакал, Рожденный Звездной Ночью! — она по слогам проговорила имя парня — Аязгул, и звонко рассмеялась. — Неужели ты думал, что Ночь может остановить Зарю? — Озорные искорки в глазах девочки превратились в бушующее пламя. От улыбки не осталось и следа. — Теперь ты мой слуга, и будешь исполнять все мои приказания!

Плотно сжатые губы, глаза-щелки, косы змеями за прямой спиной — все показывало в этом хрупком создании хозяйку, повелительницу.

— Слушаюсь, Тансылу! — парень почтительно склонил голову перед той, чьё имя означало «прекрасная, как утренняя заря».

Ветер пролетел между ними, словно прочертил невидимую линию.

— Идем вниз, за курганом тихо, я хочу послушать степь!

Тансылу, сдержав девичью прыть, чинно спустилась. Аязгул, проводив ее взглядом, пошел следом.

Еще совсем девочка, едва переступившая порог детства, она вызывала в сердце юноши трепетную нежность. Внешне она совсем не походила на женщину, прелести которой могли возбудить желание мужчины: мальчишеская фигура, едва проступающие под рубахой округлости девичьей груди, тонкие щиколотки крепких ног, выглядывающие из под широких штанин.

— Тансылу, почему ты не носишь сапожки? Твои ступни огрубеют…

— Фи, как они могут огрубеть, когда я ими ступаю по траве или глажу шелковые бока моего Черногривого?

— Но сейчас ты идешь по земле, и вот, смотри, какие колючки, вдруг проткнут твою ногу!

Аязгул подхватил девушку на руки, поднял высоко, так, что пояс, стягивающий ее рубаху, оказался перед его носом. Тансылу рассмеялась, забыв о серьезности госпожи, роль которой ей очень понравилась. Аязгул глаз не мог отвести от ровных белых зубов, окаймленных алыми полосками пухлых губок.

— Не смотри на меня так, слуга! Я никогда не буду твоей! — Тансылу снова вошла в роль, но на лицо ее друга словно упала тень.

Он поставил девушку на траву, поправил косы. Тансылу смотрела на него снизу вверх. Но в ее глазах не было ни любви, ни сожаления о сказанном. Она не понимала чувств Аязгула.

— Разве ты не знаешь, что меня отдают в жены Ульмасу, сыну Бурангула — предводителя большого племени, род которого, как и наш, идет от Гургана — первого волка на земле?!

Аязгул потупил взор. Не глядя на Тансылу, он тихо сказал:

— Чему ты радуешься, глупая?

Тансылу распалилась.

— Я стану предводительницей всего племени! У меня будет столько коней, сколько ты и не видывал, степь загудит под их ногами, когда мы будем перегонять табуны…

— Тансылу, предводителем останется Бурангул, потом им станет его сын, но не ты. Разве ты не понимаешь, для чего твой отец пошел на эту сделку? Он думает о союзе, о поддержке Бурангула, его воинов, если понадобиться помощь в защите. В степи развелось много разбойников…

— Ты все врешь! Наши воины искусны в бою, им нет равных! А я… ты знаешь о пророчестве? Ты знаешь, что я родилась, чтобы править, что шаман спрашивал духов о моем предназначении еще до моего рождения? Ты знаешь, что сказали духи?

Аязгул смотрел в стреляющие молниями глаза Тансылу и не знал, как охладить ее пыл. Потому он молчал и ждал, когда она сама успокоится. А девушка говорила, звонко выкрикивая слова, отчего даже кони, пасущиеся неподалеку, повернули головы, навострив чуткие уши.

— «Твой сын станет властителем степи, а может быть и всего мира, он создаст новое племя, он поведет его за собой…»

— Сын, Тансылу, не дочь, — перебил Аязгул.

Тансылу осеклась. Она знала, что отец ждал рождения сына. И когда ему вынесли ее, то он ничего не сказал, а развернулся и ушел в степь, погруженный в свои думы. Это произошло на рассвете нового дня, когда трава только поднялась из земли, и кочевье жило еще на зимних стоянках. С тех пор пятнадцать раз повторилось время пробуждения земли, а Тансылу стала одной из лучших наездниц своего племени. Отец полюбил ее, когда она впервые дошла до него и со смехом, прозвучавшим песней жаворонка, протянула к нему ручонки.

Старый Таргитай научил дочь всему, чему учат мальчиков — скакать на коне, как ветер, стрелять из лука, рубить мечом. Но Тансылу, несмотря на смелость воина, оставалась женщиной. Как Таргитаю не было жаль расставаться с дочерью, которая грела его сердце, как когда-то сын, первенец, погибший от стрелы гарганов — людей, ведущих свой род от ворона, но время пришло. И он нашел ей достойного мужа. Смелого воина, богатого наследника племени, с которым Таргитай не раз пересекался в поисках новых пастбищ для своих табунов.

Тансылу развернулась и пошла к коню. Аязгул последовал за ней. Они уселись сели на траву рядом с конями. Когда молчали люди, говорила степь. Где-то высоко-высоко пел жаворонок — маленькая невзрачная птаха с задиристым хохолком на головке. Ветер шептался с травой, оставляя ее на время и с яростью накидываясь на вздумавшие передохнуть кусты перекати-поля. Жуки, черепахи, ящерки — все ползли по своим делам, выполняя незаменимую роль в гармонии природы, создавшей такое многообразие живых существ.

— Мне мама рассказывала, что в той стране, откуда она родом, верят, что в каждом существе есть дух. Его называют «ла». Смотри, — Тансылу подняла камушек, — и в нем тоже есть дух, как в тебе! — она кинула камень подальше и растянулась на земле, закинув руки за голову.

Аязгул не принял вызова девушки и улегся рядом, облокотившись на руку и с тоской вглядываясь в лицо Тансылу. Тонкая кожа ее век подрагивала, прикрывая глаза, а на щеках все еще горел румянец от быстрой езды.

— Аязгул, расскажи сказку, ту, про Тенгри и Умай.

— Я столько раз рассказывал ее тебе…

— Еще расскажи, как Тенгри увидел Умай, как она поразила его в самое сердце.

Аязгул тоже вытянулся во весь рост, положил руки под голову. Старше Тансылу на пять весен, он был стройным и быстрым, как архар. Но в отличие от девушки, его волосы были цвета спелого колоса, а глаза отражали небо. Семья Аязгула еще до его рождения примкнула к племени Таргитая. У них было всего десяток овец, три лошади и шатер. Они пришли оттуда, с той стороны, куда уходит солнце, в поисках новых пастбища для своего небольшого стада и спокойной жизни для себя. Люди Таргитая быстро оценили умение отца Аязгула стрелять без промаха, разбираться в следах диких зверей, чем он заслужил уважение к себе и достойное право называться членом племени. Сын пошел по стопам отца. Лучше него не было охотника не только в их племени, но и в соседних.

Рассматривая плывущие облака в синем небе и, подражая акыну, Аязгул певуче начал рассказ.

— Давным-давно, когда на Земле первые люди заселили степь, Великий Тенгри превратился в ворона и спустился с небес, чтобы посмотреть, как живут люди. Он летал с места на место, наблюдая, как они пасут овец, как готовят еду, как шьют одежду. У одной юрты Тенгри увидел прекрасную золотоволосую девушку. Ее красота поразила его и, забыв об осторожности, он подлетел так близко, что та девушка, а звали ее Умай, заметила его. Красивое оперение ворона понравилось ей и так захотелось Умай сделать ожерелье из его черных, отливающих синевой, перьев, что она достала маленький лук, натянула тетиву и пустила стрелу. Стрела пронзила Тенгри в самое сердце. Он понял, что теперь все небеса будут для него пустыми, если там с ним не будет этой девушки. Он принял образ человека, и Умай, лишь раз взглянув на прекрасного юношу, отдала ему свое сердце. Тенгри сделал ее бессмертной, но, став женой Великого Повелителя Небес, Умай не забыла о земле, и стала помогать женщинам и детям.

Аязгул замолчал. Молчала и Тансылу. Безграничное синее небо шатром укрыло их. Солнце склонилось к горизонту, теплые краски разбавили синеву яркими полосами, которые росли на глазах, и вскоре все небо запылало желтыми и красными языками, а багровое солнце шаром село на краю степи, тоже окрасившейся в цвета вечерней зари.

— Ты проводишь меня к мужу? — тихо спросила Тансылу.

— Нет. Я уйду.

— Куда?

— Туда, где заканчивается степь и за быстрой водой поднимаются камни, по которым можно подняться в жилище Тенгри…

Горькая тень опустилась на лицо Тансылу.

— Будешь охотиться…

— Да, и вернусь, когда стрела твоего мужа уже поразит тебя.

Тансылу рассмеялась, повернулась на бок, без тени стеснения рассматривая красивое лицо Аязгула.

— Ты перепутал! Это моя стрела поразит его сердце, как стрела Умай сердце Тенгри.

Аязгул легко прикоснулся к волосам Тансылу. Провел по ним ладонью, отдернул руку.

— Глупенькая ты. Что тебе сказала мать о муже?

— Чтобы я его слушалась во всем.

Аязгул сжал губы, отвернулся.

— Правильно сказала. Слушайся.

Черногривый неожиданно заржал, словно почуяв недалеко кобылу. Конь Аязгула поддержал его. Юноша поднялся.

— Пора. Идем, не хочу бросать тень на тебя. Идем в стойбище. Пора.


Стук в дверь и тревожный голос матери, словно принесенные ветром издалека, рассеяли сон. Сима проворно вскочила с кровати и, подбежав к двери, потянула ее на себя. Дверь легко открылась.

— Мам, ты что? — Сима смотрела на мать сквозь пелену сна. Густеющий сумрак весенней степи еще плыл перед глазами, а в ушах сквозь свист ветра слышался голос Аязгула: «Тансылу…»

— Ты зачем дверь закрыла? — в глазах матери трепетал страх. — Стучу, стучу, а ты даже не отвечаешь.

— Я не закрывала дверь…

Валя прошла в комнату, беспокойно оглядывая ее. Все как всегда. Письменный стол у окна, стопка книг на нем, одна раскрыта. Видно, дочь читала ее… Кровать примята.

— Спала?

— Сморило что-то. И сон такой красивый приснился… — Сима улыбнулась.

— Опять степь, девочка?

— Да, мам, красивая девочка и парень с ней, и кони. Степь такая, как тогда, когда мы с папой ездили в Казахстан. Ковыль, сайгаки… Так красиво было. Сайгаки курлычат, как журавли. Хотелось бы еще увидеть и услышать. У них нос такой мягкий, длинный…

— Увидишь еще.

Валя снова оглядела комнату. Большая печка-контрамарка в углу темнела черным боком. На стене колыхались тени от веток айланта, верхушка которого качалась перед окном. Все это тревожило. Валя никак не могла забыть облако молочного цвета, скользнувшее за ними из подвала в тот памятный день, когда Симочка еще совсем маленькой девочкой оказалась в нем. С тех пор каждый следующий день вечером, именно в такой час, оно появлялось, то из-под шифоньера, то из-за печки. Сима пугалась, плакала, бормотала что-то словно в забытьи. Тогда Валя пошла в церковь, набрала святой воды, купила свечей и, читая молитвы, которые могла вспомнить, освятила всю квартиру.

Не сразу, но день ото дня появляясь все реже, «подвальный» призрак исчез. Валя решила, что помогли молитвы. Может быть, кто знает?! Но с тех пор дочери стали сниться красивые сны о девочке, живущей в степи.

— Скоро отец придет, идем стол накрывать, ужинать будем.

Валя ушла на кухню, откуда вкусно пахло жареным мясом, только что нарезанными огурцами, чесноком и укропом.

Сима сняла джинсы, не спеша стянула майку; накинув халатик, подошла к зеркалу. В отражении за своей спиной ей показался белый призрак. Он колыхался у письменно стола, словно посматривая в раскрытую книгу. Силуэт призрака дрожал от ветерка, легкими порывами влетающего в распахнутое настежь окно.

Сима обернулась. Но… ничего не увидела. Комнату наполняли вечерние сумерки, в такое время даже воздух становится особенным — волнующим, пробуждающим фантазии.

— Опять привиделось…

Застегнув халатик, Сима подошла к письменному столу. Закрыла монографию Колесниченко и только хотела положить книгу в стопку, как ее внимание привлекла брошюра, лежащая сверху. Название гласило: «Археологические памятники Казахстана». Сима взяла брошюру, повертела в руках, открыла на первой же попавшейся странице и увидела черно-белую фотографию кургана, часть которого была раскопана. Рядом с этой фотографией было еще несколько. Сима включила настольную лампу, присела на стул. На фото оказались находки, обнаруженные археологами в древнем захоронении и среди них золотые доспехи воина.

— Интересно… что это за курган? — Сима наклонилась над брошюрой, читая надписи мелким шрифтом под фотографиями: — Древнее захоронение кочевников, первое тысячелетие до нашей эры. «Золотой человек». Реконструкция одежды погребенного вождя. — Сима еще раз внимательно рассмотрела фотографии. Иллюстрация была плохого качества, детали не разглядеть, но эта находка заинтересовала девушку. — Надо почитать…

В коридоре хлопнула дверь, раздалось знакомое покашливание: отец пришел с работы. Мать позвала дочь.

— Иду, мама!

Сима закрыла брошюру; выключив лампу, окинула взглядом комнату, утонувшую во мраке, и, не заметив больше никаких призраков, вышла.

Глава 2. Тревожное эхо степи

Ночь в степи черная, густая. Пламя костров выхватывает лишь несколько юрт, большой дастархан между ними, силуэты коней, пасущихся вольно. По всему кочевью тянется аромат жареного мяса. Кумыс течет рекой. Захмелевший акын поет шутливые песни, его голос переливается со звуком бубна и время от времени заглушается похожим на ржание смехом мужчин и звонким — женщин.

Женщины племени Бурангула уже давно увели невесту в юрту жениха, расплели косы, сняв громоздкий головной убор, украшенный, кроме нитей жемчуга и коралла, звонкими колокольчиками, позвякивающими при каждом шаге. Из одежды на Тансылу осталась только рубаха из тонкой ткани, которую делают в далекой стране за горами. С песнями усадив Тансылу на кошму в центре юрты, разложив рядом мягкие подушки, пошитые из тонкой, гладкой кожи и набитые нежной шерстью овец, женщины покинули юрту. И сидит теперь Тансылу одна в этой празднично украшенной юрте, никому не нужная, всеми забытая, и ждет мужа. Через открытое отверстие наверху внутрь вползает ночь. Даже звезд, которыми богато небо степи, сегодня не видно. Нет, вот показалась одна — маленькая, но такая яркая… Тансылу нахмурилась. Если бы не свадьба, она сидела бы сейчас под звездным небом рядом с Аязгулом и слушала его рассказы. От этих мыслей что-то шелохнулось в маленьком сердечке, какое-то жалостливое чувство, от которого слезы навернулись на глаза.

Муж… Здоровый, с лоснящимися щеками батыр, который встретил ее у стойбища, который бегающими узкими глазками все норовил заглянуть ей в лицо, который сидел рядом с ней во главе дастархана, он совсем не похож на Аязгула — стройного, светлоглазого… Но что теперь? Она ждет мужа, как послушная жена, помня наказ матери, а он сидит там со своими дружками и ржет, как конь, над шутками акына! Тансылу встала, тряхнула длинными черными волосами, рассыпавшимися по спине. Тяжелое нагрудное украшение в виде прямоугольных пластин, звякнув, отразило неяркий свет, проникающий в юрту через полуприкрытый полог входа.

«Почему я должна сидеть здесь одна, тогда как все веселятся?» — подумала Тансылу.

Быстрыми руками она заплела косу, откинула ее назад, поискала взглядом халат: он, аккуратно расправленный, лежал на горке подушек. Надев его, Тансылу откинула полог и высунулась наружу. Но тут же отпрянула назад: мимо прошел незнакомый мужчина. И за дастарханом веселились такие же незнакомые люди…

Тансылу почувствовала себя совершенно чужой здесь: в чужом племени, в чужой юрте среди чужих людей. Не так она представляла себе замужество. Она видела себя госпожой, а оказалась пленницей. Ей стало страшно. В голове, как стук копыт, билась мысль: «Почему?». На смену ей пришла другая: «Что теперь делать?». И третья подсказала лишь одно решение: «Скакать!» Запрыгнуть на своего Черногривого и скакать без остановки, до тех пор, пока это ненавистное стойбище не исчезнет навсегда из ее жизни!

Тансылу заметалась по юрте, не зная, как выйти незамеченной. На глаза попался хурджун, в который мать заботливо уложила ее вещи. Девушка открыла его и, раскидав всю новую одежду, достала свою любимую рубаху и штаны, в которых ей было просторно, и в которых она легко взлетала на спину коня, разбежавшись и оттолкнувшись от земли.

Снаружи раздались голоса. К юрте приблизились несколько мужчин, балагуря и смеясь, напутствуя жениха не оплошать с молодой женой. Тансылу, прижав рубаху к груди, опустилась на подушки. Сердечко трепетало птицей. Все тело девушки напряглось, как натянутая тетива.

Голоса удалились, и в юрту ввалился Ульмас.

— Где тут моя женушка? — замурлыкал он. — Заждалась своего мужа?.. Е… — не увидев жены на приготовленном ложе, Ульмас остановился, вглядываясь в полумрак.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 359