электронная
54
печатная A5
468
18+
Без вести пропавший

Бесплатный фрагмент - Без вести пропавший

Уральский криминальный роман

Объем:
358 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-7701-1
электронная
от 54
печатная A5
от 468

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Автор (на снимке) будет признателен, если читатели напишут отзывы о романе «Без вести пропавший» либо на личной страничке Ridero, либо на е-майл — gim41@mail.ru.  (АВТОПОРТРЕТ).

Глава 1. Ссора

7 СЕНТЯБРЯ. ВТОРНИК. 12. 10.

Зазвенел долгожданный звонок. Учительница физики Зоя Алексеевна Некрасова еще продолжала говорить, но восьмиклассники ее уже не слушали: первыми мальчишки, а за ними и девчонки, сорвались с мест, высыпали из класса в коридор.

Стало невероятно шумно. Ничуть не утихомирились даже тогда, когда мимо школьников по коридору, бросая окрест холодный орлиный взгляд и пощипывая пальцами левой руки длинный и острый нос с горбинкой, прошествовал сам директор Лев Моисеевич Зильберт.

Образовались группы и группки. Там, где коридор сворачивал к лестничной площадке, ведущей со второго на третий этаж, возле самого окна собралось четверо восьмиклассников. Один из них что-то рассказывал, а остальные громко смеялись.

В этот момент рассказчик почувствовал, что кто-то грубо взял его за рукав. Он повернулся и увидел своего одноклассника.

— Тебе чего, «Сара»? — это была кличка Сарварова, на которую тот страшно обижался. Для него она обидно звучала по двум причинам: во-первых, как намек на его бабий характер, во-вторых, как догадка его еврейского происхождения, хотя во втором случае подростки сильно ошибались.

— Посторонись, я сяду, — злобно вращая зрачками, сказал Сарваров.

— Куда сядешь?

— Сюда, — парень ткнул рукой в подоконник.

— С какой стати?

— С такой, «Серый»!

— Садись, — сказал «Серый», — если сумеешь «посторонить» меня.

— Отойди, — грозно выпятив худосочную грудь и приблизившись к «Серому», сказал Сарваров, — а то…

— А что «то»? Ну, давай. Не стой, как пень. Ну! — «Серый» явно поддразнивал.

Сарваров отступил. Впрочем, «Серый», парень не злой и вполне миролюбивый, знал, что все этим и закончится. Сарваров повернулся, зло сплюнул на пол и, уходя, сказал:

— Ну, ты еще у меня поплачешь.

«Серый» спросил:

— Что, папаню на помощь призовешь? Нет, лучше об этом маменьку попроси, — Сарваров остановился, что-то хотел сказать, но ему не дал «Серый». — Иди-иди, трус несчастный.

Раздался звонок на урок английского.

Сарварова, действительно, в школе все мальчишки считали трусом, но трусом злобным и коварным, готовым подло, исподтишка подстроить любую пакость, а потом, когда дело дойдет до разборки, свалить вину на кого угодно. Педагоги к мальчишке относились с осторожным почтением. Да и сверстники не особо задирали. Почему? Опасались? Кого? Нет, не пацана, а статусного положения его родителей.

Мать славилась тем, что после каждой полученной сыночком двойки прибегала в школу и с пеной у рта доказывала учителям, что её чадо самое способное, самое умное на свете, а потому отрицательных оценок не заслуживает. Скандалистка, короче, каких мало, о чем знал не только весь педколлектив, а и все одноклассники.

Сарваров-отец хоть и не уподоблялся вздорной супруге и не бегал по всякому поводу в школу, однако его руководство школы побаивалось даже больше. Этому есть объяснение: Леонид Федорович Сарваров — человек очень известный в Нижнем Тагиле. В 80-е он был секретарем парткома на железной дороге (позднее даже стал секретарем райкома), и потому всякий раз избирался депутатом районного и городского Советов.

Очевидцы свидетельствуют: Леонид Федорович в те еще не столь давние времена почтительно относился к любому выше его стоящему партийному начальнику, угодливо, старался мельтешить пред начальственными светлыми очами. В качестве примера рассказывают такое.

В 1976-м первым секретарем обкома КПСС избрали Ельцина, поскольку его предшественник, Рябов, стал секретарем ЦК КПСС и отбыл в Москву.

Власть в области сменилась и, кажется, надолго, так как новый первый секретарь производил впечатление физически крепкого, спортивно сложенного мужчины, да и сорок пять, которые исполнились недавно, — не возраст для столь высокого ранга партийного руководителя. Почуяв это интуитивно, Леонид Федорович, только-только начавший партийную карьеру, стал держать нос по ветру. Перво-наперво он решил показаться Ельцину. Но как?

Проблема, так как первый и не подозревает еще о существовании Сарварова. Значит, надо найти повод попасть на глаза. Для начала — мельком, в толпе других, а потом и… По слухам, Ельцин остер на глаз и памятлив на новые мелькающие лица.

Сарваров нашел-таки выход из ситуации. Он узнаёт, что Борис Николаевич любит на север области ездить по железной дороге (впрочем, тогда даже в Серов попасть на автомобиле было невозможно, так как нынешней автострады еще не существовало) в специальном вагоне. У самого высокого нижнетагильского тогдашнего начальства существовало неписаное правило: непременно встречать на станции Нижний Тагил поезд с прицепленным литерным вагоном. Ясно, его, то есть Сарварова, никто туда не приглашал: не того уровня фигура.

Сарваров решает: это не беда.

И вот Сарваров узнаёт через знакомых, что поездом Свердловск — Североуральск нынешней ночью проследует Ельцин. Ему известно: поезд прибудет на первую платформу, хотя обычно поступает на вторую платформу и, вполне возможно, стоянка будет удлинена на пять минут, а то и больше.

Глубокая ночь (из Свердловска поезд отправляется в половине первого, на станцию Нижний Тагил прибывает по расписанию в 3.36), на первой платформе пустынно. Сарваров ёжится от ледяной позёмки, переступает с ноги на ногу, нервно поглядывает на часы: остаются считанные минуты.

На платформу через служебные ворота на большой скорости въезжают две черные «Волги» и останавливаются там, где должен быть первый, литерный вагон.

Сарваров издали видит (скорее, догадывается), как из первой машины вышел Петров, первый секретарь Нижнетагильского горкома КПСС, а из второй — при полном параде «генерал» Шаповалов, начальник отделения железной дороги.

Показались прожекторные огни локомотива, осторожно втягивающего состав на станцию.

Сарваров, до этого стоявший несколько в стороне, приблизился к встречавшим начальникам.

Увидев его, Шаповалов удивился и в своей привычной манере, иначе говоря, по-хамски спросил:

— Ты?! Тебе чего?

Сарваров не на шутку струхнул, но вида не показал.

— Мало ли… Вдруг у Бориса Николаевича какие-то вопросы…

— Вопросы? К тебе? — Шаповалов громко расхохотался. — Ха-ха-ха. Да нужен ты ему… Как варежки в Петров день.

— И все же…

Шаповалов машет рукой.

— Хрен с тобой, торчи тут, если так хочется.

Петров, Шаповалов, а, чуть-чуть поотстав, и Сарваров устремляются к единственной двери литерного вагона и останавливаются в выжидательной позе. Проходит минута, другая. Дверь не открывается. Все переводят глаза на окна: лишь в окне служебного купе горит ночничок, в остальных — чернота.

Шаповалов и Петров понимающе переглядываются, но продолжают стоять все в той же позе.

Но вот дверь вагона приоткрывается и показывается помощник первого секретаря обкома в пижаме.

— Отправляйте поезд, — тихо говорит он. — Борис Николаевич отдыхает. Борис Николаевич не выйдет.

— Есть отправлять поезд! — рапортует, вытянувшись в струнку Шаповалов. И затем вкрадчиво добавляет. — Но ты, дружище, скажи, что мы были.

— Непременно доложу, — отвечает помощник, — как только проснется.

Помощник осторожно прикрывает дверь и уходит.

Поезду дают отправление. Литерный вагон слегка вздрагивает и начинает «уплывать» от встречающих.

Петров и Шаповалов направляются к своим машинам. Только сейчас Сарваров замечает в левой руке начальника отделения железной дороги «дипломат» из черной натуральной кожи. Он знает, что в «дипломате»: там пара бутылок армянского пятизвездочного коньяка, палка краковской колбасы и, конечно, несколько банок черной икры. Если верить распространяемым слухам, все это уважает Борис Николаевич. Потому и имеется в «дипломате» встречающих. На всякий пожарный.

Сегодня не повезло. Сарварову — тоже. Он не отчаивается. Он уверен: в другой раз все будет, как надо.

И действительно. Примерно через месяц, в то же самое время, на той же платформе и те же встречающие.

Поезд остановился. У литерного вагона открылась дверь, и показался Ельцин. Он, резким движением головы откинув все время спадающую на лоб непокорную прядь волос, спустился на платформу. Поздоровался сначала с Петровым, потом и с Шаповаловым. Увидев третьего, незнакомого ему, спросил:

— Юрий Владимирович, представьте товарища… Мы, кажется, не встречались.

Ответил Петров:

— Борис Николаевич, это — Сарваров, секретарь узлового парткома.

— А, понятно, — Ельцин улыбнулся незнакомцу и протянул ему руку. — Здравствуйте, товарищ Сарваров.

Шаповалов привычно пошутил:

— Недавно избран… ха-ха-ха… на первый снег писает.

Ельцин взглянул на Шаповалова осуждающе.

— Извините, Борис Николаевич! — Шаповалов, чуть побледнев, вытянулся в струнку, поедая глазами Ельцина. — Виноват, Борис Николаевич! Неудачно пошутил, Борис Николаевич!

Ельцин не ответил. Он повернулся к Петрову.

— Юрий Владимирович, я тут, сидя в вагоне, подумал: не дело, когда почти половина области, ее север, не имеет автомобильной связи с центром. Хорошо бы сделать автостраду до Серова, а? Как считаете? Для экономики было бы хорошо. И для людей, живущих там.

— Дело стоящее, — ответил Петров, — да области самостоятельно не потянуть такую стройку. Как-никак, а более четырехсот километров бездорожья, болот и тайги, много речушек.

— Ваша правда: области будет тяжело, а на Москву рассчитывать не приходится. В Госплан и совать нос не стоит.

Петров снова подтвердил:

— Тяжелая штука.

— Волков бояться — в лес не ходить, — Ельцин улыбнулся. — Надо все же попробовать.

— Такие деньги… В бюджете области и за десять лет не наскрести.

— Верно… Юрий Владимирович, мы с вами кто?

— Партийные работники, Борис Николаевич.

— Это так, однако… По первой и основной профессии — инженеры-строители.

— Так точно! — почему-то по-военному ответил Петров.

— Вот… Я и подумал: а что, если методом «народной стройки»? Например, твой город, точнее, твои промышленные предприятия, разве сообща не одолеют участок от Невьянска до Кушвы?

— Директора заартачатся.

— Придется заставить: где кнутом, а где и пряником. Что делать, если ситуация безвыходная, если народ страдает? — Ельцин стал подниматься в вагон. — Подумай, Юрий Владимирович, подумай. Я намерен поставить этот вопрос на заседание бюро обкома. Надеюсь, поддержишь? Ну, пока! Отправляйте поезд. Не годится срывать расписание, — он скрылся в вагоне.

Сарваров рдел от удовольствия. Он будет долго помнить то могучее рукопожатие могущественного первого секретаря обкома КПСС. Так вот и стал Сарваров третьим встречающим на перроне. Стал особой, особо приближенной к самым верхам. Не по чину, конечно, но…

Когда же КПСС, как говорится, благополучно почила в бозе, он не остался без дел. Наоборот, новая власть, считая бывшую партноменклатуру единственно ценной и могущей хоть что-то сделать для блага трудящегося, единственно дееспособной силой, пригласила Сарварова под демократические знамена. Тот, не смущаясь тем, что только что верой и правдой служил совсем другому режиму, охотно принял предложение. И вот с тех пор он уже много лет является первым заместителем главы администрации района. И это лишь формально, а фактически… Ни для кого не секрет, что глава администрации — тряпка, первый заместитель им крутит-вертит только так. Все важнейшие вопросы решает он, Сарваров, а шеф — лишь «свадебный генерал» с представительскими функциями, который ни одной бумажки не подпишет, предварительно не получив «добро» от своего Леонида Федоровича.

Леонид Федорович в районе — это все. Вот и лебезят перед его сыночком учителя школы. Вот и действуют по принципу: три пишем — два в уме. То есть в журнал лентяю Сарварову-сыночку следовало бы закатить жирную двойку, но на деле ставят тройку — от греха подальше.


8 СЕНТЯБРЯ. СРЕДА. 16. 40.

После окончания уроков восьмиклассники шумно высыпали на улицу, а там — холодно и сыро. Ветер рвет и мечет, дождь переходит в снег и наоборот.

«Серый» отошел в сторонку и стал ждать подружку из параллельного класса. Что-то она задерживается. А ведь заранее условились домой пойти вместе. Завидев одиноко стоящего парня, подошел «Комар»:

— Ждешь? — «Серый» утвердительно кивнул. — Губа у тебя не дура: баба-то классная. Везет же некоторым.

— Хороша Маша, но, к счастью, не ваша, — по-взрослому (от отца не раз слышал) ответил он.

— И чего она в тебе нашла? Ни кожи, ни рожи.

— Каждому своё: одним по душе поп, другим нравится попадья, а третьим — попова дочка.

«Серый» не очень-то, если честно, хорошо понимал смысл поговорки, но часто использовал, потому что так говорил отец.

— Ты такой умный, да? — «Комар» набычился. — Схлопотать хочешь?

— За что? — глядя тому прямо в наливающиеся кровью глаза, спросил «Серый». — Да и не боюсь я тебя.

— Нет, ты все-таки по сусалам схлопочешь у меня, — «Комар» сжал кулаки.

«Серый», примиряюще, сказал:

— Леха, оставь меня в покое. Я стою, ни тебе, никому либо еще не мешаю.

«Комар» стал остывать.

— Слышь-ка, «Серый», это правда, что ты сегодня отшил «Сару»?

— Трус есть трус.

— Да уж… Достаточно цыкнуть — начинает ссать на голяшки. Слизняк. Только благодаря маменьке-папеньке и держится в школе. Я бы таких давил как клопов.

— Зачем «давить»? Не надо. Пусть живет. На земле и такие нужны.

— Жалеешь? Зря! Если что, уж он-то тебя, ни в жизнь не пожалеет.

— Пусть, — сказал «Серый» и, завидев выходящей из дверей школы подружку, махнул той рукой. А «Комару» бросил. — Пока.

— Пока-пока, — ответил «Комар», сплюнул на ступени и вразвалку направился в сторону группы одноклассников, ушедших уже на почтительное расстояние, потом снова сплюнул под ноги и по-взрослому добавил. — Совет вам да любовь.


8 СЕНТЯБРЯ. СРЕДА. 19. 10.

Лёха Комаров только-только дошел до дома. Держа под мышкой сумку с учебниками, он поднялся на третий этаж, открыл дверь квартиры своим ключом, вошел, бросил в сторону сумку. Скинул старенькие и стоптанные ботинки.

— Мам, ты дома? Жрать хочу!

Никто не ответил.

— Ну, опять…

Он прошел на кухню. Включил газ, поставил сковородку, заглянул в холодильник, достал маргарин, откромсав от него изрядный кусок, бросил на разогревшуюся сковородку. Достал четыре яйца, разбив, стал ждать, когда поджарится глазунья.

Вот его традиционный ужин готов. Он стал с жадностью есть. Но тут он услышал, что кто-то скребется возле входной двери. Встал, прошел и открыл. Там, прислонившись к косяку, — его мать: стоит и глядит на сына мутными глазами.

— Что, устала? — издевательски разглядывая мать, спросил он.

— З-з-здравствуй, сынуля, — сказала заплетающимся языком мать и попыталась отделиться от косяка и перешагнуть порог. — И-и-извини… я… э-э-то… У п-п-прия-я-я-тельницы день ангела сегодня… Ну и вот… Кажись, набралась… И-и-извини мать… Я э-э-то… Ну, не специально!

Ноги у нее подкосились. Упала бы, но сын не дал и втащил в квартиру.

— Нажралась. Нет бы и сыну полбанки прихватить.

Мать прилагала отчаянные усилия, чтобы утвердиться на плохо слушающихся ногах, но из этого ничего не получалось.

— М-м-мал еще. В-в-вот в-в-вырастешь и… б-б-будешь зара… зара-батывать… — говорила она, продолжая полулежать на полу прихожей.

Сын вернулся на кухню. Налил себе чай. Стал припивать.

Мать, продолжая шарашиться, с трудом добралась до кухни, вскарабкалась на табурет и попыталась погладить сына по голове, но тот отстранился.

— Опять приперлась без гроша в кармане? Вмазать бы…

— Т-т-ты чего? М-м-ма-а-ать я т-т-тебе или к-к-кто?

— Одно название, что мать.

— Не-е-е в-в-всегда я, с-с-сынуля пила. Э-э-то все отец т-т-твой… Сгубил меня, — по щекам пьяной женщины потекли слезы. — У-у-у, — она погрозила кулаком, — уголовник п-п-проклятый. Н-н-но ты не будешь, да? Ты б-б-будешь учиться, д-д-да? Ты у-у-у меня инженером станешь… Да, и-и-инженером, — она стукнула кулаком по столу, уткнулась носом в столешницу, и захрапела.

Сын отнес мать на кровать, а сам спустился во двор, где его уже поджидали дружки.

— «Травки»? — спросил один из них. — Один «косячок» на твою долю найду. Как-нибудь расплатишься.

— Давай!..


9 ОКТЯБРЯ. СУББОТА. 7. 15.

Иван Андреевич, заканчивая вытирать лицо концами повешенного на шею махрового полотенца, вошел на кухню. Здесь уже были все, то есть почти все. За обеденным столом, болтая ногами и мурлыкая песенку из репертуара группы «НА-НА», сидит в ожидании завтрака десятилетняя Светланка. У ее ног, на полу валяется сумка с учебниками.

Отец, не заметив рюкзачок, запинается. Чертыхнувшись, наклоняется и поднимает с пола сумку. Он сурово смотрит на дочь.

— Это что?

— Какой ты, пап, смешной! Не видишь, что ли?! — девочка крутит в руках вилку и смотрит в потолок.

— Я-то вижу, а вот ты… — и добавляет, — больно умная… не по возрасту…

— Папуль, тут уж ничего не поделаешь: поколение нынче такое умное.

— С чего это ты, доченька, взяла? — отец с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Как же! Каждый день по телевизору говорят.

— Ты бы пореже у телевизора сидела, и тамошний трёп поменьше слушала, побольше бы заглядывала в книги, в классику… А, ну! — отец сердито трясет рюкзачок перед глазами девочки.

Дочь, крайне нехотя, встает, берет рюкзачок и относит в прихожую. Оттуда доносится звук шлепнувшейся сумки.

— Подними и положи аккуратно на стул! — возвышает голос отец и недовольно добавляет. — И что только из нее вырастет.

Девочка стоит в проеме двери и слышит последние слова, явно же ей адресованные.

— Не волнуйся, папуль: все будет «о кэй». Вот увидишь: вырасту — организую классную рок-группу. Я даже название придумала — «Соловушка». Как?

— И ты, конечно, солировать собираешься? — в глазах отца появляются смешинки.

— Естественно!

На своем месте, у электроплиты, что-то помешивая в кастрюле, хмыкает бабушка и недоверчиво произносит:

— Ну-ну…

— А, что, бабуль, слабо?!

— Поживем — поглядим.

Девочка обиженно надувает свои пухленькие губки, отворачивается к стене и бурчит:

— Ну, бабуль, ты неисправима.

Мать ставит на стол тарелки с борщом и укоризненно говорит:

— Так нельзя, девочка, с бабушкой: не ровня.

Светланка начинает кукситься, пытаясь «выдавить» слезу. Но слеза, ну, никак не хочет появляться на глазах.

— А что она?! — восклицает девочка и начинает притворно хныкать. — Не любит меня бабуля. Сережка для нее — это да, а я… будто чужая ей.

Бабушка молчит: она-то знает хорошо эти Светланкины «штучки». Мать же ласково гладит ее по волосам и успокаивает:

— Зря ты, доченька. Бабушка тебя тоже любит. Бабушка всех нас любит.

— Да-а-а… А Сережку — больше всех.

Иван Андреевич, оторвавшись от тарелки с борщом, поднимает глаза на жену.

— А кстати: где он? Почему не за столом? Все еще дрыхнет?! Ну, я ему, — отец поднимается с места.

Его останавливает жена.

— Ешь, Ваня. Я сама схожу.

Муж, собственно, даже рад, что эту неприятную миссию исполнит жена. Он садится.

Теща недовольно крутит головой и заступается.

— Оставьте парня в покое, — говорит она. — Пущай малый лишние пять минут понежится в постели.

— Портишь, мам, внука.

— А что я говорила?! — успевает вставить Светланка и язвительно добавляет. — Сережка — Ясно Солнышко.

Бабушка обиженно надувается и отставляет в сторону тарелку.

— Ну, да! Ну, конечно! Вы знаете, как надо с детьми, а я нет… Конечно… Откуда мне знать-то? Своих-то ведь не было никогда… Вона, какая дылда, — она тычет сухоньким кулачком в спину своей дочери, — а ведь без отца вырастила… И, вроде как, ничего девка… При образовании и при деле… Не то, что у других… Вы знаете, как воспитывать, а я — нет.

Нина Викторовна выходит, чтобы поднять сына, который действительно любит больше других по утрам нежиться в постели.

Светланка хихикает. Она хихикает оттого, что ей больно уж пришлись по душе бабушкины слова «дылда» и «девка».

Отец смотрит на дочь.

— Ты почему не ешь борщ?

Девочка состроила недовольное лицо.

— Не хочу, пап. Я же девочка.

— Ну и что? Девочки не едят, что ли? Ешь, давай, и помалкивай.

— Мне нельзя.

— Это еще почему?

— Я — на диете

— Ты?! На диете?!

— Ну, конечно, пап. Не хочу я выглядеть толстушкой. Толстушек мальчишки не любят.

Отец округлил глаза. Он знает, что девочка растет не по годам, но чтобы в десять лет и о мальчишках думать?!

— Глупости! — сердится отец. — Об этом думать будешь потом.

— О чем, папуль?

— Ну… это… о мальчишках… еще рано…

— Когда, папуль, в самый раз? Когда состарюсь? Когда как бабушка стану?

Отец недовольно крутит головой.

— Пока что старость тебе не грозит.

— Пока — да. Но годы пролетят…

Иван Андреевич сердито прерывает:

— Ладно, девочка, замнем для ясности, — он поворачивается к теще. — Вера Осиповна, что нынче за дети?

Теща поджимает сухонькие губы.

— Это все телевизоры… Насмотрятся и несут невесть что, — и тут же укорила. — Позволяете много.

— А вы, мамаша, не позволяли?

— Я?! — всплёскивает руками старушка. — Я, зятек, строго так… Чуть-чуть — укорот сразу.

— То и видно, — выразил сомнение зять. — Внуков кто балует?

— Ну… это… Внуки — не в счет. Внуки — не дети. Внуки — больше, чем дети. Будут свои внуки — поймешь.

— У папы внуки? — спрашивает Светлана. — Откуда!?

— А ты, красавица, не встревай, когда взрослые разговаривают, — осадила девочку бабушка.

На кухне появилась Нина Викторовна с сыном. Тот только что умылся, и на веснушчатом носу светились водяные капельки, и топорщился влажный хохолок на лбу.

— Доброе утро, папочка, — мальчик прижался к отцу. — Здравствуй, моя любимая бабуленька, — он обнял Веру Осиповну за шею. — Привет, старуха! — он легонько ткнул в спину сестренку.

Светланка зарделась, испытывая особое удовольствие от тычка.

— Привет, соня-засоня! — она тоже толкнула брата в спину.

Сергей упал на свободный табурет, уставился в тарелку.

— Ну, вот! Опять борщ…

— А вы, сударь, чего изволите? — язвительно поинтересовался отец и добавил. — Ешь молча. Не миллионеры, чтобы всякие разносолы. Слава Богу, это есть. Да и борщ-то с тушенкой, свежими овощами — вкусный очень. Готовила-то бабушка…

— Бабуль, ты? — та кивнула. — Тогда — совсем другое дело, — он отчаянно стал хлебать.

Мать ревниво посмотрела на сына.

— Я, что, плохо готовлю?

— Мам, нет! Ты меня не так поняла.

— Да уж… Поняла тебя, как надо.

И вот дети в прихожей. Они одеваются, чтобы пойти в школу. Из кухни доносится голос матери:

— Про шарфики не забудьте. Погода-то, вон какая: не зима — не осень.

Отец пьет чай. Мать, собрав грязную посуду, принялась за мытье. Бабушка встала, проковыляла в прихожую, сунула незаметно в карман куртки внука два червонца. Он знает, что это такое: бабуля вчера получила пенсию и теперь, вот, делится ею с ним. Как она выражается, «отстегивает положенную социальную помощь подрастающему поколению».

Бабушкин маневр не остается незамеченным со стороны внучки.

— Ну, опять! — громко восклицает она. — А я, рыжая?

— Тс-с-с, — шепчет бабушка. — Ты пока еще мала. Да и у Сережки есть подружка, у тебя же…

— Ну, ладно. Ну, хорошо, — также шепотом говорит девочка. — завтра же заведу дружка.

— Что ты, говоришь? Он мальчик, ты девочка.

— Какая разница?

— Ну, как же! — шепчет бабушка. — Девочку кто приглашает в кино? Мальчик! Кто билет должен на нее купить? Мальчик! Так принято. Поэтому у мальчиков и возникают дополнительные расходы.

В прихожей наступает тишина. Хлопает входная дверь. Родители слышат, как с шумом их дети сбегают по лестнице вниз.

Бабушка возвращается на кухню, наливает чай и тоже начинает пить горячий напиток, прикусывая конфеткой — это ее давняя-предавняя привычка.

Нина Викторовна выражает недовольство.

— Зачем, ты это делаешь мама? Деньги ему ни к чему. Сколько раз говорила, а ты все свое.

— Я? Что? Я ничего… Какие деньги, дочка? Никаких денег. Тебе показалось.

— Не морочь мне, мам, голову.

— Ладно, дала десятку, — вынуждена признать Вера Осиповна. — Парню нужны карманные… Большой уже… Не ругайся, дочка… Я же чуть-чуть… Не могу ничего поделать: люблю я парнишку, очень люблю.

— За что?

— Ни за что… просто так… За что-то не любят… За что-то уважают.

— Балуешь парня. Не на пользу это.

— Скажешь тоже: я и балую?!

Иван Андреевич не стал вмешиваться в разговор тещи с дочерью. Он не то, чтобы одобряет баловство. Нет. Но он также хорошо понимает: теща это делает не со зла. Кроме того, вряд ли зятю стоит вмешиваться в небольшую перепалку матери и дочери. Себе дороже. Вмешаешься и, в конце концов, сам же и окажешься между двух огней. У него отличные взаимоотношения с тещей. И проблемы ему не нужны.

Глава 2. Тревога

9 ОКТЯБРЯ. СУББОТА. 16.35.

Гудит на всю квартиру машина «Вятка». Нина Викторовна затеяла большую стирку.

Вера Осиповна, плотно прикрыв двери гостиной, чтобы машинный гул поменьше мешал, сидит на тахте, в руках мелькает крючок: она плетет кружева — это ее любимое занятие. Одновременно, смотрит телевизор, где показывают очередную серию фильма «Богатые и знаменитые». То и дело фыркает и комментирует вслух происходящее:

— Мафия… Да, ихняя мафия… Вот бы показали нашу мафию… Она покруче будет, — слово «покруче» бабушка переняла от внука. — Этот Лусиано… Забавный такой… Похоронил тайно… А кого — не знает: то ли свою бывшую жену, то ли совсем чужого человека… Ишь, Берта-то, какая… Ничего не боится… Ничего, допрыгает, укоротят.

Открывается дверь. Входит внучка.

— Уже? — спрашивает бабушка.

— Давно… Я еще с подружкой больше часа в подъезде болтала, — внучка присаживается на тахту, прислоняется к бабушке. — Опять эта… Наталья Орейра. Бабуль, она тебе нравится?

— Ничего девчонка… хорошая… Только в кого она? Ни в отца, ни в мать…

— Ты чего, бабуль? — удивляется внучка. — Это же не настоящие родители, это артисты, — Светлана вскакивает, подбегает к трюмо, стоящему между тахтой и сервантом, смотрится, принимает разные позы, строит разные рожицы. — Бабуль, а я лучше или хуже ее?

— Ты? Ничего. Тоже будешь красавицей…

— Буду? А сейчас, что? Уродина?

— Что ты, девочка! — бабушка машет рукой. — Ты у нас — красавица писаная. Вся в мать.

— В маму? — переспрашивает Светлана. — Но папа говорит, что я его дочь.

— Его то его, а не в него ты пошла. Ты в нашу породу, в хохлятскую. А он, черт лысый…

— Почему, бабуль, обижаешь папу?

— Обижаю? Я? — удивляется бабушка.

— Ну, да! Ты сказала: черт лысый.

Бабушка смеется и гладит внучку по голове.

— Я так… любя ведь…

— Любя… ничего себе, любя…

— Ты мне вот что, красавица, скажи: как в школе?

Девочка сразу скучнеет.

— В школе, бабуль, все о кэй… Как обычно.

— Ясно, — бабушка подтрунивает над девочкой, — пару отхватила. По какому?

— Ни по какому! — сердится девочка. — Забыла, что я отличница?

— И отличница может оконфузиться.

Светланка заливисто хохочет: уж очень забавляет бабулино слово «оконфузиться».

— Сегодня, бабуль, за диктант и по математике — пятерки. Ну, что скажешь? — бабушка недоверчиво качает головой. — Ты мне не веришь? Хочешь, дневник принесу, хочешь?!

Бабушка смеется.

— Внученька, верю я, верю. Шуток не понимаешь? — она наклоняется к уху девочки и шепчет. — Отцу сказала?

— О чем?

— Насчет пятерок.

— Нет еще. Он ушел по магазинам, за продуктами, обязательства завхоза исполняет.

— Скажи. То-то, черт лысый, возрадуется!

В гостиную заглядывает Нина Викторовна. Она вытирает влажный лоб передником, поправляет длинные и густые русые волосы на голове, собирая их в пучок.

— А где сорванец? Не пришел? Все еще?

Светлана отрицательно качает головой.

Бабушка заступается.

— С друзьями где-нибудь… Или в кино с подружкой пошел. В «Родине» сегодня мультсборник «Каспер и его друзья».

— Все-то ты, мам, знаешь о внуке.

— Нет, не знаю. Но… догадываюсь.

— Мог бы и позвонить, — укоризненно замечает Нина Викторовна.

Светлана смеется.

— Мама, откуда позвонить-то? Ни одного автомата работающего, все без трубок.

Нина Викторовна все равно возражает:

— У подружки дома есть телефон… Ладно, пойду. Машина отключилась.

Нина Викторовна уходит. Бабушка недовольно качает головой и ворчит.

— Сколько раз говорила: задерживаешься — позвони.

Светлана знает, о ком речь.

— Зато любимчик, — Светланка не упускает возможности подколоть бабулю.

— Глупышка, тебя я тоже люблю.

— Не так, как его.

— Девочка моя, он… как две капли воды, дед… Мне Витюшку напоминает, — бабушка крестится, — царствие ему небесное.

— Кому «царствие небесное»? — уточняет Светлана.

— Тьфу-тьфу, Бог с тобой, — бабушка вновь осеняет себя крестом. — Кому-кому… Деду вашему, а кому же еще-то?


9 ОКТЯБРЯ. СУББОТА. 17. 20.

Иван Андреевич, прикрыв за собой входную дверь, положив на стул сумки с покупками, стал снимать мокрые ботинки.

— Уффф, ну и погодка!

Из ванной выглянула жена.

— Сережку не видел?

— А, что, все еще нет? — вопросом на вопрос ответил Иван Андреевич. — И не звонил?

— Нет.

— Ну, мерзавец! Ну, я ему задам! Родители волнуются, а ему хоть бы хны.

— Все купил? — спрашивает Нина Викторовна, изучающе глядя на сумки.

— Кажется… Согласно твоим наставлениям.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 54
печатная A5
от 468