Бесплатный фрагмент - Баю-бай

Гипнагогия

Верно сказал Штази. Если ты чувствуешь, что под кроватью кто-то есть, то самым правильным действием будет заснуть. Сон вообще лучшее оружие против всего неизведанного, потому что он — маленькая репетиция смерти. А мёртвым бояться уже нечего, верно? В опасности всегда пребывают лишь живые и бодрствующие.

Моя беда в том, что я бодрствую, даже когда сплю. И сплю, даже когда бодрствую. Застрял где-то посередине, отчего всегда выгляжу и чувствую себя не ахти. Как будто этого было мало, да теперь ещё в добавок попал туда, откуда пытался сбежать почти всю сознательную жизнь. Или будет точнее сказать, старался забыть про это место. Хочу забыть снова. Вот бы сейчас заснуть. Спи, Стас, засыпай. Баю-бай…

1

Вибрация храпа в горле прервала гипнагогический монолог. Из-за сбившегося дыхания подступающий сон испуганным осьминогом метнулся обратно в густую чернильную темноту. Удержать равновесие удалось только благодаря рефлекторно сжавшим деревянный подлокотник пальцам.

Ошпаренный кратковременным испугом и дезориентацией быстро вспомнил, что находился на брифинге областного Следственного комитета. И также стремительно забыл порождённый убаюканным мозгом сумбур. Сколько лет живу с этим состоянием, а привычка так и не пришла. Отключиться могу где попало и когда угодно — не предугадаешь. Привыкать приходится остальным. Вот и сейчас в мою сторону покосились несколько незнакомцев.

Зато возвышающийся над трибуной Этсамое даже не удостоил меня взглядом, несмотря на свою жадность до чинопоклонства. Так и продолжил озвучивать статистические итоги работы подчинённых за первое полугодие. Полёт казённой речи главы регионального Следкома одиноким храпом не собьёшь. Тут нужна тяжёлая артиллерия, но публика пока держалась.

— Значит, число тяжких и особо тяжких преступлений в отношении несовершеннолетних, конечно, этсамое… — до невозможного убаюкивающим тоном тянул он. — О падении числа мы не говорим, но и роста не наблюдаем, сталбыть, тоже.

Спич свой он по обыкновению строил на ходу как мог — без особых претензий на красноречивость. Но вот цифры подглядывал с распечатки через линзу зажатых в руке очков.

— Оных преступлений у нас на область, этсамое, восемьдесят три, что соответствует, как бы, показателю того года — восемьдесят три, — Этсамое прочистил горло и вновь подглядел в бумажку. — Среди них умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести — десять эпизодов, и, этсамое, убийство — одно.

Пока особо старательные коллеги — новички и практиканты — торопливо записывали за спикером каждое «этсамое», делая в блокнотах пометки по временной шкале диктофонов, я жестами попытался привлечь внимание следкомовского прессека Арины Львовны Вержбицкой, сидящей через два человека правее меня.

Если не знать Вержбицкую, то её малый рост и ломкость фигуры легко введут в заблуждение, что погубило немало так и не завязавшихся профессиональных отношений. На деле же Арина Львовна — последний человек, с которым стоит рисковать не то что панибратски общаться, а вести коммуникацию вообще. Иначе сожрёт. Психологически, конечно. Хотя кто знает, может и взаправду.

В хорошем расположении духа пока она замечена не была, а окончательно из себя её вывести способен даже хоть сколько-нибудь раздражающий вопрос. То есть любой. Казалось бы, худшая кандидатура для руководителя пресс-службы, но не стоит сбрасывать со счетов, что возглавляла она ведомственную прессуху. Такому координатору связей с общественностью лишний раз не позвонишь, а значит и не напишешь ничего лишнего. Не зря же носит погоны подполковника.

Меня, однако, врождённый гнев Вержбицкой почти всегда миновал по касательной, потому что кто ещё в этом городе, как не Стас Дрёмин из «Сторожа» и подсветит где нужно всё, как захочет Этсамое, и, если потребуется, выгодную следствию заметку из ничего состряпает.

Ну и я в этих профессиональных связях не самец богомола — свою выгоду получаю. Если видите в колонке «Криминал» что-то по части СК со ссылкой на собственные источники, то будьте уверены: источники эти самые достоверные, просто в таком случае официальные полномочия Арины Львовны комментировать инцидент, как сказал бы её начальник — этсамое, всё.

Эксклюзивные спикеры в нашем деле — главное. Как и карманные корреспонденты на их службе. От качества этих отношений у обоих зависит толщина хлеба и наличие масла на нём. Можно сказать, настоящий мутуализм в мире массовых коммуникаций. Правда, в таком случае акулами следует называть скорее прессеков, а не журналистов. Рядом с ними корры — рыбы-лоцманы или скорее даже прилипалы-реморы.

Моя акулка наконец заметила попытки привлечь её внимание. Сквозь щёки по напрягшимся мышцам стало видно, как сжала челюсти.

— Релиз, — беззвучно одними губами попросил у неё.

Кивнула и отвернулась. Ну после, так после. Главное, что напомнил о себе.

— Засим, я, этсамое, доклад окончил! — внезапно приободрившись, известил Этсамое. — Благодарю за внимание.

Арина Львовна стремительно и беззвучно шагнула к трибуне. Даже не заметил, когда та успела встать с кресла и пересечь зал. Вот что её взбесило — отвлёк в самом конце выступления главы ведомства.

— Уважаемые коллеги, не напираем! — скомандовала она, складывая по порядку листы доклада начальника. — Все выходим и спускаемся в фойе к пресс-воллу, пресс-подход будет там! Клим Азарович подойдёт через десять минут!

Сам Клим Азарович Полувалов, более известный как Этсамое, поздоровался с парой телевизионщиков, уже отправивших операторов вниз устанавливать штативы, а затем протянул руку мне.

— Здрасьте, Климзарыч, — промямлил я, поспешно поднимаясь.

Он излишне близко подступил, оставив между своим шарообразным животом и сиденьем кресла слишком мало места для комфортного рукопожатия. Вышло криво.

— Статью поставьте, Дрёмин, — передразнил он. — Ты чего, этсамое, на меня опять хрюкаешь?

— Я просто…

— Да не мямли ты, этсамое, так и признайся, что… — замялся Клим Азарович. — Как там, этсамое, Арин, литературное слово…

Он пощёлкал перед Вержбицкой пальцами, выпрашивая подсказку. Та взглядом переадресовала вопрос мне.

— Сука? — предположил я.

— Да что ты, этсамое!.. Другое… — возмутился он. — А! Соснул? Что зенки лупишь? От храпа, этсамое, лечись.

Посмеявшись своему остроумию, он хлопнул меня по плечу и поспешил в коридор.

— Надеюсь, он имел в виду значение «уснул»? — спросил я у Арины Львовны.

Та пихнула мне доклад Азаровича.

— Храп на самом деле давайте лечите, — сказала она. — Облепиховое масло там покапайте, не знаю…

Понимающе покивал в ответ. И почему все вокруг уверены, что я ничего не пытался делать?

Причина храпа у меня травматическая. Он привёл к обструктивному апноэ. Прерывания дыхания во сне, в свою очередь, вызывали хронический недосып. Как следствие, у меня развилось близкое к нарколепсии состояние. Из-за него в последний раз я нормально спал в двенадцать лет. Так что масло остановить мой храп способно, только если в нём утопиться, чего делать мне бы не хотелось.

А ведь всё могло быть иначе, просто останься я той летней ночью две тысячи четвёртого в кровати. Следовало отказаться ото сна всего один раз, и я потерял его на всю оставшуюся жизнь. А ещё потерял Ярика. Подумать только, на днях будет восемнадцать лет, как он ушёл…

— Дрём! — поздоровался со мной издалека Денискин, не отходя от штатива с огромной камерой.

Помахал ему. Имени его я не знал, помнил только, что работал он оператором на одном из местных каналов.

Выйдя на улицу, сбежал по ступенькам и с разгона толкнул скрипящую кованную калитку. Просто терпеть не мог этот звук. И когда её уже смажут?

Ждать девятый автобус у остановки «Областная больница» на улице 9 Апреля пришлось недолго. Даже не успел покончить с преамбулой, составленной пресс-службой для Этсамое.

Редакция «Сторожа» находилась на улице Карла Маркса. Маршрут автобуса был почти туристическим — мимо «Башенных ворот» и Музея янтаря, Собора Христа Спасителя и «Быков» к «Парку». От остановки «ЦПКиО» напротив башни театра кукол до офиса пешком добираться всего десять минут. Времени оставалось ещё предостаточно, чтобы успеть дополнить криминальную колонку недостающей для завтрашнего выпуска парой тысяч знаков и отправить её к полудню на вёрстку.

Была ведь неделя на поиск материала, но, как всегда, оставил всё на последний момент. Хотя бы повезло с брифингом Следкома. Кажется, никогда уже не научусь делать работу вовремя — так и буду до пенсии с хрустящими коленями и замкнувшей поясницей преследовать спикеров за пару часов до отправки номера в типографию.

Попасть в редакцию, не наколовшись на остроты сидящего напротив входа редактора Андрея Николаевича Юдина, не представлялось возможным. Едва стоило мне приоткрыть дверь, как цепкий взгляд Юдина скользнул поверх его узких очков в щель между створкой и косяком, схватил меня и втащил в офис.

— О, тебя выпустили что ли, Дрём? — деланно удивился редактор. — А мы уже хлеб положили на подоконник сушиться, думали, этсамое, с концами.

Если разговор Юдин начал с шутки, то катастрофы не произошло. О ней могло говорить лишь его молчание, но тишину редакции слышать доводилось нечасто.

— Отпетлял огородами, — попытался съюморить я, кивком здороваясь с сидящей слева от входа координатором и эсэмэмщиком Ритой. — Вёрстку ещё не закончили?

— Да всё уже, Дрём, обратно ступай бороздой, — отмахнулся редактор, отворачиваясь к монитору. — Закрыли рекламой твой хвост.

— Правда?

— Ага, — промычал он, вчитываясь во что-то. — Объявление подали: «Ищем корреспондента, который допишет криминальную колонку за сорок минут». Может, знаешь такого?

— Да у меня тут всё почти готово, Андрей Николаевич, — ответил я, демонстрируя распечатку доклада Азаровича. — Сейчас только шлифану.

— Шлифовальная машинка фабрики «Аринка»? — усмехнулся Юдин. — Ладно, только Этогосамого там поковыряй из текста, а то слишком гладко ему будет.

Работы предстояло делать мало — всего-то распознать текст с листов через камеру смартфона, избавиться от преамбулы и подробных статистических данных, оставив лишь сводные. Приукрасить вырвиглазным газетным заголовком и тематическим бэком.

Выбрал для заметки заключительный блок про детскую и подростковую преступность, добавил раздел о преступлениях в отношении несовершеннолетних. Лид взял от аналогичной заметки предыдущего полугодия, не забыв сменить месяцы. Оформил часть текста в виде цитаты главы Следкома без всяких «этсамое».

В бэке рассказал о резонансном случае убийства подростка, которого весной нашли в канализационном коллекторе на «Острове». Парня туда сбросили после избиения сверстники. Причиной расправы стали те самые излюбленные всеми прессеками ведомств «внезапно возникшие неприязненные отношения». На деле же подростки переупотребили блатной романтики и решили расправиться с чужаком из соседнего района. Судя по биографии убийц, подобное в их случае было делом времени. Они даже выглядели соответственно своему поступку — как говорится, чёткий пацан зубов не носит. И мозгов тоже.

Отправив получившееся Юдину для редактирования с последующей передачей корректору и верстальщице, снова уткнулся в монитор.

Пришло время выдумывать заголовок. Пробежался по заметке взглядом. Детская преступность осталась на прежнем уровне. Против несовершеннолетних преступлений также совершили приблизительно столько же, сколько и полугодием ранее. Разница только в безвестных пропажах. А их аж целых двадцать семь против одной. Это получается, по ребёнку в неделю.

Побарабанив пальцами по столу, набрал: «Куда уходит детство? В Калининграде участились пропажи несовершеннолетних».

Подумал ещё и начал писать второй вариант: «Детство-детство, ты куда бежишь…»

— Нет, это уже дурь какая-то, — прервал сам себя.

Должно быть что-то не из песен, но узнаваемое.

Напечатал: «Внимание, розыск: каждую неделю в Калининграде пропадает по ребёнку».

Всё равно казалось недостаточно броским.

Пальцы начали выбивать слова автоматически: «Ни один не найден. Куда исчезают дети в Калининграде?»

— Вот этот сойдёт, — проговорил вслух и скинул заголовок Юдину.

— В прятки играют, — буркнул он. — Свет, ставь заг к детям и выпускайте кракена!

— Да, капитан! — отозвалась из соседней комнаты верстальщица.

— На сайт делай отложку на завтра около двенадцати, — попросил меня Андрей Николаевич. — Фото как будет в номере.

Пролистав обменник файлами, зашёл в папку «Криминал» и открыл изображение бредущей через тёмный переулок девочки. В домах левее перед ней черноту рассекало одиноко горящее красным окно. Больше разобрать на изображении было почти ничего не возможно.

— Мрачновато, — подметил я.

— Гуляем, пока типография берёт за полосы, а не краску, и Тумберг не в курсе! — отмахнулся редактор. — А ты не расслабляйся, тут новости досадные пришли.

— Андрей Николаевич, что ещё? — всерьёз перепугалась Рита.

— Да учредитель звонил, скажем, не в духе, — тянул Юдин. — Говорит, как хотите, а на следующую неделю номер тоже нужен.

— Андрей Николаевич! — облегчённо рассмеялась координатор. — Ну вас!

— Вот такие новости, ребята, газета не однонедельная оказалась, — продолжал редактор. — Так что, Дрём, вороши там своих разбойников, хоть сам выходи на кривую дорожку криминала и создавай инфоповоды, но колонку мне заполни заранее. Или, на худой конец, фото Человека-паука принеси.

— Давайте сегодняшнюю тему раскрутим, — предложил я.

— История жизнеспособная, но думаешь, Вержбицкая так просто отдаст тебе чилдренов? — усомнился Юдин. — Не для того похищала! Тут потребуется симметричная коза.

— Как подъехать к ней, я придумаю, — давил я. — Зато не скоропорт, можем так потихоньку до нового года разматывать.

— Главное к будущей среде размотай хотя бы полторашку, а там посмотрим… Ты что там, опять к спутнику подключаешься? Дрём!

2

— Нет-нет, не сплю!

Взбрыкнув ногами под пледом, я распрямился в кресле. Наверное, сотый раз за ночь. Хотя она уже давно перешла в утро. На работу можно было начать собираться уже через полчаса.

Постоянная нарколептическая сонливость — штука малоприятная, но всё же с ней смириться удалось достаточно быстро. Куда больший дискомфорт мне доставляла спутанность сознания.

Всякий раз после отключки мозгу требовалось некоторое время, чтобы окончательно запуститься и сопоставить пространственные координаты с временными. Когда-то больше, когда-то меньше.

Иной раз происходили непродолжительные откаты в прошлое. Засыпая в транспорте, я мог очнуться с полной уверенностью, что прикорнул на грибах днём ранее и должен доесть свою обеденную пиццу. Или же, прислонившись в магазинной очереди к холодильнику с мороженным, обнаруживал себя сидящим на толчке перед трезвонящим на полу мобильником. Теперь заблудился между ещё не начавшимся и во всю идущим рабочими днями.

Спустя мгновение пробелы между засыпанием и пробуждением обычно заполнялись, и всё становилось на места. Хотя если быть точным, сна как такового я не получал — лишь его быстрые фазы. Не свихнулся я от настолько качественного отдыха только по той причине, что открыл для себя сидячую дрёму.

В кресле бессознательные периоды, наполненные гипнагогией звуков и образов переходного состояния ко сну, длились продолжительнее всего. А лёжа на постели, не говоря уже о более длительных остановках дыхания, я бы скорее заработал себе сердечные проблемы от достаточно натуральных ощущений падения, которые возникали всякий раз, стоило мне закрыть глаза. Всплески адреналина увеличивали промежутки между новыми попытками заснуть.

Воспитать в себе равнодушие к этим иллюзорным полётам через пропасть я не смог, потому что именно такое падение в реальности мне подарило моё пограничное между сном и явью состояние. А могло ведь и вовсе лишить жизни.

Сняв с шеи дорожную подушку, завернул её в плед и, раздвинув плотно задёрнутые шторы, отправил на подоконник. Прежде, чем вернуть портьеру на место, задержал взгляд на громаде Дома Советов, расположившегося чуть левее через улицу.

Ярик в детстве всегда говорил, что с этого ракурса высотка напоминала лицо демона. Ни тогда, ни сейчас я не видел ничего инфернального в очертаниях свечки. Скорее благодаря слепым от отсутствия света эркерам, похожим на глаза, выступающему под ними прямоугольнику балкона с частыми зубами-стёклами и растущим из крыши башням-ушам долгострой напоминал злого робота-зайца из «Ну, погоди!»

Пустующая громада всё также, как и тогда, возвышалась над Каликом. Возвышалась и продолжала гнить вот уже сорок лет. И звать.

Я запахнул шторы. Смотреть на заброшку мне было не обязательно. Её местоположение я навскидку из любой точки города всегда мог определить лучше, чем по компасу, потому что чувствовал её. Буквально физически обжигающий кожу холод указывал мне на Дом Советов с той самой ночи, когда пропали Ярик и мой спокойный сон.

Изначально я, конечно, планировал продать родительскую квартиру и перебраться куда-нибудь подальше от этой раздражающей постройки. Двушку в пятиэтажке на улице Шевченко оторвали бы с руками, но желаемого результата я бы всё равно не получил. Что через стену, что через весь Кёниг Дом Советов давил на меня одинаково. Поэтому я ограничивался всего-навсего закрытыми портьерами. Хотя бы просто его не видеть, раз уж спрятаться невозможно.

По той же причине предпочитал ходить на остановку «Гостиница Калининград», от которой добирался до редакции, не по тротуару со стороны фасада, а дворами. Выходил из пятого подъезда и чесал по тропинке за зданием гостиницы мимо трансформаторной подстанции с граффити Серхио Рамоса. Нарисовали его к футбольному чемпионату мира 2018 года, и до сих пор краска достаточно сносно сохранилась. Сам бы я, далёкий от спорта, подумал, что это Лионель Месси (очень уж похожим на него вышел портрет), но в то время ставил на сайт новость с фотками и образовался.

Не изменяя привычке, как и в каждое утро среды, пройдя тем же маршрутом заглянул в киоск «Печать» на остановке. Купил свежеотпечатанного «Сторожа» и стал дожидаться шестьдесят третью маршрутку.

Людей собралось немного. Бездумно пролистал газету, задержался на своей заметке.

— Какой кошмар! — буркнул я и поглядел на стоявшую поодаль старушку. — Безобразие!

— Чего пишуть? — заинтересовалась та.

Старушка подошла ближе, подтаскивая за собой тележку с сумкой.

— Да дети пропадают! — возмущался я. — Двадцать семь сразу! И куда полиция смотрит?

— А чего пишуть-то? Куда пропадають?

— Не рассказывают, бабуся, — ответил ей. — Это надо в редакцию звонить, а ещё лучше в Следственный комитет Полувалову. Вот, почитайте…

Сунув свежий номер ей, протиснулся в подоспевшую маршрутку.

Конечно, надеяться на незнакомку было бы глупо, а поэтому общественный запрос следовало ставить самостоятельно. Иногда у меня складывалось впечатление, что местными известиями особо никто, кроме чиновников и журналистов других изданий, вообще не интересовался. Мировые новости или весточки с Большой России, конечно, имели куда большую аудиторию.

В минимаркете рядом с остановкой «Улица Степана Разина» попросил у кассирши телефон. Сразу давать его она не хотела.

— Понимаете, мой сел, — настаивал я. — Это срочно! Я заплачу…

Потянулся к бумажнику, но женщина, закатив глаза достала смартфон.

— Не надо ничего, звони, — вздохнула она. — Только быстро.

— Спасибо. Я тут, в уголочке пообщаюсь…

— Да мне всё равно, у нас камеры и тревожная кнопка, далеко не убежишь.

Отойдя подальше к тарахтящим холодильникам, набрал номер редакции и прочистил горло. Добавил немного сиплости, как делал в своих треках каждый второй рэпер лет десять назад. Трубку взяла Рита.

— Редакция, слушаю, — поприветствовала она.

— Алло! «Сторож»?! Позовите Станислава Дронина!

— У нас нет таких.

— Дрёмина-Дрёмина! — поправился я.

— Кто говорит? По какому вопросу?

— Я прочитал сегодняшнюю статью «Куда пропадают дети в Калининграде». Хочу понять, куда. Он не ответил. Двадцать семь малышей! Шутки ли? Что происходит?

— Мы не обсуждаем публикации с читателями…

— Так напишите! Такое делается! Страсти…

— Благодарю за звонок, передам ваши слова корреспонденту. Хорошего дня!

Связь оборвалась раньше, чем я успел что-либо ответить.

Напряжённое урчание моторов в холодильниках убаюкивало. Дыхание стало поверхностным. Мозг вспенился обрывками фраз незнакомцев и картин мест, в которых я никогда прежде не бывал. Ярко вспыхнули во тьме красным окна одинокой многоэтажки. Свет из бесформенных пятен быстро начал складываться в случайные числа.

— Ты чего завис там? — окликнула продавщица.

Морок растаял, и перед глазами возник ценник с красными цифрами, прикреплённый к полочке холодильника для напитков. Открыл дверь, чтобы достать банку ледяного кофе. Взял его для радости. Кофеин совсем не помогал бороться с сонливостью — в моём случае он был что дротик против кита. Сон за годы вырос в непобедимого колосса.

Удалил из истории вызовов номер «Сторожа» и вернулся к кассе.

— Благодарю за телефон. Вот это пробейте, пожалуйста, — попросил я.

Не задумываясь, что нарушал собственную легенду о севшем аккумуляторе, расплатился смартфоном.

На улице через дорогу крутилась группа детей. Несмотря на отсутствие рядом взрослых, они наверняка были туристами, о чём говорил их повышенный интерес к красному пожарному гидранту. Ребята лапали его и по очереди пытались отвинтить пробки с клапанов, стилизованных под чёрные рыбьи головы.

Увидев меня, один из ребят отлип от гидранта и заорал во всё горло, не на шутку перепугав сверстников. Те врассыпную бросились в разные стороны. Из припаркованного рядом фургона выбежали женщина с девушкой и принялись их ловить. Мужчина приобнял побледневшего крикуна.

— Это он! — простонал испуганный мальчишка, тыча пальцем в мою сторону.

Мужчина усадил его на кресло к другим беглецам и захлопнул дверь фургона.

— Не обращайте внимания! — сказал он, видя мой интерес. — Макс у нас в поездке немного странный!

Дети отхлынули от окон, стоило мне поглядеть на них.

— Фантазёр, — усмехнулся незнакомец, обходя микроавтобус к водительской двери.

— Что фантазирует? — спросил я, допивая кофе.

— Да глупости. Про какого-то высокого мужика из-под кровати в номере истерику закатил, — отмахнулся мужчина. — Даже гостиницу менять приходится… А вы как раз высокий, вот он и струхнул. Но это только здесь, дома такого не было — из-за долгой дороги у него воображение разыгралось, наверное… Хорошего дня!

Двигатель завёлся, и многодетное семейство покатило в сторону Карла Маркса. Я двинулся следом. Фургон удалялся по узкой улице, цепляя крышей ветви склонившихся над дорогой деревьев. В заднем стекле мелькнуло чьё-то крохотное лицо.

Длинный мужик из-под кровати нападает на детей туристов. Получился бы кликабельный заголовок для сайта газеты. Но без логичной развязки про такое не напишешь. С мистикой подобное скорее подошло бы для каких-нибудь порталов с городскими байками. В действительности, если это не был сон мальчишки, а кто-то и впрямь залез под его кровать, очень даже хорошо, что они сменили гостиницу. Кто в здравом уме будет прятаться в чужих номерах? Реальность куда проще и ужаснее любой крипипасты. И всё же узнай я, где они ночевали, можно было бы попытать счастья в расследовании случая. Гляди, и вышла бы статейка на будущее.

Опустив дверную ручку офиса, замялся, готовясь к неминуемой редакторской петросянщине.

— В другую сторону! — пробасила его голосом створка.

Наконец открыл дверь и шагнул внутрь.

— Дрёма, ты чего там мнёшься? — вместо приветствия проговорил Андрей Николаевич. — Не стесняйся, проходи, я сегодня ремень надеть забыл, пороть не буду.

— А разве есть за что? — спросил я.

— За что всегда найдётся, главное — чем, — пробормотал Юдин. — Может, ты мне скажешь за что?

— Ни единой идеи.

— Ну, в таком случае можно и превентивно, — рассуждал редактор. — А то мы тут гадаем, чего ж ты натворил такое, раз тебя все ищут теперь. Даже думали в кладовке тебе постелить на первое время.

Расположившись за рабочим местом, запустил компьютер и немного опустил сидушку кресла.

— По какому поводу ищут-то? — уточнил я.

— Да с киндерами твоими. Марго вернётся — всё передаст. Целое утро у тебя на телефоне, как секретарь. В общем, если козу для Вержбицкой ещё не нашёл — самое время озаботиться поисками.

Тянуть с этим не стал. Номер Арины Львовны у меня закреплён первым в телефонной книге — набрал его в два клика. После пары гудков она приняла вызов.

— Доброе утро Станислав Демидович, — поздоровалась она. — Быстро вы отреагировали. Значит, по Быкову и Каштанову пока без комментариев, ребята отработали, информацию кратко дадим через час. Прошу пока придержать, федералы за этим следят. Как только выпустим — я сразу вам просигнализирую, будете первыми после нас.

Отключил микрофон.

— Быкова из ОБЭП всё же взяли, — оповестил Юдина и вернулся к разговору.

— Эх, однако жаль, — не подавая вида, что узнал новость от неё, проговорил я. — У нас уже всё готово, остался ваш комментарий.

— Его не будет сегодня.

— Ну тогда давайте сразу сверимся, чтобы мы не вышли с ошибкой, — предложил я. — Задержаны в рамках девяносто первой УПК…

— Я сброшу на редакционную почту релиз, как будет готов — девочки уже пишут, — прервала она. — Стас, без телодвижений давай, держи до сигнала.

— У нашего учредителя, сама знаешь, свои счёты с Быковым, — торговался я. — Требует информационной крови уже сейчас, но я придержу…

— Давай быстрее, что нужно, не тяни сиську.

— Я по цифрам с вчерашнего брифа. Пропажи несовершеннолетних с января выросли…

— Нет, Дрём, гиблое дело, даже браться не стоит, — вновь прервала меня Вержбицкая. — А Быкова с Каштановым как хочешь держи.

— Ну хотя бы что-то же известно? — настаивал я. — Неблагополучные семьи, трудные подростки…

— Разные семьи, разные дети, — вздохнула Вержбицкая. — Между нами: они просто исчезают без свидетелей и мотива. Там даже нашим криминалистам ухватиться не за что, тебе-то куда?

— Очень смешно, Арина Львовна…

— Ага, обхохотались тут. Короче, сейчас по Быкову закончим, и давай подъезжай, поговоришь со следователем, сам откажешься от этой затеи, а у меня тут тебя отговаривать времени нету, вот честное слово.

Она бросила трубку. Юдин сиял от предвкушения зарождающейся движухи.

— Ну что, на следующий выход планируем дополнительную полосу под криминал? — скорее заявил, чем спросил он. — Давай сейчас на сайт Быкова готовь. Рит, где ты ходишь? Пока тебя не было, власть поменялась…

— Вы серьёзно, Андрей Николаевич? — замялась в дверях Марго со стаканчиком картофеля быстрого приготовления в руках.

— Конечно! — подтвердил Юдин. — В ОБЭПе руководитель созрел на посадку. Собери кратко по нему инфу — кто, где, зачем. Пётр Быков. И по начальнику ОБЭПа Московского района Виктору Каштанову то же самое… И слушай, ты же не собираешься опять есть эту шпаклёвку?

Откинувшись на спинку кресла и преодолевая зевоту, я начал неторопливо набирать прямо в админке сайта рыбу для новости о задержании двух высокопоставленных полицейских.

3

— Мужчина!.. Живой? Вы слышите? — прямо в лицо прокричала кондуктор, потряхивая меня за плечо. — Вы остановку-то свою не проспите?

— Как раз моя! — ответил я и выпрыгнул на улицу.

Дезориентация прошла не сразу. Мне даже пришлось несколько раз оглянуться, чтобы сообразить, куда попал. Увидел впереди башни Росгартенских ворот. Рановато вышел — на «Площади Маршала Василеского», не доехав одну остановку до «Областной больницы».

Ждать нового транспорта не посчитал нужным — и пешком оставалось не больше десяти минут.

Кованная калитка на территорию снова протяжно застонала, заставляя скрежетать зубами в ответ. За тяжёлой деревянной дверью меня встретили пищащая рамка металлодетектора и уставшее лицо дежурного, которому я продемонстрировал удостоверение прессы.

— К Вержбицкой, — оповестил я.

Дежурный снял трубку и нажал тугую кнопку на пульте. Ответили почти сразу.

— Дрёмин, — сказал он, а затем кивнул мне.

По лестнице поднялся на второй этаж. Дверь кабинета Арины Львовны открылась как раз в тот момент, когда я подходил к нему. Вот что значит опыт — высчитала даже время, необходимое посетителю, чтобы добраться до неё от входа. Выглядела следкомовский прессек раздражённой больше обычного.

— Где пропадаем? — спросила она, при этом, судя по всему, не нуждаясь в ответе. — Я для вас человека от работы отвлекаю, а вы шлындаете не пойми где.

— И вам добрый день, — улыбнулся я.

— Сразу говорю — никаких диктофонов и съёмок, — предупредила она. — Это понятно?

Мы поднялись на этаж выше и остановились возле кабинета с табличкой «Старший Следователь Следственного Отдела Фомичёв Сергей Борисович».

— С ФСБ шутки не шутить, попусту не болтать, — сказала Вержбицкая.

— А при чём тут они? — не понял я.

Арина Львовна провела пальцем под именем следователя. Фомичёв Сергей Борисович.

— Журналист должен быть внимательным, Дрёмин, сдаёте, — упрекнула она. — А с Фомичёвым только по делу говорить, человек он занятой, понимать надо.

Дождавшись утвердительного кивка от меня, Вержбицкая постучала в створку.

— Да-да! — пробасил Сергей.

Кабинет его, сплошь обитый деревом, точно ящик письменного стола изнутри, источал удушающий запах лака. Фомичёв стоял перед горой папок с открытым на них делом и пил что-то из кружки. Звание у него было такое же, как у Вержбицкой — подполковник.

— Сергей Борисович, это Станислав Демидович, я вам рассказывала, — представила она нас друг другу. — Мы коротко по пропажам.

— Журналист? — уточнил следователь, делая звучный глоток.

Я кивнул.

— Дело руками не берём, записи не ведём, — проговорил он. — Что даю — на то и смотрим. Зер гуд?

— Уяснил. Нам после полугодовых итогов от читателей поступают запросы по поводу детских пропаж…

Фомичёв довольно резко опустил на стол кружку. Ложка в ней звякнула.

— Говорил же, не нужно включать про это… — процедил он Вержбицкой.

— Серёж, ты газовать будешь на подчинённых, — в лоб атаковала та. — У меня своё начальство есть. Что федералы требуют, то и даю. А ты в жопу не лезь и давай просвети лучше товарища по существу, да дело с концом.

По виду Фомичёва невозможно было точно определить, задел ли его тон Вержбицкой, или он не воспринял её слова всерьёз. Он будто или вообще не слышал, что она сказала, или же эта его лёгкая улыбка была вызвана тем, что ему такой стиль общения даже понравился. Мне по какой-то причине казалось, что он вдруг стал глядеть на Вержбицкую с большим уважением.

— Значит, Стасян, не для печати, просто поясняю ситуёвину, — сказал он мне. — Двадцать семь ребят в возрасте от пяти до пятнадцати. По гендеру пропорция плюс-минус равна. Семьи преимущественно благополучные, дети по большей части порядочные. Пропадают по средам каждую неделю, со слов родни, прямо из своих кроватей. Двери, окна, остаются закрыты. Ни следов взлома, ни борьбы, никаких намёков. Они просто испаряются.

Звучало настолько нарочито шутливо, что сдержать смех не смог. Не потому, что находил это смешным, а из-за постных лиц, которые каким-то образом при этих словах умудрялись удерживать и Фомичёв, и Вержбицкая. У меня аж слёзы выступили.

— А ты зря хохочешь, Дрём, — проговорила Арина Львовна. — Это правда.

Она совсем не поменялась в лице, из-за чего мой смех оборвался сам собой.

— Допустим, — прокашлявшись, сказал я, хотя брать на веру их слова не мог. — И почему в таком случае я не должен об этом писать?

— Не к чему это, — настаивал Сергей, протягивая несколько фотографий. — Вот детская одного из исчезнувших. О чём тут можно писать?

Первый снимок — общий план комнаты, оклеенной голубыми обоями с изображениями красных самолётиков. Корзина с игрушками в одном углу, шкаф с торчащим из замка ключом в другом. Наполовину зашторенное синей портьерой окно между ними.

На втором фото от подоконника были видны оставшаяся половина шкафа, закрытая белая дверь, кроватка с бортиками по другую сторону от неё и небольшая тумбочка с радионяней рядом.

Третью карточку занимал крупный кадр кроватки. Смятое одеяло, в очертании складок которого угадывалось недавно находившееся под ним крохотное тельце, и подушка с ещё не распрямившейся вмятиной от головы.

Вернувшись к первой фотографии, я поднёс её ближе к лицу и попытался прочесть вывеску, часть которой виднелась за окном.

Фомичёв выдернул стопку карточек из моих рук. Видно, понял, что я пытался разглядеть.

— И подобное во всех случаях, — сказал он. — Абсолютная стерильность, не считая… Впрочем, это неважно.

— Что? — уточнил я.

— Вопросики, Дрёмин! — буркнула Вержбицкая. — Тебе разве не ясно, что тут ловить нечего? Нам пока неизвестно, что именно происходит.

— Тем более я должен написать об этом! — не согласился я.

Сергей Борисович уложил фото в папку и захлопнул её, после чего набросил поверх обложки приготовленный заранее белый лист, чтобы скрыть имена фигурантов.

— С какой целью? — спросил он.

— Чтобы люди были начеку, — ответил я и указал на обручальное кольцо Фомичёва. — У вас же тоже наверняка есть дети? Что-то же вы предприняли для их защиты.

— Знать бы ещё, от чего защищать, — бросил он, смягчившись. — От Бабайки что ли?

— Да хоть от Бабайки, хоть от Дрёмки, — пожал плечами я. — Но предупредить других нужно.

— И как ты себе это представляешь? — спросила Вержбицкая. — Как будешь писать? Дела касаются несовершеннолетних и находятся на следствии. Нас можешь даже не пытать, детали раскрывать не имеем права, а собственные источники с анонимными тут не прокатят.

— Источников, может, у меня и нет, — согласился я, — а вот общественный запрос уже есть. Игнорировать его не получится.

— И чем удовлетворять их будешь, если нет ни хера?

— Тем и будет, — вставил Фомичёв.

— Сделаем так, — предложил я. — Поскольку читатели уже ждут пояснения, мы сделаем новую заметку, в которой чётко напишем, что никаких комментариев от следственных органов получить не удалось в виду тайны следственного процесса и бла-бла-бла. Зато с нами выйдут на связь родственники одного из пострадавших, а дальше дело за мной.

Вержбицкая с Фомичёвым, нахмурившись, переглянулись.

— Дрём, ты чё, хочешь, чтобы мы тебя со свидетелями свели что ли? — спросила Вержбицкая. — Ты меня вообще слышал, или опять заснул? Алло!

Она похлопала в ладоши у меня перед лицом.

— Просто дайте мне один телефон кого-нибудь из родителей, — продолжил защищать собственную идею я. — Звонить ни я, ни мои коллеги по нему не будем. Его обладатель сам с нами свяжется.

— Хрен тебе, Дрёма! — усмехнулась Арина Львовна. — Ты разводки эти свои девочкам поди покидай на журфаке. Мы тут погонами размениваться ради ничего не собираемся. У нас целый отдел в этом деле тонет, так что даже не заикайся больше.

Я поискал понимания у Фомичёва. Тот продолжал удерживать на лице выражение невозмутимости.

— Полагаю, на этом разговор окончен, — сказал он. — Хорошего вам дня, Станислав Демидович.

— До свидания, — попрощалась с ним Вержбицкая, за локоть вытаскивая меня из кабинета.

Когда мы отошли на достаточное от него расстояние, она постучала себя по лбу.

— Ты больной, Дрём? — прошипела она. — Что ты несёшь, какие, на хер, Дрёмки с телефонами? Знаешь кто такой Фомичёв?

— Кто?

Она многозначительно ткнула пальцем куда-то в потолок. Я в раздумье проследовал взглядом в обозначенном ею направлении и увидел переплетение паутины на лепнине.

— А-а-а, — наконец догадался я. — Этот Фомичёв? То есть, когда каденция Этсамое закончится, и он на пенсию…

— Тихо ты, дятел! — дёрнула она меня за рукав. — С детьми проехали. Под монастырь меня с ними подведёшь! Что он подумает теперь, что я тут сливами барыжу?.. Абрикосами, блин…

— Да сказала бы сразу…

— А я и сказала — только по делу! — рявкнула она.

— Чего ж ты с ним в бычку тогда? — не понимал я.

— То была демонстрация профессионализма и соблюдения субординации, — отмахнулась она. — Да что ты в этом поймёшь, Дрёмин? Всё, вали давай на хер отсюда, задрал уже.

Хлопнула дверь её кабинета. Вот и сделал я полторы тысячи знаков про детишек. Нужно было либо быстро съезжать с темы, либо искать новые подходы…

— Дрёмин! — окликнул меня у самой рамки дежурный. — Тебе от Фомичёва.

Он протянул в окошко свёрнутый вдвое жёлтый стикер.

Выйдя на улицу и миновав премерзко скрипящую калитку, я развернул послание. На листке написали телефон и имя — Лобычёва Варвара Геннадьевна.

— Вот тебе и Фомичёв, сын Фомичёва, — проговорил себе под нос я. — Сама иди на хер, Арина Львовна.

Решил не тащиться на общественном транспорте, а сразу вызвал такси к выезду с Нерчинской улицы на 9 Апреля. Теперь с появлением номера мамы кого-то из пропавших мне не терпелось поскорее начать своё маленькое расследование. Для начала требовалось раздобыть правильный мобильник — подержанный или краденный с чужой сим-картой. Все, кому такие средства связи были нужны, отлично знали места, где их можно приобрести. Ввиду специфики работы одно такое было знакомо и мне — небольшая точка по скупке бэушных телефонов рядом с Захаровским рынком.

Стоило мне сесть в такси, как организм, привыкший спать в кресле с пологой спинкой, мгновенно начал отключаться. Бороться оказалось невозможно. Клюнув несколько раз носом, я проследил за мелькнувшими во тьме беспорядочными красными цифрами и растворился в их колючем сиянии.

4

Резкое торможение мигом привело меня в чувства. Еле успел подставить руку, чтобы не впечататься лицом в спинку водительского сиденья.

— Прибыли! — оповестил таксист с едва заметной улыбкой.

Неясно, специально ли он остановился настолько внезапно, или же сделать это его вынудило что-то постороннее, но звук, с которым я крякнулся об водительское кресло, его точно развеселил.

Я потянул за ручку.

— Ты писал подождать, это надолго? — спросил шофёр.

— Минут десять.

— Тогда успею взять себе кебаб, — ответил он, указывая на ближайший киоск. — Если машина будет закрыта — я возле той дёнерной.

Перебежав дорогу между двумя катящимися авто, я нырнул в дверь торговой точки на углу. Колокольчик под потолком известил продавца о моём появлении. Заспанный, он выглянул из подсобки.

— День добрый, — зевнул он, заставляя меня проделать то же самое.

Места между дверью и кассой хватало только для одного человека.

— Мне нужен кнопочный мобильник, можно даже чёрно-белый, — сказал я, облокачиваясь на стойку. — С симкой.

Продавец наклонился под прилавок, поискал что-то и вытащил обмотанный зарядным устройством телефон неопределённой модели. Коробка к нему отсутствовала.

— Мобас за косарь отдам, а с зарядочным — за штуку двести, — сказал он. — Оператор какой нужен?

— Мне бы заграничный.

Парень испытующе уставился на меня.

— Да не ссы, пятёру они стоят, я брал уже, — успокоил его я.

Помедлив, он достал из-под кассового аппарата гриппер с зелёной сим-картой и продемонстрировал мне, зажав между указательным и средним пальцем.

— Литовская. С трубой и зарядкой за чирик заберёшь?

— Не дороговато ли? — усомнился я в справедливости сделки.

— Хм, дай подумаю, — он пожевал губу. — Нет, нормально. Так брать будешь или чё?

Деваться было некуда. Отсчитал ему из бумажника последнее. Пришлось даже пятьдесят рублей мелочью набрать.

Таксист скучал возле дёнерной в ожидании своего заказа. Не стал того торопить и, вставив симку в телефон, включил его. Заряда было мало, но для пары-тройки звонков достаточно. Вбил номер со стикера и нажал на зелёную кнопку. Покашлял, приготовился говорить более мягко. Не сказать, что перевоплощаться я умел хорошо, но радикально старался не искажать собственный голос, чтобы не звучать фальшиво.

— Я слушаю, — сказала женщина, принявшая вызов.

— Добрый день, Варвара Геннадьевна? — уточнил я.

— А кто говорит?

Варвара довольно сильно картавила, выдавая вместо «р» почти эталонное «г», но слегка приглушённое.

— Меня зовут Максим Игоревич Елисеев, я отец Вовы Елисеева, может слышали?

Лобычёва молчала — ждала продолжения.

— Вова пропал, а я вот был у следователя и ваш телефон, вы уж простите, на его столе подглядел. Там у него ещё одно дело о пропаже лежало. Мне Сергей Борисович ничего не говорит, думал, может, с вами чем поделился? У вас же тоже ребёнок исчез?

— Да какой уж, скажет… — всхлипнув, вздохнула Варвара. — Что в глухую стену долбиться…

— Вы держитесь, я уверен, найдутся наши ребята, — попытался придать голосу дрожи я.

Вышло вполне сносно.

— Сколько уж ищут…

Она приготовилась расплакаться.

— Варвара Геннадьевна, я понимаю, насколько вам сейчас тяжело — сам еле справляюсь, а я здоровенный мужик… Вы знаете что? А вы позвоните в газету «Сторож», слышали про такую?

— Ну? — вставила между всхлипами Варвара. — Зачем?

— Там у них есть корреспондент, Станислав Дрёмин, мы с ним говорили, он занимается пропажами, мне показался толковым парнем. Может от газетчиков прок будет какой? Официально же всё у нас — сами знаете, едет медленно… Вы почитайте сегодняшний выпуск, там этот журналист занятную статистику поднял, про которую все молчали. С нашей помощью глядишь, ещё до чего докопается.

— А как же… Куда ж ему звонить-то?..

— Вы знаете, я его номер не записал, мы с ним лично виделись, но редакционный телефон «Сторожа» у них должен быть на сайте.

Таксист получил пакет с дымящимся кебабом и помахал мне рукой.

— Простите, что я на вас так свалился, тревожно это всё, — добавил я. — Ещё созвонимся, а сейчас бежать нужно, следователь вызывает. До свидания, Варвара Геннадьевна!

По пути к редакции отключил телефон, чтобы избежать входящих вызовов от Лобычёвой. Говорить с ней не хотелось вовсе не потому, что притворство отнимало много сил, хотя это тоже. Просто я ей сказал уже достаточно — посадил семя, которому было необходимо прорасти в отсутствии дополнительной информации. Оставалось лишь ждать её звонка в офис.

Чувства женщины меня не особо волновали, хотя логикой я понимал, что ей трудно. Но также я понимал, что, раскрутив её на откровенный разговор, смогу помочь другим родителям. Да и, по правде сказать, я не сильно-то её обманывал. Мне хорошо знакома внезапная утрата, захлёбывающаяся в ещё более тяжёлом ощущении неизвестности. Мои родители пропали. Не одновременно, а с разницей в несколько лет, но настолько же внезапно, как теперь исчезали дети.

Первым ушёл отец. Тогда мне стукнуло четырнадцать, и я уже как два года нормально не спал. Родители таскали меня по врачам, пару раз возили к бабке в деревню и к цыганке. Справедливости ради, от официальной медицины пользы было не больше, чем от них. Все эти разъезды и траты неминуемо привели к скандалам, а однажды на выходных мы просто не нашли отца дома. Он не взял с собой ничего. Просто ушёл. Искать его мама не стала — сочла ниже своего достоинства цепляться за мужика, даже не сумевшего найти в себе силы в глаза объявить о разрыве.

А сама мама пропала, когда мне исполнилось семнадцать. Она решила отправиться на заработки в Берлин, чтобы суметь оплатить моё поступление в вуз. Я проводил её на ночной поезд, уходящий с Южного Вокзала. Мама помахала рукой в окно, и больше я её никогда не видел. Проходило расследование. Выяснилось, что проводники видели её в начале пути, но когда именно и где она сошла — установить так и не удалось. Я не верю, что она могла бросить меня. Мне кажется, в пути с ней что-то произошло. Однако похоже, теперь я уже никогда не узнаю, что именно.

На этот раз водитель остановил мягко. Попрощавшись, я вылез из такси и сразу же увидел горящий фонарь на выезде с улицы Шиллера на Карла Маркса — как раз возле нашего офиса.

Под палящим солнцем в начале июля около пятнадцати часов это выглядело достаточно забавно. Сделал несколько снимков с разных ракурсов.

Юдин при виде меня не упустил возможности поупражняться в остроумии.

— О, Стас, на ловца и зверь, ты-то мне и нужен. Будешь с завтрашнего дня на телефоне работать, — сказал он. — Больше некому.

Редакция при этом находилась в офисе в полном составе — на своём месте у дальней стены сидела вечно погружённая в себя Надя, ведущая темы образования и здравоохранения.

Перед моим столом что-то печатала хохотушка Алёна, специализирующаяся на культуре и спорте. Было видно, как она еле сдерживала смешки.

Позади меня очередной опус на две полосы строчила Эмма, на чьи хрупкие плечи Юдин возложил вопросы промышленности и ЖКХ. Её отсутствующий вид остерегал от попыток заговорить с ней.

Естественно, присутствовала и рекламный директор, она же менеджер по рекламе, она же копирайтер и дизайнер Милана. Золотой человек, который работал почти за идею. Я бы не справился. Странно, что не её принимать звонки Андрей Николаевич решил посадить. Она бы, наверное, даже обрадовалась.

К слову о звонках, за столом левее от входа прекратила читать и править текст координатор Рита.

— Да перестаньте уже, Андрей Николаевич! — взмолилась она.

— А что произошло? — не понял я. — Рит, ты увольняешься что ли?

Она лишь раздражённо фыркнула, придвинулась поближе к монитору и начала шёпотом перечитывать заново что-то про ремонт дорог.

— ГастРита у нас просто на своей студенческой диете до болей в животе доелась, — поставил в известность Юдин. — Даровали ей отгул на завтра для похода в поликлинику, так что кто-то её работу делать должен.

— Ещё раз меня так назовёте — и познаете мой гнев! — предупредила Марго, даже привстав из-за стола.

— Ох ты ж какая грозная ГангстеРита, — выдохнул редактор, поднимая руки. — Не дуйся, я любя.

Марго рассмеялась новому прозвищу. На том конфликт был исчерпан.

Разбудив спящий компьютер, сохранил из облака снимки горящего уличного фонаря и быстро набросал заметку:

«Днём с огнём: на Карла Маркса в помощь солнцу включили освещение. Куда в Калининграде расходуются бюджетные средства? Ответ на этот вопрос сам нашёл нас. На улице Карла Маркса прямо напротив здания редакции газеты „Сторож“ около 14:30 вдруг загорелось дорожное освещение. Оно сияет ярче солнца всеми светодиодами на протяжении вот уже получаса. Лепота, товарищи!»

Снабдил полушутливую новость тремя фотографиями работающего вхолостую освещения с разных ракурсов и опубликовал на сайте. После этого открыл из закладок порталы районных судов, откуда намеревался надёргать для рерайта под новости пресс-релизов со свежих заседаний. Однако сделать это не успел. Зазвонил телефон.

— Редакция, добрый день, я вас слушаю, — мгновенно отреагировала Рита. — А кто и по какому вопросу спрашивает?.. Хорошо, секунду…

Она вдавила на корпусе аппарата кнопку отключения микрофона и повернулась ко мне.

— Стас, тебя тут с информацией по поводу детских пропаж какая-то картавая женщина спрашивает, — сказала Марго. — Представилась мамой исчезнувшей девочки Вагвагой.

Сеятель

Остерегаться стоит не ночных кошмаров, а ночной бодрости, ведь засыпая, мы запираем внутри себя то, чего боимся увидеть даже во сне. Если не хочешь столкнуться с этим в реальности — спи. Ложись вовремя и не ставь ранние будильники, потому что сон — это вовсе не отдых, а дарованный тысячелетиями эволюции механизм выживания. Не зря чужой зевок передаётся окружающим. Чтобы уцелеть, заснуть должны все присутствующие.

Всякий раз зевая, я чувствую, как Оно рвётся наружу, но я ничего не могу с Ним поделать. Глубины моего сна недостаточно, чтобы увести Его туда, откуда путь обратно Ему придётся искать до следующих сумерек. Единственное, что мне под силу — не сдаваться и продолжать попытки заснуть снова и снова до самого утра. Главное дышать ровнее. Скорее же. Усни.

5

Лёгкий толчок лифта, остановившегося на последнем десятом этаже, выбил меня из полудрёмы. Перед разъехавшимися в стороны дверями с щелчками заморгала флуоресцентная лампа. Загудели конденсаторы.

Зевая в кулак, я безуспешно попытался вспомнить что-то из своего нечёткого кратковременного сна. Что-то важное. Но оно ушло слишком быстро.

Стоило мне покинуть кабину, как впереди замерцала ещё одна лампа. Завестись ей удалось с третьей попытки. Покрутился возле тамбуров без номеров с левой стороны, прошёл в правую, где также их не обнаружил, зато сразу увидел нарисованный мелом посреди створки крест. Мне точно было нужно туда.

Защёлка не работала — заела в выдвинутом положении и упёрлась в косяк, не позволяя запереться изнутри. На удивление хорошо смазанные петли открылись беззвучно. Дверь легко поддалась, но полностью распахнуть её не дала верёвка, прижатая одним концом к ней, а другим — к притолоке при помощи блестящих новеньких скоб степлера.

Пока шарил по стене в поисках выключателя, перепачкал всю ладонь в побелке. Наконец нащупал кнопку. Вспыхнувшая лампа материализовала две двери — деревянную и металлическую. Возле второй среди женской обуви стояли кислотно-розовые детские кроссовки на липучках. Варвара Лобычёва определённо жила здесь.

Вчера по телефону мы с ней успели обсудить немногое. Представившись, она оговорилась, что звонила по совету знакомого мне Максима Игоревича Елисеева, папы пропавшего мальчика Вовы. Поинтересовалась известным мне о пропажах, и я с лёту огорошил её утверждением, что все дети куда-то деваются в один и тот же день — в среду. Нагнал тумана, намекнув на сходства в обстоятельствах, при которых это происходит.

Удалось склонить её к личной встрече вместо телефонного разговора. Варвара обещала не только рассказать мне всё, но и показать комнату своей исчезнувшей дочери Алисы.

Наощупь включил в кармане запись диктофона и заблокировал его кнопки, передвинув специальную защёлку, только после этого потянулся к дверному звонку. Сквозь толстую дверь-сейф его звука слышно не было, однако замок щёлкнул раньше, чем я успел надавить повторно.

Наружу выглянула женщина в очках-хамелеонах. Ростом она оказалась значительно ниже среднего, что и заставило её открывать дверь, а не глядеть в глазок — до него она попросту не дотягивалась. С моих почти двух метров роста она выглядела совсем уж коротышкой, но скорее всего в ней было около полутора метров.

— Варвара Геннадьевна, здравствуйте, — поприветствовал её я.

— А, Станислав! — облегчённо вздохнула заметно напрягшаяся Лобычёва. — По голосу вас узнала. Они у вас с Максимом Игоревичем, кстати, даже чем-то похожи.

— Возможно, — пожал плечами я. — Не обращал внимания.

Лобычёва пригласила в квартиру. С порога узнавалась стандартной планировки двушка типичной советской панельки — комната справа наверняка с балконом, та, что напротив входа — поменьше, кухня и раздельный санузел располагались слева.

Ремонт при этом был хоть и не дизайнерский, но с попыткой следовать интерьерным трендам — обилие света, зеркал и минимум визуального шума. Даже типичная для подобных жилищ открытая вешалка отсутствовала. Не сказать, что подобный минимализм свойственен людям возраста Варвары.

— Уютно у вас, — признался я.

Квартира действительно вступала в противоречие со всем, что я видел в этом доме до самой её двери.

— Да когда-то очень давно конечно, потом нет, а без Алисы уже не будет, — проговорила Лобычёва, возвращая меня в реальность, в которой дети просто так посреди ночи исчезали из своих постелей. — Не разувайтесь.

Но было уже поздно. Я сбросил туфли и поспешил сместить космонавтика в пространство между пальцами. Хотелось верить, что предложение хозяйки остаться в обуви не вызвало с состояние моих носков.

— Это её комната? — спросил я, указывая на плотно закрытую створку перед собой.

— Погодите.

Варвара провернула ключ в замке. Запоры тяжело лязгнули внутри толстенной входной двери. Судя по звуку, механизм выдвигал засовы сразу в четырёх направлениях. Без специальных познаний взломать подобную защиту отмычками вряд ли было возможно. Ключ от двери — единственный способ отпереть её — Лобычёва повесила на крючок внутри крохотного бокса ключницы у входа.

— Криминалист сказал, дверь не открывали, — проговорила она, угадав мои мысли. — Окна тоже не смогли бы, даже если бы захотели.

— А комната?

— Да просто прикрыта, как сейчас, — ответила она. — Я будить её пошла в десятом часу, думала, разнежилась, соня, а она…

Сглотнув подступивший ком, Варвара махнула рукой и толкнула ручку.

Открывшаяся картина удивила меня своей нелепостью. Даже подумал, что мне привиделось. Но нет, всё оставалось на месте.

— Зачем оконная решётка на десятом этаже? — спросил я.

Узкие квадратные ячейки тянулись по диагонали рамы, как на шпалере для поддержки вьющихся растений. В глаза они сразу же бросились из-за отсутствия ночных штор — на карнизе висел лишь нежно-розовый тюль длиной до подоконника. Над окном в углу из стены торчали изолированные клейкой лентой провода.

— А как же без решёток-то? — удивилась Лобычёва. — На первом и последнем должны быть, на них проще всего пробраться.

— Да кто с крыши полезет?

— А вспомните лет десять назад банду альпинистов-домушников задержали? На балконы по веревкам спускались и грабили. Вот тогда и поставила.

— Что, и балкон тоже зарешетили?

— Да зачем? На него дверь раздвижную с замком приварили.

Во всяком случае, это снимало версию с похищением девочки через окно или её тайным побегом на соседский балкон. Правда, наличие решёток разом убило для меня всё очарование жилища.

Расти я в такой клетке — даже рад был бы исчезнуть. Конечно, квартира на десятом этаже и без решёток представляла собой место, ограничивающее волю, но одно дело, если у тебя просто нет свободы для действий, и совсем другое, когда тебе открыто указывают на отсутствие этой свободы. И неважно, откуда это делают — извне или изнутри, ведь любая клетка подходит как для того, чтобы не впускать одних снаружи, так и для удержания других в ней.

— Когда это произошло? — спросил я, проходя в комнату.

Всю её левую сторону занимал шкаф с разноцветными дверцами, хаотично разбросанными полочками и нишей для телевизора посередине. Напротив располагалась заправленная клетчатым розовым пледом кровать. Перед окном стоял рабочий стол с компьютером. Свободный угол занимала шведская стенка с гимнастическими кольцами, а в центре на полу лежал белый круглый коврик с длинным густым ворсом.

— Первого июня, — ответила Варвара Геннадьевна.

Я подошел к кровати и поднял мягкую куклу в виде девочки-подростка, одетую в фисташковые худи и джоггеры с белыми кроссовками.

— Это Яша, — улыбнулась Лобычёва. — Алиса с ней почти не расставалась, даже в школу носила.

Пошевелив подвижными конечностями, вернул игрушку на место и наклонился, чтобы приподнять плед. Стоявшая на крохотных ножках кровать имела высокий корпус, под который удалось просунуть разве что ладонь.

На окне не оказалось ручки. Вместо неё чернело отверстие с квадратным гнездом для запирающего механизма. Попробовал вставить внутрь палец и провернуть. Бесполезно.

— Да я сама проветривала, — сказал Варвара. — Чтобы Алиса не простудилась.

Внизу перед домом невысокий кованый заборчик отделял намертво выкатанный и заставленный автомобилями газон от территории Крестовоздвиженского собора с двумя башнями и гигантской фреской-крестом между ними. Посреди пустой площадки, вымощенной серой плиткой, прямо перед главным входом Кройцкирхи в неестественной позе стоял незнакомец.

— Чего его так корёжит? — пробубнил я, наклоняясь, чтобы получше разглядеть неизвестного между прутьями решётки.

Парень в толстовке с капюшоном выгнулся назад настолько круто, что его оголившийся живот выглядел округлым, точно сгорбленная спина. Голова бесполезно болталась на расслабленной шее. Покачиваясь, он лениво ловил равновесие маятниковыми движениями рук. Пятился на пару шагов, а затем возвращался обратно. Ровно на крышку канализационного люка. Ну точно торч.

И тут он с силой взвалил голову себе на грудь, поднял руку и ткнул скрюченным пальцем в мою сторону. Я был готов поклясться, что он смотрел именно на меня. И беззвучно кричал. Или зевал?

— У вас тут подозрительный контингент не трётся никакой? — спросил я, борясь с приступом зевоты и оборачиваясь.

— Да нет, приличный район, соседи вежливые.

Криповый парень исчез. Меня обдало мурашками, которые, впрочем, почти сразу разбежались. Из тени берёзы над бордюрным камнем за люком торчали два перекатывающихся кроссовка. Неизвестно, с чем именно перебрал бедняга, но гравитация всё же оказалась сильнее и больше не позволяла ему подняться.

— А ничего подозрительного ночами не слышали? Звуки может странные или голоса?

— Да голос один только — Алисы, — ответила Варвара. — Она частенько во сне разговаривала, но это нормально в её возрасте.

— И в ту ночь говорила?

— Да что-то промямлила, я заглянула — с Яшей возилась. — Она с незнакомыми никогда не общалась, даже вон, компьютер смотрели, в соцсетях никаких странных контактов не отыскали.

Из сетевого фильтра на полу возле компьютерного стола торчало зарядное устройство для смартфона.

— А телефон Алисы ещё не вернули? — спросил я.

— Он тоже пропал и сейчас отключён, — ответила Варвара. — Следователь сказал, сигнал перестал принимать на территории дома около половины первого ночи.

— Сбросьте мне потом, пожалуйста, её номер.

Лобычёва кивнула. Она так и продолжала стоять, держа открытую дверь за ручку, точно охраняя выход. Походило скорее на привычку, чем осознанную подготовку в случае чего захлопнуть створку и запереть меня.

Подойдя к Варваре, настойчиво, но не резко, начал отстранять её. Та поколебалась мгновение, прежде чем сдалась и, отойдя в сторону, начала ломать руки. Изнутри комнаты на двери отсутствовала ручка. Она не отвалилась — её там никогда и не было. Просто гладкое белое дерево. Наружная ручка запиралась на ключ.

— Она к отцу убежать хотела, — вдруг выпалила Лобычёва, точно это оправдывало заточение ребёнка.

— А вы никогда не думали, почему?

— Да он изверг! — возмутилась Варвара. — Я была уверена, что они вместе сговорились, пока Максим Игоревич не позвонил, потом статью вашу прочитала… Их что же… Убивают?

Её крохотная ладошка сжала моё запястье. Варвара точно упрашивала не говорить ей правду.

— Нет, пока никого не убили, — слукавил я.

Конечно, то, что тел не нашли, ещё не означало, что дети живы. Однако откровенничать с Лобычёвой и демонстрировать ей своё абсолютное непонимание происходящего не следовало.

— Пока выводы делать рано, не хочется плодить слухи, — добавил я, освобождая руку. — Сейчас я включу запись, и мы с вами подробно всё обсудим с самого начала.

Вытащив из кармана диктофон, со щелчком снял блокировку клавиш. Повторно накатившая волна зевоты прорвалась наружу, захлестнув Варвару Геннадьевну.

— Может, лепше будет на кухне? — предложила она. — Кофейку сварю заодно.

6

Публикация в еженедельной газете «Сторож», выпуск №29/13.07.2022

Чей ребёнок исчезнет сегодня? Мать одного из 27 пропавших в Калининграде детей не верит в хороший исход

Вот уже полгода в Калининграде происходят загадочные пропажи детей. Каждую неделю исчезает как минимум один, но до сих пор никого не нашли. Пока областной Следственный комитет не спешит обнародовать подробности, «Сторож» пообщался с Викторией Р. — матерью девятилетней Алёны [Все имена изменены — прим. ред.], исчезнувшей без следа в начале июня прямо из собственной комнаты.

Четвероклассница Алёна жила с мамой на десятом этаже панельки в одном из центральных районов города. В ночь с 31 мая на 1 июня текущего года она пропала прямо из своей постели. Двери в комнату и квартиру были заперты, а окна защищали решётки, которые Виктория по совету мужа установила после необычного случая кражи в 2016 году, когда альпинист спустился по стене дома без страховки с крыши девятиэтажки и обокрал квартиру на шестом этаже [читайте об этом случае на сайте «Сторожа» по ссылке в QR-коде].

По словам Виктории, поначалу она подумала, что дочь, как это уже бывало, захотела поиграть с ней в прятки. Когда мать проверила все возможные укромные места в комнате, стало понятно — что-то произошло.

Лучезарный ребёнок

После разлада с супругом, который произошёл шесть лет назад, Виктория старалась окружить Алёну максимальной заботой, чтобы дочь не чувствовала себя обделённой родительским вниманием. К девяти годам у девочки имелось всё, что только может понадобиться ребёнку в её возрасте — собственная комната, наряды, игрушки, компьютер со свободным доступом в интернет и современный смартфон.

Со сверстниками девочка ладила и в школе, и на занятиях в детской театральной студии. Учителя, преподаватели, друзья Алёны и их родители вспоминают её как улыбчивую заводилу. Она была по-доброму озорной, из-за чего компания всегда выстраивалась вокруг неё.

Однако никто из посторонних не знал, что скрывалось за видимой лучезарностью Алёны.

Тень отца

Родной папа Алёны, Пётр Р. спустя пять лет после развода начал искать возможности встретиться с дочерью. Старался задобрить подарками и всячески настраивал против матери, утверждая, что та лишает её свободы. Дошло до того, что Алёна прямо заявила Виктории о желании жить с отцом, на что получила не только категорический отказ, но и домашний арест с переводом на удалённую форму обучения. Впрочем, назвать Викторию домашним тираном вовсе нельзя.

Дело в том, что Пётр — человек вспыльчивый и легко ранимый. Сочетание этих качеств не раз толкало его на необдуманные поступки в попытке отстоять свою честь даже в случаях, когда этого не требовалось. В постоянных стычках он страдал сам и временами калечил оппонентов, за что однажды получил условный срок.

Казалось, с женитьбой на Виктории в 2011 году Пётр унял свой бурный нрав, но на деле его желание доминирования не исчезло, а приобрело новые формы. Постепенно манипуляциями и ультиматумами он вынудил любящую супругу порвать связи сначала со знакомыми мужчинами, затем с подругами, а потом и с собственной роднёй.

В 2016 году, когда Алёне было три года, накрутив жену после новостей о поимке альпиниста-домушника, Пётр убедил её в необходимости установки ломбардной бронированной двери и металлических решёток на окна. Тогда-то ловушка и захлопнулась. Выяснилось, что клетку он готовил не для защиты домочадцев, а для контроля над ними.

К решёткам с дверью, которую даже изнутри можно было отпереть лишь хозяйским ключом, добавились односторонние внешние замки для межкомнатных дверей. Но даже не это оказалось самым невыносимым. Пётр поставил видеокамеры с ночным видением.

Где бы он ни находился — всегда мог через смартфон посмотреть, чем занималась его запертая в квартире семья. Стоит ли говорить, что происходило внутри этой тюрьмы? Домашнее насилие для Виктории стало образом жизни. Алёну отец не трогал, но мать была уверена — это лишь дело времени. Сама девочка садистских эпизодов по отношению к матери не помнила по той причине, что перед ними Пётр заботливо относил её в комнату и запирал там.

Кошмар закончился внезапно. Сталкиваясь по утрам на лестничной клетке с соседом, который возвращался с ночных смен, Пётр вдруг заподозрил его в тайной связи с супругой. В воображении мужчины, сосед приходил к его двери аккурат, когда тот покидал дом, чтобы каким-то образом вместе с Викторией спланировать её побег.

Как позже утверждал в суде Пётр, он просто хотел напугать любовника жены, так что истинный его план остался тайной. Однажды утром, подкараулив у лифта, Пётр напал на соседа, оглушил его ударом по голове и, спустив вниз, уложил в багажник своего автомобиля. На нём он поехал за город, а пришедший в себя пострадавший догадался открутить изнутри заднюю фару и высунуть наружу руку.

Водители на трассе заметили сигналы похищенного и позвонили в полицию. Петра задержали с поличным. Дома у него провели обыск. Решётки и камеры перепуганная Виктория выдала за собственную инициативу ради безопасности ребёнка и даже, как это бывает у жертв абьюзивных отношений, наняла для супруга адвоката и навещала его в СИЗО. Так что судили Петра лишь за похищение человека.

Пелена с глаз Алёны, не без помощи волонтёров, спала приблизительно через год после суда, на котором Петра приговорили к пятилетнему заключению по части 1 статьи 126 УК РФ.

Она развелась с мужем, вернулась на работу и начала учиться жить в обществе заново. И вот над только наладившейся жизнью Виктории в 2022 году нависла тень Петра, который к этому времени отбыл своё наказание.

У Виктории, и, по её словам, у следствия, поскольку Пётр сидел за аналогичное преступление, сразу же возникли подозрения в его причастности к пропаже Алёны. Но вот на деле мужчина обладал железобетонным алиби.

Незадолго до полуночи, пока, как следует из воспоминаний Виктории, девочка ещё беседовала со своей куклой в комнате, Пётр заявился в ночную наливайку с вполне ясной целью. Там он присоединился к незнакомой компании. Кутёж, по его словам, быстро перерос в кипеж. Во время драки металлическими стульями Петру сломали ногу, и свои ночные приключения он продолжил уже на карете скорой помощи.

Викторию новость о невиновности супруга огорчила, потому что превращала исчезновение дочери в неразрешимую загадку. Она впервые пожалела, что сняла установленные Петром в доме видеокамеры.

Следствие всё идёт

На официальный запрос «Сторожа» Следственный комитет ответил невозможностью раскрытия подробностей расследования, в котором фигурирует несовершеннолетний. По этой причине всё, что на данный момент мы можем сказать о ходе следствия, записано со слов Виктории Р. и является сугубо её частным мнением.

Как утверждает, Виктория, в доме не нашли никаких следов присутствия посторонних. Входную дверь-сейф никто не открывал ни изнутри, ни снаружи — даже при наличии ключа сделать это извне было бы невозможно из-за блокирующей скважину защитной шторки. Опустить же её можно только закрывая дверь из помещения.

Оконные рамы и решетки оставались заперты. Из квартиры не исчезло никаких вещей и одежды Алисы кроме телефона. Ничего подозрительного не слышал и не видел никто из соседей. Записи доступных поблизости с домом камер видеонаблюдения и с регистраторов припаркованных во дворе автомобилей ничего не зафиксировали.

Самым странным во всём этом оказался тот факт, что дверь в комнату девочки на ночь Виктория, напуганная освобождением бывшего мужа, оставляла запертой снаружи. Когда наутро мама открыла её, спальная уже была пуста.

Виктория надеяться, что у следствия имеются улики, о которых ей ничего неизвестно, хотя спустя месяц с момента пропажи девочки уже не верит в благоприятный исход.

Пугающая статистика

На брифинге, проведённом СУ СК РФ по Калининградской области для представителей областных средств массовой информации 6 июля глава ведомства Клим Полувалов озвучил итоги работы подчинённых за первое полугодие 2022 года.

В частности, затронули тему преступлений, совершённых в отношении несовершеннолетних. В целом относительно аналогичного периода прошлого года число преступлений осталось приблизительно на прежнем уровне.

Всего с начала года в отношении несовершеннолетних зарегистрировано 412 преступлений (410 в 2021 году). Большая часть из них (54%) — уклонение от уплаты алиментов, ещё 20% или 82 уголовных дела касаются преступлений против половой неприкосновенности несовершеннолетних (против 83 в 2021 году). Однако отличия в статистике между годами всё же есть — при падении прочих видов преступлений в равном количестве — на 26 эпизодов — возросло число случаев безвестной пропажи детей. Сейчас в общей массе таких преступлений на пропажи приходится 6,55% или 27 уголовных дел, в то время как в минувшем году они составляли всего 0,24% (1 случай).

«Сторож» продолжает следить за пропажами детей в Калининградской области. Если вы обладаете какой-либо информаций, которая может помочь в расследовании — обратитесь в редакцию газеты и следственные органы. Коллектив газеты открыт для общения с родителями пропавших детей.

Станислав Дрёмин

7

Публикация истории семьи Варвары Лобычёвой эффекта разорвавшейся бомбы не произвела, скорее это был так — плевок искр. Но и этих тлеющих искорок хватило, чтобы запалить небольшой огонёк интереса со стороны тех, кого что-то связывало с пропавшими без вести. Теперь требовалось к нему с правильной стороны подступить и помочь разгореться. Нашлось бы, чем кормить этот огонь. Но подбрасывать в него пока было нечего.

В редакцию начали время от времени поступать звонки. Правда, почти все они имели отношение не к исчезнувшим в ближайшие полгода детям. Звонили родственники пропавших годы и даже десятилетия назад, предлагали рассказать и об их беде, что в случае информационного затишья, конечно, можно было бы как-то развернуть и использовать, но всё же нынешним моим целям не помогало. По этой причине я, ссылаясь на занятость расследованием детских исчезновений, откладывал беседы с такими людьми на будущее.

К моему удивлению, пока со мной не связалась даже Арина Вержбицкая, санкции которой на публикацию о детских пропажах я так и не получил. Обычно, стоило чему-то неоговорённому с ней появиться на сайте, не проходило и десяти минут, как телефон, взбесившийся вибрациями оповещений и следующим за ними звонком, уже выпрыгивал из кармана. На этот раз прошло уже несколько спокойных дней.

Запиликал стационарный аппарат, моргая красным стробоскопом светового индикатора вызова. Я схватил трубку мгновенно.

— Добрый день, редакция газеты «Сторож», я вас слушаю, — поприветствовал звонящего я.

— Здравствуйте, это Нежинский, — представился пресс-атташе горадминистрации. — График общественных слушаний пересмотрен, запишите изменения…

— Одно мгновение Валентин Эдуардович, переведу вас на нашего координатора, — прервал его я и нажал на кнопку. Пропищал телефон на столе Марго у меня за спиной.

— Слушаю вас, Валентин Эдуардович, здравствуйте, — сразу же ответила она.

Из-за необходимости караулить вызовы по детям меня вынудили максимально сократить работу в поле, и теперь я большую часть времени проводил в офисе. Признаться честно, из-за непривычки сидячий труд мне казался невыносимым. Куда удобнее проходили рабочие будни на ногах — там побывал, с этим побеседовал, с кем-то познакомили, к кому-то отвели, а в промежутках сделал заметки в телефон. Таким образом к вечеру я обычно был свободен либо с эксклюзивными наработками, либо уже с готовым материалом. А тут сиди приклеенный к стулу и строчи на ленту бесконечные релизы, точно штамповщик на заводе.

Получалось, Юдин всё же предсказал, что буду сидеть на телефоне. Редакционный номер переключили на мой рабочий стол, и я принимал вызовы, переводя на Риту всех, кто звонил не по поводу пропаж.

Единственным офисным развлечением был свободный доступ к чаю. Пил его почти непрерывно, пробуя новые виды и мысленно составляя рейтинг по критериям аромата, вкуса, качества упаковки и общего впечатления. По последнему показателю безоговорочным фаворитом оказались пакетики с предсказаниями на ярлычках. Специально взял ассорти такого чая, чтобы и знаками судьбы полюбоваться, и с разными сортами напитка познакомиться.

Сейчас пил смесь из зелёного чая с мятой. Он определённо стал бы один из моих любимых, если бы не оказывал расслабляющего действия, от чего меня выключало над клавиатурой чаще обычного. На свисающей из кружки ниточке побалтывалась бирка с посланием чайного маркетолога: «Не спешите, всё придёт вовремя».

Ну как сказать, до выпуска нового номера оставалось полтора дня, у меня на руках ещё толком ничего не имелось, а раскручивать тему нужно было именно сейчас — через неделю можно уже упустить момент. Но кто я такой, чтобы спорить с чайным пакетиком.

Вновь запищал телефон.

— Добрый день, редакция газеты «Сторож», я вас слушаю.

— С кем я могу поговорить про пропавших детей? — без приветствий спросил старческий мужской голос.

Слова он вставлял между шумными вдохами. Что-то в его интонациях звучало необычно, правда, так с ходу не смог разобрать.

— Я с радостью выслушаю вас, меня зовут Станислав Дрёмин. Как могу к вам обращаться? У вас пропали внуки?

— Пропадать у меня некому, — не представляясь, сказал старик. — Но я знаю куда подевались дети.

Озвучив это, он замолчал, приглашая меня начать засыпать его вопросами. Зато у меня появилось время проанализировать его голос и понять, что говорил он со слабым немецким акцентом.

— И куда же?

— Их забирает Песочник, — оповестил собеседник.

— Песочник… — повторил я, пытаясь разгадать слово на слух. — Это типа как пирожное? Что вы имеете в виду?

— По-другому его ещё называют Сеятель, — подсказал старик.

Мне это совсем не помогло. Появилось ощущение, что он меня попросту разыгрывал.

— Может, слышали про Оле Лукойе? — добавил звонивший.

Это вообще персонаж с зонтиком из детской сказочки. Старик или совсем выжил из ума, или подразумевал что-то другое, говоря намёками.

— Пожалуйста, можете прямо сказать, что вам известно? — не выдержал я.

— Куда уже прямее?! — возмутился он. — Детей забирает Der Sandmann! Человек песочный!

— Я правильно вас понял, вы меня сейчас оскорбляете?

— Arschgeige… — буркнул дед. — Запишите этот телефон и перезвоните, как будете готовы слушать. Меня зовут Альберт Кох.

Связь прервалась. Вернув трубку на станцию, я хлебнул немного еле тёплого чая. Человек песочный. Странновато для оскорбления. Может, он хотел сказать в другом порядке — Песочный человек, как в произведении у Гофмана?

Открыв в браузере поисковик, нашёл краткое содержание сказочной новеллы и бегло просмотрел. Читал её уже давно — университете проходили по зарубежной литературе XIX века.

Сюжет истории строился вокруг Песочного человека — злобного существа, являвшегося непослушным детям, не желавшим ложиться спать. Он швырял им в лица пригоршни песка, из-за чего их глаза начинали кровоточить. Ослеплённых малышей он засовывал в мешок и относил в своё гнездо на Луну, где ими кормил собственных чад, у которых росли совиные клювы.

Пропажи детей из постелей посреди ночи, конечно, случаи таинственные, но не настолько, чтобы начать искать песок, клювы и тропинку на Луну. Стало очевидно, что звонивший старик попросту был шутником или серьёзно поехавшим кукухой.

А ведь пока приходилось говорить вот с такими кадрами, в городе, скорее всего, продолжали пропадать дети. После включённых в статистику двадцати семи пропаж минуло уже две среды, а значит, могло быть и два новых исчезновения, а третье приближалось.

Устроившись поудобнее, я зашёл в закладки и открыл сразу несколько сайтов конкурентов, у которых наверняка нашлось бы что свистнуть на наш портал.

Мята разморила окончательно. Звуки в офисе приглушились, удерживать веки открытыми становилось всё сложнее. Трудно сказать сколько времени я провёл в борьбе с дрёмой, но внезапно на помощь подоспел очередной телефонный звонок.

— Добрый день, редакция газеты «Сторож», я вас слушаю, — сипло от сухости в горле поздоровался я.

Схватив чай, выцедил холодные остатки.

— Здорово, мне нужен Стас Дрёмин, — ответил мужской голос. — Это по поводу похищений детей.

— Я и есть Станислав. Почему вы уверены, что это именно похищения?

— Потому что кто-то был в комнате моего пропавшего сына, — ответил мужчина. — Я слышал голоса.

Отодвинув в сторону кружку, я прикрыл пальцем второе ухо, чтобы изолироваться от шума редакции и получше слышать собеседника.

— Несколько голосов? — уточнил я. — Мужские или женские? О чём они говорили?

— Не знаю, не разобрал, а когда я зашёл в спальню, там уже никого не было, — ответил собеседник. — Зато я помню, о чём говорили следаки, но не хотелось бы об этом по телефону….

— Диктуйте адрес, я могу выехать прямо сейчас. Вам когда будет удобно?

8

Вернувшийся Герман открыл дверь на кухню, заставив засыпающего меня встрепенуться возле подоконника.

Квартира Германа Садыкова была небольшой. Окна выходили в сторону проспекта Калинина. С третьего этажа из-за деревьев Равелин «Хаберберг» просматривался не очень хорошо, но всё же можно было разглядеть часть редюита. Чем я и занимался, пока он в соседней комнате выяснял отношения с женой.

Та, прямо сказать, не пребывала в восторге от решения супруга привести домой журналиста практически сразу после пропажи сына, да ещё и без предварительного обсуждения с ней. Даже не поздоровалась со мной.

Извинившись, Садыков оставил меня между рычащим холодильником и сковородой с жарящимися сырниками, прикрыл дверь и отвёл супругу в соседнюю комнату. Оттуда они и демонстрировали свои впечатляющие способности кричать шёпотом. По тону становилось очевидно, что они ругались, но из-за расстояния все слова сливались в бессмысленное шипение.

И вот теперь, когда, судя по всему, схватка окончилась словесным клинчем, а я успел и готовые сырники с огня на подставку снять, и «Хабербергом» полюбоваться, и даже почти заснуть, Герман вернулся.

Хлопнула входная дверь. Только после этого он приосанился и заговорил.

— Марьяна решила нам не мешать, — шепнул он, усмехнулся и повторил громче: «Супруга подумала, вам будет посвободнее осматривать квартиру, если мы не станем тут все толкаться».

В ответ я лишь понимающе покивал, сделав вид, что не слышал их специфической ругани.

Комната пропавшего Кирилла оказалась дальней и, похоже, как раз в ней его родители шипели друг на друга. От комнаты Алисы Лобычёвой эта отличалась большей скромностью, но зато не напоминала тюремную камеру — никаких решёток на окне и защёлок на двери.

В пол втоптали старый, ещё совдеповский палас. Его ровесница-стенка скрывала внутри книжки и какие-то спортивные награды. Перед окном темнел лакированный монолит устаревшего письменного стола. И только стоявшая слева от входа кровать выглядела современной, хотя и простенькой.

— Из сортира выхожу где-то ближе к часу, и слышу, как сын «бу-бу-бу», а ему кто-то и в ответ так же невнятно, — рассказывал Герман. — Голос этот второй ещё такой, не разбери, то ли баба, то ли ребёнок. Может их там и трое было.

— Раньше подобных разговоров не слышали? — уточнил я.

— Это в первый раз было. Ну и значит, я сразу Кирюхе, мол, с кем ты там? Вот где стоишь, сюда шагаю и свет включаю, а тут никого.

Влетевший через открытое на проветривание окно ветер колыхнул тюль.

— Почему вы полагаете, что он именно пропал, как остальные? — спросил я. — А не убежал вон, по сливу через окно куда-то с друзьями, например? Я в его возрасте ночью сбегал с другом на заброшку полазить. Не без приключений, конечно, но вот он перед вами.

— Потому что следаки… Приехали они, между прочим, очень быстро… Они, короче, тут возились вдвоём, жена на кухне показания давала. А я вот с кухни и иду поглядеть, слышу, один такой, типа: «и здесь то же самое», а другой ему: «я соберу, а ты дверь-то пока прикрой». Ну он и шагнул, прямо перед носом у меня захлопнул, и этому подсказывает. Ты, говорит, смотри не оставь там ничего, стряхни на пол на всякий случай. В кровати тот что-то шебаршили.

— И что это могло быть?

— Да хрен знает, как ушли — я и постельное всё перебрал, и матрас повертел, — рассказал он. — На паласе тоже ничего кроме пыли не нашёл. Они вон Марьянку-то подозревают. Вопросы мне всякие задавали.

— Почему её? Есть какие-то основания?

— С Марькой-то? — усмехнулся он. — Нет, конечно, она у меня тихая-спокойная. Да и Киря лоб почти как ты, боксёр, что ты с ним сделаешь?

В случае пропаж, как правило, первым делом проверяют родственников и ближайший круг общения. По статистике пропавшие чаще всего оказываются убитыми, и при этом руками тех, кого хорошо знали. Раз уж следователи видели сходство нынешней пропажи с предыдущими, я стал уверен, что и с Лобычёвыми, и с Садыковыми произошло что-то иное. Герман, скорее всего, придавал слишком много значения стандартной проверке.

— Вы сказали, Следственный комитет быстро приехал. А как они себя вели? — поинтересовался я. — Можно сказать, что для них это было типичное происшествие?

— Вопросы у тебя, конечно… — задумался он. — Да по чём мне знать, как они должны себя вести. Тот, что помоложе был, будто и в конкретном ахуе, как пришибленный трусился. А матёрый такой, как куница, что-где — сразу схватывал. От кровати нас быстренько отстранил, велел увести на кухню, а сам вон, что-то под одеялом-то и нарыскал. Минуты не прошло.

— Про других детей не говорили с вами?

— Я вообще только из газеты вашей и узнал, что Кирилл не первый.

Опустившись на пол, я провёл ладонью по слежавшемуся за долгие годы ворсу. На ощупь он скорее напоминал колтуны с пуза уличного кота, чем что-то пригодное для жилого помещения. На пальцах остались пыль, какие-то крошки и мелкие частички неопределённого происхождения. Даже если что-то, находившееся в постели, и попало на пол, выяснить что именно из всей шайзоты в ковре это было, казалось невозможным.

— Прямо так и сказали: «сбрось на пол»?

— Верняк.

— Что ж, благодарю вас за информацию, — сказал я, поднимаясь и отряхивая руки.

— А когда напишите-то? — спросил Садыков. — Что вообще другие родители думают?

— По-разному, Герман Аркадьевич. Всё самое главное увидите в завтрашнем номере.

— Ты только это, имена там не пали, — попросил Герман. — Ссыкотно чё-то от следаков огрести. Марька-то вон… Короче не подставляй.

— Разумеется.

Обувшись, я толкнул так и оставшуюся открытой после ухода Марьяны дверь.

— А, и ещё, — остановил меня Герман. — Перед тем как я свет-то включил, когда Киря исчез, слышал будто… Не знаю…

— Что?

— Да такое, гортанное, типа вот как захлёбывается человек: «гык-гык», — пояснил он. — Только будто не водой, а хер пойми… Типа словно давится кто-то, что ли. Но такое кратковременное, меньше секунды.

9

Дом Советов искажался. Составляющие его башни сближались друг с другом, сжимая расположенные на двух уровнях крытые переходы. Из-за сокращения ширины строение визуально стремилось вверх к непроглядному, бурлящему разрастающимся маревом небу. Сопровождаемый каменным грохотом рост не прекращался.

В лишённом электричества городе единственным источником света стало зарождающееся у деформирующегося фундамента заброшки разряжённое алое сияние. Подобно флуоресцирующему туману, оно лениво разливалось вокруг, обволакивая тёмные фигуры нескончаемого потока идущих ко входу людей. Среди них были и взрослые, и старики, и дети.

От нижних этажей к верхним группами начали вспыхивать окна уже неузнаваемого здания. Красное свечение в стёклах, сотканное всё из того же мерцающего тумана, подрагивая на ветру, приобретало очертания цифр. Располагались они беспорядочно, складываясь парами и кластерами, превращаясь в значения от однозначных до четырёхзначных. Строение теперь напоминало башню из водружённых друг на друга бесчисленных прикроватных электронных часов.

Задержавшиеся на возвышении перед многоэтажкой вдруг остановились. По движениям силуэтов становилось понятно, что они оглянулись и ожидающе уставились на меня.