Бесплатный фрагмент - Байки Тихолесья

Байки Тихолесья

♥

Эти Байки — лишь малая часть всех тайн, скрытых в нашей деревне!

Подробные истории персонажей этого сборника ждут вас на страницах серии книг «Лето в Тихой».

Примечание

Помимо вымысла автора, любые совпадения с реальными людьми и событиями — не случайны…

Старый Овин

рассказывает Прохоров Семён Никанорович

Эх, Андрюха, за всю жизнь-то много чего необычного со мной приключалось, всего и не упомнишь так, конечно…

Ну давай посидим тут с тобой на крылечке-то, повспоминаю…

Жил я тогда один ещё, в своей старой избе, на краю деревни, возле овина. Овин тот ещё мой отец строил — большой, с высокой крышей, где раньше сено сушили и зерно молотили. А потом он уже пустой стоял, только мыши да ветер в нём хозяйничали. Но, как оказалось, не только они.

Как-то вечером, уже после ужина, я сидел у окна, чай с малиной пил да радио слушал. Вдруг слышу: за окном, со стороны овина, будто кто-то по сухим листьям идёт. Шаги тяжёлые, размеренные, но не торопливые. Я подумал — может, лось забрёл или соседский пёс бродит. Вышел на крыльцо с фонарём. Светил вокруг — никого. Только листья шуршат, да ветер холодный по лицу бьёт. Вернулся в избу, дверь на засов задвинул и лёг спать.

А ночью проснулся от того, что в сенях кто-то ходит. Не скрипит половица, а именно ходит — медленно, будто ощупью. Я лежу, дыхание затаил. Потом слышу: дверь в горницу тихонько скрипнула, и в комнату вошёл… гость. В темноте я его не сразу разглядел, только силуэт увидел. Высокий, плечистый, в старом тулупе и шапке-ушанке, как наши мужики раньше носили. Лица не видно — тень на нём. Он остановился у порога, постоял немного и тихо так говорит:

— Семён… Пусти переночевать. Холодно на улице.

Голос у него был низкий, знакомый, но я никак не мог вспомнить, чей именно. Сердце у меня заколотилось, но я не из пугливых. Спрашиваю:

— А ты кто такой будешь? Из наших, из Тихой?

Он помолчал, потом отвечает:

— Из ваших, из ваших. Пусти, Семён. Я устал.

Я встал, зажёг керосинку. Свет упал на него — и я обомлел. Передо мной стоял сосед Витька Пантелеев. Только он же умер три года назад! Упал с трактора, когда пашню в дальнем поле поднимал, шею сломал. Похоронили его на нашем деревенском кладбище, за берёзовой рощей. А теперь он стоит в моей избе, в том же тулупе, в котором его хоронили, только теперь весь в земле измазанный.

Я говорю дрожащим голосом:

— Витя… Ты же мёртвый…

Он кивнул медленно, будто подтверждая, и отвечает:

— Мёртвый, Семён. Но не совсем. Там, за овином, место такое есть… переход. Иногда мы выходим. Особенно когда полнолуние и мороз крепчает. Пусти меня к печке погреться. Я замёрз там, в земле.

Я не знал, что делать. Страх меня сковал, но и жалость тоже. Сосед есть сосед, даже если мёртвый. Я кивнул ему на лавку у печки. Он сел, протянул руки к остывшим кирпичам и сидел так долго, молча. Потом начал рассказывать — тихо, будто сам с собой:

— Там, за овином, не просто лес. Там старое кладбище было ещё до нас, до революции. Мы его не знали, а оно нас помнит. Теперь, когда кто-то из наших умирает, он не сразу уходит. Сначала возле овина бродит, смотрит, как мы живём. А потом, в холодные ночи, может и в избу зайти. Если пустить.

Я слушал, а по спине мурашки бегали. Спрашиваю:

— И много вас таких?

Он усмехнулся криво, и в свете керосинки я увидел, что зубы у него землистые, а глаза — будто провалы.

— Достаточно. Мы не злые, Семён. Просто соскучились. По теплу, по голосу живому. Только вот беда: если кого из нас слишком долго в избе держать, он начинает… забывать, что мёртвый. И тогда хочет остаться насовсем. А для этого место живого нужно освободить.

Тут он посмотрел на меня долгим взглядом. Я почувствовал, как холод поднимается от пола к моим ногам. Встал быстро, говорю:

— Ну, погрелся — и хватит. Иди обратно, Витя. Там твоё место.

Он встал не сразу. Посмотрел на меня с грустью, потом тяжело вздохнул и пошёл к двери. Уже на пороге обернулся и сказал тихо:

— Спасибо, сосед. Только запомни: в следующее полнолуние я не один приду. И другие тоже захотят погреться. Не всем отказать сумеешь.

Дверь за ним закрылась. Я до утра не спал, сидел с ружьём на коленях. Утром вышел — а возле овина следы большие, мужские, от крыльца и обратно к лесу.

Овин тот старый, я решил разобрать по брёвнам — чтобы не было места такого. Разобрал и сжёг.

Вот так у нас в Тихой бывает. Тихо. Но не всегда спокойно.

Лесные Бесенята

рассказывает Прохоров Семён Никанорович

Было это поздней осенью, когда листья уже все опали, а земля под ногами незаметно стала сырой и холодной. Я тогда ещё не такой запасливый был, пошёл в лес за дровами — топор за поясом, мешок за спиной. День короткий, солнце едва пробивалось сквозь тучи. Вошёл я в бор, и сразу почуял: не так всё как-то. Тишина стояла тяжёлая, гнетущая, будто лес дыхание затаил и ждёт чего-то, ну или кого-то.

Шёл я по знакомой тропке, рубил сушняк, и вдруг услышал… детский смех. Сначала тихий, далёкий, звонкий, как у ребятни, что в догонялки играет. Я остановился, прислушался. Смех был весёлый, да только холодный какой-то, словно в нём отчаяние проскальзывало. Он разносился между искривлёнными деревьями, обвивал стволы и заполнял собой воздух. Я подумал: может, деревенские ребятишки забрались дальше, чем матери позволили? Крикнул: «Эй, кто там? Ванюшка, ты, что ли?»

В ответ — только смех. И вот из-за кустов выскочил мальчонка. Маленький, лет восьми, в старенькой рубашонке, босой, волосы растрёпанные. Он бежал впереди меня по тропе, оглядывался и звал звонко: «Дяденька! Дяденька Семён! Иди сюда! Мы играем! Скорее, не отставай!»

Я удивился: откуда он меня знает? Лицо знакомое вроде, но в полумраке не разглядеть толком. А вокруг, между деревьями, я заметил других детей. Они тихонько выглядывали из-за стволов — бледные мордашки, глазки блестели. Прятались и снова выглядывали. Смеялись. Тихо так, но этот смех уже не весёлый был — холодный, безумный. Один за деревом мелькнёт, другой за кустом, третий чуть дальше — и все бегут вперёд, зовут, хихикают.

Мальчонка впереди всё бежит и бежит, машет рукой: «Сюда, дяденька! Тут грибы огромные! Тут весело!» Я, старый дурак, пошёл за ним. Ноги сами несли, хотя в груди уже холодок поселился. Дети вокруг — то покажутся, то спрячутся, смех их всё ближе, всё громче, обвивает меня, как туман. Я кричу: «Стойте, ребятки! Куда вы меня ведёте?» А они только хохочут в ответ, и голоса их становятся тоньше, зловещее.

Шаг за шагом углублялись мы в лес. Деревья становились всё гуще, кривее, ветки сплетались над головой, как пальцы костлявые. Солнечный свет совсем пропал, чаща глухая началась — мох под ногами чавкает, корни выпирают, словно ловушки. И тут я опомнился. Огляделся — тропы знакомой уже нет, кругом одна глушь, куда даже охотники редко заходят. Сердце у меня так и ухнуло!

Я развернулся резко, да как побежал назад! Топор из-за пояса-то выхватил на всякий случай. А за спиной — смех уже не детский, а жуткий, холодный, полный злобы. Дети за мной кинулись: «Дяденька! Не уходи! Поиграй с нами!» Мальчонка впереди всех, ручки тянет, а глаза… глаза у него были пустые, Андрюха. Я бежал, не оглядываясь, ветки по лицу хлестали, ноги в корнях путались, и цепкие детские ручки хватали меня за одежду, но я бежал изо всех сил.

Выскочил на опушку уже в сумерках, весь в поту, дыхание сбитое. Оглянулся — лес молчит. Ни смеха, ни детей. Только ветер в ветвях посвистывает, да где-то далеко, очень далеко, еле слышно — тот самый холодный детский хохот затихает в чаще.