Бесплатный фрагмент - Ассистентка

Василиса
Часть первая (До)

Глава 1

21 октября 1988 года. Хабаровск.

Холод пробирался за воротник, кусал за нос и уши. Улицы нехотя наполнялись звуками, впуская в себя новый, пасмурный день. Снег ещё не выпал — лишь следы ночного инея осели на крышах автомобилей и деревянных скамейках в скверах, да тротуары прихватило тонкой хрустящей коркой.

Стоя у подъезда хрущёвки и поёживаясь от пронизывающего ветра, Василиса куталась в шарф, время от времени поглядывая на наручные часы.

Девушке надлежало прибыть в краевой театр драмы без четверти девять: в девять начиналось выступление профессора Бирюзы, и опоздание исключалось. Но прежде необходимо дождаться сына профессора — первокурсника политехнического института, которому хватило пары месяцев, чтобы понять: учёбу он терпеть не может и, пожалуй, лучше бы выбрал армию.

Ржавая пружина протяжно заскрипела, с наличников посыпалась облупленная краска. Семнадцатилетний Дима вылетел из подъезда, едва не выбив дверь ногой. Русые, всклокоченные волосы, падая на лоб, лезли ему в глаза. Не останавливаясь, он раздражённо тряхнул головой. Казалось, что Дима ни черта не видит под своими патлами, но тот шагал уверенно, на ходу натягивая чёрно-жёлтую куртку с облезлой надписью «Adidas».

Завидев её, юноша приветственно замахал и ускорился. Она передала ему ключи от машины Бирюзы, окинув недовольным взглядом.

— Ты издеваешься? Сколько можно ждать? Я околела тут уже.

— Ой, ну простите, ваше величество, — насмешливо ответил он, — торопился как мог.

— Не ёрничай, «Москвич» за углом, — безэмоционально проговорила Василиса, шмыгая замёрзшим носом. — Заводи с подсосом.

— Я в курсе, не первый раз же, — отозвался парень и, подкинув в руке брелок, ловко схватил связку в воздухе.

— Успеешь на пары?

— А тебе не пофиг?

Глянув на него с укором, она промолчала.

— Да чего? Успею, наверно, — безразлично улыбнулся он. — Кстати, заранее с днём рождения! Двадцать пять — это не шутка!

Достав сигареты и рванув в сторону автомобиля, Дима наспех бросил:

— Бате только не говори про сиги!

— Скажу, не сомневайся.

— Лады, валяй! — Вытянув большой палец вверх, он скрылся за фасадом дома.

Провожая юношу взглядом, она усмехнулась.

Василиса являлась ассистенткой его отца, человека, исцеляющего недуги людей. Но не так, как в поликлиниках или больницах. Профессор шёл в ногу со временем и, прикрываясь целительством, с алчным рвением эксплуатировал чужие боли, страхи и безмолвную веру, питая свою корысть. Ни врач, ни маг — артист с тонким чутьём на человеческие слабости. Их вера в его слова — вот истинная панацея. Раз маэстро сказал, что ты поправишься, а боль пройдёт, то так тому и быть.

Он знал, когда замолчать, когда вздохнуть, бросить взгляд в зал так, чтобы тот затрепетал. А точнее, понимал это, если подсказывала Василиса: невидимый и незаменимый джокер, которого мечтал бы заполучить в свою колоду любой уличный шулер.

Стоило Бирюзе взойти на подмостки, и хромые, цепляясь за край кресел, поднимались на ноги, а банки с обычной водой становились на вес золота, когда он касался их своим голосом. Да хоть деревенскую бражку прихватите или самогонку погрубее — нет беды. Побольше несите — маэстро зачарует, и пейте смело, от палёнки не помрёте.

Желаете чуда? Извольте восемь рублей за вход, как за две бутылки «Столичной» и селёдку на сдачу. Абсурд? Вовсе нет.

Никакого божественного вмешательства, разумеется. Да куда оно, если по подворотням плодятся религиозные секты, настойчиво толкующие об откровениях и конце света, промывая народу мозги, отдаляя от веры? Секты — явление богомерзкое, но, к сожалению, ставшее привычным. Это не стиль Виктора Андреевича.

Идолы Василисы и Бирюзы были иные: Кашпировский и Чумак. Негласные коллеги, творившие свои чудеса на экранах ТВ, с гипнозом, операциями без наркоза, зачарованной водой, прочей ерундой. Они смело шли ва-банк, размывая границы дозволенного, отринув мораль. И обман становился благом, если только его совершали те, в кого хотелось верить. А верили им миллионы.

Но всё это там, в Москве, где за Кашпировским и Чумаком стояли всесильные чиновники из партии. А здесь — Хабаровск. Далёкий от столицы Восток, где уже окрепла своя негласная и жадная до барышей власть. Чем дальше от Бога, тем ближе к истинному просвещению. Мы одиноки, но самостоятельны, без надсмотрщиков, без покровителей, пускающих слюни на всё блестящее и шелестящее. А святая троица, которую наш народ променял на гипноз, тихо откланялась и удалилась, не прощаясь.

Во всей этой бесконтрольной вакханалии, что творилась в стране и городе, ей удавалось оставаться в тени, за кулисами. Она следила, чтобы лампа светила под нужным углом, звук шёл чисто, техник не утопал в алкогольном затмении, а у сцены вовремя включали лёгкий туман. Всё должно быть правдоподобно и выверено, профессор не имеет права сбиться с роли, а иначе их «целительное воздействие» канет в Лету.

Иногда Бирюза выводил её на сцену для эффекта, желая продемонстрировать свою свиту в одном лице, где ассистентка играла роль правой руки. Перед выступлениями он часто приговаривал:

— Василиса, не прячься и не стесняйся. Как-никак ты моя протеже. Всмотрись в зеркало, в этот взгляд. Видишь, как искусно ты им владеешь? Направь его в зал, прямо на людей. Пусть они почувствуют твою силу.

Люди её и правда любили и порой, проявляя бестактность, хватали за руки, вымаливая чудо. Хоть это и тешило самолюбие, она осознавала: близость с публикой для неё чужда. Быть серым кардиналом, оставаться невидимой, управлять процессом изнутри, дёргая за ниточки, — куда лучше.

При всём этом, мошенницей Василиса себя не чувствовала. Ну или почти не чувствовала. Их выступления давали людям надежду. Пусть ненастоящую, но тщательно оформленную и сладкую, как торт «Сказка»: с кремовыми завитками, блестящей шоколадной глазурью, обещанием чуда в каждом слое бисквита и, как водится, пустой сценой в финале.

***

Пошёл мелкий дождь. Девушка, поджав плечи, ускорила шаг, пересекая осенний парк и перепрыгивая лужи, пытаясь не запачкать любимые сапоги. Вскоре добравшись до пятиэтажного здания, облицованного коричневым кирпичом, она поднялась по скользким ступеням, ведущим ко входу.

Покрытые каплями часы показывали: до сеанса пятнадцать минут.

Все пришедшие уже расселись в зале, примерно треть мест оказалась занята, как всегда. Могло выйти и больше, но утро пятницы — не лучшее время, а вечерние часы директор театра отводил под репетиции или постановку пьесы «Без вины виноватые», что шла с аншлагами.

Впрочем, результат вполне неплох, около ста двадцати человек, что давало примерно девятьсот шестьдесят рублей. Половину забирал ушлый директор, ещё процентов десять уходило на технический персонал и обслуживание, несколько — на подсадных уток: десяток «пациентов», грамотно раскиданных по рядам. Ну и плюс брошюры с листовками и объявлениями. В сухом остатке — двести пятьдесят–двести восемьдесят рублей. Часть суммы — ей. Скромно, но для молодой аспирантки достойно.

Ещё полгода сеансов, и можно попробовать выйти в эфир на радио. Пока вероятность этого оставалась призрачной, но накопления уже выглядели вполне приличными. Это в будущем позволяло Бирюзе через свои связи аккуратно «подмазать» нужных людей в горкоме. Такой широкий шаг «в народ» открывал взлёт и серьёзные перспективы для раскрутки.

Стоя у входа, помощница Бирюзы внимательно смотрела в зал, вытирая о джинсы мокрые ладони. Публика тихонько перешёптывалась, что не могло не радовать. Мёртвая тишина — плохой знак, вялая толпа — вялый выхлоп. После сеанса нужен огонь, чтобы люди загорелись, обсуждали, а сарафанное радио не замолкало, раскидывая сети для других рыбёшек.

Рука лёгким движением расстегнула кожаную косуху, подтянула ремешок сумочки, поправила каштановые волосы на плечах. Дверь Василиса прикрыла тихонько, надеясь проскользнуть незаметно, но та предательски скрипнула под конец, выдавая вошедшую с потрохами.

На звук из заднего ряда обернулась грузная растрёпанная дама, чуть не свернув себе шею.

Василиса обречённо подумала:

Ну нет, пожалуйста, только не до выступления.

Женщина подскочила и, расталкивая других, двинулась ко входу, заплетаясь в собственных ногах.

Глаза забегали по залу, ища путь к отступлению, но поздно. Через мгновение та бесцеремонно подлетела в упор, тяжело вздыхая и бросив на ходу скрипучим голосом:

— Ой, здравствуйте! Это же вы? Я же не обозналась?

— Здравствуйте, — негромко поздоровалась Василиса. — Обознались.

— Ну ладно вам скромничать, вы же экстрасенс и протеже профессора, помню вашу очаровательную мордашку с прошлых выступлений.

Незнакомка нагло схватила её за руку, крепко, с мольбой.

— Прошу меня извинить, случилась беда, — прошептала та суетливо. — Муж совсем уж пропадает. Пьёт без просвету, третий день не слезает с дивана и пялится в потолок, тюфяк на тюфяке. Боюсь, что «белка» на пороге.

— И? — вымученно улыбнулась девушка.

— Да спасти его хочу! Сами мы не в силах. Пришла сюда. А тут — народу тьма, до чудотворца не добраться. А вдруг через вас выйдет?

Женщина говорила быстро и сбивчиво, не унимая пыл.

— Вы ведь с целителем на короткой ноге. Можете его попросить? Хоть словечко за меня замолвить?

— Лечение по одиночным просьбам не в нашей практике. Тем более, как тут помочь? Закодировать вашего супруга?

— Да нет, бросьте, ну вот хотя б зачаровать для меня. Точнее, для нас. Заговорить воду или как это называется? Чтобы муженёк выпил её и больше не присасывался к горлу.

Промолчав, Василиса приподняла бровь. Посетительница застенчиво улыбнулась.

— Ну или вы сами зачаруйте! Вы же тоже силой обладаете.

Устало вздохнув, ассистентка отдёрнула руку, стараясь не показывать неприязнь. От незнакомки за версту разило перегаром. Белки её глаз уже давно пожелтели, а лицо опухло и покрылось сеточкой лопнувших капилляров. Похоже, «белка» угрожала не только мужу, но и ей, а война между воображаемыми грызунами и этими людьми виделась неизбежной.

— Извините, но здесь все в одинаковом положении. Понимаете? — помощница Бирюзы установила зрительный контакт, не моргая и хладнокровно глядя на неё.

Взгляд Василисы, когда ей требовалось, становился каменным, как у Горгоны.

Та притихла и отступила, а её физиономия вытянулась. Девушка продолжила спокойно и располагающе, удовлетворённая правильной реакцией дамы с перегаром.

— Не переживайте. Уверена, что целитель рано или поздно подсобит. Будьте терпеливы, ведь терпение вознаграждается. Даже если сегодня не получится, то в следующем месяце попробуйте. А не выйдет — так уж и быть, замолвлю за вас слово.

— А может… Может, вы, ну, — рука посетительницы нырнула в карман, а затем выудила скомканную красновато-коричневую купюру, протянув вперёд.

Ассистентка чуть замешкалась, едва заметно скривилась, но всё же взяла бумажку.

— Как вас зовут? — отрывисто уточнила она, пряча рубли в куртку.

— Людмила Павловна, — выдохнула женщина прямо в лицо, улыбаясь желтоватыми зубами.

— Хорошо, попробую. А сейчас, будьте так добры, займите своё место.

Дама с перегаром поспешила обратно, бормоча себе под нос слова благодарности. Брезгливо отогнав от себя неприятный запах рукой, Василиса ещё раз бегло осмотрелась.

Зал дремал. Обветшалый и утомлённый бесчисленными выступлениями, он пропитался запахом старых, измученных кулис и нависших в полумраке сводов, затаившихся в ожидании очередного представления. В воздухе мерно кружилась пыль, оседая на перила, сцену, спинки бархатных кресел и паркет, стёртый до блеска подошвами башмаков. Балконы пустовали, все зрители разместились внизу.

Кое-где сидели старушки в платках, прижимая к груди стеклянные банки с водой, кто-то тихо шелестел газетой, кто-то простуженно кашлял. На привычном месте находился и плечистый мужчина, вальяжно развалившийся в первом ряду. Он держал перед собой блокнот и, как всегда, был облачён в чёрное пальто и широкую конусную шляпу. Всем своим видом незнакомец давал понять: находиться здесь ему неприятно, но работа есть работа. Этот товарищ каждый раз приходил на выступления, записывая всё происходящее в надежде подловить маэстро на лжи, чтобы потом сенсационно разоблачить шарлатанство на страницах «Приамурских ведомостей».

Ох, Шляпник. Ну привет, соколик. Попомни моё слово, когда-нибудь твоя шляпа слетит.

Оплошностей допустить нельзя. Всё должно быть на высшем уровне, никакой фальши.

Василиса выцепила взглядом худощавого парня в лиловом пиджаке и с повязкой на колене. Тот подмигнул, намекая жестом, что всё под контролем. С Лёшей они познакомились в институте. Сейчас же бывший сокурсник, будучи тем ещё пронырой, исполнял негласную роль координатора подсадных.

Дежурный свет разливался мягким теплом, делая лица одинаковыми, выцветшими, как на старых фотографиях. Акустическая система едва слышно шипела, наполняя помещение фоновым гулом, а микрофон на тонкой стойке застыл в ожидании ритуала. Выступление вот-вот начнётся.

Торопясь в гримёрку, она ловко обогнула ряд, проскользнула вдоль стены и нырнула в служебный проход. По залу прокатился тихий шёпот:

— Экстрасенс?

— Да, да, смотрите! Значит, скоро начнётся.

Профессор в последнее время щедро приправлял выступления легендой. Называл Василису экстрасенсом в четвёртом поколении. Пускал слухи, что её прабабка лечила самого царевича Алексея от гемофилии и водила шашни с Распутиным.

Всегда, когда случалось слышать этот абсурд, она краснела, хоть и понимала, зачем всё это. Миф добавлял и без того загадочному образу ту самую крупицу мистицизма, необходимую Бирюзе, который явно готовился передать дело своей жизни в её руки. Ему стукнул седьмой десяток, он неумолимо старел и чах. Порой в гримёрке или на лестничной площадке отхаркивал кровью в платок, украдкой, как будто это происходило не с ним. Об этом недуге знали единицы.

Сначала Бирюза утверждал, что застудил бронхи. Но время шло, и ассистентка догадывалась: туберкулёз, возможно, уже запущенный. К тому же её тётка, заместительница главврача центральной больницы, хоть и редко пересекавшаяся с Бирюзой, тоже подтверждала эти подозрения. Увы, но лечиться тот не собирался. «На это нет времени, медицина не поможет, только нервы тратить», — с вечным раздражением отмахивался мужчина.

Парадокс. Помогая сотням, сам целитель угасал день за днём.

Эта ширма с «исцелением» выстраивалась ими давно. Сотрудничество началось ещё во времена учёбы, с первого курса. Затем, когда она получила диплом в двадцать три, а год назад, в двадцать четыре, поступила в аспирантуру по медицинской психологии, стала ещё плотнее подключаться к деятельности профессора.

Поскольку Василиса была сиротой, ей требовалось как-то зарабатывать и поскорее слезть с шеи тётки. Мать ушла из семьи, когда дочери исполнилось восемь лет, и затерялась где-то в Ленинграде. Отец пропал в Афганистане, когда девочке стукнуло семнадцать, но она не отчаивалась, смирилась, рано повзрослела и быстро стала самостоятельной. Бирюза всё это время поддерживал её, Василиса была его любимицей и в институте, и на кафедре.

В долгу ассистентка не осталась, помогла ему стать успешным. Всё, что стояло за его образом, по большей части являлось её заслугой. История, подача, стиль, даже фамилия. Ну кто всерьёз поверит какому-то Лиходееву, пусть даже уважаемому и известному в узких кругах профессору? Звучит как фокусник из сельского клуба или аферист из бульварного романа. А вот Бирюза — совсем другое дело: мягко, чисто, обнадёживающе, почти как лекарство.

Василиса лёгкой походкой прошла по коридору до самого конца и толкнула плечом скрипучую дверь гримёрки.

И вот он — маэстро.

Глава 2

Помещение прозябало в вечной полудрёме, изредка вздрагивая бликами под мерцающей потолочной лампой.

Бирюза стоял у зеркала и впопыхах завязывал галстук, постоянно выскальзывавший из рук. На нём был потрёпанный временем коричневый вельветовый костюм и накрахмаленная белая рубашка, подчёркивающая бесформенный живот. Лицо украшали впалые щёки, прямой широкий нос и очки в широкой оправе с выпуклыми линзами, какие носил каждый второй мужчина, страдающий дальнозоркостью. Кульминацией облика служила лысина с редеющими волосами по бокам. Самый простецкий мужичок, ничем не выделяющийся из толпы у входа в театр, но безмерно выделяющийся на своих выступлениях.

Прикрыв за собой дверь гримёрки, Василиса повесила куртку на вешалку и поздоровалась. Поприветствовав её в ответ, мужчина поинтересовался:

— Ну как там? Всё хорошо?

— Угу, одна треть уже заполнена, свет и звук готовы, люди ждут. Только Шляпник из газеты тоже соизволил прийти, — отрапортовала помощница и принялась осматривать полки, что-то ища.

— Я не про это. Удалось передать ключи? Дима успеет в институт?

— Если честно — без понятия, я не его нянька, — ответила она, перебирая вещи труппы. — Но учёба же в его интересах, ведь так?

Поправляя воротник, Виктор Андреевич кивнул и поиграл носогубными складками, широко приоткрыв рот, разминая свою артикуляцию.

— А сигаретами от него не пахло?

— Я не ищейка и не нюхала. Тем более, Диме уже семнадцать, даже если и курит, вам не всё ли равно?

— Но не в квартире же, — небрежно крякнул он, выпятив подбородок в своё отражение. — А ты что там ищешь, «не ищейка»?

— Ничего особенного, — отмахнулась Василиса и, приоткрыв старенький холодильник «ЗиЛ Москва», на миг замерла, после чего вытащила закрытую чекушку водки.

— Так, а ну не юли. Что там?

— Да женщина какая-то просила заговорить воду для мужа. Пьёт, говорит, без перерыва, — бросила ассистентка, выудив из своей сумочки блокнот и ручку.

— Заговорить? Прямо на сцене, что ли? — он широко раскрыл глаза.

— Нет, конечно! — удивилась Василиса и, усевшись за стол, вырвала листок, после чего начала в спешке что-то писать. — Вы же помните: не работаем по одиночным просьбам из зала. Никто из присутствующих не особенный. Уделяем внимание всем, а не кому-то одному. А то нарвёмся на негативный фон. Этого избегаем, всё должно быть по сценарию, — с нотками нравоучения тараторила она, что-то выводя ручкой.

— Да помню я, помню. Поэтому и спросил.

— Вот, — закончила девушка, отбросив ручку на столешницу. — Если что — это от вас. Чекушка с запиской, что заговорили. Ну с наилучшими пожеланиями для супруга Людмилы Павловны, и прочие бла-бла-бла.

— Пф, как-то это безнравственно, не находишь? — пригорюнился Бирюза, застёгивая пуговицы пиджака и расправляя складки рубашки у ремня. — Надо бы воду, раз просили.

— Бросьте, какая вода? Разве алкоголик ей обрадуется? И потом, как мне её нести? Не в кружке же. Бутылок для таких случаев у меня с собой не припрятано, разве что у вас завалялась парочка, — хмыкнула она, сворачивая записку вокруг склянки.

Бирюза промолчал, наблюдая за ней через отражение в зеркале.

Встав рядом, она скользнула взглядом по утреннему макияжу, нанесённому наспех. Едва заметные тени не смазались, аккуратные румяна тоже держались на месте. Но небольшой прыщик под правой щекой в свете гримёрной лампы выглядел куда заметнее, чем в зеркальце домашнего серванта.

Достав из сумочки тюбик «БАЛЕТ», она выдавила аккуратную каплю на подушечку указательного пальца и замазала щёку. Коварное покраснение скрылось под тёплым оттенком тонального крема, а обоняние уловило лёгкий цветочно-пудровый аромат.

— Мы готовы? — обернулся мужчина, щёлкнув каблуками туфель. — Пять минут до старта.

— Я — да, а вы?

Тот кивнул и направился к выходу в коридор. Ассистентка последовала за ним, морально готовясь к представлению, где ей требовалось первой выйти к публике и объявить маэстро.

— Ты как, у кулис будешь или со всеми? Я бы хотел, чтобы ты села на задних рядах, мне так комфортней.

— Ну-у, — протянула она, на секунду призадумавшись. — Только если пообещаете не выделять меня перед залом и не рассказывать байки про экстрасенсов.

Профессор пробурчал что-то нечленораздельное и спустя пару секунд согласился, одобрительно подмигнув. Помощница улыбнулась и дала напутствие:

— Сегодня хороший зал, всё пройдёт как по маслу. Только не забывайте: голос грубее, спина прямее, плечи расправить. Вы не на кафедре, перед вами не студенты.

— Да что ты, ну? Как с ребёнком, ей-богу, — цокнул он языком. — Не первый раз, я всё помню и знаю.

— Знать-то знаете. А как в азарт войдёте, то забываете про осанку и понижаете голос, бормочете. Просто напоминаю.

— Тебе бы снова старостой в балетный кружок при институте. А то как выпустилась, теперь некого гонять, кроме меня. Ну или замуж, на худой конец. Как раз через полтора года аспирантуру закончишь, родишь ребёнка и займёшься делом, а не будешь старика строить.

— Я и так при деле. Работа — тот ещё муж и ребёнок. А вы — мой вечный полигон для отработки приёмов. Да и балет — дело прошлое и детские забавы.

Он заразительно рассмеялся.

Сцена уже виднелась впереди. Ассистентка перевела дыхание и шагнула к центру. Свет стал ярче, собрался в белый круг и выхватил стойку с микрофоном. Ещё секунду назад перешёптывавшийся зал замер, и все взгляды устремились на неё.

Василиса приподняла подбородок, подалась вперёд и приблизила губы к микрофону, встав на мыски. Стойка подогнана под профессора — для её роста в сто шестьдесят пять сантиметров чуть высоковата, но не критично.

— Уважаемые дамы и господа. Меня зовут… — начала девушка и сразу осеклась.

На полуслове её прервали громкие хлопки и свист, неожиданно сбив с ритма. Она смущённо повернулась в сторону звука. Хлопали и свистели подсадные. Первым начал Лёша в лиловом пиджаке, лучезарно улыбаясь ей. Остальные быстро подхватили, и вскоре весь зал наполнился воодушевлённым гулом сотен голосов.

Недобро покосившись на товарища по институту, а затем бросив осуждающий взгляд на Бирюзу, Василиса постаралась сохранить маску очарования.

Ну старый жулик, даже здесь подсуетился. А тебе, Лёша, я потом выскажу. Будешь у меня процент просить, так я тебе фигу с маслом выпишу.

Наконец-то шум стих, и протеже смогла продолжить:

— Благодарю вас! Но давайте прибережём аплодисменты для того, кто этого действительно заслуживает. — Девушка заулыбалась и, поклонившись публике, перевела взгляд на маэстро.

Его лик засиял светом, вперемешку с хитрой и удовлетворённой гордостью.

Помощница вновь обратилась к зрителям:

— Уважаемые дамы и господа, мы рады видеть вас на десятом официальном выступлении великого народного целителя, человека, который дарит нам надежду, заботу и, главное, забирает нашу боль!

Сделав полшага назад и взметнув руки в стороны, она громогласно произнесла:

— Прошу, поприветствуйте на этой сцене неподражаемого профессора точных наук и наук, недосягаемых взору, проводника астрального и глубинного — Виктора Андреевича Бирюзу!

Зал взорвался аплодисментами. Маэстро вольготно вышел на сцену с прямой осанкой, отвешивая поклоны.

Василиса ретировалась к краю сцены, спустилась по ступенькам и прошла до задних рядов. Сев посередине, ассистентка достала чекушку и окликнула женщину, поглощённую представлением.

— Уважаемая, — сквозь гул позвала Василиса.

Та, вся очарованная фигурой мужчины, не обращала никакого внимания. Помощница прокашлялась и щёлкнула пальцами над ухом Людмилы Павловны, в надежде привлечь её внимание. Ответа не последовало. Не дождавшись реакции, она потрепала за плечо.

— Людмила Павловна! Ваша зачарованная водка.

Дама с перегаром повернулась, не убирая с физиономии счастливой восторженности.

— Ой, Василиса Егоровна, не заметила вас, извиняюсь, — выпалила та и, потянувшись к бутылочке, опешила. — Погодите, товарищ Бирюза водку зачаровал, не воду? Вот те раз!

— Водку, водку. Не переживайте — целебная. От неё с белкой точно не подружитесь.

— Ну конечно, что это я, — пробормотала та, и едва коснулась пальцами заветной склянки, как девушка отдёрнула кисть.

— Только, прошу, учтите, досталась непросто. Сами понимаете, дефицит после антиалкогольной кампании. Пришлось взять из запасов труппы, утащила без спроса. Какой-то артист недосчитается. Неловко будет. Поэтому, если сможете, подкиньте ещё немного рублей, чтобы я компенсировала.

Приуныв, Людмила Павловна хотела что-то сказать, но замялась и, порывшись в кармане, выудила мелочь, протягивая её ассистентке. Учтиво кивнув и передав склянку, Василиса направилась в самый конец, откуда удобнее наблюдать за представлением.

Устроившись у прохода и положив сумочку на соседнее кресло, помощница заметила, как Людмила Павловна открутила крышку и залпом осушила чекушку, отложив спасение мужа до лучших времён.

С губ сорвался едкий смешок.

Тем временем зал постепенно затихал, а профессор стоял в ожидании, когда публика утихомирится. Но в моменте, то ли залюбовавшись на людей, то ли витая в облаках собственного великолепия, замер больше положенного. Василиса мигом вскинула руку над головой и сделала движение кистью.

Бирюза заметил и, тут же прокашлявшись, ожил.

— Дорогие мои… — начал он низким, округлым голосом, не глядя прямо, а как бы скользя по собравшимся. — Я рад видеть вас здесь. Это — не просто встреча. Это — работа. Работа над собой, над телом, над душой.

Каждое слово звучало, как отдельная капля, медленно стекающая по стеклу. Где-то на втором ряду вытирала глаза старушка. Кто-то подался всем телом к сцене и готовился вобрать в себя дары свыше.

— Мы пришли не за чудом. Мы пришли за истиной. А истина, друзья мои, проста. Тело ваше — сосуд. А боль в нём — это память о страданиях.

Он подошёл ближе к микрофону и прокашлялся сильнее, но в этот раз с хрипом в лёгких. Кашель нарастал с каждым мгновением.

— Мы вытесним вашу боль и страхи, — он попытался продолжить, но получилось скудно. Очень.

У Василисы остановилось сердце. Она заметила, как профессор машинально потянулся к своему карманному платку, а Шляпник приободрился, начав строчить что-то в блокноте.

Момент застыл. Девушка подскочила и крикнула на всё помещение с фальшивой иронией:

— Виктор Андреевич, других лечите, а от сегодняшней погодки не увернулись! Про себя тоже не забывайте!

Этот экспромт предоставил кратковременную паузу. Собравшиеся прервали тишину и рассмеялись, оборачиваясь в её сторону. Помощница смотрела прямо на Бирюзу. Тот не достал платок, поднёс рукав пиджака к губам и незаметно протёр их, пока люди глазели на Василису.

— Спасибо, спасибо, моя дорогая! Ты как всегда права! — вернулся мужчина, сумев побороть приступ. — Давайте же начнём!

Зрители с позитивом захлопали в ладоши.

Опустившись на своё место, ассистентка вцепилась в подлокотники акульей хваткой, пытаясь успокоиться.

Целитель вещал, притягивал взгляды и вновь стал собой. Шляпник раздосадованно сгорбился.

Ладно, ничего страшного, вроде бы пронесло.

Интонация у маэстро выровнялась и стала сдержанней, но с нажимом. Плечи расправлены, подбородок приподнят, глаза пылают.

— Сегодня здесь, среди вас, есть те, кто не может спать. Кто устал от всепоглощающей боли. Поднимите руку.

Руки, ожидаемо, взлетели ввысь.

— Я вижу, знаю и помогу. Сейчас, когда я скажу, вы закроете глаза. Только по моей команде, только вместе. Потому что исцеление — это не магия. Это наша воля и сплочённость. Закройте же ваши глаза.

И все подчинились. Начался сеанс сближения. Своеобразная коллективная медитация, призванная объединить людей и подстроить под единый темп.

Дальше началась работа по плану: с болью, страхами, болезнями и прочим занудством.

Прошло минут двадцать. Настало время «водных процедур», как называла их Василиса.

Мужчина перешёл на полушёпот. Слова ложились на публику, как мёд на воспалённое горло, мягко и успокаивающе.

— У многих с собой вода. Обычная, но способная запоминать и очищать. Сколько боли вы отдали и пережили?

Из рядов крикнули:

— Много! Много!

— Да, да, я знаю! Сегодня вода, первородный источник жизни, услышит меня. А затем передаст вам свою силу! Просто поднимите её вверх. — Он обвёл руками пространство.

Банки, бутылки, гранёные стаканы — всё это поднялось над головами. Туман у сцены включили аккурат под конец фразы.

Но где свет? Забыли?

Посмотрев на проекторы, ассистентка чуть привстала и бесшумно пощёлкала пальцами, привлекая внимание техника. Тот сразу заметил её знак, и по залу пробежали вспышки проекторов, имитируя едва уловимое мерцание.

Сработало, вдохи стали чаще и глубже.

— Я говорю с этой водой, — заявил Бирюза торжественно. — Я вложу в неё вашу веру. Вашу боль и вашу силу.

Он наклонился к микрофону и сказал:

— Пусть она станет новой. Чистой.

И начал. Не громко. Не по-русски. Странными словами, местами с шипением и клокотанием. Перешёл на невнятное бубнение, стал затихать и замолчал под конец. Профессор, сам того не замечая, принялся водить руками по воздуху, как дирижёр без оркестра.

Девушка выругалась про себя.

Ну зачем так делать, Виктор Андреевич? Вы ведь не Чумак, в конце концов. Нельзя молчать! Такие фокусы не внушают доверия!

Маэстро приоткрыл один глаз, осознавая, что тишина стала некомфортной. Своевременно уловил гневный взгляд ассистентки и издал низкий горловой звук, заполняющий ряды. Помощница вздохнула и осуждающе покачала головой, решив в гримёрке припомнить ему привычную оплошность.

Выступление продолжилось. Через какое-то время переключились на разговоры. С каждым словом, как казалось, зал утяжелялся. Так и задумано, ведь впереди момент разрядки, а сейчас — прелюдия.

Целитель снова вышел вперёд, ближе к зрителям.

— Я вижу, — начал он, глядя поверх голов. — Ещё не всё. Сейчас я попрошу подняться только тех, кто чувствует боль в спине, в шее, в суставах. Только их. Выйдите и встаньте перед сценой. Остальные — наблюдайте.

По залу прошёл лёгкий гул, люди начали подниматься. Подсадные утки встали чуть позже остальных. Их лица оставались напряжёнными и сосредоточенными; одни прижимали руки к пояснице, другие растирали плечи, недвусмысленно изображая боль.

— Встаньте плечом к плечу и соединитесь с соседями за руки, почувствуйте сплочённость друг друга. Прямо сейчас я коснусь вас голосом.

Перед сценой собралось около двух десятков человек. Статисты встали вперемешку с обычными посетителями. Через пару минут выстроилась шеренга, сомкнувшаяся в единый замок.

Приподнявшись со своего места, девушка наклонилась вбок и подала технику едва заметный знак. Тот сразу же повернул что-то на своём пульте.

Сделав глубокий вдох, профессор медленно и с нажимом выдохнул в микрофон. Акустика изменилась, в голосе появилась лёгкая реверберация. Эхо покатилось по помещению.

— Уходи боль, уходи тяжесть.

Сценическая пауза.

— Я здесь, и моё слово лечит!

Первым пошёл Лёша. Он выставил ногу вперёд, а Василиса с кинематографичной неторопливостью сложила пальцы в импровизированный пистолет, нацелившись на товарища по университету.

Пиф-паф!

Парень чуть качнулся и словно отключился. Колени его подогнулись, он повалился вперёд, потянув за собой стоящих рядом.

Остальные подсадные, как по команде, зашатались и повалились следом, утягивая всю цепочку за собой. Шеренга людей с грохотом рухнула на пол, пока остальные зрители остолбенели на своих местах.

Загудело. Сначала тихо. Потом всё громче, пока звон в ушах не начал пробирать до костей и самого сознания. Где-то в середине поднялась женщина, держась за грудь и чуть ли не рыдая. За ней тут же вскочил старик, потом ещё один. А потом — бум!

Крики, овации, возгласы, мольбы о помощи и восторг. Ряды заходили ходуном из стороны в сторону. Помещение от пола до потолка наполнилось невероятным напряжением и энергетикой. Каждый хотел прикоснуться к чуду. Убедиться, что оно реально.

Василиса блаженно наблюдала, как журналиста из газеты, вжимавшегося в кресло, раскачивают то туда, то сюда. Она прижала кулак к губам, ухахатываясь про себя.

Ну, соколик, хоть шляпу на голове удержал. Пока я здесь — шоу идёт по моему сценарию!

Бирюза сохранял неподвижность, этого было более чем достаточно.

Вот он, тот самый момент, оставляющий нужное послевкусие. Тот, что заставит народ говорить об этом снова и снова.

Шляпник, всё ещё пытаясь что-то записывать в этом хаосе, трясся, как электрический вентилятор на последних оборотах. Лица его разглядеть не удавалось, но по сгорбленной фигуре и резким движениям нетрудно догадаться: сеанс прошёл на ура!

Сцена продолжала работать как часы, а целитель с наигранной усталостью попросил:

— Садитесь. Всё. Достаточно.

Люди подчинились, постепенно затихая, но не погаснув. Шёпот расходился по залу, как прилив волны, а маэстро выдохнул и мельком глянул на девушку. Василиса послала ему воздушный поцелуй, не отводя лукавого взгляда.

Сеанс самообмана подошёл к концу. Овации, вперемешку со слезами, разносились под сводами, провожая уже ушедшего мужчину. Ассистентка сидела и вкушала этот миг. Народ, не желая осознавать, что всё закончилось, нехотя покидал театр, придерживая свои банки с водой.

Когда публика разошлась, а последний посетитель прикрыл за собой двери, Василиса направилась к подмосткам.

Глава 3

Едва ли не приплясывая от переполнявшего её воодушевления, она дошла по коридору до гримёрки, приоткрыла дверь и замерла на пороге.

Профессор оказался не один: рядом с ним стояла женщина. Лицо у неё выглядело болезненно-бледным, с утомлённым выражением и впалыми глазами. Возраст на вид определить оказалось сложно, но морщины давали намёк, что где-то за сорок. Светлые волосы, выбивавшиеся из-под платка, окутывающего голову, растрепались, как после спешки или бессонной ночи. Несмотря на всё это, одета незнакомка была явно не бедно. На ней красовалась шуба, и, судя по тёмно-коричневому, почти чёрному меху, натуральный соболь. А это, на секундочку, непозволительная роскошь для простых смертных.

Они синхронно повернулись в сторону вошедшей. Виктор Андреевич поспешил представить гостье свою помощницу.

— Светлана Юрьевна, а это моя протеже. Потомственная…

— Я знаю, товарищ Бирюза, спасибо, — перебила его женщина и тепло улыбнулась ей. — Здравствуйте. Очень рада с вами познакомиться. Мне очень приятно, что вы с профессором решились помочь, — добавила та, быстро пряча что-то в карман.

— Это мы рады, уважаемая Светлана Юрьевна. Поверьте, эта икона вам поможет. Теперь в ней сила исцеления, невиданная прежде. Как я и говорил: кладите её Игорю на грудь, держите его за руку и просите святого Михаила о милости.

— Я вам верю, беспрекословно, любезнейший Виктор Андреевич. Всё так и сделаю. Спасибо вам ещё раз. А я пойду, нельзя, чтобы меня хватились, ведь я здесь тайком.

Женщина вежливо поклонилась и приобняла его. Затем направилась к выходу, попрощалась с Василисой и скрылась в коридоре.

Проводив её непонимающим взглядом, ассистентка вопросительно посмотрела на Бирюзу.

В его правой руке что-то шуршало. Он поднял запястье и с лучезарной, мальчишеской улыбкой развернул сложенный вдвое пакетик, из которого выскользнули два десятка зеленовато-синих американских долларов.

Гримёрная лампа подсвечивала рельеф краски, тонкие линии портрета, сухой блеск бумаги. Всё сияло так, как может сиять только свежая, настоящая валюта.

Маэстро глянул на ассистентку, всё ещё сияя. Но Василиса радоваться не спешила. Сумма огромная, и деньги чистые. Слишком чистые. Она знала: за чистыми деньгами всегда скрывается что-то грязное.

С момента ухода незнакомки прошло всего несколько минут, а мысли в голове уже заваривались в кашу.

Всё это время помощница сидела в углу и о чём-то размышляла, нервно постукивая пальцами по столешнице. Это действие должно успокаивать, но, увы, лишь усиливало напряжение.

Бирюза витал в облаках и искрился радостью. Он насвистывал под нос, посматривая на своё отражение в зеркале. Мелодия игриво разносилась по помещению, а свой образ, столь благодатно отражённый, мужчина награждал жемчужной улыбкой, приглаживая редкие волосы.

Ей оставалось только наблюдать, чем она и занималась, пасмурно следя за происходящим.

В финале всех этих манипуляций профессор достал из внутреннего кармана партийный билет и, пересчитав валюту, аккуратно отложил часть на стол. Остальное убрал в документ и закинул его обратно.

— Не свистите, денег не будет, — язвительно пробормотала Василиса, придав тону тяжёлую мрачность.

Он наконец-то обратил на неё внимание и беспечно хохотнул. Эта реакция заставила её взбунтоваться и чуть ли не съесть его взглядом.

— Объясните, пожалуйста, что происходит?! Что это за женщина? Вы её знаете?

— В первый раз вижу. Пришла просить помощи. У неё двое детей. Девочка, на пару лет младше моего сына, и пацан, Игорь, чуть постарше. Вот он и болеет. Точнее, лежит в коме уже третий год. Черепно-мозговая травма. Полный овощ, даже не двигается.

Василиса недовольно скривилась, а профессор как ни в чём не бывало продолжил:

— Естественно, никто помочь не может. Ну что женщине страдать? И так вся измучилась за это время. Так хоть успокоение найдёт. Иконку её зачаровал, будет сидеть, молиться. Надежда умирает последней.

— Виктор Андреевич, — напористо прервала девушка, — вы вообще понимаете, что это за деньги? А шуба у неё соболь натуральный, не подделка! Вы же не с луны свалились.

— Да, шубка что надо. Такую же хочешь? — подмигнул он небрежно.

— Господи, я хочу дожить до старости и, желательно, с целёхонькими костями. Это же огромная сумма, а женщина явно не бедствует — не из простых!

— Да, сумма немалая. Ну и что с того? Эти бумажки — пропуск в люди. А вот ты, похоже, не очень это понимаешь. Мы с тобой сколько уже горбатимся?

— Это риторический вопрос?

— Нет, вполне себе серьёзный. Помнишь, через что мы прошли и как начинали с уличных выступлений? Ты с первого курса мне помогаешь, почти семь лет, и только три года назад, с горем пополам, нам удалось выбраться на сцену и стабильно зарабатывать.

— Да, и что? Наш заработок вполне себе легальный, — гневно отрезала она. — А эти доллары легальными быть не могут! Это же риск по уши, взять столько и ничего не дать взамен. Вы хоть знаете, сколько это по курсу сейчас?

На миг призадумавшись, мужчина почесал подбородок.

— Если из рук в руки, то, вроде, за пятёрку берут. Но если я ошибаюсь, то подскажи.

— Нечего тут подсказывать! Вот именно, за пятёрку! Это же космические деньги! Мы можем влететь по полной.

— Всё под контролем. Женщина ещё спасибо скажет, что хоть сон ей вернул. А то с ума сходит, не спит толком.

— Ага, скажет, как же. Давайте-ка я лучше догоню её и верну?

— Не глупи. Я же не говорил, мол, что точно вылечу. Не дурак. Объяснил, что многое зависит от веры, а процесс выздоровления быстрым не бывает. Путь тернист, но руки опускать не стоит, да и себя изводить тоже.

Бирюза объяснялся спокойно, с присущей ему уверенностью. Слова чуть сбили остроту, но тревога никуда не делась.

— К тому же, ну что она нам сделает? В милицию пойдёт? И что потом? Да там посмеются только.

— Мне кажется, что такие по милициям не ходят. И кто эта женщина? Откуда?

— Да чёрт его знает, я же не справочная. Не переживай, эта Светлана Юрьевна — дама добродушная и простая. Никакой опасности в этом деле нет.

Безмолвно закатив глаза, ассистентка уставилась в потолок.

— Послушай, ну что ты, ей-богу? Дали — взяли. Всё, выброси из головы. У тебя, кстати, скоро день рождения, — приободрил он, пригладив карман с партбилетом, как какую-то драгоценность. — А подарок я тебе организую.

— Не надо мне никаких подарков, — взъелась Василиса, скрестив руки на груди. — Вы крайне самодовольно и безрассудно себя ведёте. Думаете, если доллары убрали в билет, то и партия поможет, когда возникнут проблемы?

— Какие проблемы?

— Да такие, Виктор Андреевич. Доллары в стране не ходят, это опасная валюта — нехорошая. И если люди, промышляющие этой валютой, нагрянут, то ваша дряхлая партия нас не спасёт.

— Девочка моя, что за вздор? Что значит дряхлая?! Не говори так!

— То и значит. Вы как будто в своём мире живёте и новостей не читаете. Она на ладан дышит, карабкается, а вот эти доллары наверняка от тех, кто уже понял, что карабкаться не вариант и пробивает двери ногами.

— Перестань, хватит! Ты взрослая, но иногда кажешься мне всё той же несмышлёной девчушкой. Как же ты мне напоминаешь свою маму, порой.

Девушка, не любящая этих сравнений и не помнящая мать, но ненавидящая её за побег из семьи, поникла.

Уловив её колкое отчуждение, профессор поспешил сгладить напряжение и добавил:

— Насчёт подарка — надо, не надо, но будет. К тому же, ты сделала для меня больше, чем кто-либо в этой жизни, как бы странно это ни звучало. Я бы хотел тебя порадовать.

Василиса печально посмотрела на Бирюзу.

Как до него достучаться? Да никак. Какой в этом смысл, если он пригвоздил себя к облакам, превращающимся в тучи, и упорно не замечает грозы?

Подойдя к ней, мужчина остановился в нескольких шагах. С виду такой простой, сшитый по старой выкройке, он верил во что-то большее, нереалистичное, забывая, что сам является лишь иллюзией блага и стабильности. Ведь их деятельность — пшик, ничто.

Ей стало грустно от этого беспросветного упрямства и инфантильности. Бирюза уловил её скрытые эмоции и умело переключил внимание помощницы.

— Послушай, давай-ка примем это как счастливую случайность. У нас есть возможность к следующим выходным пробиться на радио. Хотя бы попробовать. Не стоит упускать такой шанс. Мы же мечтали об эфире, помнишь?

— Радио? — переспросила она, не веря его словам. — Но подождите, как радио? Уже? — вскинула Василиса брови, ощущая разрастающийся огонёк азарта.

Его уловка сработала. Точнее, ассистентка позволила ей сработать, пряча опасения за перспективы и амбиции.

— А что значит «уже»? Сколько ещё ждать? Есть возможность — реализуй. Из этих денег дам тебе половину. У нас есть четверо товарищей, их надо умаслить. Кто-то более лоялен, кто-то менее, но все они знают и меня, и тебя. Я направлюсь к представителю отдела агитации и пропаганды крайкома КПСС и к куратору от КГБ.

Поплевав на пальцы, мужчина подогнул края купюр и забрал их часть со стола.

— С тебя те, кто полегче. Но это не значит, что они не будут упираться. Суммы должно хватить. Если что, добавлю из накопленного. Попробуем просочиться на местное краевое радио. Найдёшь Беляева, руководителя редакции, и Буликова, начальника техслужбы. Оба мои хорошие товарищи. На всякий случай, купи водки. Они выпивают, прилично. Понимаешь, к чему я клоню?

— К тётке в больничку идти? За янтарной кислотой? — обречённо уточнила девушка, вовсе не горя желанием посещать это затхлое заведение, где некогда проходила практику.

— А как иначе? Твоя тётка, Любовь Антоновна, не откажет, — пожал он плечами. — Кислоту в шприц добавишь, потом через пробку иглой, будет им волшебство. Скажешь, что я зачаровал, и водка беспохмельная. Только не перекисли. Пусть порадуются чуду. Ну и каждому накинь по валюте. И не забудь добавить, что горком не против. Я за выходные уже всё устрою, они позвонят и подтвердят. И тогда эфир наш.

— Хорошо, — лаконично ответила она, поднимаясь и подходя к вешалке.

Закутавшись в шарф и накинув кожаную косуху со свисающими из швов нитками, девушка подхватила сумочку и краем глаза уловила, как профессор оценивающе оглядывал её, о чём-то размышляя. Затем он перевёл взгляд на свой карман с долларами и тонко улыбнулся.

***

Приложение 4 к материалам дела 217—89.

Обнаружено при обыске 2 ноября 1988 года в квартире, по адресу: г. Хабаровск, ул. Дзержинского, д. 14, кв. 236.

Фрагмент предположительно личных деловых записей гражданки Яровой Василисы Егоровны, 1963 г.р., написанный от её лица. Характер изложения допускает, что данный фрагмент носил служебно-личный смысл, тезисное описание плана действий. Стиль разговорный, эмоционально окрашенный, временами пренебрежительный.

Приписка:

Обнаружено в личных записях Яровой.

Следователь Дмитрий Семёнович Бражко.

г. Хабаровск, 3 ноября 1988 года.

Запись по дням. Приводится в полном объёме:

24 октября, понедельник: Больница — мимо. Тётя не на месте, не её смена, хотя заместитель главврача и чуть ли не живёт на работе. Поехала к ней домой. Застала. Та взяла отгул, приболела. Выпили пресный чай, перекинулись парой слов. Договорились встретиться завтра в приёмном отделении для передачи кислоты.

25 октября, вторник: Валюту не меняла, отдам так, чтобы наверняка. Забрала кислоту. Литровки «Столичной» нашла, шприцы при себе. Купила их на десятку дамы с перегаром, Людмилы Павловны.

26 октября, среда: День рождения, ничего необычного. Днём на Ленина, 71. Редактор и техник. Сделано. Начали упираться, как бараны, но не надо тут. Нахмурила брови, выложила зачарованное пойло, вскользь «проговорилась» про день рожденья. Мол, сегодня мой день, да ещё и вечер почти: берите водку и бухайте и на глазки посмотрите, ещё ресничками похлопала. Зря, что ли, тени с тушью переводила? Не посмели отказать, смущались и краснели, как томаты. Эфир в руках. Профессор своих тоже дожал. Не подвёл.

27 октября, четверг: Утром — текст, днём — в печатку. Сотня объявлений. Без изысков. Жду до завтра и забираю.

28 октября, пятница: Забрала. Утром расклеила. Да, сорвут малолетки — и ладно, всё равно. Эфир уже завтра, а объявления — мелочь. Трансляция и так на тысячи ушей.

***

Прошло чуть больше недели с момента выступления в театре. На улице стояла всё такая же мерзкая, промозглая погода. Ни осень, ни зима, ни туда ни сюда. Сырой ветер пронизывал до костей, то и дело подталкивая в спину.

Уже около восьми вечера. Василиса добралась до места встречи и остановилась напротив небольшого здания на Ленина, 71. Именно здесь располагалось местное краевое радио. Повезло, что одобрили вечерний эфир, а не утренний. Это стало неожиданностью и для неё, и для Бирюзы.

Позднее время — идеальное: народ уже отошёл от похмелья, но ещё не успел напиться заново до отключки. Самое то. Промежуток короткий, но точный, когда ухо у публики мягкое, а мозги ещё не расползлись. Именно тогда любая ерунда воспринимается особенно хорошо, тем более если звучит из знакомых источников.

Накануне она прагматично подготовила ответы на ожидаемые вопросы ведущего и созвонилась с профессором, чтобы скоординироваться по последним деталям. Но теперь он опаздывал. До эфира оставалось не больше десяти минут, и девушка, на дух не переносящая непунктуальность, начинала злиться.

Переминаясь с ноги на ногу у крыльца и наблюдая, как пар медленно тянется изо рта в холодном воздухе, она надеялась, что это зрелище хоть немного её успокоит или растянет время.

Наконец-то вдалеке мелькнули фары знакомой машины, быстро направляющейся к ней. Белый «Москвич» резко затормозил.

Припарковавшись с ювелирной точностью, Бирюза стремительно выскочил. С искромётной улыбкой он натянул шапку, но, в последний момент передумав, отбросил её на водительское сиденье.

Заметив беспечного коллегу, ассистентка тут же направилась к нему, поджав замёрзшие губы.

— Виктор Андреевич! Мы же договаривались к половине. Я вас уже полчаса жду! — выпалила она, чтобы профессор в полной мере проникся её раздражением.

Бирюза молча поправил очки, открыл багажник и аккуратно извлёк пакет на молнии. Артистично повернувшись на каблуках, он торжественно произнёс:

— Дорогая моя Василиса, с прошедшим днём рождения! Совсем замотался, но не посмел забыть и, конечно, хотел тебя порадовать! Этот подарок — тебе! — Он сделал широкий шаг вперёд, чуть расстегнув молнию на целлофане. — Желаю всегда оставаться собой, не растворяться в серой массе и продолжать радовать этот мир своей очаровательной улыбкой!

Позабыв о раздражении, девушка замерла с приоткрытым ртом, не зная, что сказать.

Перед ней лежала шуба — новёхонькая, с биркой.

Белый песцовый мех. Нет, не просто шуба. Не просто песец. Длинный покрой, премиальный. Немыслимо! Само воплощение самодостаточности и роскоши, доступной лишь нескольким десяткам людей в Хабаровске и разве что паре сотен москвичей!

Ассистентка с трудом подбирая слова, выдавила из себя:

— Виктор Андреевич, что это? Вы с ума сошли? — к концу фразы её голос дрогнул.

— А вот и нет! — Он вручил ей бесценный подарок и картинно поклонился. — Заслужила!

— Я не приму.

— Примешь, куда ты денешься.

— Извините, не могу, это чересчур. Она наверняка стоит дороже вашего «Москвича».

— Хватит. Уже купил, уже не вернуть. Предлагаешь мне самому её носить что ли? Давай ка не упрямься, бери.

Раздираемая сомнениями, Василиса расстегнула молнию, и с трепетом опустила ладонь внутрь целлофана. Дыхание перехватило и застыло где-то внутри, не находя выхода. Никогда в жизни она не чувствовала ничего подобного. Песец на ощупь прохладный, шелковистый, почти нереальный. Пальцы зарылись глубже, передавая немыслимые ощущения восторга. Ворсинки щекотали ладонь и отзывались благородной пышностью. От этой мягкости по спине и затылку пробежали мурашки.

На секунду зачем-то проскользнула навязчивая мысль об опасной валюте, но тут же испарилась. Сейчас всё равно, уже всё равно. Радость застилала глаза, оттесняя любые переживания.

— Ты тут? Примерь, ну же! — окликнул Бирюза, вырывая её из блаженного транса.

— Виктор Андреевич, — с трудом выговорила она.

— Никаких пререканий! Давай же!

— Я… — сглотнула девушка, выравнивая дыхание.

Рука аккуратно потянула собачку вверх, застёгивая до конца. Он, заметив её плохо скрываемую реакцию, удовлетворённо заулыбался.

— Не стесняйся, прошу. Хочу глянуть, по размеру ли?

— Вы меня убили, наповал.

— Ха-ха-ха! Ну, признаться, подобной цели я не преследовал, хоть и искренне рад, что смог растопить твой лёд. Ты примеришь, в конце концов?

— Обязательно, но не сейчас. Мы и так опаздываем. Нас уже ждут и точно начинают нервничать. Давайте поспешим, пожалуйста?

— Да-да, конечно, пошли, — кивнул он, укладывая шубу обратно в багажник. — Ну, тебе понравился подарок? Хотя можешь не отвечать. Вижу, получилось порадовать и удивить.

Врать не имело смысла. Да и зачем после такого? Сдержанным тоном, помощница ответила:

— Как такое может не понравиться, Виктор Андреевич? Спасибо, я безмерно благодарна. Но такие деньги… Сколько?

Он, предугадав вопрос о стоимости, рассмеялся, поворачиваясь к ней:

— Ты как всегда, истинный прагматик и в душе бухгалтер!

Бирюза вдруг осёкся, внутри него что-то оборвалось, лицо побагровело.

Кашель подкатил резко и тяжело, дробно разнесясь по пустой улице. Плечи вздрогнули, спина сгорбилась. Профессор опёрся на машину, достал из кармана платок и поднёс ко рту.

Василиса наблюдала за этими действиями с привычной тревогой, но молчала, зная, что мужчина расстраивается, когда замечают недуг или сочувствуют ему.

Когда приступ прошёл, на сгибе платка осталось алое пятно, осевшее на ткани рядом с предыдущими.

— Вам становится хуже? — осторожно спросила помощница, зная ответ наперёд.

— Всё нормально, не бери в голову. Пошли уже, сама же торопила, — пробулькал он с хрипотцой и направился к зданию, вытирая изгиб губ подушечками пальцев.

***

Дом радио начали строить ещё в прошлом десятилетии, но из-за капризной почвы стройка затянулась. Внутри всё выглядело так, будто ремонт не просто отставал от графика, а стыдливо сдался, так и не дотянув до финиша: облезлые стены, провалившиеся ступени, запах побелки, вперемешку с плесенью. И всё же жизнь здесь теплилась. Сквозь недоделки, вопреки всем затруднениям, эфиры продолжались. Сотрудники давно уже срослись с этим местом, как старая мебель с обшарпанными подоконниками и скрипучими половицами.

Ассистентка молча протянула профессору заранее заготовленную бумажку с ответами, аккуратно оформленными деликатным почерком, с акцентами, сносками и пометками на полях. Виктор Андреевич хоть и умело исполнял свою роль, всё же временами терялся.

Чай, печенье, пара минут прочистить горло — и эфир начался.

Взбалмошный ведущий, заряженный сотнями кружек кофе, выделялся среди своих коллег быстрой речью и звонким голосом. Нажав на красную кнопку «вещание», он затараторил:

— Уважаемые слушатели, сегодня у нас в студии сам товарищ Бирюза! Целитель, как говорится, от Бога. И не какой-нибудь там столичный, а наш, дальневосточный! — с воодушевлением прокукарекал он, как петух с жерди курятника, и тут же подался вперёд, протискиваясь сквозь радиоволны в каждый захолустный радиоприёмник.

Василиса звонко хихикнула.

Это вполне себе эксцентрично, и, надо признать, весьма завлекающе. Подача что надо, есть чему поучиться!

Настрой оказался пылким, общение вышло оживлённым.

Всё шло как по маслу, каверзных вопросов удалось избежать. То ли сотрудника станции заранее предупредили, что гостя лучше не расстраивать, то ли это его собственная инициатива. Мало ли, вдруг разозлит целителя, а тот возьмёт да наложит какое-нибудь зачарование. В лучшем случае заставит работать в этих задрипанных помещениях до самой пенсии, а в худшем закодирует. И не по методу Довженко, а по своему, авторскому. При виде бутылки заставит плеваться, живот скрутит, да ещё и несвареньем приправит, как вишенкой на торте.

Тем не менее, пара скользких моментов всё же проскользнуло.

— А сколько вы заработали за эти десять выступлений? И на что пошли деньги? Всё-таки зал немаленький, да и в центре города, как-никак краевой театр драмы.

Профессор среагировал мгновенно, не растерявшись. Подготовленный накануне ответ спас. Читая с листа, он спокойно и уверенно объяснил:

— Да, зал просторный, но заполняется максимум на треть. Билеты по восемь рублей. Конечно, за всё время сумма набралась приличная, но большая часть уходит на аренду, технику, полиграфию. А главное, у нас с моей протеже имеется мечта: открыть приют или сделать что-то полезное для нашего сплочённого общества. Хочется помогать больше, понимаете? Никакой задней мысли. Я сам на «Москвиче» езжу, как и многие. Народ подтвердит.

Маэстро сопроводил ответ добродушным смехом.

По ощущениям, сработало. Всё выглядело так, что вопросы задаются не для галочки, а с искренним интересом. Да и вообще, эфир шёл под ритм, заданный профессором.

Выделенный час подходил к концу. Василиса не знала, какой охват вещания, но нутром чувствовала — теперь можно смело просить у директора театра вечернее время, и, возможно, процент поменьше. А если повезёт, зал соберётся не на треть, а полный!

Следующее выступление планируется в середине декабря. Пока билетов нет, но всему своё время. Хотите, запишем вас в очередь? Это вам не какой-то зачарователь из подворотни. Это — Бирюза!

День определённо удался. Настроение светлое и тёплое, хоть и не в лад с погодой. Внутри клокотала тихая радость. Новенькая, премиальная шубка, а ещё, по традиции, профессор передаст ей ключи от машины на выходные. Так бывало всегда, если Лиходеевым транспорт не требовался.

Это же реально? Не сказка? Пожалуй, этот день рождения выдался лучшим в моей жизни!

Глава 4

Конец эфира. Всё прошло идеально. С ведущим распрощались быстро и спустились по ступеням с крыльца.

К этому времени пошёл мелкий дождь, который, как казалось, огорчился, обнаружив себя над Хабаровском, и рыдал всё сильнее. Но неприятная погода вкупе с порывами ветра ничуть не умаляла эйфории.

Улица уже уснула в безлюдной тишине, и только на обочине стоял серый японский минивэн — один из тех редких автомобилей, что ввозят во Владивосток прямиком из Японии. Фары иномарки томно и мягко подсвечивали мокрый тротуар.

Девушка на мгновение остановилась и, задумавшись, поймала себя на странной мысли. Отчего-то новая шуба показалась ей такой же неестественной, как и этот минивэн.

— Ох, как всё замечательно прошло! Ты умница, с ответами не подвела, держи ключи, — профессор протянул ей брелок от своего автомобиля, выводя из ступора. — Завтра вечером вернёшь или в понедельник утром?

— В понедельник, если не возражаете.

— Конечно, не возражаю, тебе попробуй возрази. Только не задерживайся, а то мой Димка снова найдёт предлог профукать пары, — отчеканил Бирюза, направляясь к «Москвичу».

Василиса, предвкушая примерку волшебной шубы и свободный транспорт в своём распоряжении, направилась следом, украдкой поглядывая на замысловатое творение японского автопрома.

Внезапно из тени вышел необъятный мужчина в чёрной кожанке, фигурой напоминающий буйвола, и невзначай посмотрел в их сторону. Морщинистый лысый череп, испещрённый старыми шрамами, блеснул от влаги. Незнакомец кривовато улыбнулся и окликнул профессора:

— Здравствуйте, уважаемый. Сигаретки не найдётся?

Голос прозвучал нарочито вежливо и дружелюбно.

— Доброго вечера, товарищ. Не курю, — уверенно произнёс профессор и вопросительно обернулся к помощнице. — Ты ведь тоже?

Девушка, интуитивно ощущающая неладное, промолчала, лишь отрицательно мотнув головой.

Повисла давящая, удушливая пауза. Неясное, липкое чувство тревоги подступало медленно, но верно.

— Эх, спортсмены, молодцы! — гоготнул незнакомец и с каким-то наигранным удивлением добавил: — А вы, часом, не тот самый чудо-лекарь, что сейчас по радио выступал? Как вас там Бирюза, да?

Насторожившись, профессор едва заметно кивнул.

— Во-о-от же совпадение, — протянул мужчина, состроив изумлённую мину, смахивая капли с выбритой лысины. — А я как раз мимо проезжал, слушал эфир. Представляете?

— Да уж, и правда, совпадение, — глухо отозвался Бирюза, скорее всего, догадываясь, что эта встреча вряд ли случайна. — А вас как зовут? Могу чем-то помочь?

— Меня? Лёха Медведев, — лениво вывалил тот, мерзко сморкаясь ноздрёй на тротуар. — Но проще — Медведь. А малышка эта ваша? Представите? — поинтересовался он, указав на Василису пальцем с серебряной печаткой.

Как отец, прикрывающий дочь, Бирюза шагнул в сторону его руки, заслоняя ассистентку от назойливого амбала. Мужчина, похоже, этот жест не оценил. Его пронизывающий взгляд столкнулся с глазами целителя, защищёнными лишь выпуклыми линзами очков.

Воцарилась тишина. Амбал через плечо профессора окинул её колким взором. Она нервно сглотнула. Чувство опасности сдавило внутренности.

Поддавшись на вопрос и явно желая разрядить обстановку, Виктор Андреевич всё же решился представить помощницу, неуверенно повернувшись к ней.

— Это моя протеже…

— Хорошенькая. Любите девочек помладше? — по-хамски прервал тот.

— Извините? Не понял, о чём вы? — Бирюза перевёл взгляд на мужчину и смутился.

— А чего непонятного? Любите молоденьких кисок? Тех, что посвежее? — не моргая, спросил тот.

— Вы с ума сошли? Как вы смеете? — в возмущении приоткрыл рот Бирюза, поправляя очки на переносице.

— Эй, малая, твой папик отнекивается, а ты что скажешь? — переключился на неё Медведь.

Вопрос остался без ответа, за неё вступился профессор:

— Что вы себе позволяете?..

Мгновения хватило. Амбал вскинул руку над собой и, замахнувшись со всей силы чем-то тяжёлым, приложил глухим ударом Бирюзу. Очки слетели, раздался хруст разбитого стекла. Девушка вскрикнула. Профессор жалобно застонал и рухнул в лужу.

Она в ужасе сделала шаг назад. Всё замерло.

Только удалось набрать в лёгкие воздух, чтобы закричать, как сбоку подскочил силуэт. Кто-то впился в волосы и с размаху швырнул вниз. Лицо впечаталось в асфальт. Крик захлебнулся в зародыше. Что-то хрустнуло над глазом, как сухая ветка. Вспыхнули звёзды, в ушах зазвенело, горизонт завалился.

— Слышь, шавка, посмеешь орать — грохнем прямо тут. Сначала твоего папика, потом тебя, — зарычал звериный голос.

Рука тяжёлая, мясистая, приподняла её, как пушинку, и поставила на колени. Левый глаз заливала кровь, но правый видел этот глянцевый, мокрый от дождя ствол пистолета, уткнувшийся прямо в лоб. Ассистентка пошатнулась, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. Голос профессора вырвал из полуобморочного состояния.

— Что вы делаете?! — прохрипел он.

— То же, что и ты. Лечим, — гаркнул один и кивнул второму. — Боров, пакуем их.

— И её?

— И её!

Василиса поджала дрожащую ногу, попыталась удержаться и не упасть, нащупывая ладонями тротуар. Она хотела что-то сказать, но не смогла. В этот момент на голову накинули плотную ткань.

Темнота поглотила. В отчаянной надежде вырваться, получилось дёрнуться в сторону, слабо и бесполезно. Этого даже не заметили.

Где-то сбоку раздался стон Бирюзы. Было слышно, как его поднимают, а ботинки скребут носками по асфальту.

Глухой удар, бурлящий выдох, потом тишина.

Сзади лапища с силой хлопнула по спине. Дыхание перехватило, душа вылетела из тела, разрывая рёбра. Её схватили за шкирку и потащили. Ноги, не касаясь тротуара, болтались.

Открылась металлическая дверь кузова.

Руки резко заломили за спину, едва не вырвав плечи из суставов. Василиса закричала, но тут же ощутила пощёчину, звоном наполнившую барабанные перепонки. Шея с трудом выдержала удар и хрустнула. Всё поплыло, а на запястьях щёлкнул металл наручников.

— Ещё раз закричишь, малая, язык вырву. А попробуешь стащить мешок, отрежу башку и оставлю в нём, — процедили сбоку, швырнув вперёд.

Плечо упёрлось в жёсткую поверхность — салон японского автомобиля.

— Тебя тоже касается, профессор, — хладнокровно сообщил второй голос.

Виктор Андреевич рухнул где-то рядом, тихонько завывая.

— Что вы делаете? Если это из-за денег, то я всё верну. Сегодня же. Отдам половину, завтра остальное, соберу и отдам! Всё, что нужно!

Эти твари не ответили. Дверь с грохотом захлопнулась, мотор завёлся, а машина рванула вперёд, скользнув шинами по мокрому асфальту и набирая обороты.

Откуда-то спереди разнёсся громкий стук по обивке, а потом предупреждение:

— Эй! Внимательно — ни звука. Услышу — убьём. Лежать на месте, не рыпаться.

Она и лежала, подогнув ноги под себя, ничего не видя. Вздрагивала всем телом, ловила ртом воздух и сопела. Что-то тёплое обволакивало лицо, а на губах и языке появился металлический привкус. Глазница от удара об асфальт пульсировала безумным ритмом. Такой боли Василиса не ощущала никогда — боль раздробленной кости. Из-за неё беззвучные слёзы катились, не переставая, смешиваясь с кровью и заливая ткань изнутри. Мешок, провонявший пылью, сыростью и сигаретами, приклеился к губам. Дышать становилось всё труднее. Пришлось перевернуться на живот и уткнуться лбом в пол, чтобы мешковина отлипла и впустила воздух.

Удалось. Кислород нехотя пробрался в узкое пространство между шеей и тканью.

Машина мчалась в бездну. В салоне, пропитанном запахом бензина, слышались дыхание Бирюзы и громкая пульсация её висков. То бросало в жар, то в озноб, и так по кругу. Руки свело, а запястья сдавливало так сильно, что наручники ощущались гильотиной, готовой отсечь кисти. В горле стоял ком и подступала тошнота.

— Василисонька… — выдавил голос.

Боже, это голос Виктора Андреевича?

— Эй, ты тупой?! — раздалось спереди. — Я сказал ни звука!

Бирюза замолчал. Девушка вцепилась зубами в мешок, слёзы хлынули с новой силой.

Впереди послышался приглушённый разговор.

— Нахрена нам девка? Сказано брать только мужика.

— А чё ты хотел? Отпустить? Нельзя, свидетельница.

— Да я врубаюсь. Только что Мирному теперь скажем?

— Может, это в лесополосе кончим её? Как будто и не встречали сучку? Виталию Николаевичу говорить не будем. Я думаю, ему насрать.

Эти слова просвистели в её голове пулей и уже убили, без возможности выжить. С языка сорвался еле слышный протяжный и тонкий стон, похожий на щенячий скулёж.

— Не, без команды не будем. Не нам решать, если узнает — шкуру спустит. Ты же его знаешь, он гайки по всем фронтам закручивает.

Повисла пауза, а потом последовал ответ:

— Слушай, девку всё равно грохнут, зуб даю. А баба-то молодняк. Чё добру пропадать?

— Да ну, тощая, что моя покойная мать. Я её одной рукой подхватил, — хмыкнул второй.

— Да не гони. Тебе часто такой шанс перепадает? Мне вот нет. Пойдёт!

— Хм, ну, может, и правда…

Мир застыл. Всё внутри оборвалось. В шокированном разуме вспыхнула картина: двое переглядываются, улыбаются, глотают хищные слюни, как бешеные собаки.

Она сжала губы, стараясь не издавать лишних звуков. Минута. Две. Три. Множество.

— Ну чё? Осчастливим малую и её папика?

По салону пронёсся сдавленный смех, утопающий в приглушённом эфире местного краевого радио, где вещал знакомый диктор.

— Ну а хули нет, давай. Ща на трассу свернём, найдём место.

— Резинка есть?

— Не-а. Да какая нафиг резинка? Ты посмотри на неё, небось мужиков толком не видела.

Салон вновь заполнил смех гиен перед загнанной добычей.

— Эй, малая, слышь, ты же не интердевочка, не подхватим от тебя чего?

Профессор с силой забарабанил ногами по обивке.

— Что бы вы ни собрались делать, не смейте! Слышите?! Что вам нужно? Я отдам всё! Деньги, машину, драгоценности — всё, только не трогайте её!

Ответа не последовало, машина сбавила ход и свернула на бездорожье.

Из горла девушки вырвался раздирающий стон. Она и представить не могла, что голосовые связки способны на нечто столь неестественное.

Скорость автомобиля постепенно снижалась. Оставалось молиться, чтобы всё происходящее оказалось глупым наваждением, кошмаром, готовым вот-вот рассеяться, чтобы реальность стала абстракцией, чтобы очутиться в сотнях километров отсюда или там, где не существует измерений, а время можно отмотать назад.

Минивэн остановился, кузов качнулся. Через несколько секунд дверь распахнулась, впуская холодный ветер в салон.

Хищная клешня стиснула лодыжку. Василиса дёрнулась и вывернулась, но тяжёлый удар по бедру припечатал к металлическому дну автомобиля. Выбраться — без шансов. Кто-то дёрнул наружу, а затылок ударился о бампер так, что мешок сполз до подбородка. Девушка упала в мокрую грязь и заорала во всё горло, надеясь на помощь.

Удар. Прямо в висок. Вспышка боли, а затем всепоглощающая тьма.

***

Пощёчина. Ещё одна. И ещё, возвращающая к сознанию.

Мешок сорвали. Глаза кое-как сфокусировались и увидели двух человекоподобных зверей, похожих друг на друга, как близнецы. Она в ужасе замотала головой, вдавливаясь в холодную землю.

— Эй, не ори больше и не отключайся, поняла? Хочу видеть твоё лицо.

Сзади взревел профессор:

— Не смейте, сволочи! Не смей…

Выстрел. В воздух. Вспышка осветила мокрое поле и колею от шин. Запах пороха впился в ноздри.

Бирюза мигом затих.

— Ещё слово — убьём девку. Возьмёшь на себя вину, чудотворец? — с издёвкой спросил тот, что стоял левее. — Или из могилы её потом поднимешь?

Другой заржал, как конь. Внутри тихо заплакал Виктор Андреевич, проговорив:

— Прости меня, девочка.

Всё по-настоящему. И то, что сейчас произойдёт, — неизбежно. Взгляд вцепился в этих нелюдей. Тут темно, но приглушённый свет салона освещал морды: каждую черту, каждую морщину, все шрамы и тени, движения. Как хищная птица, она отметила мельчайшую деталь, запоминая их.

— Делайте, что задумали, твари. Но если я выживу, клянусь, я вас найду. Я вас сожгу. Отдам долг, чего бы мне это ни стоило.

Один из них загоготал и небрежно почесал за ухом.

— Ух ты, какая грозная пташка. Ну, ты это, малая, языком лишний раз не мели. Крылышки у тебя уже подрезаны, а язык ещё цел. Пока что цел.

Другой прыснул:

— «Если выживешь». Ключевое слово, подруга. А сейчас… Совокуплялась когда-нибудь с дикими животными? Я — Лёха Медведь, а это, — кивнул он на второго, — Гриша Боров. А ты — домашняя скотина. Но только есть нюанс, — амбал сделал шаг к ней и склонился, — от скотины людям проку больше, чем от тебя и ваших исцелений.

Он харкнул сухой слюной прямо в её лицо. Второй расстегнул ширинку и спустил джинсы. Дрожь прошлась по позвоночнику.

***

Автомобиль двигался медленно, переваливаясь через ямы и колдобины, раскачивая салон. Каждый толчок напоминал о случившемся, скручивая мышцы живота и выворачивая внутренности. Желудок сводило. Спереди тянулся запах табака, забираясь в нос и гортань, усиливая дурноту и вынуждая сдерживать рвотный позыв.

Мешок всё так же прилипал к лицу. Но теперь наплевать на этот дискомфорт. Уже всё равно. Минут двадцать назад она почувствовала, как жизнь покинула тело. Что-то внутри сломалось и оборвалось. Какая-то часть испарилась безвозвратно и не вернётся. Её забрали и искромсали те, кто не имел на это права.

Теперь, похоже, впереди забвение. Иронично: ещё днём узнаваемая и любимая многими, а вечером — хладный труп, без имени и личности. Затем — бездыханное нечто, прикопанное где-то в лесу. Черви, плоть, опарыши на костях. Ледяная яма с грязью и её распростёртые объятия — подарок на двадцатипятилетие.

А может, это семейное? Отца тоже не нашли в Афганистане, просто признали без вести пропавшим, а по факту… Что ж, папа… скоро встретимся. Ты далеко, но земля-то одна. Где ещё лежать, как не в ней?

Слёзы иссякли. Осталась зияющая внутри дыра.

Иномарка затормозила. Послышался скрежет металлических ворот и чей-то голос:

— Всё нормально? Вы долго, мужики.

— Всё тип-топ! Возникли сложности с грузом, но порешали, — весело отозвался водитель.

— Ясно, вас ждёт Мирный, давайте шустрее.

Машина снова тронулась и проехала совсем немного. Салон открыли. Их вытащили и поволокли вперёд. Сквозь мешок пробивался свет. Территория, похоже, обжитая. Где-то рядом завыли собаки, цепями бьющиеся о вольер.

Мысок сапога ударился о что-то твёрдое. Василиса споткнулась и едва не упала, но кто-то удержал, схватив за предплечье цепкими пальцами.

— Ноги выше поднимай, подруга. Здесь ступени и крыльцо, — с мерзким дружелюбием предупредил Медведь.

Впереди распахнулась массивная дверь, заскрипев петлями. Девушку остановили, а перед ней, в паре шагов, прозвучал голос неизвестного мужчины:

— Почему задержались?

— Обстоятельства, Валерий Леонидович.

— А это что за баба?

— Кхм-кхм. Извините, тоже обстоятельства.

— Свидетельница?

— Да, типа того. Подружка целителя, как мы поняли, ну типа протеже. Правда, не особо разговорчивая, но не немая.

— Точно того взяли, Бирюзу?

— Да, да. Точно он, всё вышло чётко, больше никто не видел.

— А что с этой бабой? Почему вся в грязи и крови? Избили?

— Никак нет, потушили просто, сопротивлялась.

— Ясно, свободны, я сам отведу их к Виталию Николаевичу.

Её передали незнакомцу и завели внутрь помещения. Холод улицы сменился теплом, но дрожь уходить не спешила. Впереди ожидало худшее.

Глава 5

Свет пробивался сквозь мешковину всё отчётливее. Деталей разобрать не удавалось, но пространство воспринималось огромным, судя по эху разносившихся шагов.

Незнакомец вёл Василису куда-то вправо, держа за плечо. Под ногами шуршала ткань, а затем распахнулась очередная дверь. Подтолкнули вперёд, промеж лопаток, и сильно надавили на плечо. Ноги, без того онемевшие, подкосились. Она рухнула вниз, уткнувшись коленями в мягкое.

Справа судорожно кашлял профессор. Похоже, его опустили рядом.

Дверь за ними захлопнулась с глухим звуком, напоминавшим удар крышки гроба.

Прозвучал голос, грубый и суровый:

— Валера, сними с них эту хрень. Уже нет необходимости — живыми отсюда не выберутся.

— Для безопасности и конфиденциальности, Виталий Николаевич. Сейчас сниму.

За волосы рвано и неосторожно дёрнули. Ткань отлипла от лица и слетела. Живой глаз резанул свет, но вскоре очертания прояснились.

Просторный светлый кабинет, вытянутый в длину и застеленный ковром. Посередине царствовал монструозный, лакированный стол. В углу от него находилась неприметная узорчатая дверь. На задней стене висела полка с телефоном. Во главе стола выделялось массивное кожаное кресло.

На него облокотился мужчина лет сорока: поджарый, среднего роста, с короткими чёрными волосами и редкой проседью. Кожа смуглая, грубая. На морщинистом лице выделялись глубоко посаженные тёмно-карие глаза, злые и цепкие. Пышные брови, густые и непокорные, не двигались. Плечи мужчины широкие, осанка ровная, уверенная, хозяйская. Он был одет в бежевые выглаженные брюки и аккуратно заправленную в них майку-безрукавку. Из-под ткани виднелась крепкая, волосатая грудь. На запястье блестели, по виду, импортные часы.

Судя по всему, это был он, Виталий Николаевич, или как его назвали амбалы — Мирный.

Чуть правее, у зашторенного окна во всю стену, молчал высокий жилистый охранник, тот самый, что сорвал мешки — Валерий. Лысый, с орлиным носом. Он держался эталонно прямо, заведя руки за спину. По фигуре типичный бывший армеец или кэгэбист: в обтягивающем чёрном свитере, начищенных ботинках, с кобурой под боком и военным ремнём на талии. Челюсть острая, взгляд мёртвый, безразличный, с бельмом на одном глазу. Если бы Василиса встретила такого человека в городе, то непременно бы свернула с его дороги.

Слева от Мирного переминалась с ноги на ногу девочка лет четырнадцати-пятнадцати. Её взгляд, растерянный, с лёгкой сумбурностью, метался по сторонам и вскоре задержался на Василисе, выражая недоумение. Зелёноватые глаза, светло-русые растрёпанные волосы с ровной чёлкой и черты лица, до боли напоминающие женщину из гримёрки, Светлану Юрьевну.

Она обречённо обернулась. За её правым плечом, в двух метрах, на коленях сгорбился профессор. Его взор был устремлён вниз, лицо приобрело землистый оттенок. На редких волосах проступило запёкшееся пятно крови. Казалось, он не дышал, а лишь втягивал носом крохотные порции воздуха, не решаясь наполнить лёгкие.

— Ты целитель? Бирюза? — рявкнул Мирный, обращаясь к профессору. В его голосе прозвучала такая первобытная злость, что Василиса невольно стиснула челюсти, а страх набатом ударил по сознанию.

Боковым зрением она наблюдала, как Бирюза закивал, не издав ни звука.

— Валера, а это чё за девка? — мужчина ткнул пальцем в Василису. — Я же приказал твоим людям — нужен только целитель с радио.

— Непредвиденная ситуация, Виталий Николаевич, — лаконично отчитался охранник.

Незнакомая девчонка глянула на Мирного с осуждением.

— Папа, и что теперь? Ты говорил, что только целитель будет.

Он перехватил её взгляд и небрежно пожал плечами. Отодвинул кресло, опустился в него и потянулся к графину на серебряном подносе, после чего наполнил гранёный стакан прозрачной жидкостью, опрокинув в себя залпом.

— Слышь, чёрт старый, ты что наделал? — скривившись, он окликнул Бирюзу.

Тот явно не знал, что ответить. Василиса уловила, как профессор упёрся потухшим взглядом в ковёр. Молчать нельзя. Девушка тонко прочистила горло, намекая на необходимость слов. Он услышал и неуверенно заговорил:

— Я вам всё верну. У меня есть деньги, накопления

— Всё вернёшь, падла?! — стакан со свистом пролетел между ними и ударился о стену, разлетевшись на мелкие осколки.

От неожиданности, Василиса опрометчиво зажмурилась и, ощутив пронизывающую боль в брови, пустила слезу, переборола всхлип.

— Мою жену вернёшь, тварь?! Она у тебя была на прошлой неделе. Ты, урод, дал ей икону! — голос Мирного дрогнул, но не от жалости, а от бешенства. — Света ночами сидела с сыном, не спала, молилась, не отходила от Игоря, как ты и велел. Всё сердце своё вымотала на твоей, паскуда, помощи!

Мужчина с силой хлопнул ладонью по столу, и подошёл к полке за спиной, взяв фотографию.

— Ты знал, что у неё сердце больное? Знал, урод плешивый? Всё, что у Светы было, она отдала, чтобы ты спас нашего сына! — он вытянул снимок вперёд. — Сюда гляди, мразь!

Виктор Андреевич поднял голову, его физиономия перекосилась.

Со снимка на них смотрела улыбающаяся Светлана Юрьевна. В углу рамки виднелась траурная, чёрная ленточка.

— Ты убил мою жену, понял? Уб-и-ил! Ещё деньги за это взял, как киллер херов!

Василиса ужаснулась.

Я же могла вернуть деньги, догнать женщину. Почему не сделала? Идиотка, почему!?

Бирюза беззвучно шевелил губами.

— Отвечай!

Профессор, мандражируя всем туловищем, пролепетал:

— Извините. Я не знал Я хотел помочь Извините меня, пожалуйста, если сможете

— Ага, сейчас извиню. — В зрачках Мирного пробежала мимолётная тень. — Алиса, мой сейф, открой его, родная.

— А зачем?

— Открой, говорю!

Девочка с кислой физиономией направилась к дальней стене и ладонью придавила нишу под полкой. Раздался щелчок, открылась металлическая дверца с кодовым замком на панели. Пока его дочь возилась с замком, Мирный уставился на Василису.

— А ты кто такая, а? Протеже? Тоже знала, чем он промышляет и как «лечит»?

Девушка отрицательно помотала головой, не находя оправданий в своей растерянности.

— Ну понятно. От чего-то я не удивлён. Значит, и тебя за собой потянул. Поблагодари этого старого ублюдка, — сказал он и выругался на Бирюзу. — Тьфу! Как тебя вообще земля носит, мразь плешивая?

В разговор вмешалась его дочь, всё ещё пытавшаяся открыть сейф.

— Это Василиса, пап. Мама о ней рассказывала. Она не целитель, а экстрасенс. У неё прабабушка прислуживала царской семье. Она настоящая…

Охранник вполголоса произнёс «безмозглая». Прозвучало это не оскорбительно, а скорее осуждающе.

— Папа, ты слышал? Он совсем офигел, что ли?! — вспыхнула Алиса, расправив тонкие плечи. — Что ты себе позволяешь, одноглазый?

— Так, тихо! — гаркнул Мирный.

— Какое «тихо»? Почему он себе такое позволяет? При маме твой цепной пёс не гавкал!

— Помолчи, Алиса. Я тебя первый и последний раз предупреждаю. А ты, Валера, — он повернулся к охраннику, — держи язык за зубами. Будешь так со своей бабой общаться, а с моей дочерью — не смей. Усёк?

Тот покорно кивнул, а Мирный, исподлобья глядя на ассистентку, продолжил:

— Так значит, ты экстрасенс? Ну, компания, блять, достойная собралась. И что, Василиса, или как тебя там, почему не предвидела, что это случится?

Удивительно, но с интонации и мимики удалось считать — спрашивал он всерьёз. Неужели верил?

— Пап, сейф не открывается.

— Чего? — отвлечённо переспросил он. — Ах да, код. Поменял позавчера.

— Ты же никогда не менял раньше. А какой теперь?

— Знаменательная дата. День нашей свадьбы со Светой, — поникше ответил мужчина.

Повисла неловкая тишина.

— Блин, откуда я вообще знаю, когда у вас с мамой была свадьба? — возмутилась дочь, с недовольством и грустью.

Он что-то буркнул, поставил фото жены на стол, подошёл к Алисе и машинально отодвинул её, набрав какие-то цифры. Замок открылся. Внутри сейфа Василиса успела приметить бумаги, купюры долларов и аккуратно расставленные папки с крупной надписью на корешках: «ЛЕС», «СПОРТ». И оружие — пистолет.

Мирный взял его вместе с небольшой коробкой. Вернувшись в кресло, он открыл металлическую крышку, неторопливо зарядил ровно два патрона из коробки, снял предохранитель и отточенным движением передёрнул затвор, резко отведя его к курку. Пружина распрямилась, раздался звонкий щелчок неизбежного приговора.

— Пап, я не понимаю, а зачем пистолет? Ты же хотел наказать только целителя, припугнуть, — скомканно подала голос Алиса.

Бирюза, тут же уцепившись за этот спасательный круг, закинутый озадаченным ребёнком, затараторил ломающимся голосом:

— Постойте, выслушайте же меня! Это я виноват, я! Не Василиса, не она! Ваши люди, они и так с ней поступили поскотски, как звери! Она ни при чём, ни о чём не знала! Её уже наказали!

Замедлившись, Мирный нахмурился, переводя взгляд на Валеру. Тот заметно наморщился и посмотрел в сторону ассистентки так, как если бы увидел её впервые. Девушка уловила нескрываемое отвращение в этом взоре.

Алиса шагнула вперёд и заглянула отцу прямо в лицо.

— Папа, что это значит? Я не поняла, ты собираешься его убить или припугнуть? И что значит «поступили поскотски» с экстрасенсом? — наивно спросила она.

Ответ витал в воздухе, очевидный для всех, но не для девочки.

Осматривая Василису с головы до ног, тот молчал. Окровавленный и заплывший глаз, запачканная грязью одежда, спутанные волосы, разорванные у пояса джинсы — всё очевидно.

В его мимике проступило холодное безмятежие — личина равнодушия, под которой он пытался понять, не врёт ли Бирюза.

— Пап?! — напористо повторила Алиса, дёрнув его за предплечье. — Какого фига здесь творится?! Ты сказал мне, что найдёшь виновного в смерти мамы и проучишь. Но ты не сообщал, о чём задумал! Отпусти их! Слышишь? Я не хочу видеть убийства! И что значит «наказали»? Что твои псы сделали с ней? Отвечай!

Он очнулся. Мышцы скул напряглись, губы скривились. На шее вздулись вены, натянувшиеся связки превратились в струны. Гортань судорожно сжималась, не позволяя выдавить звук. Не из-за того, что всплыл факт насилия — по глазам Мирному плевать. Но дочь. Объясниться с ней ему затруднительно.

В кабинете повисла тишина. Профессор всё ещё дрожал всем телом. Наверняка Бирюза хотел выплеснуть из себя боль, рассказать о случившемся, но не решался, боясь ещё больше разозлить Мирного.

— Изнасиловали, — безэмоционально прервал молчание Валера. — Чего тут непонятного?

Лицо Алисы исказилось, осознание пришло постепенно, а затем она взорвалась визгливым, протестующим криком:

— Изнасиловали? Что? — её губы заходили ходуном. — И эти ублюдки до сих пор здесь?! Боже, папа! — вскрикнула девочка так высоко, что Василису передёрнуло. — Мама бы рассказала тебе, что об этом думает! А если бы это произошло со мной?! Как такое вообще возможно?! Отпусти их, живо!

— Не вопи, угомонись. Может, этот шарлатан врёт нам.

— Да?! Врёт?! Да ты посмотри на неё! Бедняжка еле дышит! — крикнула Алиса ещё тоньше и ударила отца по руке, едва не выбив пистолет.

Валера недовольно отвёл взгляд, а Мирный отдёрнул кисть и на всякий случай поставил оружие на предохранитель.

— Разберёмся, — процедил он.

— Разберётесь?! Убьёте их и всё?! А она тут вообще каким боком? — Алиса указала в сторону Василисы. — Ты же говорил только про целителя! Проучи его, но не убивай! И так достаточно! — зашипела она под конец.

— Хватит истерить, Алиса! Что ты предлагаешь? Мы в патовом положении. Эти оба в любом случае получат по заслугам.

— Отпусти девушку! Хотя бы её! — завыла та.

— Боже, убереги меня от мысли ещё раз посвятить дочь в семейные дела и мой бизнес, — взмолился мужчина, направив глаза ввысь.

— Папа! Ради меня и Игоря, отпусти хотя бы её, прошу тебя!

— Да как? Ты ж не дура, знаешь, чем это пахнет!

— Не дура! А ты? — едко выпалила Алиса. — Когда ты услышал эфир по радио, не подумал, что целитель может быть не один? Ты же обычно всё проверяешь, почему сейчас не стал?!

— Не пори чушь. В этом не было необходимости, я выцепил его сразу как услышал и пока был шанс.

— И её! А если бы там был кто-то ещё? Сотрудник радио? Прохожие? Дети, заигравшиеся рядом?!

— Да угомонись! Видишь же, всё прошло гладко.

— Гладко, ты издеваешься? Па-а-па! — взревела она, колотя отца по плечу.

Он ловко перехватил её удары и оттолкнул в сторону.

— Хватит, вариантов нет. Всё, иди к себе и займись чем-нибудь полезным. Готовиться к поступлению в институт. И не заставляй меня жалеть, что позволил присутствовать здесь.

— Здесь? При казни?! Ты сумасшедший?!

— Да ёп твою налево Я должен подготовить тебя к наследству, показать, как всё работает и как делаются дела. Думаешь, мы просто так живём в роскоши, потому что святые? Но ты не готова и, похоже, никогда не будешь, бестолочь.

— Наш дом уже утонул в грязи! В гробу я видела такое наследство! Придумай что-нибудь! Не смей здесь убивать людей! — выкрикнула она, замахнувшись в его сторону.

Он поймал её руку, вцепившись своей пятернёй.

— Всё, довольно. Валера, отведи Алису к себе, — мужчина аккуратно подтолкнул дочь к охраннику.

Тот подошёл и взял её под плечо. Безуспешно пытаясь сопротивляться, уже на пороге она закричала:

— Я тебе этого не прощу! Слышишь?! Это низко! Мама бы этого не допустила! Не позволила! Игорь из-за тебя чуть не умер, из-за того, что у тебя руки в крови! И ты продолжаешь!

От этих слов её отец напрягся, на висках заметно проступил пот. Прежде чем Алису вывели из помещения, он отдал приказ охраннику:

— Валера, постой. Узнай у этих двоих. Если бабу изнасиловали — на улицу кретинов. Они больше на меня не работают. Рассчитай за этот месяц и выдвори.

Цепной пёс послушно кивнул. Дверь за ними захлопнулась. Недовольные вопли Алисы ещё слышались за простенком.

Мирный нехотя покосился на Василису.

— Что с глазом, экстрасенс?

Вяло и не сразу, она выдавила из себя:

— Ударили.

— Дуру из себя не строй! Потом что? Изнасиловали?

Ответить толком не вышло, губы выдали нечто нечленораздельное, хотя слово «да» всё же прозвучало.

Мирный поднёс дуло пистолета ко лбу и почесал им морщины, вдавливая их глубже. Сложно определить, что происходило в его черепной коробке, но на лице читалось то ли озадаченность, то ли смятение.

— Раз произошло, то извиняй. Но была бы ты настоящим экстрасенсом, знала бы всё заранее.

Он водрузился на кресле и облокотился на стол, обезличенным взором уставившись на фотографию жены. Прошло несколько минут, хотя ощущалось, что время потеряло счёт.

Ассистентка и профессор стояли рядом. В мыслях вспыхивал каскад эмоций. Ненависть к себе за то, что не вернула женщине деньги. Отвращение к тому, что с ней сотворили. Злость за своё бессилие.

К этому времени Мирный уже развалился, откинувшись на спинку и опрокидывая в себя четвёртый или пятый стакан спиртного. Он мерно раскачивался, поглядывая то на фотографию, то на пистолет, лежащий рядом.

Василиса, наблюдая за этим человеческим метрономом, почувствовала такую слабость, что хотелось упасть на ковёр и больше не подниматься.

Может, охранник не придёт, и этот момент застынет? Пожалуйста, не приходи. Я готова стоять так вечно, раствориться

Дверь распахнулась. Валерий вернулся на прежнее место у зашторенного окна. Девушка наблюдала за ним затуманенным глазом и осознавала, что он всё такой же холодный и безразличный. Его шакалы либо не признались, либо тот намерен их прикрыть.

Но охранник служебно отрапортовал:

— Было, Виталий Николаевич.

— Вот дебилы — раздосадованно процедил мужчина. — Валера, ты понимаешь, что это тухляк?

— Понимаю и приношу извинения, Виталий Николаевич. Борова и Медведя вышвырнул. Больше подобное не повторится.

— А больше и не надо, уже сделано! Алиса мне теперь плешь проест! Ты как кадры набираешь, из каких соображений? Впредь все согласования по набору мне на стол. Раз ты свою работу выполнить не можешь, буду сам одобрять кандидатуры. И не смей подсовывать всякую труху. Только из доверенного круга, и чтобы лично знакомы были.

Охранник тактично промолчал. Мирный поднялся и нехотя процедил себе под нос:

— Буду звонить прокурору.

— Виталий Николаевич, — начал Валерий.

— Да завали ты! Твой косяк! — отсёк он и поднял телефонный аппарат, набирая номер, после чего плечом толкнул неприметную узорчатую дверь в углу. — Здорово, Юра. Не спишь ещё? Слушай, нужна консультация — утомлённо произнёс в трубку, закрывая за собой дверь.

О чём вёлся разговор, разобрать не удалось. Василиса слышала смешки и невнятные слова. Через какое-то время Мирный вернулся.

Опершись на спинку кресла, он начал пристально сверлить ассистентку взглядом.

— Слышь, деваха. Жить хочешь?

Она опешила.

— Глухая, что ли?! К тебе обращаюсь! — рявкнул он, раздражаясь.

Ассистентка пришла в себя и закивала.

— Ну, значит, слушай, варианта два. Первый ты уже знаешь, и, честно говоря, он мне больше по душе. Но дочь у меня ангел небесный, благодари её. Так что есть ещё второй. Менее удобный для меня, но сносный.

Он указал пальцем на Бирюзу:

— Дашь показания против старика. Скажешь, что ваш целитель — мошенник. Что всех обманывал, собрал бабки с выступлений и свалил. Всё как есть, до мелочей. Полное сотрудничество со следствием. Присядешь как соучастница. До четырёх лет. Если за тобой косяков нет, минималкой отделаешься. Заодно осмыслишь своё поведение. Поняла?

Василиса кивнула.

— И слушай внимательно, выкинешь что-то не то или хоть пикнешь про меня — найдём и убьём. Закопаем на месте. Даже после отсидки. Устраивает?

Девушка посмотрела в его пьяные глаза, но не увидела там ничего, кроме презрения, затем повернула голову к Бирюзе. Он смотрел на неё спокойно, умиротворяюще, как и всегда.

Слёзы подступали, но получилось сдержаться.

Если выживу — отомщу им. Слышите? Я отомщу, Виктор Андреевич. Сделаю всё возможное. Клянусь.

— Поняла. Устраивает.

— Ну вот и славно. И мне нормально, и дочь довольна, и этого целителя запомнят как крысу паскудную. Ну и прокурору бюрократии меньше. Да и ты жопу спасла, должна будешь.

— Она вам ничего не должна, — неожиданно твёрдо вклинился Бирюза.

В зрачках Мирного полыхнули два хищных дракона, готовых огнём вынести приговор. Он схватил со стола пистолет, снял предохранитель, махнул рукой, подавая знак.

Охранник сразу рванулся к девушке, подхватил и поставил на ослабевшие ноги. Ступни загудели. Валера поволок её к выходу, выталкивая из кабинета в просторную прихожую двухэтажного особняка.

Она обернулась. Бирюза всё так же стоял на коленях и улыбался ей вслед. Улыбка не сходила с его лица, но глаза грустно блестели, наливаясь крупными каплями. Слишком крупными, даже без линз. В них мелькнул лучик надежды и тепла, угасая и беззвучно говоря: «Всё хорошо, я буду в порядке. А ты живи, девочка. Живи и не сдавайся. Ты сильная, ты справишься. И прости меня. Прости, если сможешь».

Снова мешок на голове. Темнота. Дверь захлопнулась. Выстрел. Затем рваный, бурлящий всхлип. Второй выстрел. Пуля, предназначавшаяся ей. Где-то за глухой дверью рухнуло тело. Василиса зарыдала.

Часть вторая (Затем)

Глава 6

Именем Союза Советских Социалистических Республик, Хабаровский краевой суд в составе: председательствующего — судьи Петрова И. Ф., при секретаре — Ивановой Л. А., с участием государственного обвинителя — прокурора Хабаровского края Кузьмина С. В., подсудимой — Яровой В. Е., и защитника — адвоката юридической консультации 2 г. Хабаровска Николаева А. Н., рассмотрев в открытом судебном заседании в г. Хабаровске уголовное дело 217—89 по обвинению Яровой Василисы Егоровны, 1963 года рождения, уроженки г. Хабаровска, гражданки СССР, высшего образования, официально не работающей, ранее не судимой, проживающей по адресу: г. Хабаровск, ул. Дзержинского, д. 14, кв. 236, в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи 147 Уголовного кодекса РСФСР,

установил:

Ярова В. Е. в период с октября 1985 года по октябрь 1988 года, действуя по предварительному сговору в группе лиц, совместно с гражданином, позднее установленным как Лиходеев Виктор Андреевич, псевдоним Бирюза, 1927 года рождения, уроженцем г. Комсомольска-на-Амуре, местонахождение которого в настоящее время не установлено, находящимся в розыске, принимала участие в совершении хищения денежных средств граждан путём обмана.

Следствием и судом установлено, что указанные лица под предлогом проведения оздоровительных и психотерапевтических мероприятий вводили граждан в заблуждение относительно характера и эффективности указанных мероприятий. В действительности, указанные действия не носили лечебного характера, лицензии на проведение соответствующей деятельности не получали.

Ярова В. Е. выполняла функции организационного характера, а также принимала участие в сборе денежных средств с граждан.

В результате указанных действий с октября 1985 года по октябрь 1988 года злоумышленники получили денежные средства в размере не менее 2500 (двух тысяч пятисот) рублей и присвоили их, распорядившись ими по собственному усмотрению.

В судебном заседании Ярова В. Е. вину признала полностью, в содеянном раскаялась, активно способствовала раскрытию преступления, дала исчерпывающие показания о своей роли, а также о действиях соучастника.

Суд, оценив представленные доказательства в совокупности, приходит к выводу, что действия Яровой В. Е. следует квалифицировать по ч. 2 ст. 147 УК РСФСР — как мошенничество, совершённое группой лиц по предварительному сговору, при этом Ярова косвенно принимала участие в качестве пособника.

При назначении наказания суд учитывает характер и степень общественной опасности совершённого преступления, обстоятельства, смягчающие наказание, в том числе полное признание вины, раскаяние, активное содействие следствию, а также отсутствие судимости и положительные характеристики по месту жительства.

На основании изложенного и руководствуясь статьями 296–300 УПК РСФСР, суд

приговорил:

Признать Ярову Василису Егоровну виновной в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи 147 Уголовного кодекса РСФСР, и назначить ей наказание в виде 4 (четырёх) лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии общего режима.

Срок отбывания наказания исчислять с 30 октября 1988 года — дня задержания.

Председательствующий: (подпись)

Секретарь суда: (подпись)

Дата: 28 ноября 1988 года

***

Четыре года и ноль. Ровно ноль надежд на будущее. Не будет окончания аспирантуры, не будет работы, не будет жизни, не будет ничего, кроме презрения людей и плевков в спину, когда она выйдет на волю.

Если выйду…

Василиса шаркала по линолеуму под надзором сопровождающих, попутно размышляя. О колонии и заключении ходили ужасные слухи. Иногда там умирали, а отсидевшие женщины лишались всех перспектив на нормальную жизнь. Вышла — не спеши радоваться. Теперь ты грязное пятно для общества и партии. Эти мысли выплёвывали кляксу на некогда белоснежный лист жизни, где раньше красовался этюд в золотых тонах. Но пока лишь выплёскивали, разлиться им предстояло в будущем, на зоне.

Девушку вывели из зала суда прямиком в морозный ноябрьский день. Солнце уже садилось над Хабаровском, и начинались сумерки.

У здания толпились небезразличные люди, пришедшие поддержать её. Она слышала их возгласы.

— Отпустите экстрасенса, сволочи!

— Задушили!

— Нелюди, сами не лечат и целителям не дают! На кол ваш суд, на кол партию!

Гул наполнял округу и, смешиваясь с ветром, впивался в барабанные перепонки. Виднелись самодельные плакаты, возвышающиеся над головами.

Опустив подбородок, Василиса наблюдала за припорошенным снегом на асфальте у себя под ногами, пока её вели к служебной машине. Краем глаза она заметила Шляпника. Он растянул губы в лихорадочной улыбке и строчил в блокноте так размашисто, будто в его руку вселился сам Харон, а ручка-весло хлестала по бумажному Стиксу, переправляя очередную душу на тот берег.

Сопровождающие, ограждая от толпы, посадили её в будку автозака. Фары зажглись, машина тронулась с места, объезжая людей и недовольно отпугивая их гудками.

Василиса уставилась в окно, провожая взглядом голые деревья и фонари улиц, мелькающие перед ней. Как неожиданно обернулась её жизнь. Ещё пару месяцев назад она являлась хоть кем-то. Пусть не столь известной, как Бирюза, но значимой. Как минимум для себя. А теперь? Теперь она станет номером, частью серой массы, которая, скорее всего, переварит её без остатка. Не выплюнет, нет, а с равнодушием укажет на выход через задний проход.

Именно так ей и виделась колония: не просто место заключения, а мясорубка, перемалывающая душу и личность. А слово «исправительная» — неуместная шутка бездарного клоуна.

Выехали за черту Хабаровска, оставляя его позади в пелене смога. Дорога сразу стала хуже, стоило оказаться на шоссе. Переехали кочку и помчались вперёд, по мокрому и тёмному асфальту вперемешку со щебёнкой.

Василиса опёрлась лбом о стекло двери и прикрыла глаза, чувствуя, как сломанная глазница отзывается гудящей болью. Перелом вроде бы зажил, но всё ещё давал о себе знать. Девушка ушла в себя, забывшись и складывая нелепый верлибр:

***

Точка. Точка. Кочка…

Автомобиль вновь подскочил на ходу. Она впечаталась шрамом в дверь и сморщилась, но стерпела, продолжив сочинять.

***

Стих сочиненный на Матвеевском ш. и в будущем забыт.

Точка. Точка. Кочка. Кочка.

Здесь — абзац, и камнем вниз.

Здесь, в потёмках, — сумрак ночи.

Здесь, в потёмках, — гаснет жизнь.

Внять ль безжалостной управе —

на коленях в ожидании?

Иль взмолиться во страдании

перед красными богами,

что народными устами

полнят гнётом безустанным

женский пуд, склонивший ниц?

Иль бесправные народы,

гласом вольным обделённые,

кроем штопаны безмолвно,

встанут вширь, порвав пузырь?

Будет фунту место пуда?

Будет шёпоту фактура?

Или женская натура,

как партийная структура,

будет жить, как жил Сизиф?

Ярова Василиса Егоровна. 28 ноября 1988 года.

***

26 декабря 1988 года. Исправительно-трудовая колония 12, с. Заозёрное, Хабаровский край.

Сегодня два месяца с её двадцатипятилетия. С этапом не тянули, места в колонии имелись, да и от Хабаровска всего двадцать километров.

Зона встретила Василису сухим треском мороза и серым утренним маревом. За высокой колючей проволокой, накрученной на провисшие и покосившиеся столбы, виднелись низкие бараки. Их окна изнутри залеплены листами старых, пожелтевших газет.

— Не зевать! — крикнули сзади.

Её грубо толкнули в спину. Болтавшиеся на ногах валенки зацепились друг за друга, и она по инерции рухнула вперёд.

— Встать!

Упёршись ладонями в холодный снег, Василиса попыталась подняться. Рука нащупала твёрдую поверхность канта сугроба. Но стоило на него опереться, как кисть провалилась, уйдя по локоть. Валенки предательски разъехались, тело сделало пируэт, а щека уткнулась в леденящий холод.

— Ты что выплясываешь, балерина, что ли? Встала, живо! — раздалось с насмешкой.

— Извините. Я думала, кантики твёрдые.

— Думала она Танцами будешь дома заниматься. К третьему бараку! По тропе! Пошла!

Василиса вылезла из сугроба, поправила шапку, свалившуюся набекрень, и, послушно последовав приказу, поплелась дальше.

По периметру стояли караульные вышки. На них темнели силуэты часовых с карабинами, неподвижные, словно вырубленные изо льда. Под ногами снег перемешивался с песком и пеплом от угольной котельной. Чёрные хлопья, вылетавшие из высокой трубы, оседали ровной плёнкой на снегу, едкий воздух резал лёгкие. Ещё недавно она дышала совсем другим морозом — свежим, городским, тоже злым, но свободным.

Девушку провели через распахнутые ворота к общим баракам. Здесь, в единственной в крае женской колонии общего режима, отбывали срок почти тысяча женщин: от девчонок, едва переступивших порог совершеннолетия, до убелённых сединой, многократно судимых старух.

Часом ранее, в административном здании, у неё забрали гражданскую одежду, раздели догола и ощупали, вырывая личность со стыдом наружу. Выдали валенки на пару размеров больше и затёртый телогрейный бушлат с ватными штанами. На спине бушлата номерной штамп — цифра 147, та, что досталась от прежней носительницы и так удачно подчёркивала статью новоприбывшей — мошенничество. После небольших формальностей Василису передали в руки надзирательницы — хмурой женщины в ушанке, провожавшей новенькую к бараку номер 3.

Дверь зажужжала, открываясь вовнутрь. Обоняние сразу уловило смесь влажного тепла с запахами пота, мокрой одежды и ещё чего-то удушливого.

— Вперёд, давай! — жёстко подтолкнула надзирательница. — И не выплясывай!

Василиса влетела внутрь, и, как назло, мыски валенок чиркнули по высокому порогу. Она качнулась вперёд, едва не рухнула плашмя, но в последний момент ладонь упёрлась во что-то твёрдое. Пальцы вцепились в холодный металлический прут: то ли перила лестницы, то ли ножка двухъярусной койки.

— Барвиха, принимай балерину! — скомандовала надзирательница вдаль, и не дождавшись ответа, закрыла за собой дверь.

Щель уличного света сомкнулась в узкой полосе, а тьма заполонила пространство. Глаза забегали, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь. Через несколько мгновений удалось уловить окружение: зрачки начали адаптироваться, постепенно различая очертания.

Теперь на потолке тускло горели лампы под металлическими решётками, а посередине тянулся продолговатый коридор с рядами двухъярусных коек. У каждой имелись маленькая тумбочка и табурет. Помещение напоминало сельский клуб, переоборудованный под общежитие. После уличного расцвета в этих потёмках она заметила блеск. На Василису уставились десятки глаз.

Некоторые женщины привстали с коек, рассматривая новенькую с любопытством. Под этими взглядами она почувствовала себя первоклассницей, случайно забредшей в чужой класс. Щёки вспыхнули жаром.

— Опа, свежая кровушка, — со злорадством раздалось откуда-то слева.

Невольно вцепившись в койку двумя руками, девушка представила, что кровушки её сейчас и лишат. Или, хуже того, оставят немного, чтобы она мучилась и умирала в агонии.

В глубине барака появилась крупная, мужеподобная фигура. Ей навстречу тяжело косолапила коренастая, широкоплечая женщина лет пятидесяти пяти. На ногах стоптанные фетровые валенки, сверху байковый халат, наброшенный на робу. Выглядела она не по-женски: волосы острижены почти под ноль, взгляд тяжёлый, веки нависали так, что наполовину прикрывали глаза. Лицо суровое, кожа грубая и усталая.

Василиса застыла, ощущая подступающий к коленям мандраж.

— Эй, не трясись перед старшей. Барвиха не укусит, если жопу нарочно не подставлять, — сказали неподалёку.

— Та какая у неё жопа? Кожа да кости!

Барак сонно засмеялся.

Она с силой зажмурилась, ощущая отрезвляющую колкость в левой брови. Нельзя вот так сразу сдуться и дать слабину.

Преодолев всё помещение, перед ней нависла та самая Барвиха, главная среди заключённых.

— Первый раз? — спросила та прокуренным голосом, зевая во весь рот.

Девушка кивнула, чувствуя, как под ватником скользит холодная струйка пота.

— Звать как?

— Ва… Василиса, — на выдохе промямлила она, стараясь не поднимать глаз.

— О, Филиппок нарисовался! Щас обоссытся! — крикнули из глубины.

В этот раз помещение заполнилось оживлённым смехом.

— Тихо, тихо, — скомандовала Барвиха зэчкам. — Значит так, Васька, на меня смотри.

Старшая недружелюбно ощерилась золотым зубом.

— Я тут за порядком гляжу. Будешь делать, что говорят — уживёшься. С вопросами ко мне, но только по делу. Если течка начнётся, пальчик вывихнула, голова болит — не беспокоить. Если в отряде что или материальное обсудить, можешь подходить. Усекла?

Быстро закивав, Василиса запоминала сказанное.

— И главное, борзеть не вздумай, и не расслабляйся, от работ не отлынивай, даже если хреново себя чувствовать будешь. Зона не курорт и не санаторий. Запомнила?

Девушка сглотнула и снова молчаливо кивнула, не смея подать голос.

— Э-у! Кого спрашиваю? Отвечай, не немая же! — раскатисто потребовала Барвиха.

По бараку пробежался смех.

— Поняла, — прошептала новенькая осевшим от волнения голосом.

— Громче!

— Поняла! — выпалила Василиса, но вышло будто бы ещё тише.

Та хрипловато издала гортанный, бурлящий звук, похожий на захлебнувшийся рык, и неожиданно смягчилась. Физиономия приняла скучающе-деловитое выражение.

— М-да Молодняк. Ещё от сиськи мамкиной не отлип, а уже во все тяжкие, — пробормотала матёрая зэчка. — Тумбочка вон там свободна, нижняя шконка твоя, — указала она на койку рядом с дверью. — Постель сама заправишь. Правила знаешь?

— Не совсем, — робко отозвалась Василиса.

— Узнаешь, — лениво отрезала старшая, давая понять, что ей наскучил этот разговор. — Будешь пахать на промке, в швейке. Пока не развели, обустраивайся. Впятером в курилку не ходить, воду не лить почём зря. Сесть днём можно только на табурет, на шконку ни-ни. Сядешь — задницу отобью. Ясно?

— Ясно, спасибо.

Главная уже не слушала и, развернувшись, зашагала прочь, бросив на ходу кому-то в толпу:

— Дежурная! Нинка, последи там за ней, чтоб не накосячила и на работах впахивала. И не профукай, а то снова дневальной назначу.

Василиса с облегчением выдохнула и доковыляла до указанной койки. «На шконку — ни-ни…» — пронеслось эхом в голове.

Постель нужно держать образцово натянутой до отбоя, как сообщали надзиратели, пока новенькая ждала распределения.

На её шконке лежал растрёпанный, тонкий матрас, протёртое одеяло в заплатах и примятая подушка, похожая на свернувшегося клубком бездомного пса.

Она покосилась на соседние места. Там всё цивильнее: у изголовий приколоты рисунки детей, у кого-то — плакаты улыбающихся актёров, обнаживших свою крепкую грудь или торс, и более-менее свежие подушки, никак не ассоциирующиеся с бездомными животными.

— Чего стоим? — раздался за спиной бойкий голос. — Давай помогу, раздевайся, красотка.

От неожиданности Василиса подпрыгнула и повернулась, заплетаясь ногами из-за непривычной обуви. Незнакомка ловко подхватила её за предплечье, удивлённо хлопая длинными ресницами.

— Ого, зашуганная! Ты чего пируэты крутишь, реально балерина, что ли?

Перед ней стояла высокая девушка под метр восемьдесят, на вид лет двадцати семи. Худощавая, улыбающаяся, с весёлыми, игривыми и жизнерадостными серыми глазами. Лицо чуть смуглое, живое и выразительное. Его выделял небольшой нос, у переносицы слегка смещённый в сторону, как у какой-нибудь уличной задиры, любящей вступать в перепалки. Густые чёрные волосы заботливо собраны в пучок, а гладкая кожа приятного оливкового оттенка отмечена несколькими редкими родинками, мягко рассыпавшимися по щекам и подбородку.

На рукаве незнакомки красовалась повязка дежурной по отряду — алая, похожая на пионерскую, но более сдержанная, тщательно выглаженная и с аккуратно заправленными краями.

— Я Нина, дневальная, — представилась она, быстро стягивая с Василисы бушлат. — Вижу, замёрзла совсем? Ничё, отопление пару дней назад дали. Оно хоть и не греет почти, но оттаешь, ледышка безмолвная.

Не шевелясь, Василиса позволила стянуть с себя верхнюю одежду и уставилась на дежурную.

— Да ты чего? Ты же не немая, я слышала. Или всего пару слов знаешь? — располагающе захохотала она.

— Я Василиса…

— Да-да, Васька, — перебила та, сворачивая её бушлат конвертом и укладывая его на прикроватную табуретку. — Давай, пошли, времени в обрез, я шустренько тебе всё покажу, пока развод не начали. Не отставай и не тупи.

Дежурная приглашающе махнула рукой и нырнула вглубь барака, принимаясь торопливо скользить по помещению, легко маневрируя между зэчками.

— Тут тебе не СИЗО, — мелодично щебетала Нина. — Народу побольше будет, но жить можно. Привыкай. Впервые же, да?

Девушка скупо кивнула, не произнеся ни слова.

Из её дальнейшего монолога Василиса уяснила, что в бараке около сотни женщин, полный отряд. Нина показала на дальний конец:

— Там, за простенком, санузел. Пара раковин и два унитаза без кабинок. В тюрьмах обычно и унитазов нет, одно ведро — параша называется. На ночь, правда, и здесь парашу тоже выставляют, в туалет после отбоя нельзя. Вон, старушка.

Василиса взглянула в угол, где поблёскивало цинковое ведро, явно пережившее не одно поколение узниц.

— Здесь, у двери, спят новенькие и кто попроще. В середине, бабы на хорошем счету. В конце, понтовые тигрицы. Туда не лезь, задерут.

Затем, с её помощью, Василиса заправила койку, неуклюже натянула простыню, свернула одеяло скаткой и положила сверху подушку. В тумбочке разложила выданные вещи: алюминиевую кружку, зубную щётку, кусок мыла и две пары портянок.

С улицы раздался приказ:

— Построение!

В помещении началась суета. Дежурная хлопнула её по плечу, сказав серьёзным тоном:

— Хватай бушлат и беги за всеми. На развод идём, перекличка. Шевелись и не выпадай из толпы. Если прощёлкаешь, а мне прилетит от Барвихи, я в долгу не останусь, мы не поладим.

Новенькая спохватилась, засеменила и влилась в общий поток. Заключённые надевали бушлаты, под шапки повязывали шерстяные платки, надевали валенки. Через секунду их вывели на заснеженный плац перед бараком.

Глава 7

Она вышла вместе со всеми. Погода успела испортиться, ветер ураганил, а мороз на мгновение отрезвил после потока новых впечатлений и позволил сердцу перейти с галопа на рысь. Удивительно, но теперь ей хотелось вернуться в барак, а не искать место в рядах выстроившихся женщин. Василиса металась взглядом по сторонам, в потугах выискивая, куда бы приткнуться. Удалось пригнездиться в третий ряд последней шеренги. Гул стих, повисла тишина, нарушаемая лишь рыком метели.

Перед отрядом прохаживалась уже знакомая надзирательница в полушубке, сопя паром и по-хозяйски командуя:

— Равняйсь!

Все синхронно повернули головы вправо, профилем вперёд. Василиса, поправив шапку и заправив под неё непослушные волосы, молниеносно последовала их примеру.

— Смир-р-но!

Женщины вернули подбородки в исходное положение, снова демонстрируя надзирательнице заспанные анфасы. Началась утренняя проверка, перекличка. По списку, в алфавитном порядке, называли фамилии, и каждая громко отвечала: «Я!».

Дойдя до «Яровой», Василиса немного замялась, но кто-то сзади подтолкнул её.

— Я, — неуверенно проговорила она, потирая шрам над бровью. Это уже вошло в привычку. Ещё с тех пор, как на этапе заживала сломанная глазница, то и дело вызывая зуд.

Проверяющая удовлетворённо кивнула и скомандовала лужёной глоткой, стараясь перекричать вихрь:

— Вольно! Расходись по работам!

Женщины неторопливо поплелись в разные стороны. Василиса выцепила дежурную в людском потоке и застенчиво спросила:

— Извини, пожалуйста, а мне куда? Барвиха сказала в швейный цех, но я не знаю, в каком это здании.

— О-о-о, пока скомканно, но уже подаёшь голос, так держать. Топай за мной, нам по пути. И давай без этой вежливости, она звучит нелепо, здесь так не базарят.

Это прозвучало вполне себе дружелюбно, что дало повод подступиться с вопросом:

— А завтракать не будем, да?

— Хм, крошка, завтрак уже был, — усмехнулась та, глядя на Василису сверху вниз из-за разницы в росте. — Ты же после карантина сразу к нам, пропустила свой завтрак. Ничего, до обеда дотерпишь. Хотя покормить тебя бы не помешало, а то худющая, что смерть костлявая.

Девушка почувствовала стыд. Нина смотрела на неё так, словно лицезрела перед собой какого-то невиданного ранее зверька, вышедшего из чащи к людям.

Вдруг внутри заурчало так громко, что, казалось, услышала вся колония. Судорога скрутила, заставляя Василису сгорбиться и обеими руками прижаться к низу живота.

— Эй, эй, балерина, — дежурная ловко перехватила её руки. — Только не вздумай отлынивать, здесь такое не прокатит. От голода в Заозёрном ещё никто не помирал. Ну, точнее, не помирал после карантина. Так что давай без выкрутасов. Пошли на работы, не отставай.

— Пошевеливаемся! — крикнула сзади надзирательница.

Василиса мужественно выпрямилась и направилась следом, с усилием переборов спазм.

Женщины ускорили шаг.

От бараков к промзоне тянулась утоптанная дорога вдоль производственной территории и котельной с кухней. Шедшие впереди зэчки то и дело пригибали головы под порывами злого ветра, метавшего в лица колючую крупу.

За забором, насколько хватало взгляда, лежали заледенелые озёра, а за ними поднималась тёмная полоса елей, укутанных свежим снегом. Сквозь рваные просветы в низком небе пробивался тусклый перламутровый отблеск солнца — он лишь на мгновения подсвечивал влажный воздух, не в силах усмирить разгулявшуюся непогоду. Василиса вспомнила дом: тёплую и мягкую кровать, горячую ванну, запах тихого уюта… и тут же прогнала эту слабость.

Ворота распахнулись, впуская колонну внутрь. За ними открывалась широкая территория, окружённая вторым поясом забора. Здесь высились пустые цеха: корпуса с выбитыми окнами, ржавые накренившиеся трубы, складские навесы, безликие одноэтажные коробки, медленно оседающие под тяжестью времени.

Их колонна смешалась с какой-то соседней и теперь двигалась к продолговатому зданию из красного кирпича.

Вошли внутрь, в цеху ощущалось прохладно. Похоже, обогреватели работали исправно, но тепла всё равно не хватало для такого огромного помещения. Вдоль стен и по центру тянулись ровные ряды швейных машин. Над каждой тускло горела одинокая лампа.

В нос ударил запах ткани, машинного масла и терпкой махорки. Странно, Василиса слышала, что курить в колонии разрешали только в определённых зонах. Однако здесь, похоже, курили прямо на рабочих местах.

— Эй, крошка, ты дымишь? — поравнялась с ней дневальная, будто прочитав мысли.

— Нет.

— Ну, это пока. Если не дымишь, садись ближе к выходу.

— Чтобы следить за надзирателями и предупреждать вас?

— Ой, глядите-ка, а ты не дурочка, оказывается, — в её глазах заплясали искорки любопытства. — Небось в школе хорошо училась или даже в институт ходила? Чем на воле занималась и за что сюда попала?

— Да ничем особо, была старостой в балетном кружке, — безэмоционально ответила Василиса, понимая, что лучше не распространяться о мошенничестве, чтобы не нарваться на осуждение, и промолчать про диплом, чтобы не прослыть бестолковой, которой образование не помогло избежать этого места.

— О! Фига, значит, реально балерина?

— Нет, я вела занятия, сама давно не танцую. Балет — это забава для инфантильных простушек.

— Ха, смотрите, какая цаца! А по-моему, балет очень даже классно! Ну лады! В общем, да. В промке дымить запрещено. Мы, чтобы не застукали, одну из машинок ставим почти вплотную к двери. Но тебя на шухер не поставим, рановато. У нас всегда есть человек на стрёме. И ещё запомни: от работ не отлынивай и не ной. Даже если плохо станет, живот опять скрутит и прочее. Больных тут нет, хотя болеет каждый третий. Поняла?

— Хорошо, поняла.

Женщины тем временем распределились по рабочим местам.

Начальница производства, худая дама в запотевших очках, пробежалась по списку, проверяя явку бригады. Увидев незнакомую фамилию, она на всякий случай протёрла линзы и подняла глаза, всматриваясь в зэчек:

— Ярова? Кто?

— Я, — откликнулась Василиса, вспоминая утреннюю перекличку.

— Новенькая? Пошивом раньше занималась?

— Немного. В школе учили, но… — она смолкла под тяжёлым взглядом начальницы.

— Ясно. Научишься, — отрезала та, обращаясь ко всем. — Смотрите за ней и норму чтобы делала. В ваших же интересах. Проводите на место!

Василису, как нашкодившего котёнка, схватили за ворот бушлата и повели ближе к выходу, усадив за старенькую ножную машинку «Чайка». Нина попалась ей и тут, устроившись через станок.

— Слушай меня, — вполголоса сообщила она. — Твоя задача прострочить швы на халатах. Вон гора выкроек, видишь? До вечера должна осилить. Норма на человека — десять халатов за смену. Не сделаем из-за тебя общую норму — наживёшь врагов.

Девушка обречённо кивнула и, посмотрев на груду ткани, округлила глаза. Губы моментально задрожали от болезненного осознания того, что эта норма непосильна.

Сработал стартовый звонок. В цеху загудели машинки, ожили десятки моторов. Женщины, как синхронистки на олимпийских играх, одновременно сгорбили спины, уткнувшись в шитьё. Нина, заметив ступор новенькой, подскочила на полусогнутых и помогла заправить нитки, наспех показав пару приёмов.

— Давай-давай, не щёлкай клювом. Здесь никто не должен спать, — кинула она, вернувшись на своё место.

Все работали уверенно и отточенно, но только не Василиса. Халаты валились из рук, игла постоянно норовила уйти вбок и останавливалась. Уже через час кисти задубели от усталости и перестали слушаться. Пару раз девушка уколола указательный палец, загнав иглу в кутикулу, но, стиснув зубы, молча стерпела, не позволяя себе даже подумать о том, чтобы пикнуть.

Постепенно она вошла в ритм. Педаль шла туго, но шов, словно оценивая её старание, ложился всё ровнее, под неуверенными манипуляциями.

Впереди ожидался перерыв, а управиться удалось лишь с тремя несчастными халатами. Остальные женщины работали в разы лучше, сделали по пять-шесть. В глазах рябило от однообразия и спешки. Надзирательница ходила кругами, изредка покрикивая:

— Шевелимся, барышни, шевелимся! План превыше всего! Никто не отлынивает!

Где-то в глубине зала раздался кашель — надрывный, мокрый и раздирающий. Ожидаемо, никто не обратил внимания. А затем наконец-то прозвучал сигнал обеда, обрывая работу. Зэчки потянулись из цеха, накидывая на себя бушлаты и болтая друг с другом о всяком.

Василиса, смотря им вслед, решилась негромко спросить у дежурной:

— Извини, а что будет, если я не успею сшить норму?

Та, направляющаяся к выходу, повернулась и уставилась на неё, окинув недовольным взглядом.

— Не извиню.

— Эмм, прости, я что-то не то сказала?

— За что ты вечно извиняешься? Говорю же, выбрось это куда подальше, раздражает и уши режет. Ты как белая ворона сейчас, за свою так не сойдёшь.

— Я поняла, это с непривычки, попробую. Так что мне делать, если не успею?

— Крошка, ты правда думаешь сшить чирик в первый день? — Нина неожиданно звонко рассмеялась. — Помогут наши, не переживай. А когда научишься, сама будешь на подхвате, если кто заболеет и не поспеет.

Она, натягивая шапку на голову, указала на выходящих, намекая, что задерживаться не стоит.

— Давай за всеми. Время на перерыв не резиновое.

***

В столовой дымило от почерневших кастрюль. Василиса с подносом, миской и кружкой, встав в очередь, медленно плыла в общем потоке. Через пару минут на подносе лежала её первая тюремная трапеза: ковш горячей бурды с перловкой, кусок чёрного хлеба и кипяток с едва различимым оттенком заварки.

Сев на свободное место, она приступила к долгожданному обеду, сперва сделав жадный глоток чая, чтобы промочить горло. Брови молниеносно поползли вверх от мерзкого привкуса.

Рядом плюхнулась дневальная и, наклонив к ней голову, принялась пояснять:

— В другие дни вместо супа дают одно название: воду да капустные листья. А иногда и вовсе гниловатую селёдку в баланду добавляют. Не каждая проглотит эту гадость. Бр-р… — скривилась она, как если бы съела кислющий цитрус.

Василиса сплюнула «чай» обратно в кружку.

Нина, увидев это, вжала подбородок в грудь и крякнула, натянув на губы глуповатую ухмылку.

— Как тебе он, мерзко, да? Это разбавленные трижды и выполосканные в кастрюле носки.

— Это шутка? — спросила Василиса на полном серьёзе, с неприязнью глянув на жидкость.

— Ха-ха-ха, — Нина залилась смехом, потирая глаз. — Ой, ну как тебе сказать… По бумагам это всё же чай. Но по нормам нигде не установлено, каким он должен быть, понимаешь? Носков там нет, но, если бы были, я думаю, вкус не сильно бы отличался.

— Вкус и правда кошмарный. Впервые такую гадость пью, уж лучше просто кипяток.

— В-о-о-т! Смотри-ка, ты уже более-менее общаться пытаешься. Это пойло здесь называют «вода». Минимум заварки и тонна кипятка из-под крана. Поэтому о нормальном чае, а тем более о кофе — забудь. Только если передачки с воли, но их быстро растаскают у тебя, так как новенькая.

Василиса молча потёрла шрам и, отставив кружку, принялась упорно разжёвывать чёрствый хлеб.

— Свеженький? — с искренним любопытством поинтересовалась Нина.

— Что? Хлеб? Я бы так не сказала, если честно.

— Да какой нафиг хлеб? Шрам твой, совсем новёхонький. На этапе получила? Били?

— Нет, — выдавила она лаконично и отвела взгляд, не желая вдаваться в подробности о ненавистной ей отметине на брови.

В столовой, судя по всему, одновременно обедали несколько отрядов. Гул голосов и лязг мисок разносился под потолком, заполняя всё помещение, придавая ему оживлённости.

Откуда-то сзади, послышался тонкий плач.

Ошарашенно обернувшись на звук и не поверив своим ушам, Василиса стала выискивать его источник. У дальней стены сидела женщина с белой повязкой на предплечье. На руках она держала младенца, укутанного в байковое одеяльце. Рядом находились ещё две зэчки, тоже с детьми, на вид совсем крохотные. Малыши причмокивали губами, жадно впиваясь в груди женщин.

— Мамки, — буднично пояснила Нина, заметив замешательство новенькой. — Родили тут или приехали пузатые. Детей содержат в доме ребёнка при зоне, а мамашам позволяют кормить.

Она вспомнила: в карантине поговаривали о тех, кто нарочно старается забеременеть перед колонией — вдруг срок скостят или условия облегчат. Но слышать одно, а видеть…

В окне блеснуло слепящее и низкое зимнее солнце, луч упал на край соседнего стола. Девушка провела по нему взглядом и наткнулась на несколько пар изучающих её глаз.

Нина повернулась в том же направлении, затем продолжила:

— Семейные, небось присматриваются. Не удивляйся, у нас тут семьи дело привычное. Девчонки сбиваются группками, живут как родные: вместе и едят, делят радости, и горе. Радостей, конечно, поменьше, но что поделать. Только семейных заслужить нужно, к ним так просто не попасть. Пока можешь об этом забыть.

Василиса потихоньку переваривала информацию и раскладывала её аккуратными стопочками в голове.

***

Обед закончился, отряды двинулись обратно в промзону. Оставшиеся часы работы выдались мучительными. Если в первой половине дня работа давалась легче, то к вечеру кисти рук стали затекать, а пересохшие глаза, сосредоточенные на крое, застилал песок. Ну лучше уж смотреть не моргая, ведь если отвлечься — игла в очередной раз воткнётся в палец, а они и так все истыканы и молят о пощаде. Навыки, приобретённые когда-то в школе, ничем не помогали. Столько, как за сегодня, она не шила за все уроки труда вместе взятые.

Раздался сигнал. У Василисы на столе лежало семь халатов — недобор. Но выручила пара зэчек из её отряда, они без доли сомнения отдали по одному своему халату, сшитому сверх нормы. Василиса, откинув смущённость и недоверие, поблагодарила их.

Перед выходом надзирательница отчитала двух молоденьких девушек из другого отряда, не выполнивших план, сообщив, что завтра наверстают, а если нет, то отправит их к начальству.

— Печально, но они справятся, помогут свои. А иначе ШИЗО, — равнодушно сообщила Нина.

ШИЗО? Да, точно. Штрафной изолятор — карцер. Слово-то какое жуткое. ШИЗО… шиза…

Она уже слышала об этом месте в том же карантине. Новоприбывших заранее запугивали надзиратели, рассказывая, что в ШИЗО кормят лишь хлебом и держат на страшном морозе, чтобы те вели себя покладисто. Местная легенда шептала, что одна провинившаяся отсидела там столько, что лишилась здоровья, а врач лишь ухмылялся, говоря: «Как же ты, голубушка, теперь детишек-то рожать будешь? Уже никак. Поезд твой уехал».

Узницы вышли на вечернюю тропу, простирающуюся из промзоны к жилой территории, куда надзирательницы стремительно гнали зэчек. Уже давно стемнело, а фонарные столбы томно бросали размытые лучи на белое поле тёмного двора, освещая лишь его часть, рисуя на сугробах замысловатые и причудливые фигуры, известные лишь одной природе.

Добравшись до барака, женщины мигом расслабились, разделись до роб и разбрелись по своим делам в ожидании ужина.

Глава 8

После ужина наступило то короткое личное время. По распорядку — сорок минут свободного времени в день. Мелочь, но хоть что-то.

Василиса опустилась на прикроватный табурет у своей койки и настороженно смотрела на всех. Барак приглушённо гудел: кто-то в уголке читал вслух газетную заметку, две зэчки за соседней койкой перешёптывались о своём, а через проход сидела группа и штопала носки.

Старшая, Барвиха, устроилась на своём месте у дальней стены и пила нормальный чай вприкуску с сахарком, читая какую-то книгу.

Переборов страх, она осмелилась подойти и попросить кипятка у сутулой зэчки в середине помещения. Горло пересыхало, пить хотелось неимоверно. Та молча указала на облезлый чайник.

Наполнив кипятком свою кружку, Василиса вернулась к себе и подождала, пока вода чуть остынет. Пила маленькими глотками, грея уставшие пальцы об алюминиевые стенки. Пусть всего лишь кипяток, но хотя бы согревает в холодном помещении, где тепло под вечер окончательно улетучилось.

Перед ней разворачивалась целая жизнь. Незнакомая, необычная и странно нормальная. Эта жизнь протекала тихо и молчаливо, без настоящей свободы, но люди в ней всё равно оставались людьми. Вот прямо сейчас напротив старушка зашивала кому-то кофту, строчка за строчкой. А в другом конце молоденькая заключённая, примерно лет двадцати, старательно выводила в тетрадке строки, грустно улыбаясь листам бумаги. Наверное, писала письмо домой или возлюбленному. И никто никого не торопил в эти бесценные минуты, не орал, не считал секунды.

Она уже давно заметила, что её разглядывали соседки. Через несколько минут три женщины подсели поговорить и познакомиться. Посыпались расспросы: как зовут, откуда, за что сидишь? Увиливать Василиса не стала, хотя боялась, что узнают про мошенничество и отвернутся. Но, к счастью, обошлось.

— По сто сорок седьмой? Пф, да это ерунда. У нас вон каждая вторая за кражу или мошну. Тут общий режим, а в других бараках строгий — там убийцы.

Другие подсевшие закивали. Василисе они представились, даже протянули руки для знакомства, но с ходу запомнить их имена вместе с кличками оказалось сложно. Глаза бегали, память бунтовала под напором эмоций, поэтому женщину с шишкой на шее она мысленно окрестила по медицинской привычке — Гигрома. Ещё одну всё же запомнила — Баба Шура. И последняя, старушка с перекошенным лицом и редкими зубами — Скрыга.

Разговор свернул на лагерные темы, для её просвещения. Советы сыпались один за другим: что можно, что нельзя, с кем дружить, кого сторониться. Полезней всего оказалось узнать о негласной кастовой системе, о том, кто какое место занимает в обществе.

— Смотри, — негромко заговорила Баба Шура, сидевшая уже пятый год, — у нас ведь тоже есть свой верх и низ, только делим иначе. Вот старшую ты уже знаешь — Барвиха, она у власти. Под ней приближённые, девчонки на хорошем счету и активистки с заправлялками, газеты рисуют, вывески всякие со статьями новостными, организуют мероприятия разные. А остальные, примерно половина, мы, работяжки. Нас порой в шутку колхозницами кличат. Может, слыхала?

— В шутку, ась, не поняла? — прогундосила Гигрома так, будто носит невидимую прищепку на носу. — Вот так шутки, Шура. Задницу ими только и подтирать.

— Клава, не перебивай ты, ёлки-палки, надо новенькой помочь и донести, пока отбой не дали, — кинула Баба Шура мимолётный взгляд на Гигрому и продолжила, обращаясь к Василисе: — Так что, слышала про «колхозниц»?

Она отрицательно помотала головой. Женщины захихикали, а Баба Шура продолжила:

— Колхозницы — это те, кто тихие, обычные, да непопулярные. Бывает, от жизни уставшие, без образования большинство, или опустившиеся. Хоть мы, — обвела глазами сидящих рядом, — и не затюканные, но раз определили нас так, то что поделать? Никаких поблажек, гоняют и в хвост и в гриву. Но не переживай, есть и хуже, совсем пропащие, их называют бычкососки.

Василиса округлила глаза. Странное слово производило жуткое, чуждое её восприятию впечатление.

— Почему так? Кто это?

Старушка с перекошенным лицом ответила:

— Да опущенки ето! Бабёхи, шо швабра не мытая, окурки по лагерю собирают, бычки докуривают, оттого и бычкососки. Доедают чужие объедки, побираются по мусоркам, аки шобла вшивая. Их всяк кто сторонится. Проказа — две дыры, да во все сразу!

Остальные захохотали.

— О господи, фу… — вырвалось у Василисы от такой непривычной и вульгарной лексики.

Но собравшиеся подумали, что новенькая высказалась о «бычкососках».

— Не зарекайся, милая. Скрыга всё верно говорит, — дружелюбно сообщила Баба Шура. — Лагерь, он ломает. Если духом слабанёшь, сама не заметишь, как станешь вот такой.

От этих слов у девушки внутри похолодело. Её захватил миг осознания, и она судорожно выдохнула, убирая руки за спину, чтобы не показывать мандраж.

— Да ты не боись. Мы вот — семейные, держимся вместе, да и тебе помочь можем, если понравишься нам и делом заслужишь, — успокоила Баба Шура, продолжив: — Но бычкососки — это ещё не всё. Ещё и «рублёвые» тут водятся. Тоже не слыхала?

— Нет, — вполголоса ответила Василиса.

Скрыга подхватила:

— Ето проституция лагерного разлива! Те швабры, хто с надзирателями якшается по-тихому… За конфетку, за чай, за тёплое местечко могут и на спину лечь, и манду вшивую раздвинуть. Им за это то поблажку, то сигарет, то от работы освободят. Вот таких и кличат рублёвыми. Обышно, молодухи они, смазливые и с волей трухлявой.

— Ага. Ну и становятся ими всякие высокие, знаешь ли… — просопела Гигрома и с едва заметным прищуром поинтересовалась. — А ты до зоны кем вообще была? Чем промышляла?

— Ну так, — пожала плечами она, — ничем особенным, училась…

— Училась? — навострила та уши, наклонив голову вперёд, — Образование чтоль имеется?

Василиса не успела ответить, как сбоку подлетела Нина и бестактно вклинилась в разговор, небрежно положив ладонь ей на плечо. От неожиданности девушка вздрогнула.

— Чего вы тут, принцессы забытого королевства? С Васькой знакомитесь?

Троица синхронно перевела взгляд на дневальную и замолчала.

— Не шугайте её, барышни. Она и правда училась — танцам. Балерина она. Напугается и завальсирует в припадке, потом откачивать будем. Я уже видала утром, как новенькая на пуанты в валенках чуть не встала!

Баба Шура засмеялась, а Гигрома со Скрыгой переглянулись. Василиса почувствовала приливающую к лицу кровь и тотчас выплеснула:

— Я не балерина.

— Ох, смотрите-ка! Уже лучше, крошка. Скоро букварь выучишь и общаться начнёшь, а не только выплясывать! — заразительный хохот Нины разнёсся по помещению. — Девчонки, у нас тут балерина из Заозёрного! Смотрите!

Этот смех перепрыгнул через подсевших и завлёк ближайшие ряды. Его подхватили соседние шконки, затем смешки прокатились по всему бараку, поднимая его на уши.

Послышалось:

— Новенькая балерина? Вот так поплясала!

— О, стрекоза залётная!

Раскаты хохота затрясли барак, утопая его в хаосе и раскачивая койки. Василиса выпрямила спину и стряхнула руку Нины со своего плеча, стараясь не утонуть в стыде под десятками насмешливых взглядов.

Шум добрался до Барвихи — она тут же свистнула между пальцев и, обведя всех взглядом, прикрикнула:

— Эй! А ну цыц! Что за цирк устроили!? Разошлись все по шконкам!

Помещение моментально умолкло под этим раскатом грома.

— Так, всё, давайте попробуем потише? — приложила Нина палец к губам, вещая над плечом Василисы. — Вы это, барышни, и правда, не пугайте новенькую, добро?

Но ответа не последовало. Вместо этого Гигрома собрала морщины в кучу и недовольно просопела:

— Слых, дежурная? Чего ты тут выпрашиваешь и в разговор не свой вклиниваешься? Топай куда шла! А то думаешь, если Барвиха в наряд поставила, то можешь вот так подлетать к семейным и шота требовать? Мы балерину просвещаем. Скрыга базар вела начистоту, как на блюдечке и по делу, про рублёвых…

— А, про этих-то? Да у нас же такие не задерживаются. И она не станет рублёвой, хоть и девчонка миловидная. — не обращая внимания на претензии, перебила Нина Гигрому и толкнула Василису в плечо, спросив: — Не станешь же, балерина?

Девушка, шокированная таким обращением и, судя по всему, отмеченная новой кличкой, подняла на неё злые, недовольные глаза. Та невинно похлопала ресницами в ответ, продолжив:

— А то смотри, Барвиха не потерпит. Она хоть и ладит с начальством, стукачка тоже, но порядки держит по-честному. Избавляется от всякого мусора при первой возможности. Из кумовьёв, — это мы так начальников кличем, — никто не смеет сюда ночью зайти. Барвиха своих в обиду не даёт.

Гигрома, явно начиная злиться, бросила угрожающим тоном:

— Вали отсюдова, тебе сказано! Если тебя маман в детстве не научила, што перебивать и вклиниваться в разговоры взрослых нельзя, то мы научим.

— Ага, давай, шуруй пока зубы целы! — оскалилась Скрыга, демонстрируя свои прорехи.

Баба Шура смотрела на всё это исподлобья, не вклиниваясь в разговор. Барвиха, увидев, что их группа ещё не разошлась, зарычала через весь барак.

— Эй, вам там особое приглашение нужно, я не поняла? Нина, сил полно, я посмотрю? Завтра снова дневальной пойдёшь! А вы втроём, кошёлки загробные — уборка утренняя и вечерняя, вне очереди!

Женщины недовольно вздохнули и молча повставали. Скрыга грубо толкнула дневальную плечом, ядовито прыснув ей на ухо:

— Тварюга! Мы тебе ето не забудем, припомни мои слова, шкура дырявая.

— Ладно, ладно, девоньки, вы чего? Не кипятитесь, я же не хотела. Приношу извинения, — Нина натянула какую-то скользкую улыбку и ловко запрыгнула на свою койку, раскинувшись во все стороны, как морская звезда.

Улеглась дежурная прямо над местом Василисы, а значит, соседка сверху. Девушка непонимающе поглядывала на неё, переваривая случившееся и не зная, как реагировать.

Что это было и зачем? Весь день она помогала, чуть ли не за руку водила, любезничала. А теперь при всех дала кличку, высмеяла, вклинилась в разговор, помешала познакомиться с семейными.

Та троица потеряла к новенькой всякий интерес и разбрелась, напоследок дав сухое напутствие, больше похожее на предупреждение:

— Балерина, завтра потолкуем, если интересна наша помощь. А с этой не водись, коли не дура.

Девушка кивнула им вслед и, оставшись одна, залезла на шконку с ногами. Расправляя одеяло, попутно поглядывая на верхние ржавые пружины, прислушалась. Она пыталась сообразить, как теперь общаться с соседкой и чего от неё ожидать. Но ответа не находилось, а руки и ноги Нины, свисавшие по бокам, не шевелились. Со стороны казалось, что дневальная заснула. Беспокоить её не хотелось. Завтра можно будет поговорить осторожно, без претензий, просто узнать, что случилось.

Вечер клонился к отбою, оставалось минут десять.

Чувствуя на душе паршивость, ей всё больше хотелось заплакать. Слабость накатывала волнами, а девушка уставилась в потолок, где возле лампочек проступали подтёки воды. Холодный бетон потрескался и источал сырость, отражая свет лёгкой рябью. Сейчас ей казалось, что она такая же одинокая и никому не нужная, как этот богом позабытый камень.

Дневное тепло окончательно исчезло, изо рта пошёл пар.

Освещение в бараке, даже такое тусклое, сделалось некомфортным и слишком ярким. Она повернулась на бок, в ожидании темноты после отбоя, чтобы отдаться эмоциям и бесшумно пустить слёзы.

Второй ярус скрипнул, зашуршало, тень мелькнула по стене в причудливой, абстрактной форме, напоминающей кроны плакучей ивы.

— Эй, не спишь? — беззаботно послышалось сверху.

Василиса покосилась на Нину, плечом нависшую сверху. Та таращилась с любопытством, а глаза утопали в тени, отдавая лишь блеском зрачков.

— Ага, вижу, что нет.

— А зачем тогда спрашиваешь?

— Крошка, перестань, не обижайся. Я тебя спасла, считай. Потом ещё спасибо скажешь.

Василиса непонимающе смотрела в ответ.

— Надо было тебя раньше предупредить, но они вон как быстро на новую рыбёшку набросились. Я едва успела.

— О чём ты? Они просто рассказывали, как здесь всё устроено. Даже к себе в семью хотели присмотреть.

— Ага, именно так. Только я тебе говорила, про семейных забудь пока что. То, что они подошли — ты реально думаешь просто так? Зачем им новенькая по-твоему? — шептала она.

Василиса промолчала.

— Халявный сыр только в мышеловке. Они уже не молодые, матёрые сиделки, и колхозницы до мозга костей. Когда подойдёт их очередь по уборке барака, параши и прочего, то им проще заручиться свежей кровушкой. А там ты уже не отвертишься. Пахала б за них, как лошадь, а в семейные к ним — хрен бы тебя взяли, да и ни в какую другую семью тоже.

— Я не понимаю, — опустошённо ответила Василиса, чувствуя, как мурашки пробежались по телу. — Но почему?

— Что «почему»? Почему бы не приняли?

— И это тоже, и то, что ты дала мне кличку, высмеяла перед всеми.

— Ты чуть не сглупила по-крупному. Начала им вываливать, что не простушка, а училась. Если бы бабы просекли, что ты институтка или ещё выше, тебя бы на перо поставили и поломали. Намеренно. Параша до конца отсидки, здесь высоких не любят. Их тут просто нет, все равные. Те, у кого образование есть, в тряпочку молчат и головы в песок прячут, не высовываются.

— Серьёзно? Поэтому ты так подлетела и радикально вклинилась?

— А то, — дневальная чуть скривила рот в полуулыбке. — Про кличку извини, я не со зла, пришлось выкручиваться на ходу. Если б я не подняла шум, а Барвиха не разогнала всех к едрене фене, эта троица тебя б до донышка раскрутила. А так разогнала, и славно. Правда я теперь опять в наряд попала, третий раз за неделю, но хрен с ним, переживу.

— Не знала, спасибо, Нина. Извини меня. Я, наверно, тебе должна буду?

— Ага, должна. Как иначе?

— Хорошо, я… Я понимаю. Что мне нужно сделать?

Дневальная хитро прищурилась и ушла в раздумье, а Василиса начала прокручивать в голове все возможные варианты. Самым очевидным виделся один — вкалывать теперь вместо неё за любое дежурство.

Но та начала тихонько посмеиваться.

— Ну ты и помрачнела, Васька, прям чернее тучи. Да что ты можешь сделать и предложить? Ты ж тут птенчик желторотый, да и я сама недалеко от тебя ушла. Так что давай-ка просто притирайся потихоньку и в долги не лезь. Долг — это то, чего ты должна избегать и в жизни, и тем более здесь. А то сама понимаешь.

— Понимаю. Спасибо, Нина. А от этих семейных тебе влетит теперь?

— От Шуры и её гробовозок? Как-нибудь переживу, не бери в голову, но такое у меня впервые, если честно, — усмехнулась она и вернулась на своё место.

Через какое-то время сверху послышалось посапывание.

Василиса натянула одеяло до подбородка, вокруг постепенно стихало. Из клуба уже вернулись, значит, сейчас будет отбой. Кто-то ещё шептался, а Баба Шура через пару рядов вполголоса читала молитву: «Спаси и сохрани…».

Где-то за стенами барака и загазетченным окном брякнула калитка, обход, наверное.

Через пару минут в дверях появилась надзирательница и скомандовала:

— Отбой, гасим свет!

Лампочки мигнули и погасли, погружая пространство в темноту, нарушаемую лишь светом с улицы, пробивающимся в редкие швы пожелтевших газет. Снаружи прокатился вой сироты-ветра — частого гостя, он то стонал, то скулил, как сам дух колонии. Черепичная кровля ходила ходуном, сопротивляясь метели.

Девушка легла на спину с широко распахнутыми глазами. Сверху доносился скрип пружин, когда Нина переворачивалась на бок.

Василиса дрожала всем телом. О сне не шло и речи. К ней подбирался холод, и тот, что снаружи, и тот, что внутри, — ледяной комок отчаяния.

Господи… как я это перенесу? Почему это произошло со мной?