Бесплатный фрагмент - Аргентина всегда прекрасна

Глава 1. В руках гаучо

Старая книжная лавка пустеет, когда начинается сиеста. Торговка уже предвкушает сытный обед и дрёму. Не уходит только одна наглая девушка. Её рыжая макушка так и мелькает среди стеллажей то тут, то там.

— Сеньорита! — окрикивает её торговка. — Я должна закрыть магазин!

— Что?.. — девушка кидает рассеянный взгляд на часы и снова прячется среди полок, заваленных потрёпанными книгами и газетами. — Можете отдыхать, не обращайте на меня внимания.

Торговка недовольно цокает на повелительный тон, устраивается в кресле и, щурится ей вслед: как бы чего не украла. Даже богачи горазды тащить, что плохо лежит.

А она явно не бедна. Похоже, недавно прибыла из Старого Света: одета сдержанно, но уж больно вызывающе. Для кого она нарядилась так аристократично? Изображает моду: песочный жилет и терракотовый редингот, который без пышного подъюбника издали похож на мужской костюм. Такой наряд — особенно белоснежные кружевные манжеты — больше годится для официального приёма. Она явно ещё не пугана вниманием местных мужчин, не знающих церемоний, раз не боится гулять одна в таком виде.

***

Долорес Кристобалез битый час изучает пыльные стеллажи, но не находит ничего похожего на то, что ищёт. История Европы — пожалуйста. Но ей нужна история Аргентины, хоть что-нибудь о первых поселенцах. Вконец отчаявшись, она начинает рыться в стопках журналов в надежде отыскать статью о каком-нибудь светском льве, а в этой статье — зацепку.

Нос щекочет запах травяного отвара и залежалых газет. Как в библиотеке, где вдобавок заварили крепкий чай. Лабиринт книжных полок кажется бескрайним, хотя с виду лавка довольно скромная.

Хлопок двери заставляет резко выпрямиться, ударившись затылком о полку, и обернуться. Долорес неприязненно морщится, заметив молодого, вряд ли старше её, гаучо в пыльном пончо. Про гаучо, потомков белых отцов и матерей из индейских племён, не говорят ничего хорошего. Долорес надеялась, что в крупных городах они не появляются и что, если быть достаточно осторожной, их можно не встретить совсем.

Неожиданно бледное лицо незнакомца не сочетается с типичными для индейцев высокими скулами и прямыми чёрными волосами чуть ниже плеч. И его походка франта, посетившего модный салон, выглядит странно, когда он шагает по лавке, пачкая пол комьями грязи. Долорес не хочет даже думать, в чём именно он измазался. Только заблаговременно закрывает нос платком, пока этот деревенщина — понадобилось же ему тащиться к полкам с исторической литературой! — не подошёл слишком близко.

— Не думала, что такие, как вы, умеют читать, — бросает она, искоса глядя на незнакомца, и раскрывает первую попавшуюся газету, чтобы при необходимости прикрыть лицо ею.

От собственной смелости голова идёт кругом. Ноги слабеют, и в то же время восторг зовёт пуститься вскачь. В Испании она бы не позволила себе подобной дерзости, но здесь, на земле авантюристов, захотелось попробовать, что такое — быть бестактной. Не нападут же на неё прямо здесь, на глазах у торговки.

— Взаимно, — сухо отвечает гаучо и останавливается у полки напротив, спиной к язвительной европейке.

— Позвольте поинтересоваться, что вы хотите здесь найти? — оборачивается к нему Долорес, едва не пьянея от восторга. Хамить кому-то вслух, оказывается, так весело! — Иллюстрированный букварь?

— А вы, — гаучо с усмешкой оглядывает собеседницу, — ищете журнал о костюмах? Могу дать простой совет. Без юбки вы произведёте фурор.

Долорес медленно складывает газету. И смотрит прямо на этого проходимца — с вызовом и угрозой. Как может этот сын дикарки её оскорблять?

— Как я понимаю, с вами, сэр, — последнее слово она выговаривает почти без испанского акцента, — бессмысленно говорить о дендизме.

— Абсолютно, — по-английски отвечает гаучо, заставляя Долорес вздрогнуть, — не понимаю этих прогулок с черепашками.

Кристобалез фыркает и возвращается к газетам. То, что гаучо что-то слышал о европейских денди, хорошо говорит по-испански и выучил несколько слов на английском, не делает его цивилизованным. Не просто так в первые же дни в Буэнос-Айресе её и брата предупредили, что связываться с гаучо — последнее дело. Проклятые метисы, для которых нет ничего святого. Их даже индейцы не считают за своих.

— Дон Риф-де-Буэнос! — зовёт торговка, закопошившись под прилавком, и гаучо переводит взгляд на неё. — Мне вчера наконец привезли «Подробную историю испанских колоний», которую вы просили найти! Вам повезло, она очень редкая, удалось отыскать только один экземпляр.

— У вас испанские корни? — Долорес меняет тон на светский, неотрывно следя за ужасной сценой: прямо перед её глазами книга, за которую она бы отдала любые деньги, оказывается в чужих руках.

Это меняет дело коренным образом. Аргентина над ней смеётся. Долорес сжимает кулаки, готовая подскочить от злости. Стоит в первый раз решиться ради забавы оскорбить оборванца, как он оказывается владельцем ценнейшей вещи! И как теперь с ним мириться?

— Мой отец был испанцем, — отвечает Риф-де-Буэнос, не поворачивая головы, расплачивается и покидает лавку.

Долорес пронзает острое желание любой ценой догнать этого человека, не позволить ему уйти, унеся с собой бесценное сокровище.

— Вы интересуетесь историей? — Кристобалез буквально вылетает на улицу следом за гаучо, молясь, чтобы навыки ведения беседы её не подвели. Терять время нельзя: Риф-де-Буэнос уже убрал книгу в седельную сумку.

— Мы можем поговорить во время прогулки по городу, если у вас есть лошадь, — отвечает гаучо, словно ни капли не удивляясь смене настроения европейки, — не представляю, где вы могли достать дамское седло в Буэнос-Айресе.

***

День клонится к закату, но Долорес не замечает, как утекает время: с Гальтиеро Риф-де-Буэносом час пролетает как минута. Всего за один вечер он рассказал об Аргентине столько интересного, сколько она в жизни не узнала бы из книг! Только сейчас, с ним, Долорес ощутила, как дикая, далёкая страна впустила её. Как если бы только теперь, а не несколько дней назад, путешествие через океан закончилось и она ступила на неизведанные земли.

Страх слабеет с каждым мгновением, но не отступает до конца, всё ещё сидит где-то внутри. Теперь Долорес видит, что в Аргентине вовсе не царит хаос и беззаконие. Здесь другие правила. Совершенно не понятные. Эта земля принадлежит настоящим хищникам, которые не станут убивать ради забавы, но и не помедлят вонзить клыки в того, кто встанет на пути.

Долорес, самовольно захватившая власть в семье Кристобалез, в Испании без страха противостояла мужчинам, которые пытались отнять её имущество и лишить положения. Но здесь Долорес впервые за многие годы ощутила себя беззащитной. И, что больше всего сбивает с толку, не из-за того, что она женщина. Ей уже известно, как быть жёсткой, как заставлять других видеть в ней не покорную тень, а человека.

Все её испанские уловки бесполезны в Новом Свете, как шпага против лассо. Она блуждает, как дитя в лесу, полном нечисти.

Ей нужен проводник. Не добрый. А тот, кто заставит других бояться.

Когда последние лучи солнца окрашивают бурые воды реки Ла-Плата в кроваво-красный, Долорес кажется, что новый знакомый стал для неё ближе, чем родной брат. Появляется непривычное ощущение, что она всю жизнь знает сидящего под деревом гаучо с острым профилем спокойного лица, в котором европейская дерзость молодости смешивается с усталой мудростью индейца.

— Мой отец считает себя испанцем, но у него был предок-англичанин, — рассказал Гальтиеро, когда Долорес, не удержавшись, расспросила его о происхождении. — Поэтому моя фамилия начинается с «Риф». Ему понравилась девчонка из племени индейцев, у них фамилий нет. Вторая часть, Буэнос, означает, что я родился в Буэнос-Айресе. В середину отец воткнул «де» в надежде, что из меня получится аристократ. Как видишь, я не оправдал его ожиданий.

В чём-то они оказались похожи. Родители Долорес тоже говорили, что являются испанцами, несмотря на обилие в роду англичан и ирландцев. Мать утверждала, что рыжие волосы Долорес и её брата — наследство бабушки-ирландки.

— Он хотел сделать из тебя благородного сеньора? — посмеивается Долорес. — В чём-то он определённо преуспел. Ты держишься не как пастух, и ты определённо хорошо образован. Но твоя семья не знатная?

— Нет, — фыркает Гальтиеро будто с презрением к самой идее и отводит взгляд, — я так не думаю.

Им хочется любоваться. Он не такой, как изящные юноши общества, к которому привыкла Долорес. Он не воин и не поэт. Но есть своя красота в том, как небрежно его расслабленная рука держит поводья, пока он, ссутулившись, откидывается в седле. Он держится так, словно вся Аргентина — его владения. Как если бы эти дикие земли создали его, чтобы сделать правителем. Он будто соткан из дыхания опасности, витающей в воздухе.

— Я возьму тебя с собой на милонгу, тебе нужно научиться танцевать танго, — сообщает Гальтиеро о своём намерении ровным, но не допускающим возражений тоном. — Я снова буду в городе через три дня. Встретимся у Кафедрального собора в шесть часов после полудня, я отведу тебя в бордель.

— Куда? — переспрашивает Долорес. Она была наслышана о несколько… своеобразных нравах аргентинцев. Говорят, они танцуют фривольные танцы друг с другом в ожидании своей очереди к продажной женщине. Но причём здесь она? — Зачем мне идти в такое место? Какого ты обо мне мнения?

— Ты приехала в Буэнос-Айрес и не хочешь знать, где здесь лучший бордель? — ухмыляется Гальтиеро, и Долорес кажется, что тот над ней смеётся. — Неужели у тебя ревнивый супруг?

— Нет, я слишком своенравна для того, чтобы выходить замуж. Но разве танго начали танцевать и с женщинами тоже? — с ехидством отвечает Кристобалез.

— Нет, — в глазах Гальтиеро появляется что-то тёплое, — с женщинами танцевать такое не принято. Но ты не дама полусвета. Так что, если я хочу хорошо провести с тобой время и послушать приятную музыку, нам придётся танцевать, а не уединяться в комнате. Но танцевать мы будем именно в борделе. Там играют лучшую музыку. Уверен, иноземке будет интересно.

***

Каждый из трёх дней до встречи с Гальтиеро тянулся невыносимо долго. Чтобы отвлечься от ожидания, Долорес пыталась читать, помогать брату присматривать за безумной сестрой Инес, бродила по городу. Любовалась бурыми водами Ла-Платы, от которых веет солью. Терзала грубую ткань редингота, отчего в кармане разошлись швы.

Стрелки часов будто приросли к циферблату. Их хотелось перевести руками, и от осознания, что это не приблизит желанный миг, Долорес была готова пинать ногами само время, неподвижное, как пыль в уличном воздухе.

Когда часы вдалеке бьют шесть раз, на углу улиц Сан-Мартина и Ривадавия появляется чёрный силуэт всадника в фетровой шляпе. Кристобалез кажется, что её сердце готово вылететь из груди и унестись с вечерним бризом. Путь проходит в молчании: Долорес не решается заговорить с Гальтиеро и нарушать его безмятежность. Только у самых дверей гаучо коротко поясняет, что приглашать на танец принято взглядом и что публика может показаться непривычной, когда только прибываешь из Европы.

— Почти всё, что ты о них подумаешь, когда их увидишь — правда. Поэтому не позволяй втянуть себя в скандал. Не убьют, но оставят шрам на лице, это знак позора. Тебя, — Риф-де-Буэнос смотрит оценивающим взглядом, от которого становится неуютно, — скорее всего, ещё и ограбят.

— Ты обходителен с местной публикой или лучше владеешь кинжалом? — с долей едкости уточняет Долорес, в который раз рассматривая гладкое, без единого шрама, лицо гаучо.

Тот предупреждающе прищуривает и без того узкие глаза, а после молча заходит в бордель.

Едва переступая порог, она прикидывает, во сколько обойдётся чистка костюма и туфель. Кажется, даже распахнутые настежь окна не избавят зал от табачного угара. Ни постоять, ни присесть — копоть пропитала и стены, и мебель. Не меньше половины присутствующих производят впечатление беглых каторжников, и Долорес непроизвольно обхватывает себя за плечи, вспоминая предупреждение, что многие здесь именно те, кем кажутся. Очевидно, за исключением жандармов, уплетающих мясо за одним столом с головорезами.

«Не убьют, но оставят шрам на лице». Кристобалез опускает взгляд, чтобы случайно не наступить кому-то на ногу.

Музыканты играют так безмятежно, словно они здесь одни и до публики им нет дела. Впрочем, публике, занятой разговорами и выпивкой, тоже будто не до музыки. Такое впечатление, будто для этого отребья и вовсе бесполезно играть — едва ли среди них есть образованные ценители.

Риф-де-Буэнос со звериной ловкостью пробирается к свободному столу, никого не задев. При виде его движений истории об индейцах, которых учат охотиться лесные хищники, перестают казаться преувеличением. На него чуть было не натыкается небритый одноглазый громила, но в последний момент отшатывается с видимым суеверным ужасом. А гаучо даже не смотрит на него.

— Скоро заиграет другая музыка и начнётся первая танда, — объясняет Гальтиеро, пристально следя за Долорес.

Та сначала пытается аккуратно устроиться на стуле напротив, чтобы как можно меньше соприкасаться с ним юбкой. Но, чувствуя, что одна из ножек шатается, садится увереннее, чтобы сохранить устойчивость. Едва ли стул грязнее, чем пол. Со стороны это, должно быть, смотрится весьма комично.

— Нужно убедиться, что тот, на кого смотришь ты, тоже смотрит на тебя, не отводя глаз. Только после этого можно вставать. Танцуют в течение танды, это три или четыре мелодии. Я приглашу тебя первым, дальше сообразишь.

Долорес кивает и, чтобы скрыть напряжение, берёт почитать меню. Только почитать. Есть в таком месте она не рискнула бы, несмотря на низкие цены. Особенно из-за низких цен.

Полумрак становится гуще. Музыканты на несколько минут прекращают играть, и на зал опускается безмолвие, несмотря на гул голосов. Бандонеон разрывает тишину резкой и хлёсткой, как удар кнута, мелодией.

— Невежливо прятать лицо, Долорес, — вкрадчиво произносит Гальтиеро и опускает меню на стол.

В чёрных глазах гаучо отражается огонёк свечи, превращая его в мистическое существо, про которое даже нельзя сказать вертящееся на языке слишком европейское слово «демон». Кристобалес не смогла бы не смотреть в эти глаза, даже если бы захотела отказать ему.

В Испании общество осуждает танго за то, что его танцуют в слишком близком объятии. Для Долорес исчезает весь мир, когда уверенные руки гаучо прижимают её так близко, что в нос бьёт запах лошадиной шерсти от его пончо. Гальтиеро кладёт ладонь ей на лопатку, прижимает к своей груди и уводит куда-то в южную ночь, где табак пахнет морем, которого здесь нет, и вином, которое льётся рекой.

В Испании Долорес не думала о том, что позволит пригласить её на танец простолюдину. Наполовину индейцу. Одному из тех бродяг, о которых говорят, что им нечего терять и что для них нет светского закона. Что какой-то пастух велит ей, гордой дочери династии Кристобалез, прийти в сомнительное заведение, и она придёт. Пастух положит её руку себе на острое плечо, укрытое пончо и ещё несколькими слоями странной одежды, и будет вести вот так: жёстко, не позволяя даже думать о сопротивлении, но заставляя забыть, что в зале полно препятствий и других людей, в которых можно врезаться, и тогда не оберёшься проблем.

— Закрой глаза, — советует ей какой-то креол, проплывающий мимо.

Она прислушивается и окончательно теряется в вихре образов, которые подбрасывает воображение, и музыки, от которой в груди разгорается пожар. В эти мгновения так хочется отдаться самым ярким страстям мира — бунту, поэзии и мести.

В перерыве между тандами Долорес держится за голову, как пьяная. Риф-де-Буэнос протягивает флягу тростниковой водки, но ей не под силу прояснить ум надолго, когда через стол так внимательно смотрит гаучо. Во время второго танца Долорес кажется, что она несколько раз прижималась носом к волосам Гальтиеро, пахнущим кочевой жизнью и свободой.

Музыка снова меняется. Риф-де-Буэнос провожает Долорес к стулу и, придерживая за плечо, объясняет:

— Если я приглашу тебя в третий раз, подумают, что между нами что-то есть. Я возвращаюсь домой, мне нужно утром доить корову. А ты развлекайся. Скоро освободится хороший юноша, тебе сообщат.

Долорес не успевает заметить, как Гальтиеро исчезает. Она оказывается к этому совершенно не готова. Он ничего не рассказал о себе. Как теперь его найти?

Значения имён

Гальтиеро — предводитель армии

Долорес — скорбь, печаль

Кристобалез — носитель креста, христианин

Примечания

Гаучо — социальная, в том числе иногда и субэтническая группа в Аргентине, Уругвае и Бразилии, близкая по духу американским ковбоям. Белые метисы — потомки европейских мужчин и индейских женщин.

Денди фланировали с черепашками для того, чтобы обучиться действительно неспешным прогулкам.

Редингот — изначально одежда для верховой езды. Со временем стал частью повседневного как мужского, так и женского гардероба. Призван подчеркнуть независимый характер Долорес.

Индейцев называли краснокожими не из-за цвета кожи, а из-за обычая разукрашивать лицо. На самом деле индейцы были либо светлокожими, либо смуглыми. И более похожими на европейцев, чем монголоиды, от которых когда-то отделились.

Вопреки распространённому мнению, в Буэнос-Айресе нет моря, хотя есть бризы. Город стоит на реке Ла Плата с коричневой водой.

Танго — изначально танец двух мужчин, который танцевали в борделе в ожидании очереди к проститутке. С женщинами в Латинской Америке было туго. Позже танго начали танцевать и проститутки, чтобы развлекать клиентов. Милонга — танцевальный вечер, на котором танцуют танго. Проходит по правилам кодекса (кодигос). Кодигос служит цели предотвращения конфликтов, так как разногласия в такой среде нередко решались на ножах. Танда — 3 или 4 мелодии, во время которых нужно танцевать с одним партнёром. Между тандами есть перерывы на отдых, когда звучит другая музыка.

Бандонеон — разновидность гармоники. Поначалу использовался для исполнения духовной музыки в церквях в Германии. В конце XIX века был завезён в Аргентину и вошёл в состав танго-оркестров.

Глава 2. Сказка

Долорес стоит на балконе, облокотившись на мраморные перила, и рассматривает ночное небо южного полушария, такое чужое и яркое. Слепяще яркие точки звёзд не складываются ни в одну знакомую линию. Она прежде не думала, что заметит отсутствие привычных созвездий. Что Аргентина настолько другая. Она ждала, что почти не почувствует перемен, прибыв из такой же тёплой Испании, где говорят на том же самом языке.

Мысли путаются, как звёзды, которые кто-то будто перемешал и рассыпал заново. Буэнос-Айрес пахнет отчаянием и бедностью человека, который обрёл свободу, лишившись самого ценного и похоронив надежду. В Европе это бы значило боль и горечь. Аргентинцы делают из этого праздник. Близится полночь, а музыка не думает стихать, она доносится буквально отовсюду.

Фонарям не под силу отвоевать улицы у густой южной тьмы. Тьма укрывает город, как мантилья.

Аргентинцы называют себя европейцами, но Долорес с первых дней бросается в глаза то, насколько мало у неё общего даже с креолами — с теми, кто были рождены и воспитаны переселенцами из Европы.

Ещё меньше она понимает Гальтиеро.

Долорес переступает с ноги на ногу, мечтательно улыбаясь, и потирает от плеч к запястьям руки, продрогнувшие несмотря на тёплый вечерний бриз. В Испании сейчас только расцветает весна, а в Аргентину приходят первые холодные ночи. Вместо того, чтобы вернуться в спальню и надеть редингот, Долорес пытается согреть ладони дыханием и вспоминает чёрное пончо Риф-де-Буэноса. Наверняка тёплое.

Прошло больше недели с тех пор, как Гальтиеро в последний раз приходил на милонгу. В тот вечер Долорес ушла через десять минут после того, как он исчез, не дождавшись третьей танды, и бродила, как в тумане, по извилистым узким переулкам. Только под утро ноги по счастливой случайности привели её к особняку, где она поселилась с семьёй на время путешествия.

Гаучо ничего не сказал о следующей встрече. Словно ждать больше нечего. Карауля его в борделе каждый вечер, Долорес предположила всё, что можно предположить: что у Гальтиеро нет денег на такие заведения — не просто так он назвал этот бордель лучшим. Что Гальтиеро редко посещает центр города. Что у него есть подруга — пусть о гаучо говорят, что они не нуждаются в женщинах, им ведь не запрещено. Им ничего не запрещено.

Сегодня Долорес долго фланировала по окрестностям среди пальм и колючих сейб после того, как ушла из борделя. Возвращаться домой не было никакого желания. Вот и теперь её невыносимо тянет обратно, несмотря на очевидную невозможность встречи.

Риф-де-Буэнос мог просто уехать. Долорес чувствует себя совершенно потерянной каждый раз, когда понимает, что Гальтиеро, возможно, уже нет в Аргентине. Гаучо пересекают границы, когда им вздумается. Америка такая большая, и без проводника она будет болтаться здесь, словно неприкаянная душа в бескрайней тёмноте чужого мира.

Что если он приехал в Буэнос-Айрес только за книгой? А теперь исчез, забрав с собой и ценный источник информации, и сердце Долорес.

Нет, Долорес не вернётся в Испанию ни с чем. Кристобалез твёрдо решила, что любой ценой разыщет и старинные артефакты, ради которых пересекла океан, и пастуха. Гальтиеро вот так запросто положил её себе на грудь, как любовницу, а потом так же легко оставил в одиночестве, пожелав приятной ночи с продажным ловеласом.

И раньше Кристобалез позволяла себе заглядываться на некоторых сеньоров, но никогда не предполагала, что зайдёт дальше отстранённого созерцания. А сейчас она, как наивная девчонка, изводится пустыми мечтами! Тешится надеждами, не подкреплёнными ничем. Стала такой же, как те дурочки, что представляют любовь на всю жизнь после случайной улыбки того, кто и не думал что-то обещать.

— Ты здесь? — голос брата, заглянувшего на балкон, вырывает из раздумий. — Инес всё никак не заснёт. Просит позвать тебя. Хочет, чтобы ты ещё раз рассказала сказку, которую ты ей всегда рассказываешь.

«Почему Созимо никогда не приходит, чтобы сказать что-то хорошее?» — Долорес с досадой бьёт кулаком по перилам и, мысленно пообещав пленительному виду с третьего этажа вернуться, уходит в спальню сестры.

Она не нянька для сумасшедшей! Она глава семьи, её забота — благосостояние Созимо и Инес. Какого чёрта она должна рассказывать сказки на ночь?!

***

Свеча у постели девочки почти истаяла, и Долорес приносит новую. Инес лежит, натянув одеяло до подбородка, и смотрит в сторону окна то ли с испугом, то ли с детским любопытством. Слишком похожая выражением глаз на ребёнка, чтобы это казалось трогательным в её возрасте. Долорес усилием воли гасит раздражение, тихо прикрывает за собой дверь и, устроившись в кресле, начинает рассказ, не глядя на сестру.

Такой личной историей хочется делиться с кем-то близким. Не с сестрой.

Однажды из Европы в Новый Свет отбыли три торговца — Антуанетта, Карлос. Они были жадными до наживы и хитрыми. Кто-то говорит, что они были братьями и сестрой из обедневшего, но знатного рода. Кто-то считает, что они бежали от долгов. А кто-то…

Долорес всегда выдерживает театральную паузу. А Инес всегда замирает. Можно подумать, она ожидает услышать что-то новое. Словно у сказки может появиться другое продолжение.

О, Долорес готова на многое, чтобы лично создать последний, ещё ненаписанный абзац!

— Кто-то верит, что они были колдунами. И, как мы увидим, это мнение не лишено оснований.

Верит ли Долорес в колдовство? Она всегда считала себя той, кто прагматично смотрит на вещи. Она никогда не ждала волшебного спасения. Но история о далёких землях что-то взбудоражила в ней.

Много дней они боролись с океаном. Их матросы погибали один за другим. Но команда не бунтовала. Моряки, оставшиеся в живых будто бы даже радовались этим смертям: чем меньше искателей приключений дойдёт до Нового Света, тем больше золота достанется каждому. Торговцы же попросту не жалели своих людей, гонимые страстью к золоту.

На середине пути разыгрался шторм. Три ночи никто не спал — все боролись с ненастьем из последних сил.

И вот три торговца, что снарядили этот корабль в путь, оказались в воде — большая волна смыла их прямо в море.

Инес вздрагивает, цепляется за одеяло. Её страх выглядит таким настоящим. Таким нелепым в тёплой спальне, мягко освещённой ночником.

Толща воды была наполнена странным холодным сиянием. Торговцы видели, как идут ко дну доски, тюки с провизией и тела моряков, но сами не тонули.

Перед ними появилась прекрасная девушка. Не шевеля губами, она сказала, что судну не суждено добраться до берега. Но торговцы могут спастись, если согласятся тридцать лет провести в море, не поднимаясь к живым людям.

— А что будет, когда мы ступим на берег? — спросил один из них.

Девушка улыбнулась, как если бы ждала этого вопроса.

— Каждый из вас получит сокровище, которое заслужил своими делами, — прозвенела вода.

Согласились они или нет, никто не знает. Но этих торговцев видели на аргентинской земле, и они выглядели такими же живыми, как я и ты. Никто из них не стал богатым.

Однако первая, Антуанетта, владела непобедимой рапирой, что не оставила её ни в одном бою. Ни пуля, ни кинжал, ни даже отравленные стрелы не были страшны ей. Но рапира не смогла защитить мужчину, которого она полюбила.

Второй, Карлос, оставался юным и полным сил даже тогда, когда его внуки стали глубокими стариками. Но говорят, что кровной семьи у него не было, а сын, которого он признал, погиб совсем юным по чистой случайности.

А третий, Игнацио, был избран солнечным богом Тупаа, и тот сделал его своим наместником. Ранним утром он пас коров, поздним вечером гулял по Буэнос-Айресу, неуловимый, подобно ветру, а днём скакал по небу на солнечной лошади. Ночью же его вовсе никто не видел, словно его не было.

С тех пор минуло немало лет, но путешественники по сей день ищут непобедимую рапиру, источник вечной молодости и негаснущий свет, что унёс с собой солнечный всадник.

Когда заканчивается сказка, которая не совсем сказка, Инес уже спит. Долорес задувает свечу и проводит рукой по светлым волосам сестры.

«Как, должно быть, прекрасно верить, что чудеса бывают только в историях, придуманных взрослыми, и во время молитвы», — вздыхает Долорес.

Она сама не заметила, как идея найти легендарные сокровища захватила её душу. По неясным причинам она никогда не подвергала сомнению их существование, хотя легковерный Созимо даже в детстве был уверен, что всё это не более, чем выдумки.

Иногда накатывало отчаяние, и Долорес казалось, что она поступила попросту глупо, поставив перед собой задачу во что бы то ни стало добраться до Аргентины в погоне за мифическими артефактами. А порой приходило нечто вроде озарения: вера даётся избранным, и если она верит, значит, сама судьба велит ей выдвинуться в путь.

Чем чаще Долорес вспоминает встречу с Гальтиеро Риф-де-Буэносом, пришедшим в книжную лавку за тем же, за чем и она, тем меньше это похоже на простую случайность. Такая мысль внушает надежду, что Гальтиеро в её жизни ещё появится.

***

В борделе слишком людно, поэтому свободный стол найти не удаётся. Выбрав место напротив неразговорчивого с виду мужчины, Долорес садится вполоборота, подстелив платок под локоть, которым опирается о столешницу. Мир переворачивается, когда в дверях появляется знакомый силуэт. Вот только Гальтиеро даже не смотрит на неё.

Значения имён

Созимо — оставшийся в живых

Инес — невинная, непорочная

Примечания

Мантилья — кружевной или шёлковый платок, ниспадающий до лопаток. Классический цвет — чёрный.

Предположительно, ведет свою историю со времен арабского завоевания Испании и является потомком чадры. Издревле мантилья считалась простонародным убором и была распространена среди низших классов. Только в XVIII веке она вошла в моду и проникла в обиход аристократии, чтобы со временем превратиться в символ традиционализма и атрибут Испании «зевающей», то есть реакционной.

Статьи, на которые автор залип в самом начале описания внешности Гальтиеро:

http://antropogenez.ru/zveno-single/427/

https://arheologija.ru/kraniologicheskie-osobennosti-amerikanskih-indeytsev/

Глава 3. Бесконечность ночи

Долорес пока не удаётся разобраться в здешних правилах этикета — кодигос, но принцип приглашения взглядом она уловила. Но поймать взгляд гаучо не легче, чем застать его самого.

Гальтиеро проскальзывает к одинокому стулу, рядом с которым даже нет стола, и расслабленно располагается на нём, как если бы это была мягкая охапка травы. Вытягивает длинные ноги и сползает, опираясь на спинку затылком. Долорес опасается, что о ноги гаучо вот-вот кто-то споткнётся, и тогда драки не миновать, но другие посетители, словно привыкнув к подобной привычке, обходят его стороной.

Танда начинается. Первые танцоры шагают навстречу друг другу. Кристобалез не сводит глаз с Гальтиеро, но взгляд Риф-де- Буэноса рассеянно блуждает по залу, не останавливаясь ни на ком. Как если бы гаучо пришёл исключительно ради музыки и только из вежливости и не задремал, надвинув шляпу на глаза. Но Долорес слишком долго себя изводила, чтобы упустить редкую возможность поговорить только из-за того, что Гальтиеро не хочет танцевать. Если не сейчас, то между тандами они точно поговорят.

Пересекая зал тяжёлыми размашистыми шагами, к Гальтиеро приближается неопрятного вида мужчина, настолько смуглый, что его щетина сливается с кожей. Гаучо поднимается раньше, чем незнакомец успевает подойти, и делает несколько шагов ему навстречу. Долорес, затаив дыхание, следит за тем, как головорез пытается бесцеремонно прижать Гальтиеро к себе, как ведущий, но тот проворно ловит его руки. Не оставляя шанса воспротивиться, Риф-де-Буэнос закидывает его ручищу себе на плечо и тут же делает шаг в круговорот танцующих, заставляя бандита отступить назад, как это должен делать ведомый. Незнакомец плотоядно ухмыляется и ещё несколько раз пытается перехватить ведение. По окончании первой мелодии он разворачивает гаучо спиной по направлению движения, но тот, не сбавляя темп, возвращается на своё место.

Происходящее никак не увязывается в голове Долорес с тем, что она успела понять о кодигос. Приглашать, подходя ногами, не принято, а Риф-де-Буэнос совершенно точно ни на кого не смотрел и не отвечал на приглашение. Первым подходит ведущий, а ведомый сидит на месте. Пусть Долорес очень мало знает о Гальтиеро, этот человек не выглядел тем, кто позволит себя оскорблять. Заметив кинжал, блеснувший на его поясе за спиной, Кристобалез недоумевает ещё больше: если Риф-де-Буэнос, как и в прошлый раз, взял с собой оружие, почему он терпит такого наглого партнёра? Неужели боится?

Музыка сменяется расслабленной и спокойной. Гальтиеро провожает незнакомца на скамью, с которой тот встал, и другие бандиты встречают своего друга пьяным хохотом. Гаучо обтирает руки о пончо и идёт к стойке, чтобы заказать себе вина. Пока Долорес набирается смелости, чтобы встать из-за стола, перерыв кончается.

Надрывная мелодия разрывает спёртый воздух. Глаза гаучо смотрят на Кристобалез, как из лесной чащи, гипнотизируя и не давая пошевелиться, пока Гальтиеро не подходит совсем близко.

— Что это было? — с губ Долорес сам собой срывается вопрос, когда объятия Риф-де-Буэноса возвращают её к жизни. — Почему ты не отказал тому наглецу?

— Во время танды не разговаривают, — шепчет её в ухо гаучо.

Рой вопросов, жужжащих в голове, не позволяет Долорес расслабиться и отдаться долгожданному танцу. С каждой минутой всё злее в груди ревность. Ногти разрывают карман редингота изнутри, отдирая подкладку. Она понимает, это бессмысленно — ревновать к мужчине. И всё же, если бы Гальтиеро его отпустил, она бы сама, забыв об осторожности, выволокла того неизвестного на улицу выяснять, кто прав, так, как принято это делать в Аргентине.

Несколько раз Долорес спотыкается, и в какой-то момент Гальтиеро приходится буквально ронять её на себя, чтобы не врезаться в танцующую впереди пару. От осознания собственной неуклюжести Долорес начинает путаться ещё больше, будто не её много лет учили куда более сложным танцам, будто не она на испанских балах вызывала всеобщее восхищение.

Когда Гальтиеро провожает её к стулу, Долорес с непозволительным в светском обществе жаром вцепляется в его ладонь и первые секунды не может ничего сказать, только пытается отдышаться. Гаучо ждёт, не отнимая свою руку, и Долорес чувствует себя то ли больной, которой требуется забота, то ли добычей, которой позволяют почувствовать себя в безопасности перед тем, как вонзить когти.

— Я должен идти, — ставит перед фактом Гальтиеро.

Гальтиеро никогда не спрашивает, только сообщает: сейчас я побуду с тобой, а теперь уйду.

— Ты куда? — задаёт нелепый вопрос Долорес, крепче сжимая пальцы, будто это в самом деле может помешать Риф-де- Буэносу исчезнуть.

— Я всегда ухожу после второй танды.

В самом деле, Буэнос-Айрес и в частности этот бордель — территория Гальтиеро. Пытаться его удержать — всё равно что ловить ветер. Он будет там, где нужно ему самому. Что ему пылинка, которая неделю неподвижно висела в воздухе, пока он не закружил её, пролетая мимо?

— Я с тобой, — Долорес решительно поднимается на ноги.

— Не стоит, — мягким голосом останавливает его Гальтиеро, — это хороший вечер. Скоро начнётся третья танда. Пригласи сама кого-нибудь.

— Пригласить? — Долорес становится смешно, когда она вспоминает, как чуть не стала причиной столкновения с другой парой. — Я до сих пор не разбираюсь в кодигос. Вот если бы ты мне рассказал.

Собственная смелость пугает её. Неделя полной неизвестности сделала её тревожной, и теперь она кажется себе то непозволительно настойчивой, то преступно робкой.

— Уже поздно, я встаю с рассветом.

— Я бы могла тебя проводить! — чтобы этот вечер не растаял, как сон, Долорес готова ехать за край заката.

— Поедешь в пригород гаучо вечером? — снова этот оценивающий взгляд, в котором читается то ли презрение, то ли восхищение. — По тебе, бледнолицая сестра, сразу видно, что у тебя есть деньги. Лучше отдать их распутнику, чем вору.

— Не ты один носишь оружие, — настаивает Долорес.

Риф-де-Буэнос молча возвращается к своему стулу за шляпой и, выходя из борделя, бросает взгляд на Кристобалез. Приняв это за разрешение, Долорес торопится к выходу вслед за ним.

После шумного зала тихий свежий город кажется собственной спальней. Звуки милонги доносятся, словно с улицы. Кажется, задёрни шторы поплотнее, и не услышишь ни музыкантов, ни тангерос. Только слишком опрометчиво считать вступающий в ночь Буэнос-Айрес таким же безопасным, как стены дома. Гаучо стремительно пересекает дворик, и Кристобалез приходится едва ли не бежать, чтобы догнать его.

— Я знаю, что приглашать ногами неприлично. Почему ты не поставил его на место? — Долорес протягивает руку, чтобы схватить Риф-де-Буэноса за плечо, но в последний момент одёргивает себя.

Нет, она не будет вести себя, как невоспитанный пьянчуга.

— Кинжал у меня при себе, но я не идиот, — отвечает Гальтиеро, не оборачиваясь, и сворачивает за угол к дереву, у которого оставил свою лошадь, — вряд ли его друзья ходят без оружия.

Долорес разочарованно вздыхает, и её плечи опускаются. Значит, Гальтиеро хорош только в том, чтобы производить впечатление?

— Так вот, почему у тебя нет шрамов, — усмехается Кристобалез. — Ты просто никому не отказываешь и позволяешь каждому нахалу делать с тобой, что ему вздумается!

Вдалеке кричит ночная птица. Долорес не успевает моргнуть, как оказывается вжатой в холодную стену. Шею обжигает болью, и из пореза под воротник рубашки медленно скатывается тёплая капля крови. Гальтиеро, мёртвой хваткой вцепившийся в её редингот, смотрит с холодной решимостью хищника. Слишком пугающе и слишком завораживающе, чтобы пытаться ему сопротивляться. Только мелкое частое дыхание сушит приоткрытые губы европейки.

— Я могу перерезать горло болтливой гринго, а утром пасти коров в Чили, не опасаясь ни за свободу, ни за репутацию, — предупреждает гаучо, и лезвие впивается ещё чуть-чуть сильнее.

У Долорес напрочь отшибает все мысли. Она даже не в состоянии понять, от страха ли так колотится её сердце. Он так близко. Его пончо, кажется таким мягким. Шерстяной ткани, обещающей уют, так хочется коснуться щекой.

Риф-де-Буэнос возвращает кинжал за пояс, и Кристобалез не приходит в голову утереть кровь.

— Ты приехала в мою страну с уверенностью, что мы дикари, а ты — цивилизованная, — голос гаучо не выдаёт почти никаких эмоций, но от каждого его слова Долорес хочется провалиться сквозь землю, — вот только кто из нас больше похож на дикаря? Этот человек выпил больше вина, чем стоило, и был близок к позору. Я слышал, в Испании принято делать вид, что не замечаешь чужих неловкостей. Впрочем, я мало знаю об Испании.

Долорес несколько секунд потеряно смотрит ему вслед, словно сомневаясь, что уже можно отойти от стены, а после, опомнившись, понуро плетётся к своему коню. Когда гаучо больше нет рядом, ночная прохлада неприятно забирается под манжеты и воротник.

***

Карикатурно европейские кварталы сменяются бедными, где настоящий скелет Аргентины проступает сквозь её кожу. Долорес до сих пор не может найти слова, чтобы помириться с Риф-де-Буэносом. Официальные извинения, которым обучена Кристобалез, вряд ли подойдут. Даже сложно оценить, насколько гаучо зол: уже забыл и молчит, потому что следит за дорогой, или жалеет, что связался с невежественной европейкой.

Когда город кончается, темнота становится ещё просторнее.

— Заночуешь у меня в хижине, — нарушает молчание Гальтиеро, — ты с таким лицом и в этом костюме похожа на гринго. Нарвёшься на кинжал, если будешь возвращаться одна.

— На гринго — значит, на англичанку? — уточняет Долорес, не до конца понимая, чем это плохо.

— Да. Даже мне приходится напоминать себе, что мы друзья, чтобы не бросить тебя в реку.

Несмотря на угрожающий тон, Долорес успокаивается, когда слышит, что гаучо считает её другом. На предложение остаться до утра, которое выглядит исключительно проявлением вежливости, подмывает ответить таким же вежливым «не стоит беспокоиться», но Долорес прикусывает язык, зарёкшись вспоминать в этой стране испанский этикет.

Она успела забыть, как странно гаучо держится в седле. Как если бы нигде этому не учился. Сидит, как придётся, сейчас и вовсе развалился, будто в кресле, подхватив повод одной рукой. «Он же так не сможет управлять, о чём он думает!» — недоумевает Кристобалез. Но лошадь слушается гаучо. Настолько, что иногда кажется, будто Гальтиеро может отдавать команды, не шевелясь, только голосом.

Залюбовавшись им, Кристобалез не сразу замечает, как их догоняют, грязно ругаясь, трое неизвестных. Поначалу он принимает их выкрики за обычные оскорбления: Гальтиеро слишком похож на индейца, особенно с длинными волосами, а презрение горожан к вольным пастухам и вовсе ни для кого не секрет.

— Лучше проваливай отсюда, пока цел, гаучо! — звучит уже совсем близко. — Ты нам не нужен.

Гальтиеро обводит шайку неприязненным взглядом, дожидается, когда грабители попытаются преградить им путь, и всё с тем же усталым выражением лица выхватывает кольт.

Раздаётся три оглушительных выстрела. Долорес пугается не меньше, чем её конь, и судорожно хватается за гриву, пытаясь не свалиться. В Испании она ездила по спокойным дорогам, где не приходится думать, как удержаться на танцующей лошади. Сердце уходит в пятки совсем как тогда, в детстве, когда она в первый раз поняла, что сейчас улетит на траву.

Убрав кольт в кобуру, Гальтиеро что-то шепчет в ухо своей лошади, спрыгивает и в мгновение ока оказывается рядом.

— Ñemboy, pyaguapy, ñemboy, — повторяет он ласковым голосом, осторожно приближается, и, выбрав момент, вырывает из рук Долорес повод, пропахивая сапогами землю.

Крепко удерживая жеребца, гаучо чешет ему холку и о чём-то дружелюбно рассказывает на языке дикарей. Кристобалез самой становится спокойнее от его голоса, хотя она не понимает ни слова. Почти впавшая в транс, она не успевает отреагировать, когда Гальтиеро хватает её за ремень и сперва закидывает себе на плечо, а после ставит на ноги. Кристобалез с трудом удаётся удержать равновесие и не рухнуть прямо в пыль.

— Отойди от коня, — раздражённо шепчет Гальтиеро, — и перестань пугать его ещё сильнее. Ты что, не знала, что в Буэнос- Айресе стреляют?

Фыркнув, Долорес делает несколько шагов в сторону и, остановившись под деревом, наблюдает за тем, как гаучо ослабляет ремни и треплет коня с такой нежностью, что в ней снова просыпается жгучая ревность.

— Он испугался, потому что ты устроил пальбу, — негромко упрекает Долорес. — Только что ты говорил, что доставать оружие без повода глупо, а теперь перестрелял бродяг, которые всего-то бросались оскорблениями.

— Они хотели тебя ограбить, — пожимает плечами Гальтиеро, — у меня брать нечего.

В очередной раз мир Долорес переворачивается с ног на голову. Она умудрилась не заметить, как бандиты предлагали гаучо не вмешиваться и бросить её. Словно пытаясь найти хоть какую-то подсказку, Кристобалез поднимает глаза к небу, откуда на неё смотрит опрокинутый ковш Большой Медведицы.

— Будет лучше, если никто не узнает, что произошло и откуда я их взял, — предостерегает Гальтиеро, кивая в сторону лошадей разбойников и отстёгивая лассо.

Он хочет забрать их с собой? Но что в этом плохого? И для чего он снимает с них всю амуницию? Долорес решительно ничего не понимает.

Примечания

С лошадьми Гальтиеро говорит на языке гуарани. Язык гуарани имел такое же значение для Южной Америки, как латынь для Европы, и это продолжалось вплоть до эпохи инков. «Ñemboy, pyaguapy, ñemboy» — «стой, тихо, стой»

В словаре русский-гуарани есть 6 вариантов слова тихо, из примеров было не понятно, чем они отличаются. Зато нашёлся переводчик испанский-гуарани. Из более чем 20 испанских слов автор выбрал tranquilo и из двух вариантов его перевода — тот, который является глаголом.

Теперь автор знает о стативных глаголах и языках активного строя. А что ищете вы в 4 утра в интернете?

Глава 4. Душа Аргентины

В земляной хижине Риф-де-Буэноса пахнет соломой и парным молоком. Прикрыв дверь, гаучо снимает сапоги и вешает шляпу на вбитый в стену деревянный колышек.

— В том углу моя кровать, — указывает Гальтиеро на связку камыша, накрытую бычьей шкурой, — можешь прилечь, если устала. Что ты будешь есть?

Долорес давно не чувствовала такой неловкости, входя в чужой дом. Всё это неправильно. Ей не должны так запросто предлагать прилечь в первый же визит. Она вообще не должна была соглашаться: теперь Риф-де-Буэнос, который, судя по обстановке, еле сводит концы с концами, вынужден отдать ему свой ужин.

— Я не голодна, — вежливо возражает Долорес, снимает по примеру хозяина обувь и остаётся стоять у входа.

— Засунь себе в задницу европейские манеры, — с усталым раздражением отвечает Гальтиеро и, бросив пончо на кровать, принимается разжигать огонь в очаге, — ты мой гость и ты не ела в борделе.

— Я буду то же, что и ты.

Взгляд Долорес то и дело притягивают огромные черепа буйволов, разложенные вокруг очага в каком-то особом порядке. «Он что, занимается чёрной магией?» — после сегодняшнего вечера Кристобалез не удивилась бы и этому.

— На них сидят, — поясняет гаучо, заметив, с каким лицом европейка таращится на его мебель. — Но я бы на твоём месте прилёг. Чтобы пожарить мясо, нужно время.

Не желая больше спорить, Кристобалез вешает редингот на свободный колышек. Оставшись непривычно обнажённой, Долорес замирает. Она так легко сама начала раздеваться, когда хозяин дома даже не просил её. Здесь хочется быть проще, свободнее. Она недовольно крутит оборки своей блузки, недовольная вычурностью и тем, что их некуда деть. Вечером наряд казался простым и пригодным для прогулок по немощёным улицам, где не ждут экипажей. А теперь она ощущает себя расфуфыренной куклой. Бессмысленным ворохом белых кружев, которые закоптятся здесь, у потрескивающего очага, и покроются тёмной глиняной пылью. Вот только этих кружев тонкой работы совсем не жаль.

Долорес поправляет песочный жилет и длинную юбку цвета обожжённой глины. На тёмной юбке будет слишком отчётливо видна светлая лошадиная шерсть, что поблёскивает сейчас на шкуре буйвола и пончо Гальтиеро. Созимо придёт в ужас, когда увидит свою старшую сестру утром. От мысли о его негодовании становится смешно.

Наконец она осторожно садится на шкуру, хрустя сухими камышами, и принимается неспешно расплетать пучок на голове. Волосы, закреплённые множеством заколок, поддаются с трудом, но здесь, в тёплой, шепчущей тишине хижины это занятие умиротворяет.

Треск огня и пляшущие на соломенном потолке тени окончательно успокаивают бурю в душе и в мыслях. Тут-то Долорес и вспоминает, что свело её со странным аргентинцем.

Хлопает входная дверь. Гальтиеро ставит на пол рядом с кроватью тыквенную бутылку, держа во второй руке кусок мяса и предлагает:

— Выпей, пока я готовлю. Это вино. Кроме него у меня только тростниковая водка и молоко. Матэ на ночь не советую.

— Да… благодарю за гостеприимство, — Долорес рассеянно нашаривает рукой бутылку и замирает, обхватив пальцами горлышко, — помнишь, ты покупал книгу? Историческую. Не мог бы ты…

— У меня её нет, — гаучо отвечает сухо, как если бы не хотел говорить на эту тему.

Но Кристобалез просто так не сдастся:

— Ты её продал? Кому?

— Она в надёжном месте. Тебе побольше соли или поменьше?

— Мне… неважно, сделай, как себе. Понимаешь, я давно искал именно её. Я не прошу отдать её мне, я бы могла почитать здесь, при тебе, и вернуть.

Долорес ложится на живот и, положив подбородок одну руку, а другой проводит пальцем по шершавой поверхности тыквенной бутылки. Риф-де-Буэнос поворачивает мясо над языками пламени. Такой отстранённый, будто он здесь один.

— Гальтиеро?..

Гаучо не отвечает.

Сидит на черепе, не шевелясь, словно не слышит. Чёрные волосы свешиваются на его лицо, и жилистая рука, которую Гальтиеро протягивает к мясу, кажется такой же чёрной. Огонь словно отступает от этой руки, чтобы не обжечь её. Долорес не может отделаться от мысли: «Как он похож на колдуна! На шамана из индейского племени. Или на охотника, который жарит добычу на костре». Образ нарушает только вполне европейского вида белая рубашка, которую раньше скрывало пончо. Но сильнее всего взгляд притягивает нож на спине, заткнутый за широкий пояс. Долорес ещё мерещится собственная кровь на лезвии. И глаза Риф-де-Буэноса. В Испании такими глазами никто не смотрит.

Тряхнув головой, Долорес снова садится, откидывает на спину расплетённые рыжие волосы и делает несколько глотков вина прямо из горла. Она заговорит с Риф-де-Буэносом, иначе их встреча окажется напрасной.

— Ты тоже ищешь наследие трёх торговцев, верно? Признай, ты же не собираешься писать научную работу для соискания учёной степени.

Гальтиеро вздыхает и лениво вытягивает к очагу сначала одну ногу, а затем вторую. Чешет нос ножом, испачканным мясным соком и закоптившимся от огня. Долорес послышалось, что гаучо что-то тихо и злобно пробормотал на том странном языке, на котором разговаривал с лошадьми. Европейке стало не по себе, как если бы ей бросили проклятие. Когда Гальтиеро заговорил не своим, чрезмерно ровным и расслабленным голосом, стало совсем жутко:

— Тебе нравится вино? Я слышал, в Испании любят что-то более изысканное.

— Нравится, конечно, нравится, — спешит его заверить Кристобалез и доверительным полушёпотом добавляет, — правда, вкусное.

«Так я ничего не узнаю», — злится на себя Долорес за нелепый мистический страх и отпивает снова. От голода голова туманится быстро. То, что нужно для откровенного разговора с демоном пампы. Она поднимается на ноги и начинает расхаживать вдоль стены, утыканной колышками с амуницией для лошадей.

— Я не хочу забирать всё себе. Признаться, меня тяготила мысль, что мне придётся нести бремя такого могущества в одиночку. Когда я встретила тебя…

— Странный выбор, бледнолицая сестра, — хмыкает Риф-де-Буэнос, — я просто гаучо. Ты можешь убить меня без непобедимой рапиры, и тебя в худшем случае оштрафуют за то, что ты испачкала улицу.

Долорес непонимающе моргает. Гальтиеро дурачит её? Витиевато называет глупой гринго, который не соображает, что к чему? Торгуется?

— Я знаю, я произвела на тебя не лучшее впечатление. Но я не такая напыщенная гусыня, какой могла показаться. Может, ты подумал, что я не вижу дальше своего длинного европейского носа, но это не так!

— Мне нравится, как ты говоришь, — повеселевшим голосом отвечает Гальтиеро, — а что ты думаешь об индейцах?

От неожиданности Кристобалез резко садится обратно. Вино не расплёскивается только благодаря тому, что его осталось слишком мало.

— Индейцы? Я знаю только то, что они пришли в Аргентину из Чили. Думаю, они не виноваты, чилийцы не оставили им выбора. Почему ты спросил?

Гальтиеро молчит, глядя в огонь. Его мысли словно блуждают где-то далеко. Слишком далеко от Долорес.

— Иди есть, — с прежней бесцветной усталостью зовёт он. — Я не ужинаю так поздно. Пройдусь и буду спать.

Мясо он перекладывает на плоский камень, снимая с прута быстрым небрежным движением ножа. Поднимается с черепа легко, со стремительностью ночного зверя, исчезающего во мраке пампы. Без следа прежней сутулости, расправив плечи, он уходит, словно принял важное решение, и ему нечего больше обсуждать.

Дверь захлопывается с негромким скрипом. Долорес ждёт несколько мгновений, надеясь, что он вернётся. Без него хижина перестаёт быть гостеприимной, и становится простой глиняной постройкой, не самой удобной. Долорес сама неловко устраивается на черепе и смотрит на мясо, блестящее от сока. Она недолго колеблется, пытаясь понять, как его есть, но аппетитный запах зовёт забыть условности и есть руками. Всё равно манжеты уже не спасти.

Долорес сверлит неприятная догадка, что она не прошла какую-то проверку. И в наказание её оставили здесь одну, с черепами, с их тёмными глазницами, из которых смотрит пустота.

***

Бескрайняя пампа, укрытая ночной прохладой, спит чутко, как затаившаяся птица. Гальтиеро, гонимый смятением, шагает вперёд, не оглядываясь. Скрип гравия под его сапогами, кажется, перепугает всех ночных грызунов.

Островок хижин теряется в степи, как лодка в эстуарии Ла-Платы. Гальтиеро меряет остывающую землю размашистыми шагами, направляясь куда-то в непроглядную тьму. Услышав шорох, останавливается и тянет руку к кобуре, но расслабленно выдыхает, заметив, что это просто броненосец. Усыпанное звёздами небо, такое же привычное, как соломенная крыша дома, окончательно успокаивает и возвращает окрыляющее ощущение бесконечного пространства.

Когда-то на это небо смотрели другие люди. С такими же лицами и глазами, как у Риф-де-Буэноса, но не знающие ни слова по-испански, не державшие в руках ружья и не видевшие лошадей. Как отец Риф-де-Буэноса взял его мать, не спросив, так европейцы взяли себе землю, которую назвали Аргентиной.

Гальтиеро не может себе до конца объяснить, отчего при мысли об этом так кровоточит его сердце. Он не знал мать он и не видел её слёз. Для племени, дочерью которого она была, он такой же захватчик, как проклятые гринго.

Что бы ни делал, он останется чужим и для бледнолицых, и для краснокожих. Но он мог бы принять сторону победителя. Попросить прощения у отца, пусть и не за что, вернуть права на наследство… Вернуться туда, откуда пришёл отец. Сразиться за то, что они потеряли — и, возможно, возвыситься до небес. Но откуда в нём тоска по свободе от того, что зовут цивилизацией? Откуда он знает, что там, за океаном, его ждёт лишь клетка с гадюками?

Риф-де-Буэнос. Рождённый в Буэнос-Айресе. Ему говорили, что в тот день врачам не было приказано сохранять жизнь непокорной матери-дикарке. Отец называл её использованной, бесполезной. Была бы она ласкова со своим сыном? Скорее всего, нет.

Так отчего в его груди так невыносимо горит жажда мщения? И мести ли он на самом деле желает? Ответы постоянно ускользают от Гальтиеро. Но он никогда не отступится от клятвы любой ценой добиться для своего народа законного места в новом мире.

С Кристобалез говорить об этом бессмысленно, пусть испанка и выглядит неглупой.

***

Долорес успевает поужинать и пошариться по маленькой хижине в поисках книги, которой в самом деле нигде не оказалось. Прятать её было бы негде: на роль тайника могла сгодиться разве что камышовая лежанка. Кристобалез не стала её потрошить, только промяла. Ничего.

Усевшись обратно на шкуру, Долорес оглядывает домик и задаётся вопросом: как Гальтиеро умудряется здесь жить? Самодельная кровать, два кресла — если можно так сказать — из черепов, очаг с вертелом, маленький набора глиняной посуды, закоптившийся нож, снаряжение для верховой езды, небольшой вороха тряпья — очевидно, сменная одежда. И всё! Конечно, на жалование пастуха сложно обзавестись имуществом, но Долорес привык даже скромные дома видеть не столь кричаще бедными.

Пончо так и осталось лежать, Гальтиеро ушёл без него. «Что его могло настолько разозлить? Я же не осудила индейцев. А может, напротив, должна была? Говорят, они враждуют с гаучо», — задумывается Долорес. Она сворачивает пончо, обнимает его и утыкается носом. Запах лошадиного и человеческого пота, соломы и дорожной пыли греет душу, почти как присутствие самого Гальтиеро.

«Он ведь не останется ночевать на улице в одной рубашке, — взывает Долорес к здравомыслию, — он должен скоро вернуться».

Она обязана помириться с Риф-де-Буэносом. Долорес окончательно признаётся себе, что дело не только в книге. Пусть их встречи были короткими, гаучо запал ей в душу, заинтриговал едва ли не сильнее старой легенды, что позвала её в путь.

В Кристобалез просыпается азарт: она во что бы то ни стало соблазнит этого загадочного метиса, который ходит в бордель только потанцевать. До сих пор она считала слишком низким манипулировать мужчиной через близость. Чем-то таким, что могла бы сделать только слабая женщина, лишённая других рычагов. Готовая сдаться на милость поработителя.

Долорес не чувствует себя безоружной. Ей нравится эта мысль — сделать шаг к опасности — пробуждающая в ней томление. Решиться на то, что казалось немыслимым раньше. Это земля завоевателей — и она здесь получит то, что хочет.

Когда Гальтиеро возвращается, Долорес подскакивает на ноги, как воровка, застигнутая врасплох, но гаучо не смотрит на неё и не говорит ничего. Садится на кровать, отстёгивает пояс, кладёт его у изголовья, а нож — под свёрнутые тряпки, которые служат подушкой.

Внутри Долорес всё сжимается от страха перед последним шагом. Одно дело мечтать о страсти дикаря, когда его нет рядом. И совсем другое — видеть его перед собой, живым и усталым после длинного вечера. Понимать, что нужно действовать быстро, пока он не заснул, так и не дав ей ничего.

Долорес решительно опускается на колени у его ног. Голова пустеет. Разумеется, она читала любовные романы. Она знает, что происходит между мужчиной и женщиной. Собравшись с духом, она кладёт дрожащие руки на колени Гальтиеро и замирает. В книгах всё начиналось не так. Там мужчина увлекал за собой робкую невинную девушку. А гаучо просто смотрит и тихо усмехается.

— Ты даже не удивляешься, — Долорес целует бедро гаучо и прячет лицо у его паха, — знал, что сведёшь меня с ума своими чёрными глазами?

— Сеньоров с чёрными глазами немало и в Испании, — сухо отвечает он.

Долорес вновь целует его сначала сквозь одежду, а после — сквозь бельё. Отбросив в сторону тяжёлые плотные штаны, она вздыхает с облегчением — от них несёт скотиной.

— С нашей первой встречи я не могу спать по ночам, — бормочет Долорес.

Она пытается взять в рот — эффектно, без рук, как в романах. Получается со второй попытки. Гальтиеро рассеянно гладит её по волосам.

— Не надо задыхаться, — советует он будто даже с сочувствием. — Подыши.

Долорес действительно непросто справиться с забитым горлом. Голова уже кружится. Твёрдый пол неприятно давит на колени.

Она уже теряет силы, когда Гальтиеро отодвигает её от себя за плечо. Взяв за шиворот, он укладывает её животом на лежанку и подбирает с пола лассо. Долорес не сразу понимает, что собирается сделать Риф-де-Буэнос, но, сообразив, выгибается и держит руки за спиной так, чтобы их было удобнее связывать. Ей и раньше хотелось попробовать что-то, похожее на насилие, а здесь, в такой чужой Аргентине, в земляной хижине, она ещё острее ощущает себя пленницей то ли разбойника, то ли иноземца, не знающего жалости. Кристобалез прячет довольную улыбку в бычью шкуру и с трудом удерживается от того, чтобы потереться о постель низом живота.

— У тебя было раньше с мужчинами? — уточняет Гальтиеро.

Он раздевает её быстро. Слишком… умело. Как если бы он не в первый раз имел дело с женскими нарядами.

— Нет, — успевает ответить Долорес и резко вдыхает, когда Гальтиеро вводит первый палец, — но я хотела.

— Недостаточно хотела, — замечает гаучо, явно чувствуя, как неохотно та ему поддаётся. — Ты используешь травы для женщин?

— Нет. Наверно… лучше тогда сзади?

Гальтиеро проводит пальцем дальше и вновь пытается ввести. Идёт ещё туже.

— Не зажимайся так, я не порву.

— Ложная скромность здесь ни к чему — Кристобалез становится смешно от своих чопорных слов, — у меня так и не получилось проглотить.

Разговор отвлекает Долорес, но она расслабляется недостаточно. Когда Гальтиеро наконец входит, боль буквально пронзает насквозь. Риф-де-Буэнос поступает с ней, как с проституткой: просто берёт, без особых нежностей вжимая в кровать. Как хозяин аргентинской земли и повелитель всякого, кто на неё ступает. И почему-то Долорес хочется ещё этой грубости и жгучей боли. Она готова просить ещё, но как подобрать слова?

— А что… с теми… лошадьми? — вдруг спрашивает она и чертыхается про себя.

Неужели не нашлось времени получше для такого вопроса? Гальтиеро отвечает слишком ровным, монотонным голосом:

— Нужно всё с них снять и продать. Скажу, что это дикие мустанги, которых я поймал в пампе. Гринго купятся на такую чушь.

Она даже жалеет, что всё заканчивается так быстро. Возможно, ещё немного, и она смогла бы получить удовольствие. Гаучо развязывает её быстрее, чем она успевает что-то понять, суёт ей в руки пончо и отворачивается к стене.

Утренняя прохлада поднимается от пальцев ног к зябнущим коленям. Долорес вытирается и закутывается в пончо, оглушённая произошедшим. Она ждала, что первая близость что-то изменит в ней. Что быть женщиной — это особое, непостижимое состояние. Но сейчас ей просто пусто и хочется спать. Напряжение не даёт провалиться в сон. Отзывается болью, сливается с неудовлетворённостью. От него колотится сердце, ждавшее битвы.

Долорес смотрит на соломенный потолок, моргает и не может понять, спала она или нет. Гладит побелевшими пальцами следы от верёвок на запястьях.

Хочется попросить попробовать ещё раз. Чтобы у неё было время разобраться в ощущениях. Но Гальтиеро, похоже, спит слишком крепко.

Долорес поворачивается на другой бок и обнимает пончо. Сквозь густую, как туман, тишину утра доносится надрывный крик птицы.

Примечания

Пампасы или Пампа (исп. Pampa) — степной район на юго-востоке Южноамериканского континента, в районе устья реки Ла-Плата (исп. Rio de la Plata). С языка индейцев-кечуа «Pampa» переводится как «равнина, степь». В мифологии индейцев пампа ассоциировалась с бесконечностью жизни, они воспринимали пампу чуть ли не Вселенной.

Глава 5. До сиесты

Щёлкает замок входной двери. Долорес не открывает глаза, только поплотнее закутывается в пончо и поворачивается на другой бок, не собираясь просыпаться. В воздухе всё отчётливее пахнет жареным мясом и каким-то травяным отваром. Негромкий разговор на незнакомом языке убаюкивает, но ощущение шкуры под щекой становится последней каплей: Кристобалез вспоминает, что заночевала в хижине гаучо. Эта мысль проясняет сознание, и Долорес приоткрывает один глаз из любопытства.

Гостем Гальтиеро оказывается старый индеец. Самый настоящий. Хотя он одет на манер гаучо, нечто неуловимое в нём подсказывает, что он не полукровка, как Риф-де-Буэнос. Старик внезапно оборачивается, и Долорес испуганно зажмуривается, запоздало понимая, что тем самым выдаёт себя.

***

— Мы её разбудили, — вздыхает Гальтиеро, сидящий на черепе, отпивает матэ через бомбилью — металлическую соломинку — и передаёт калебас индейцу.

Он представляет, каким негигеничным может показаться европейке их ритуал — когда несколько человек пьют из одной посуды. Но в пампе без этого не обходится ни одна встреча друзей.

— Уснёт, — старик, не торопясь делать свой глоток, напряжённо смотрит на чашу в руках, — ты зачем привёл сюда бледнолицую?

— Ты говоришь, как индеец, — Гальтиеро не удерживается от тихого смешка при мысли, что на языке гуарани вообще сложно говорить иначе.

— Я и есть индеец, — нахмурив брови, отвечает старик, наконец отпивает и возвращает калебас гаучо, — и ты тоже.

— Народ моей матери так не считает, — Гальтиеро с калебасом в руке поднимается, чтобы снять мясо с очага, и протягивает первую порцию индейцу, — как и мой отец.

— Поэтому он выгнал тебя из дома, — старик нюхает мясо, прикрыв глаза. — Напомни мне, белый сирота, что он сказал? «Из сына дикарки не получится порядочный человек»?

— «Гражданин», — поправляет Гальтиеро, снова передаёт матэ гостю и садится обратно на череп со своим шампуром, — мы говорили с ним о римском праве. Не знаю, что ему не нравилось сильнее: моё мнение или то, насколько я похож на мать.

— Она мне не нравится, она может быть опасна, — старик косится на Долорес и недовольно закусывает бомбилью.

— Она пока не знает, почему нас надо презирать. А красть у меня нечего. Если ей так уж нужен колышек из стены, пусть возьмёт. Я скажу ей, чтобы отдала ключ тебе. Если не придёт до заката, зайди, проверь.

Вспомнив о Кристобалез, Риф-де-Буэнос подходит к ней, кладёт руку на плечо и говорит уже по-испански:

— Мы скоро уйдём. Спи, сколько нужно. Я оставлю тебе еду и ключ. Потом отнесёшь его моему другу, его хижина по левую руку от моей.

Европейке ни к чему вставать так рано. Ей нужен отдых. Пусть поспит в тишине, пока он занимается коровами.

***

Долорес стучит в ветхую дверь, надеясь, что ничего не перепутала и друг Гальтиеро живёт именно здесь. А ещё — что этот друг хотя бы немного говорит по-испански. Хотя, если он знает испанский, почему Риф-де-Буэнос говорил с ним на том странном языке? Не слыша шагов, Долорес начинает думать, что дома никого нет и ключ стоит просунуть в щель в окне, но едва успевает отпрыгнуть, чтобы не получить по лбу.