Бесплатный фрагмент - Арбатский букинист

Предисловие

Перед вами не просто сборник криминальных историй. Перед вами — серия интеллектуальных дуэлей, разворачивающихся под сенью московских двориков и в полумраке букинистических лавок. Главное оружие в них — не револьвер и не кулак, а проницательный ум, дисциплинированный годами тихой, но беспощадной борьбы на клетчатой доске.

Игнатий Павлович Свешников — человек, живущий на стыке двух миров. Внешне — это сорокапятилетний владелец лавки старинных книг и игр на Арбате, бывший чемпион дореволюционной Москвы по русским шашкам, чьё имя когда-то гремело в клубах и на турнирах. Спокойный, немногословный, пахнущий пыльным фолиантом и полированным деревом.

Но внутри его сознания непрерывно идёт игра. Москва для Свешникова — не просто город. Это живая, дышащая шашечная доска. Улицы — клетки, перекрёстки — ключевые поля. Люди — фигуры, совершающие свои, подчас неочевидные, ходы. Его феноменальная память, годами хранящая схемы тысяч сыгранных партий, с той же чёткостью фиксирует лица, жесты, случайные фразы и нестыковки в повествованиях. Он помнит партию, сыгранную двадцать лет назад, как помнит выражение глаз клиента, зашедшего в лавку на прошлой неделе.

Именно так — как сложную, многоходовую партию — Свешников воспринимает каждое расследование. Преступление — это первый ход чёрных. Действия злодея, сокрытие следов, давление на свидетелей — последующие ходы, выстроенные в коварную комбинацию. Но Игнатий Павлович — гроссмейстер «обратной задачи». Он начинает с конечной позиции — кражи чертежей новой модели пулемета с Императорского оружейного завода, украденной реликвии, нарушенного порядка — и движется назад, вычисляя логику противника. Каждая найденная улика для него — «взятие», снятие с доски ложных версий и открытие линий для атаки. Каждый раскрытый свидетель — ключевая фигура, которую нужно правильно «подвести» и защитить.

И финал… Финал каждой истории — это не просто арест. Это «выведение в дамки» — момент, когда накопленные усилия, стратегический расчёт и тонкое понимание психологии противника превращают простую «шашку» расследования во всесильную «дамку» неопровержимой разоблачительной комбинации. В этом кульминационном ударе — суть его метода.

В этих рассказах мир классической шашечной игры становится больше, чем метафорой. Это прообраз культуры, мышления и самой жизни. Здесь царят свои законы: предусмотрительность ценится выше импульса, тихая угроза страшнее открытой агрессии, а победа разума над хаосом зла торжествует не грубой силой, но безупречной логикой и благородством правил.

Приглашаем вас занять место за этой незримой доской. Посмотреть на старую Москву глазами Игнатия Свешникова. И проследить, как изящная простота игры в шашки обретает форму высокого искусства — искусства раскрывать тайны и восстанавливать справедливость.

Саша Игин — Член Российского союза писателей

Ход Свешникова. Рассказ первый

Часть 1: Простая в дамки

Глава первая: Запах страха и старых книг

Арбат дышал осенней прохладой и запахом печеных яблок. В лавке «Диковинки и Раритеты», притулившейся между аптекой с выцветшей вывеской и часовой мастерской, царил свой, особый мир. Здесь пахло старыми книгами, воском для паркета и едва уловимым ароматом дорогого табака, который не выветривался уже тридцать лет.

Игнатий Павлович Свешников, владелец лавки, сидел за резным ореховым столом и неторопливо переставлял фигуры на шашечной доске. В шестьдесят два года он сохранял осанку спортсмена: плечи расправлены, движения точные, экономные. Седая борода клинышком, проницательные серые глаза, внимательные и немного усталые. На стене за его спиной висели пожелтевшие фотографии: молодой Свешников с кубком чемпиона Москвы по шашкам 1898 года, рядом — портрет его отца, известного букиниста. В витринах поблескивали старинные шахматы из слоновой кости, лежали фолианты в кожаных переплетах, стояли загадочные коробки с забытыми играми.

Звонок над дверью звякнул резко, нервно. Игнатий Павлович не поднял глаз, закончив комбинацию: «Ты проиграл бы и здесь, Николай Львович».

Но вошедшая была не шашистом.

Она ворвалась, словно осенний ветер, сбив с ног воздух покоя. Молодая женщина, лет двадцати пяти, в скромном, но хорошо сшитом пальто цвета бурой осени. Шляпка с маленькими полями сидела слегка набок, из-под нее выбивались темно-каштановые пряди. Лицо бледное, до прозрачности, с тонкими, благородными чертами и огромными серыми глазами, полными такого отчаяния, что Свешников мгновенно встал.

— Игнатий Павлович? — голос ее дрожал, но звучал четко. — Вы меня не знаете. Я Анна Ржевская. Сестра Николая.

Имя ударило, как знакомый, но давно забытый аккорд. Николай Ржевский… Одаренный химик из обедневших дворян, фанатичный, но безнадежный шашист. Юноша с горящим взглядом и вечной спешкой в движениях, который в последние месяцы заходил в лавку не для игр, а чтобы с жаром рассказывать о каком-то своем новом составе для очистки металлов, о работе на Императорском оружейном заводе. Он проигрывал Свешникову одну партию за другой, горячился, спорил о дебютах, но зла никогда не держал.

— Анна Львовна, — Свешников сделал шаг навстречу. — Что случилось? Где Николай?

— Его арестовали. Вчера ночью. — Она схватилась за спинку ближайшего стула, пальцы побелели. — Обвиняют в краже чертежей новой модели пулемета… и в убийстве. Сторожа завода, Петрова. Его нашли утром с проломленной головой. В комнате брата… нашли чертежи и окровавленный гаечный ключ.

Она говорила быстро, отрывисто, как будто боялась, что голос предаст ее раньше, чем успеет выговорить самое страшное.

— Улики, говорят, очевидные. Его видели на заводе после смены. У него был мотив — нуждался в деньгах, хотел продать секрет… — Губы ее искривились от горькой усмешки. — Моего брата, который обожал свою работу больше жизни, который мог говорить о баллистике и химии сплавов часами, как другие говорят о стихах или музыке! Его обвиняют в предательстве и… и в убийстве старика, который всегда здоровался с ним и сушил ему промокшее пальто!

Слезы, наконец, хлынули, но она смахнула их резким движением, словно стыдясь своей слабости.

— Полиция не слушает. Следователь ухмыляется. Говорят, дело ясное. Его погубит его же страсть — он оставался ночами в лаборатории, у него нет алиби. И эти дурацкие шашки… — она махнула рукой в сторону доски, — все считают его чудаком, не от мира сего. А он… он просто другой. Он не способен на это! Не способен! Я это знаю.

Игнатий Павлович молча подал ей стул, затем налил из графина воды в граненый стакан. Руки его действовали автоматически, но мозг работал с холодной, четкой скоростью, которую он помнил по лучшим турнирным партиям. Он видел перед собой не истеричку, а умную, отчаянную женщину, цепляющуюся за последнюю соломинку. Почему она пришла к нему? К старому букинисту, бывшему чемпиону по шашкам?

— Почему вы пришли ко мне, Анна Львовна? — тихо спросил он. — Я не адвокат. Не сыщик. Я продавец старых книг.

Она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде загорелся тот же огонь, что бывал в глазах ее брата, когда он атаковал на шашечной доске, обреченно, но отчаянно.

— Потому что Николай говорил о вас. «Он видит на десять ходов вперед», — говорил он. «Он единственный, кто играет не для победы, а чтобы понять противника». Он вас уважал. А еще… — она замялась, — потому что я не знаю, к кому еще идти. Наши родственники разбежались, как крысы. Друзья боятся. Вам он проигрывал, но вы никогда не смеялись над ним. Вы слушали.

Свешников отвернулся, взглянув на фотографию на стене. Молодой, уверенный в себе чемпион. Мир тогда казался таким ясным, как расчерченная доска. Теперь же доска была жизнью, и фигуры двигались по непонятным, коварным правилам.

— Что именно они украли? — спросил он, поворачиваясь обратно.

— Чертежи «Автомата Федорова». Скорострельного. Братьев Федоровых. Работа сверхсекретная. Николай консультировал их по вопросам стойкости сплава ствола к перегреву.

— А сторож? Петров?

— Старый служака, проработал на заводе сорок лет. Вдова говорит, что в последнее время он был чем-то встревожен, что-то бормотал про «грех» и «нечистое дело». Но подробностей не знает.

— И где сейчас Николай?

— В предварительном заключении, в одиночной камере. Мне не дают его видеть. Говорят, готовят дело для военно-полевого суда. Осталось очень мало времени.

Она умолкла, и в тишине лавки слышалось лишь тиканье старинных часов-регулятора в углу. Запах страха, принесенный ею, смешивался с запахом бумаги и дерева.

Игнатий Павлович подошел к окну, глядя на суетящийся Арбат. Мир за стеклом тек своим чередом. Извозчики, торговцы, прохожие. И где-то там, в каменной сумрачной коробке, сидел вспыльчивый, увлеченный молодой человек, чья жизнь превратилась в ловушку, расставленную кем-то другим.

Он вспомнил лицо Николая: одухотворенное, живое, когда тот объяснял принцип работы какого-то клапана. И совсем другое — сосредоточенное, но туповатое от напряжения над шашечной доской. Убийца? Вор? Нет. Горящая голова, чистая, но беспомощная в житейских делах душа. Идеальная жертва для чужой игры.

Свешников вздохнул. Он давно отошел от больших сражений, довольствуясь тихими битвами на клетчатой доске. Но это… это была не игра. И противник был невидим.

— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Я помогу вам, Анна Львовна. Но не как сыщик. Как игрок. Кто-то сделал ход. Очень сильный. Нам нужно найти не опровержение, а мотив настоящего игрока. И его следующую комбинацию.

Он повернулся. В его глазах, обычно спокойных и насмешливых, зажегся давно забытый, острый, охотничий огонек.

— Расскажите мне все. С самого начала. Каждый визит брата сюда, каждое его слово о работе, каждый его знакомый. И про этого сторожа, Петрова. Все, что знаете. Даже то, что кажется незначительным.

Анна Ржевская выпрямилась. Отчаяние в ее глазах не исчезло, но к нему прибавилась тень надежды. Первый, самый отчаянный ход был сделан. Игра началась.

Глава вторая. Ход конем

Кабинет Игнатия Павловича тонул в добротной, патриархальной тьме. Лишь на массивном письменном столе, служившем когда-то и игровым, островком света плавал зеленый абажур настольной лампы. Под ним, на клетчатой доске из карельской березы, застыли в безмолвном ожидании двенадцать темных и двенадцать светлых фигуры. Не шашки — свидетели. Судьи.

Свешников откинулся в кожаном кресле, и скрип пружин прозвучал громко в тишине комнаты. «Я не сыщик, — повторил он про себя слова, сказанные днем поручику Анне Львовне Ржевской. — Я игрок. Отставной игрок». Но что такое расследование, если не игра? Только ставки в ней иные, кровавые. И проигрыш означает не просто стук опрокинутой фигуры о дерево, а виселицу для Николая или пулю в спину для тебя самого.

Он потянулся к шкафчику, достал графин с темно-янтарным коньяком и один хрустальный бокал. Налил. Не для храбрости — для ясности ума. Алкоголь туманил, но ритуал помогал сосредоточиться. Первый глоток обжег горло, разлившись теплом.

«Разберем позицию, — мысленно произнес он, как перед началом сеанса одновременной игры. — Белые: обвинение. Черные: Николай Ржевский. Угроза: поражение в два хода, то есть виселица. Факты: пропавшие чертежи „Пулемета системы Дрейзе-Ржевского“, убитый сторож Гаврила, найденный у Николая в комнате ключ от заводского сейфа и пятна запекшейся, как утверждают, крови на манжете его сорочки. Все ходы белых очевидны и сильны. Прямая атака».

Игнатий Павлович передвинул несколько светлых шашек, изображая линию обвинения. Они плотным строем нависли над одинокой темной фигурой в углу доски — Николаем.

«Но, — он прищурился, — в этой позиции есть запах. Запах слишком правильной партии. Как будто играет не живой человек с его страстями и ошибками, а бездушный механизм. Все сходится. Слишком сходится».

Он отпил еще коньяку и закрыл глаза. Не к фактам нужно было обратиться, а к человеку. К Николаю. И память, вопреки воле, услужливо выдала не образ растерянного узника в камере, а совсем другой: молодого, порывистого инженера, склонившегося над этой же доской три месяца назад. Их последняя партия.

Николай играл черными. Играл отчаянно, яростно, как всегда. Он не выстраивал классические «колы» и «тычки», его игра была дерзкой, полной неожиданных жертв и скрытых угроз. Свешников, тогда еще уверенный в своей непобедимости, методично давил, оттеснял, наращивал позиционное преимущество. Казалось, все решено. Еще несколько ходов — и черным конец.

И тут Ржевский, уже практически в проигранной позиции, сделал тот самый ход. Не лучший. Даже, с точки зрения классической теории, ошибочный. Он пожертвовал сильную шашку, открыв свой фланг, но создав при этом призрачную, почти миражную возможность для контратаки. Возможность, которая была видна только ему. Свешников тогда изумленно поднял брови, долго смотрел на доску и… разгромил Николая в пять ходов. Тот проиграл. Но, черт возьми, как он это придумал!

«Это был ход гения или безумца, — думал теперь Свешников, открывая глаза и глядя на одинокую темную фигурку на доске. — Но не вора. Не расчетливого подлеца, крадущего бумаги ночью и бьющего по голове старика-сторожа».

Мышление Ржевского работало иными категориями. Он мыслил прорывами, озарениями, видел красоту в неожиданной комбинации, а не выгоду в тихом подкопе. Если бы он задумал кражу, он изобрел бы хитроумный аппарат, чтобы чертежи сами улетели с завода по воздуху, или подделал бы их так, что ворованный оригинал показался бы грубой копией. Но украсть ключ, подкрасться в темноте, ударить? Это был примитивный, грубый ход. Ход тупой пешки. А Николай был ферзем, пусть и неукротимым, непредсказуемым.

«Стало быть, — мысленно произнес Свешников, и его рука потянулась к темной шашке, — если это не его ход, то чей? Кто играет белыми? Кто так ловко расставил фигуры против Николая?»

Он поставил на доску еще одну темную шашку. Неизвестный. Х. Игра началась не в момент кражи. Она началась раньше. Кто выигрывал от того, что чертежи исчезнут, а талантливый и несговорчивый инженер Ржевский сядет на скамью подсудимых? Конкуренты? Иностранные агенты? Или кто-то на самом заводе?

Свешников встал, прошелся по кабинету. Его тень, огромная и беспокойная, металась по стенам, задевая полки с книгами и портреты предков. Он подошел к окну. Москва за стеклом спала, лишь кое-где желтели одинокие огни. Там, в этих домах, могли быть ответы.

Частное расследование. Без мундира, без полномочий, с одним только умом, натренированным на поиск неочевидных комбинаций. Опаснейшая авантюра. Он это понимал. Но на доске жизни против его друга сделали подлый, грубый ход. И теперь Игнатий Павлович Свешников, бывший чемпион дореволюционной Москвы по русским шашкам, не мог не ответить. Ибо правила чести — единственные правила, которые он признавал до конца.

Он вернулся к столу, допил коньяк и аккуратно, одну за другой, начал расставлять шашки в начальную позицию. Но теперь он видел не просто черные и белые деревяшки. Он видел лица. Николая. Убитого сторожа Гаврилы. Надменного директора завода фон Кремера. Упрямого поручика Орлова. Смутные тени возможных заговорщиков.

«Первый ход, — прошептал он в тишину кабинета. — Завтра — на Императорский завод. Нужно увидеть поле боя своими глазами. Не с позиции следователя, а с позиции игрока. Уловить расстановку сил. Понять, кто на этой доске настоящий король, а кто — просто пешка в чужой игре».

Он погасил лампу. В темноте очертания шашек на доске еще виднелись, как призраки грядущих событий. Игнатий Павлович Свешников, который не был сыщиком, сделал первый ход в самой важной партии в своей жизни. Ход золотой шашкой. В сторону опасности.

Глава третья: Правила игры

Морозный рассвет застилал окна проходной Императорского оружейного завода свинцовым маревом. Игнатий Павлович Свешников стоял, заложив руки за спину, и смотрел на мир сквозь мутное стекло. Не на улицу — внутрь себя, туда, где уже выстраивалась первая логическая цепочка.

За спиной суетились полицейские, осторожно обходя лужи замерзшей крови. Тело сторожа Семена Гаврилова, найденное три часа назад, уже увезли. Чертежи новой модели скорострельного пулемёта «Вихрь-3», над которым бились лучшие инженеры полгода, исчезли из сейфа начальника конструкторского бюро.

Свешников отряхнул несуществующую пыль с лацкана пальто и повернулся к помощнику — молодому, остроносому Аполлону Мирзояну, который нервно теребил блокнот.

— Осмотр места по общепринятым канонам уже провели? — спросил Игнатий Павлович без предисловий.

— Да-да, Игнатий Павлович. Сняли отпечатки, опросили ночную смену, составили…

— Отлично. Теперь забудьте. Забудьте про отпечатки. Вор, способный на такое, перчатки не забудет. Забудьте про расспросы. Сейчас все врут — кто от страха, кто от избытка воображения. Мы будем играть.

Мирзоян заморгал.

— Играть, Игнатий Павлович?

— В шашки, Аполлон. Представьте себе этот завод — гигантскую доску. Клетки — помещения, коридоры, дворы. Наши фигуры — вор и сторож. Наша задача — понять не «кто», а «как». Маршрут. Логику перемещений. Ходы.

Он шагнул за проходную. Внутри пахло машинным маслом, металлической стружкой и страхом. От вестибюля расходились три коридора: прямо — в цеха, налево — в административный корпус, направо — в котельную и подсобки.

— Сторож Гаврилов, — начал Свешников, медленно двигаясь вперед, — делал ночной обход. Его маршрут — простейший, как ход простой шашки по диагонали. От проходной через цех сборки к складу готовой продукции, затем обратно мимо котельной к административному корпусу, где у него был второй пост. Там он и должен был быть около часа ночи.

— Именно там его и нашли, — кивнул Мирзоян, сверяясь с записями.

— Значит, его путь прервался. Теперь путь вора. Он вошёл в то же время? Позже? Через проходную или иначе?

Они шли по длинному коридору к административному корпусу. Свешников останавливался, смотрел на потолок, на стены, на пол. Не искал следы — читал пространство.

— Вот что интересно, Аполлон. Если ты вор, если ты знаешь, что чертежи в сейфе в кабинете начальника КБ на втором этаже, каков твой самый прямой маршрут?

Мирзоян подумал.

— От точки проникновения — прямо к цели. Минимум движений.

— Верно. Как шашка, идущая дамкой с одного края доски на другой по прямой. Но наш вор… наш вор делал лишние ходы.

Они поднялись на второй этаж. Кабинет начальника КБ, Фёдора Петровича Лобанова, был опечатан. Свешников снял печать и вошёл. Комната в строгом порядке, если не считать взломанного сейфа. На полу у окна — меловой контур, где лежал Гаврилов.

Игнатий Павлович подошёл к окну. Оно выходило на внутренний двор завода. Замок исправен, рама не повреждена.

— Он не забирался через окно. И не вышел. Значит, вошёл через дверь. И вышел через дверь. Ключ у сторожа был. Украден? Нет. После убийства ключ найден в связке у Гаврилова. Значит, отмычка или свой ключ. Свой… свой ключ предполагает своего человека. Но не торопитесь с выводами.

Он отошёл от окна, сел в кресло Лобанова и закрыл глаза. В темноте под веками поплыли квадраты-комнаты, линии-коридоры. Две фигуры. Одна двигалась по привычному маршруту. Вторая…

— Он шёл не прямо, — тихо проговорил Свешников. — Он сделал крюк. Следы ведут не только сюда.

— Какие следы, Игнатий Павлович? Мы же не искали…

— Не материальные следы. Следы внимания. Следы нарушения порядка. Вот смотрите: если из проходной идти прямым путём сюда, вы минуете котельную стороной. Но в отчёте сказано: дверь в котельную была приоткрыта, хотя по инструкции ночью она должна быть заперта. Гаврилов бы её закрыл. Он педантичен, смотрите — все его отметки в журнале обхода сделаны аккуратно, с точностью до пяти минут. Он не оставил бы дверь открытой. Её открыл кто-то другой. Зачем?

Свешников встал и быстрыми шагами вышел из кабинета. Мирзоян едва поспевал.

— Куда мы?

— В котельную. На клетку, которая не на пути к дамкам.

Котельная встретила их гулом потухших, но ещё тёплых котлов и запахом угольной пыли. Огромное помещение, залитое тусклым светом ламп под высоким потолком. Свешников обошёл всё, заглянул за угольные бункеры, осмотрел груду старых чертежей в углу — обычный заводской хлам.

— Ничего, — развёл руками Мирзоян. — Ни следов борьбы, ни клочков одежды, ни…

— Зачем тогда приходить сюда? — перебил Свешников. Он стоял посреди помещения и медленно поворачивался вокруг своей оси. — Зачем делать лишний ход? Тратить время, увеличивать риск быть обнаруженным? Есть два варианта: либо он что-то искал здесь, либо… Либо он создавал видимость поиска. Темповой ход.

— Темповой ход?

— В шашках, Аполлон, иногда делают ход, который не приближает к цели, а вынуждает противника потратить время на ответ. Выигрыш темпа. Если наш вор знал, что Гаврилов где-то рядом, что сторож идёт по своему маршруту… он мог зайти в котельную, чтобы отвлечь, запутать. Создать шум, скрип двери — что угодно. Гаврилов, услышав, отклонился бы от маршрута, пошёл проверять. И попал в ловушку. Вор выиграл время, чтобы спокойно взломать сейф, зная, что сторож будет занят здесь.

Мирзоян задумался, его лицо просветлело.

— То есть убийство произошло не в кабинете? А здесь?

— Нет. Убийство произошло в кабинете. Но подготовка к нему — здесь. Сторож услышал шум, зашёл в котельную, осмотрел, никого не нашёл. Подумал, что показалось, или что крысы. Но насторожился. Пошёл дальше, но уже не по обычному маршруту, а с опаской. Возможно, даже прямо в административный корпус, чтобы проверить главную цель — кабинет. И там встретился с вором, который уже заканчивал дело. Вор убил его одним ударом — точным, профессиональным. Не драка, не борьба. Один удар в висок тяжёлым предметом. Молотком? Ключом? Неважно. Важно, что это был расчёт, а не паника.

Они вернулись в кабинет. Свешников подошёл к сейфу.

— Взломан грубо, но со знанием дела. Не салонная работа, но эффективная. Значит, человек, знакомый с техникой, но не высококлассный взломщик. Инженер? Рабочий? Или военный?

Он замолчал, снова глядя в окно. Во дворе уже совсем рассвело. Фигуры на доске проступали чётче.

— Он сделал темповой ход в котельной, чтобы выманить и отвлечь сторожа. Выиграл время. Забрал чертежи. Убил. И ушёл. Но куда? Обратно через проходную? Невозможно — там дежурный. Через забор? Возможно. Но с чертежами, которые не спрячешь в карман… Их нужно было передать или спрятать.

Игнатий Павлович резко обернулся.

— Аполлон, прикажите обыскать котельную ещё раз. Не как место преступления, а как тайник. И осмотреть весь путь от котельной до забора. И ещё… узнайте, кто из инженеров или мастеров в последнее время интересовался работой котельной, ремонтом, чем угодно. Кто делал «лишние ходы» в последние дни.

Мирзоян бросился исполнять. Свешников остался один. Он подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло.

Доска была расставлена. Игра началась. Где-то в городе двигалась чужая шашка, уже превратившаяся в дамку. Её нужно было накрыть, пока она не проскочила в самые тёмные клетки империи, где чертежи «Вихря-3» могли обрести новую, страшную жизнь.

Он чувствовал не спешку, а холодную ясность. Шашечная партия требовала терпения и предвидения. Следующий ход будет за ним.

Глава четвертая. Шаги в тумане

Утро встретило Игнатия Павловича колючей изморозью и тревогой, засевшей под ребром. Прямых улиц не бывает — это он усвоил еще в сыскном отделении. Дело ведет окольными путями, петляет, как кривая переулочка Замоскворечья. После визита на завод требовалось проверить почву в других местах. А почва у Свешникова была особая — шашечная.

Первым делом — к извозчикам. Не те, что тусовались у вокзалов, а свои, «калачниковские». Трактир «У Калачникова» на Садовой был неказист, с потертым половиком и вечным запахом кислых щей, махорки и конской сбруи. Но для Свешникова он был стратегическим пунктом. Здесь, в задней горнице, по средам и пятницам кипели нешуточные баталии на шестидесятичетырехклеточной доске. Игнатий Павлович, хоть и был «барской породы» в глазах здешнего люда, имел непререкаемый авторитет. Он не гнушался игрой с любым, умел слушать и, главное, никогда не «поддавался» — это ценилось.

Заведение только проснулось. Хозяин, толстый Калачников в засаленном фартуке, лишь кивнул с порога кухни: мол, свои там. В горнице у печки уже сидело трое: старик Фома, кряжистый Митька-сибиряк и молодой паренек Ванька, прозванный «Профессором» за умение просчитывать ходы. На столе стояла доска, фигуры замерли в начальной позиции.

— Игнатий Павлович! Гость будет! — просиял Фома, беззубый рот растянулся в улыбке. — Садись, чайку нальем.

— Позже, Фома, позже, — отмахнулся Свешников, присаживаясь на табурет. — Дело есть. В ночь на вторник, с понедельника, кто-нибудь из ваших братьев подрабатывал в районе Императорского завода? Грузы возили, может?

Митька, попыхивая цыгаркой, хмуро посмотрел.

— В ту ночь? Морозище был лютый. Мало кто за город ночью поедет. А что случилось-то?

— Пропажа, — коротко бросил Свешников. — Важная. В заводской конторе.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи.

— Я возил, — неожиданно сказал Ванька «Профессор». Все взгляды устремились на него. Парень смутился, но продолжал: — Меня наняли с вечера, ждать у кабака «Якорь». Сказали, если понадобится — повезут. Я прождал до часу ночи, чуть не замерз. Только собрался уезжать, подбегает человек — штатский, но по виду не наш, барский. Велел ехать к задним воротам завода. Дорогой молчал, нервничал. Высадил я его у тех ворот, он мне целковый сунул и скрылся в темноте. А я постоял, лошадь поправил, и слышу…

Ванька замолчал, оглядывая присутствующих.

— Слышишь, договаривай, — мягко подтолкнул Свешников.

— Голоса. Двое, а то и трое. Спорили. Но не так, как мы с Митькой, к примеру, переругиваемся. А ровно, четко, с расстановкой. Один говорит: «Это безрассудство, мы всё теряем». Другой в ответ, более молодой голос, визгливый: «Вы просто боитесь. План безупречен». А третий, старческий, хриплый: «Молчите, оба. Здесь не место». И всё. Потом шаги, скрип калитки, и тишина.

— «Барские» голоса? — уточнил Игнатий Павлович.

— Еще какие, — кивнул Ванька. — Чистые, из себя выжатые, как на сцене в Малом театре. Я погонщиком у одного актера подрабатывал, знаю.

Свешников мысленно соединил точки: ночь кражи, «барские» споры у завода, наемный извозчик как свидетель. Значит, в деле замешаны не просто воры, а люди из общества. Или те, кто мастерски изображает таковых.

— А внешность того, кого везешь, запомнил?

— Роста среднего, в добротном драповом пальто, бобровый воротник. Лица не разглядел — воротник поднял, шапка низко. Но перчатки… перчатки козьи, тонкие, светлые. Не наши, мужицкие.

Поблагодарив Ваньку и пообещав зайти на партию в пятницу, Свешников отправился в другую Москву — в белокаменную, в аристократическую.

Английский клуб на Тверской был его прошлой жизнью. Здесь, в уютных курительных с зеленым сукном на столах, когда-то гремела слава молодого Свешникова, дававшего сеансы одновременной игры на десяти досках. Здесь ему аплодировали генералы, сановники, именитые купцы. Теперь он был здесь чужаком — бывший полицейский чиновник, пусть и с безупречной репутацией, но все же «служивый». Однако двери для него не закрыли — слишком велик был шлейф шашечной легенды.

Его встретил старый швейцар, Семен, помнивший Игнатия Павловича еще юношей.

— Барин… то есть, Игнатий Павлович. Какими судьбами?

— По старой памяти, Семен Иванович. Князь Оболенский здесь? Мне бы с ним словом перемолвиться.

Князь Алексей Дмитриевич Оболенский, старый холостяк и страстный шашист, был одним из немногих, кто относился к Свешникову без снобизма. Они нашли его в библиотеке, у камина, с номером «Русского слова» в руках.

— Свешников! Голубчик! — князь оживился, отложив газету. — Садитесь. Чаю? Коньяку? Ужасные времена, только и спасаешься игрой да старыми друзьями.

Обменявшись светскими любезностями, Свешников осторожно перевел разговор в нужное русло.

— Алексей Дмитриевич, вы человек в курсе многих дел. Скажите, а нынче много интересуются нашими промышленными секретами? Заводами, чертежами?

Князь насторожился. Его добродушное лицо стало серьезным.

— Интересуются, Игнатий Павлович. Очень. И не только свои… коммерсанты. Вы ведь о краже на Императорском знаете?

— Слышал, — осторожно подтвердил Свешников.

— Так вот, это не простая кража, — князь понизил голос, хотя в библиотеке, кроме них, никого не было. — Эти новые скорострельные станки… они многим за границей спать не дают. Особенно нашим «друзьям» на Западе и потенциальным противникам на Востоке. Лакомый кусок. Говорят, за полный комплект чертежей некоторые готовы выложить состояние. И не где-нибудь, а здесь, в Москве, через третьи руки, крутятся агенты. Немцы, англичане, японцы…

— И наши доморощенные «предприниматели» им помогают?

— Куда ж без них, — вздохнул Оболенский. — Деньги не пахнут. А совесть у иных — товар факультативный. Вы же по делу этим интересуетесь?

— Так получается, — Свешников не стал раскрывать всех карт. — Не подскажете, кто из… э… новых дельцов мог бы быть замешан в таком обороте?

Князь задумался, поправил пенсне.

— Есть такой… Сидоренко. Григорий Кузьмич. Из крестьян, но выбился в тузы. Подряды казенные берет, с заграницей связи имеет. Человек темный, но умный как черт. Его контора на Мясницкой. И ходят слухи… слухи, конечно… что он не только металлоломом торгует.

Поблагодарив князя и отказавшись от коньяка, Свешников вышел на морозную Тверскую. В голове складывалась мозаика. «Барские» голоса у завода. Иностранные агенты, охотящиеся за чертежами. И некий Сидоренко, возможный посредник.

Он вспомнил о перчатках — светлых, тонких, козьих. Не мужицких. Такую мелочь мог позволить себе либо истинный аристократ, либо нувориш, старающийся выглядеть как аристократ. Сидоренко подходил под второе.

Туман начинал рассеиваться, проступали контуры. Но вместе с ними проступала и опасность. В эту игру играли не на жизнь, а на смерть. И ставки были выше, чем простая нажива. Ставкой была мощь страны, ее обороноспособность.

Свешников резко дернул головой, сбрасывая налет сентиментальности. Чувства — плохой советчик в расследовании. Нужны факты, связи, железная логика. Как в шашках. Противник сделал первый ход, даже несколько. Теперь его очередь.

Он повернул с Тверской в сторону Мясницкой. Пора было познакомиться с господином Сидоренко поближе. Не как чемпион по шашкам, а как следователь, почуявший след.

Часть 2: Комбинация и жертва

Глава пятая: Пешка на доске власти

Дождь, начавшийся под утро, забил в оконные стекла казенного кабинета Свешникова монотонной дробью. На столе перед ним лежало три папки: дело о пропаже пулемета, досье на Горсткина и тонкая тетрадь с записями шашечных партий.

Игнатий Павлович встал, подошел к окну. За мутным стеклом Москва просыпалась в сером свете октябрьского утра. Горсткин. Сергей Валентинович Горсткин. Фабрикант, поставщик двора, член нескольких благотворительных обществ. И шашечный король Москвы, титул, отобранный два года назад в финале турнира в Благородном собрании.

Свешников закрыл глаза, вспоминая тот день. Запах воска и табака в зале, блеск хрустальных люстр, сотни глаз, устремленных на доску. Он вел. Вел уверенно, как вдруг — странный, необъяснимый зевок со стороны Горсткина, который выглядел скорее театральным жестом, чем ошибкой. А затем — победа Сергея Валентиновича после долгого, изматывающего эндшпиля. И шепотки в кулуарах о том, что судьи получили щедрые «подарки».

«Дамка», — прошептал Свешников, возвращаясь к столу.

В деле о краже всё указывало на внутреннее участие: пропажа из охраняемого цеха, отключение сигнализации в нужный момент, отсутствие следов взлома. Но почему Горсткину понадобился пулемет? Успешный фабрикант, близкий ко двору… Рисковать всем ради одного образца?

Свешников раскрыл досье. Заводы Горсткина производили текстиль и предметы роскоши, но в последние два года он приобрел несколько мелких механических мастерских. На бумаге — для производства оборудования для своих фабрик. Но что, если…

Стук в дверь прервал его размышления.

— Войдите.

В кабинет вошел молодой помощник Кольцов, лицо его было возбуждено.

— Игнатий Павлович, проверили, как вы просили. Один из инженеров, который работал над чертежами пулемета, две недели назад перешел на завод Горсткина. Формально — в текстильное отделение, но по нашим сведениям, его видели в механических мастерских.

— Имя?

— Петр Семенович Вельский. Талантливый конструктор, но с долгами. Играл в карты.

Свешников кивнул. Так Горсткин получил доступ к знаниям. Но зачем тогда красть сам образец? Может, для обратного инженерного анализа? Или… для демонстрации возможностей определенным кругам?

— Что еще?

— Горсткин на прошлой неделе принимал у себя иностранного гостя. Австрийского подданного, коммерсанта. Но наш человек в ресторане «Яр» слышал, как этот австриец интересовался новыми системами вооружений.

Пауза повисла в воздухе, нарушаемая лишь стуком дождя.

— Игнатий Павлович, — осторожно начал Кольцов, — мы не можем просто так прийти с обыском к поставщику двора. У него связи…

— Я знаю, — Свешников откинулся на спинку стула. — Он всегда играет на несколько ходов вперед. Если мы пойдем в лоб, он будет готов. Нам нужен другой подход.

Мысль мелькнула внезапно, как вспышка молнии за окном. Шашки. Горсткин не удержался от того, чтобы обыграть его за доской сомнительным путем. Его тщеславие, его желание доказать превосходство — это слабость.

— Кольцов, организуйте слежку за всеми предприятиями Горсткина, особенно за новыми мастерскими. Но тихо, очень тихо. И разузнайте про ближайшие шашечные турниры.

— Шашечные? — помощник удивленно поднял брови.

— Да. Мне нужно встретиться с Горсткиным на нейтральной территории. А теперь оставьте меня.

Когда дверь закрылась, Свешников достал из стола шашечную доску и начал расставлять фигуры. Он воспроизводил ту самую роковую партию, ход за ходом. И снова увидел тот самый зевок Горсткина — нарочито демонстративный, приглашающий к атаке. Ловушка. Он попал в нее тогда, увлекшись кажущимся преимуществом.

«Люди для него — пешки», — вспомнил слова информатора.

Свешников смахнул фигуры с доски ладонью. Они упали со стуком, рассыпавшись по полу. Нет, он не будет пешкой в чужой игре. Горсткин считает, что контролирует всё. Но у каждой стратегии есть уязвимые места.

Он поднял одну шашку, превращенную в дамку. Крохотная корона из слоновой кости поблескивала в свете лампы.

Дамка. Самая сильная фигура. Но и самая заметная. Та, за которой следят все глаза. Иногда слабость скрывается в самой силе.

Свешников убрал шашку в карман. Пусть Горсткин думает, что он — дамка на этой доске. Но даже дамку можно поймать в ловушку, если заставить ее двигаться в нужном направлении.

Он подошел к окну. Дождь стихал. На востоке, за облаками, пробивался слабый луч солнца, окрашивая серый город в бледные тона надежды.

Игра только начиналась. И на этот раз Игнатий Павлович Свешников знал, с кем имеет дело. Соперник был опасен, умён и безжалостен. Но у каждого игрока есть свой стиль, свои привычки. И свои слабости.

Он вернулся к столу и открыл блокнот. На чистой странице вывел: «Ход первый: пригласить к игре».

Глава шестая. Фланговые угрозы

Игнатий Павлович Свешников стоял у окна своего кабинета в здании Управления и смотрел на мокрую, темнеющую мостовую. В руках он нервно перебирал два новых досье, легких по весу, но тяжких по содержанию. Каждое тянуло его в свою сторону, словно невидимые шахматные ладьи, стремящиеся занять крайние поля доски и взять под контроль весь центр. А центр — это был пропавший «Вихрь-09», новейший ручной пулемет, сердце и гордость Императорского Тульского завода.

Первое досье — бельгиец. Господин Арман Валлер. Представитель фирмы «Фабрик Насьональ де Эрсталь» с безупречными, слишком безупречными бумагами. В Петербург прибыл за неделю до кражи под предлогом изучения рынка станочного оборудования. Часто бывал в ресторане «Донон», где, по наводке филёра, встречался с младшим технологом Артиллерийского комитета — тем самым, чья подпись стояла под актами испытаний «Вихря». Валлер был спокоен, элегантен, как выхоленный пес. Его интерес был понятен, циничен и… законен в своей незаконности. Бельгийцы, немцы, англичане — все жаждали русских военных секретов, чтобы либо скопировать, либо понять слабые места. Это был фланг рационального, меркантильного зла. Зла государства против государства. Свешников мысленно назвал его «Фланг Валлера».

Второе досье — эсер. Псевдоним «Молот». Настоящее имя — Павел Игнатьевич Горский, сын расстрелянного урядника, исключенный из технологического института за распространение революционных прокламаций. Фигура не новая полиции, но ранее он был лишь мелкой сошкой в сети эсеровских ячеек. Теперь же, по сведениям секретного осведомителя внутри партии, «Молот» резко активизировался, интересовался вопросами «технического обеспечения», задавал вопросы о скорострельности и надежности нового оружия. Исчез из поля зрения как раз в ночь кражи. Это был фланг иррационального, фанатичного зла. Зла, стремящегося не продать, а обрушить. «Фланг Молота».

Свешников откинулся на спинку кресла. Шашки. Черные против белых. Сейчас противник сделал два далеко отстоящих друг от друга хода, угрожая сразу двум направлениям. Если бросить все силы на бельгийца — «Молот» уйдет в тень, и пулемет может грянуть на очередном губернаторском приеме или в вагоне поезда. Если гнаться за эсером — Валлер с чертежами спокойно уплывет в Антверпен, и через год германские кайзеровские стрелки будут поливать русские окопы свинцом собственного производства, основанного на украденном гении русских инженеров.

Нужно было найти связь. Существовал ли мостик между изысканным господином из Брюсселя и озлобленным недоучкой-террористом? Или это была чудовищная игра случая, где два хищника независимо друг от друга учуяли одну и ту же кровь?

Решив проверить первую нить, Игнатий Павлович вечером того же дня отправился в ресторан «Донон». Он занял столик в углу, заказал устриц и бокал шампанского, делая вид, что отдыхает. Валлер, как и предполагалось, сидел у окна в компании двух русских господ с коммерческими лицами. Бельгиец говорил мало, больше слушал, кивал, и его острый, холодный профиль напоминал клинок.

Свешников позволил себе быть замеченным. Их взгляды встретились случайно. Игнатий Павлович вежливо кивнул. Валлер, после доли секунды раздумья, ответил легкой улыбкой и таким же кивком. Чужеземец признал в нем сыщика — это было ясно. Но не выдал ни страха, ни волнения. Лишь холодную осторожность.

На следующий день Свешников устроил встречу с «Молотом» иначе. Через арестованного связного эсеров была передана дезинформация: якобы на черном рынке появился человек, желающий продать «стволы новейшей системы» за бесценок, срочно. Приманка сработала. В условленном месте — в полуразрушенной даче под Петербургом — вместо продавца их ждал Свешников с нарядом приставов.

Но ждал напрасно. «Молот» не пришел. Пришел мальчишка-гимназист с запиской, наспех начертанной химическим карандашом: «Вы играете в шашки, господин свщик. А мы — в поддавки. Чтобы выиграть, нужно отдать все свои силы. Мы готовы».

Эсер знал, что его выманивают. Играл на опережение. Он тоже изучал поле боя.