Бесплатный фрагмент - Anti

Посвящается злу, что не воплотилось и останется таковым для рода человеческого.

---

Машина резво дала вправо и остановилась. Она сидела за рулём в больших солнцезащитных очках и отбивала пальцами ритм песни из магнитолы по рулю. Почти голливудская картинка, если не брать моего похмелья.

— Залезай, красавчик, — её широкая улыбка сверкнула мне вместе с боковым зеркалом.

Я откинул её плетёную сумку на заднее сиденье и плюхнулся в нагретую кожу салона. Играла какая-то гаражная попса, и мы понеслись по прибрежной дороге. В рыбном ресторане сидели только местные, туристов я не заметил. Тех, кто проживает в этом районе, от пят и до макушки отличают от других, пожалуй, беззаботность и необычайная лёгкость. Ожидая её на парковке возле старого причала, некоторых я успел хорошенько разглядеть — большой плюс от ношения солнцезащитных очков. Все думают, будто ты смотришь вовсе не на них, а оглядываешь пейзаж, в который они вкраплены.

Они ели морепродукты, ругали детей за беготню на проезжую часть и обсуждали планы на крайнее лето. Кто-то из них сидел поспокойнее, парочками, то и дело подливая воду и столовое вино в уже помутневшие от перепадов температуры стаканы. Голова начала отходить. Я двинулся в сторону туалета, и навстречу мне выскочила Лора. Она шла очень бодро и потянула ко мне руки:

— Я уволена. Поехали ко мне на пляж.

— Я только заскочу в туалет.

— Окей. Я за кофе на заправку. Тебе взять?

— Только воды. Сушит как в пустыне.

— Ещё бы. Сегодня суббота. Писателей всегда сушит по субботам.

Я прошёл в уборную, будто на плаху, стараясь не поднимать головы. Ради приличия бармен кивнул и будто бы этим же кивком показал, что понял моё желание. Я быстро справился, промыл лицо и пропустил воды из фонтанчика. Бредя на заправку, я понял, что проголодался. Дотерплю до её дома. В кармане и так только на крайнюю пачку табака.

— Ты какой-то тихий сегодня. Как вчера отдохнул?

Я ответил: «Как обычно». С кучей пива и виски, неумелой игрой в шары и конфликтами вокруг.

— Ну, ты вроде бы цел… Как книга? — она вела машину качками, ускоряясь на поворотах и встревая в постоянный трафик выходного на прямых.

— Идёт. Даже написал пару страниц ночью.

— Это хорошо. Обещай мне, что подаришь экземпляр. Хочу быть первым свидетелем успеха.

Ну да, конечно. Роман о нуарном европейском городе, с кучей героев в огромной песочнице и маргинальной любви. Ничего оригинального. Конечно, какое-то издательство выложит минимум и даже выпустит мелкое издание, но это явно не бестселлер. В бестселлерах давно уже новые «Анны Франк» и «Алхимики».

Я не стал об этом нудить. Слишком уж чистое небо и её подрывное настроение. Тротуары кишели разного рода людьми — от малых и до великих. Началась оттепель, настоящая. Этот город может встретить её редкие три или четыре месяца, после чего наступает сезон грязевой и снежной каши. Машина неслась теперь более ровно, мы отъезжали в пригород. В некоторых частных владениях уже вовсю слышался дым жареного мяса и цветов. По дороге шли уже модные девушки, обходя прямые маршруты ярых велосипедистов.

— А как поживают твои музы? — Лора явно нарывалась на мою язвительность, но похмелье от жары начало стучать по голове, и я лишь буркнул, что никого из них не видел.

— Хм, странно. Обычно ты всегда с кем-то просыпаешься.

— Послушай, Лора, ты можешь одолжить мне двести до следующего месяца? Я верну вовремя, ты же знаешь.

— Да, спрошу у отца. Скажу, что уволили и что хотела какое-нибудь отвратительное платье. Не переживай.

В такие моменты лица людей меняются. Или мне это только кажется. Как просишь об услуге, которая могла бы быть наглостью, лица вытягиваются, а носом начинают водить по сторонам. Но я знал, что Лоре было всё равно до денег. Да и моралисткой она не была.

Заехав на щебень внутреннего двора, я закрыл въездные ворота и зашёл в дом. Лора пошла покормить собак и вскоре уже шумела на кухне. Прохладный огромный дом — то, что сейчас надо. Я откинулся на диване и посмотрел на часы. Тринадцать ноль семь. Что ж, неплохо. День вообще должен был быть немного хуже, чем сейчас. Я просыпаюсь в три в своей душной постели и, не раскрывая штор, лечу в ванную. Спрашиваю себя, для чего мне столько пить, второпях ем то, что осталось в холодильнике, и опускаюсь в кресло. Смотрю пару выписок из книг, пытаюсь описать сюр героя в голове и снова ложусь на постель. Дремлю несколько часов. Вечерняя прогулка. Перекур с Филиппом и немного водки с яблочным соком. Потом безумная ночь, полная страха за мир и весенней грусти над светлым вечерним заревом. Две пачки сигарет, пара кружек кофе и снова сон. Но похоже, что улыбается солнце сегодня именно мне.

Лора позвала за стол, и мы сели ужинать. Ужинать, так как я ел последний раз только вчера. Яичница, пара тостов, свежие овощи и сок. От мартини я отказался. Она поговорила с отцом по телефону как лисица, навалилась на меня на диване, потом надела летнее полосатое платье, и мы ушли на пляж. Мы много читали, каждый своё, и почти не говорили. Я взялся за Сенеку, а она перечитывала «Бовари».

— Красавчик, я сегодня собралась в мастерскую моих знакомых художников. Там будет много музыки, неформальная обстановка и дешёвое вино. Ты со мной? — она важно перелистывала страницу, опершись на локти. Волосы, как высохшая солома, танцевали в дуэте песочной дюны у неё за спиной. Она мне нравилась. Обычно они меня раздражали своей вычурностью, глупостью и укладом жизни. Бесцельные и полоумные, слишком счастливые или чересчур печальные. Всё это было и в ней, но в нужных пропорциях. Я, естественно, не отказал и принял правила вечера — уж лучше скромно плестись между компаниями недотворцов за её утончёнными нарядами, чем снова познать весь этот ужас комнаты, которая пытается выбить тебя из седла. Отец учил меня хвататься за шансы, и я хватаюсь за него. Он, правда, говорил о карьере и материальном успехе, но никто не запрещал интерпретировать в своё. К тому же есть вероятность того, что я смогу найти несколько интересных личностей, а вместе с ними и пару интересных набросков для книг.

Мы уговорились на восемь вечера. Лора дала мне на такси, чтобы я освежился дома и покружился перед зеркалом. Таксистом был воплощён тучный старик с краснющим от жары лицом. На поворотах он постанывал и что-то приговаривал. На предложение закурить он лишь потупился на меня и медленно закрыл окно, открыв люк. Я забрал визитку с панели и сообщил о намерениях ночью добраться сюда же. Это единственное, что его улыбнуло и заставило пожелать удачного вечера. Зайдя в квартиру, меня прихватила воздушная волна, и с этим потоком я начал молниеносно делать всё то, что требовалось для того, чтобы снова уйти отсюда. Приняв душ, я прожевал пару тостов и побрился. Нашёл чистую рубашку-поло и погладил, подобрав к ней приличные брюки. Начистив кеды, я убрал полы и вымыл сервизы. Завершилась подготовка коктейлем из витаминов и парой самокруток.

Послеобеденный зной протяжно обнимал чистую одежду и стягивал скулы наверх. Трамвайная остановка была наполнена местным колоритом, который отправлялся на центральные улицы в поисках уценённых ужинов и празднеств. Толпа подростков уже что-то намешала в бутылки из-под соков и гоготала румянцами на щеках. Старики шуршали пакетами и газетами. Напротив остановки, ближе к местным магазинчикам, криволицые пьянчуги искали у прохожих сигареты. Парочка из них была на костылях. Какая-то куропатка докрашивала глаза и поглядывала вокруг, пытаясь уловить встречную заинтересованность, которая могла касаться её натуры. Она была не плоха, но не чудесна. Она напоминала аллею, но городскую. Ничем не примечательную, с редкими утончёнными клёнами, которые по весне голые и блеклые. В чешских старых трамваях найдётся многое для поэтических настроений. Тут тебе и пыльный воздух, который взбивается от старых красных сидений с тугой набивкой, и пожелтевшие полы с орнаментами пролитого пива и вина. Мечтательные и не очень взгляды напротив, которые будто в ожидании чуда несутся на плаху через такие же полупустые улицы, как они сами. Похмелье от полного желудка и витаминов успело утихнуть и отдавалось лишь в желтоватых глазах напротив, в наглом отражении. Копия моя была молодая и исхудавшая, в летнем наряде — довольно фривольная в позе и высокомерная в лице. Скрыть приступ трёхдневного пьянства помогли летние очки. Они же помогали и выстроить некую дополнительную стену между мной и окружающим миром, а так в разы легче. Я не хотел засыпать и оттого отошёл к задней части трамвая. Облокотившись на лакированные серые перила, я следил за уходящими назад рельсами, которые тянули за собой приятные тротуары и будто фарфоровые дома. Выйдя за пару остановок, я дошёл до ликёрной и взял кальвадоса. Кстати, взял я его лишь оттого, что Ремарк его пил. Зайдя в место, в котором ты никого не знаешь и никогда не выпивал, ты полагаешься на то, что уже у тебя есть. А из всех знаний более обширные были в литературе. Я неспешно достал купюру и аккуратно возложил её на стойку. Бармен поднёс лимон и рюмку со светло-коричневой настойкой. То, что надо. Я закурил и посмотрел на мелкие часы в глубине бара. Ещё есть с полчаса. Сбил пепел и пересчитал оставшиеся деньги. Не густо. Но лучше, чем в феврале. Я вспомнил Жана. Из-за него пришлось взять ещё две рюмки. Серьёзный мужчина в шерстяном пиджаке поднял свой бокал пива, встретившись со мной взглядом. Вряд ли он знал Жана. А я вряд ли знал его друга. Или его жену, кота. Но с такой уставшей и грустной миной дворовой собаки вряд ли пьют из-за увольнения или плохой ставки. Смерть не выдыхается, пока не выдохнется спиртное. А пока есть горючие смеси за стойкой питейных, скорбь будет гореть в горле и пищеводе. Я поставил кружку мужчине в пиджаке и вышел на тротуары, идя к выскочкам и их размазанным на полотнах гормонам, а вместе с ними и к Лоре.

Подходя к злачной лаборатории дурного вкуса и крепкого вина, я заприметил, что вечеринка идёт полным ходом. Парочка волосатых, взъерошенных молодых выскочек уже сидела на поребрике в облаке своего дурмана и что-то импульсивно обсуждала. Один из них, самый голосистый, втянул в себя бычок и, попятившись назад, выплеснул из себя огромный клуб дыма. Ещё двое сидели на парапете и слушали современную тараторку из колонки. Девушка с детским лицом и подходящим под её лицо ростом пила вино из огромного бокала и со стороны хихикала, поглядывая на рассеянных туристов, которые своей медленной походкой с картой в руках искали среди местных нагромождений старинных зданий и ворот пристанище на последующие четыре-пять дней. Заходя в «галерею», я уловил на себе удивлённые и утомлённые взгляды этих чудаков — при виде меня многие становились на долю момента серьёзными. Перед входом нужно было пройти незамысловатый туннель из поржавевшей клетки над навесом из кустов орешника. В самом туннеле стояли парочки и дымили ментоловыми сигаретами, попивая вишнёвое пиво. Его ярко-красную жестянку я узнаю везде, ведь сам давеча любил его цедить на монументах или Рыбном пляже в тихих компаниях певчих птиц и морского солёного воздуха. Затем крыльцо со свежевыкрашенными древними дверьми, которые вели в небольшое здание по типу усадьбы. В сравнении с внешней стороной студии, внутри она была довольно объёмной и даже приятной. В прихожей была куча диванов по периметру, пара книжных столов с современными журналами. Кто-то парил, изображая па, кто-то и вовсе принимал самые серьёзные задумчивые позы. Все были неряшливы и нелепы, как истинные художники.

«Куча позёров и сахарниц…» — подумал я и оказался бы прав, если бы не другая часть молодой богемы. А другая часть и не была богемой. Они были теми, кто врывается на любые собрания без всякого толку и оказываются в самом верном месте. Здесь тебе и забавы в виде франтов и пигалиц, а там — бар с уценкой. Эти случайные свидетели «новой жизни искусства» и были материалом для всех полотен, развешанных косо по обветшалым стенам этого флигеля. Они были основной лошадиной силой всех предприятий и течений власти, они правили во дворах и на площадях. Именно их делали железным кулаком и древесной рукояткой мушкета. Они — представители самого живого и крупного класса общественной иерархии. Они решают, будешь ли ты известен, ведь читая твои произведения в мятой древесной корке, читающий будет отвлекаться на их живые лица, от количества которых может воротить.

Я же был где-то между. Меня не отнести к богеме из-за жёстких и прямых движений и реплик, но из-за увлечений и игры с жизнью меня не записать в среднее. Что-то облачное, но на чугунных спицах. При этой мысли мне захотелось изобразить такой образ на оранжевой стене, у которой я приземлился на прожжённое кресло с новой порцией спиртного. Осталось дождаться Лору, и она уж введёт в меня в круги местной знати. Но пока я обратил внимание на картины. Что ж, бывает и хуже. Местами прибывали неплохие оттоки Ван Гога с его рябящими глаза стремлениями к божественному в полуобморочной обёртке. Кто-то посягнул на Дега, пытаясь повторить его в местной готике. Один из присутствующих, к слову, был издалека очень похож на него. Однако мне, как любителю абстракции, было чересчур скучно. Я недооценил их. Они действительно местами недурно приближались к победе. Один из них очень близко описал портрет у окна. Другой облепил натюрморт хорошей композицией. Похоже на оттенок художественной школы. Я даже нечаянно обронил улыбку, но тут же её прожевал — именно такое неуместно в компании от самого большого незнакомца.

Пытаясь подняться на второй этаж, откуда доносились звон стаканов и сильный гул, я наткнулся на парня в длинном фраке. У него была густая взъерошенная шевелюра, закрывающая его лицо. Такое чувство, будто я встретил его с концерта, после которого публика долго несла его от рояля до выхода из театра на руках, и вот он очутился на данном сборище. Он попытался остановить меня рукой в плечо, но я быстро это пресёк. Поднимаясь по скрипучим винтовым деревяшкам, за спиной я слышал лишь еле связную пьяную речь молодого виртуоза. Вряд ли он говорил о Жане.

На подъёме меня встретила пара мощных, но изящных ног в чулках и на каблуке. Они окутали меня своим немного кисловатым ароматом женских духов. Духи эти слишком сильно оросили чудное тело в тёмно-зелёном пиджаке и чёрной блузке. Хватило мимолётного встречного взгляда, чтобы разглядеть весь ужас яркого макияжа — он подпортил лицо, а вместе с этим и первое впечатление. Оглядев большую комнату, занимавшую весь этаж, я обратил внимание на огромный бильярдный стол. Игры не намечалось, а вместо шаров красовалась пара бокалов из старого сервиза. Публика оживлённо наблюдала за поглощением пятилитровой бочки пива в руках крепкого юнца. Он выпятил глаза к потолку и руками подбивал публику к поддержке. Зоопарк ликовал, и все животные в вечном танце праздновали освобождение из своих клеток. Я приглядел мятый треснувший подоконник в дальнем углу и учредил анклав. Позже меня поддержал худощавый парень в шляпе и позолоченной жилетке:

— Ты явно не из них. Так кто ты? И что здесь делаешь?

— Меня пригласили. Ещё вчера был свободным художником.

— И что ты пишешь? — стукнув по моему бокалу, прокричал собеседник. В комнате было очень шумно. Я нагнулся к нему:

— Роман. Тривиальный нуар. Ничего особенного.

И почему он подумал, что я пишу? Неужели я так плохо выгляжу? Но он опередил:

— Художники так не выражаются. Говорят сразу о всякой чепухе про направления и течения. Пустой трёп. Я — Морисс, — и он потянул руку. Я одобрил.

— Что ж, скажи мне, писатель, как ты относишься к современному искусству?

«Банка шпротов без шпрот», — подумал я, но лишь пожал плечами.

— Посмотри на него. И вот ЭТО — будущее искусства. В нём же нет ничего. Всё это (описано его руками к потолку) — пустая показуха. Слова о великом не порождают великое, а вводят его в словесное заточение. Кому, как не тебе, это знать. Я не поверю, что ты усядешься на этом окне и начнёшь писать главы. Гёте не выходил из дома ровно сто лет, пока Фауст не открыл в себе чёрную мглу. Ведь так?

Он был хорош. Но скорее всего — это амфетамин. Заикание и полёт фраз были молниеносными. Я желал продолжения, поэтому опять пожал плечами.

— Да, возможно, кто-то из них и напишет недурно. Но в чём подвох? В чём же тогда тот подвох, который возникает смотря на них вне этих стен? Правильно — лишь желание казаться. Это болезнь не только нашего времени. Уж много костей полегло.

К этому времени толпа ликовала. Крепыш допил бочку и удалился в уборную смывать остатки былой славы. Мне предложили дорожку странного вещества, но я отказался. Духота стен переполняла, и я вылез в окно. К тому времени, как я докурил, шляпник покинул место встречи. Начало смеркаться.

Лора стояла при толпе трёх крепких парней и кокетливо хохотала. Один из них броско проверил скрип с прогнившей лестницы и наткнулся на мои очертания. Композитор оставался при кресле подле и что-то бормотал под нос. Выразительная рука, опершись на воображаемую трость, дирижировала приступы икоты. Он был великолепен. В нём отражалась та самая гордая нелепость, в честь которой и был устроен грязный банкет. Лора обернулась, и лицо стало серьёзным — смех таял на концах её губ.

— Я как раз тебя искала. Ты уже пьян?

Я скорчил гримасу, которая означала то, что трезвым здесь мне явно не получится долго находиться. Она поняла и, прикрыв глаза, утвердила мою догадку. Гиганты позади явно не желали отдавать её. Но выбор был очевиден. Она подхватила меня под руку и раскланялась. Самое время приобщаться к прекрасному. Палец, свободный от бокала в её руке, переходил от полотна к юнцу из толпы и обратно — и так по кругу. Проведя аналогию с внешним видом, она сделала очень серьёзную мину, и это меня рассмешило.

— Чего смешного? Ах, впрочем, как всегда. Ты не умеешь быть серьёзным. Хотя я тебя понимаю, — и прямой взгляд устремился на угол с молодыми кокетками. — Слушай, вообще как ты? Сегодня я совсем не успела с тобой поговорить. Что с книгой? Как твоё заточение?

— Откровенно — мне стало наплевать. Меланхолия некая. Хотелось бы отплыть в пучке тины из этого города, но я — его заложник. Мне не миновать возвращения на знакомые улицы и мансарды.

— Мхм… А как же Испания? Ты давно собираешься туда?

«Да, собираюсь. Уже два года. Но, видимо, в этом городе слишком много коньяка, чтобы я откладывал деньги», — подумал я, пытаясь упереться хоть на что-то среди этих странных существ.

Лора улетела в толпу. Я стоял посреди огромной дымной комнаты и искал себе угол. Жаль, что их всего четыре и все они заняты. Нужно выпить и поскорее. Из-за вчерашнего дня я не успел опьянеть даже немного. Нужно что-то крепкое и захватывающее дух и голову. Взгляд упал на стойку и бутылку рома. Я отдал тридцатку и захватил Грааль себе. Чудесно. Можно выйти на аллею и напиться. Только надо предупредить Лору. Впрочем, к чёрту! Она легко меня найдёт. Она всегда знает, где я могу быть. Вот только бы найти сигарету…

Ржавая аллея была полупустой. Парочка с вишнёвым пивом уже сидела на скамейке подле. Я заметил только тонкую спину в вечернем платье. Вечернее, чёрное, для светских раутов. Но что оно тут забыло? Я решительно надвинулся к нему. Прикоснувшись к острому плечу, я получил зажигалку и табак. Она так и не повернулась, но я заметил тонкую скулу. С каждой затяжкой спина перекатывалась и манила волной к груди. Она прекрасна. По крайней мере, именно в этом моменте, облокотившись на пайку туннеля. Завеса магии полузакрытого сундука привлекает в комнате с сокровищами больше всего. Пожалуй, я понаблюдаю за ней сегодня.

— Вы — художник?

Я опешил. Мои мысли раскрыли. Нагло и без всяких прелюдий растормошили, но я обернулся, собравшись обратно. Печальный взгляд с толикой надежды. Слишком наивно, не верю.

— Скорее — их главный критик. А к чему вопрос?

— Я была уверена, что вы — художник. Причём настоящий. Настоящие художники подкрадываются, как искусные воры. Я заметила вас на втором этаже. Вы мне понравились.

— И чем же?

— Ну, вы — белая ворона здесь. Либо оттого, что никого не знаете и попали сюда случайно. Либо, к чему я больше склоняюсь, вы просто жестоки и придерживаетесь реализма. Поэтому и отношение у вас к этому собранию соответствующее. Находите несколько превратным это заведение, — она вскружила большой нимб над головой и улыбнулась.

Лицо было светлое, но ему мешал взгляд. Взгляд твёрдый и непредсказуемый, вызывающий на битву. Лёгкий макияж без излишеств. Рамка из ключиц и тонкая шея.

— Я просто пришёл выпить и обсудить пару дел. К счастью, я не художник.

— Но чем-то занимаетесь в профиле искусства. Поэт? Нет жеманности. Музыкант? Движения рук не соответствуют. Вы — прозаик. Да, точно. Вы — публицист. В самом его щадящем проявлении.

В меня бросили тряпку из придорожной лужи. Из лужи на бульваре из центральной сцены моей книжонки. Я почувствовал, как пот высыхает на спине. Она перебросила ногу на ногу и устремилась взглядом на парочку с вишнёвым. Я подсел рядом.

— Мечтатель. Вам повезло. Вы нашли свою мечту и воплощаете её. Такие нужны в любое время. Македонский, Наполеон Бонапарт (здесь я подумал о коньяке), Гитлер, Чаушеску. Вы любите историю?

— Точнее, её интерпретации. Факты о прошлом — отвратительный субъектив.

— О чём и говорю. Вы не подвластны влиянию. Скорее всего, даже по ночам вы сопротивляетесь себе.

Она права. Ночи в последнее время проходили в войне. Но война эта совершалась в сонной голове.

— Я очень понимаю вас. Иногда мне тяжело выглядывать в окно по утрам. Я боюсь, что мир сразу же поглотит меня, как ветку мяты.

— Скорее он меня надкусывает. Как жаркое. И оставляет мясные волокна в челюсти.

— Хороший ответ.

Её звали Марией. Она протянула по-товарищески руку, и я слегка её сжал. Кожа была сухой, с шероховатостями, но приятная. Мы сделали по глотку. Я рассказал о проблемах Сенеки и про бельгийский табак — отрыл его во внутреннем кармане. Она посчитала его крепким, но его крепость шла мне к лицу. Оказалось, что она сняла эту усадьбу для всех, кто ответил на её предложение. Буквально всех. Достаточно было принести ей полотно. Она без разбору отвечала положительно и ни капли не жалеет. Некий выплеск стремления к прекрасному и его концентрация. Я поддержал идею, хотя и предложил всё же следить за селекцией. Парочка прошла мимо нас и под смешок ушла в студию. Ветер и ром разнежили. Я запрокинул голову на скамейку и раскинул руки. Она не двинулась.

— Ты не считаешь, что неприлично в наше время читать Сенеку?

— Не стоит забывать, что мне наплевать.

— Да, я понимаю, но всё же. Читая, ты каждый раз проносишься через огромную временную мглу, и это не страшит тебя. Мне хочется сказать, что сложно общаться с таким человеком сегодня. Будешь казаться занудой или высокомерным.

— Всё верно — мне наплевать.

— Слова настоящего мечтателя.

С этим я был немного не согласен. Вряд ли я мечтал, а если и мечтал, то очень давно. Писательство — огромный грех и наглость по отношению к окружающим. Ты возомнил себя провидцем, который способен перенести всю тяжбу и прелесть жизни современников и отпечатать её. Попытка сжать в несколько сотен страниц лицемерное суждение с бесконечными пояснениями и умозаключениями. Чистая диктатура, ещё и сладко налитая в уши. Я заметил взгляд Марии на себе и ухмыльнулся. Попытки заглянуть мне в рот всегда смущали. Она стащила бутылку и поморщилась. Сигарета сладко щёлкнула у неё на губах.

Тем временем из дома донёсся треск битого стекла. Публика продолжала восклицать резкими штыками в глухие стены. Музыка отвратно колотила по старым потасканным рамкам окна. Тот самый переход от приятных посиделок до животного безумия. Головы, которые мелькали за оградой внутреннего двора, обращали на это внимание. Кого-то это побуждало фотографировать старый фасад похудевшей усадьбы. Мне захотелось отказаться от пьянства и облачиться в их шкуры. Где-то в незнакомом городе познать величие мощных городских дорог, узнать в них тревогу мышц пыльных работяг. Прийти в скромный отель и после вечернего душа в мягком белом халате на огромной кровати почитать. Скорее всего, что-то лёгкое по типу «Человека из Сан-Франциско». Не успевать на самолёты и поезда, слушать занудного гида на фоне собора. Высыпаться и есть включённые в билет завтраки.

Но в то же самое время я презирал подобный туризм. Он больше подходил семейным парам и их маленьким детям до десяти лет. Я ненавидел это. Возможно, в ненависти моей прорастало что-то личное, что связывало и мою семью. Но здесь начиналось расхождение. Я рос в полной семье сытым ребёнком. Долго меня не выпускали из гнезда, и я получил образование. Затем начал снимать квартиру и намеревался сколотить на свою за лет пять. Но что-то пошло не так. И это продолжает крутиться во мне вихрем, не давая принять правила общественной жизни. Правила, где ты определён в вырезанную ячейку и ухаживаешь за ней, как за маленьком винтиком огромной системы страхования. Пустоту, что остаётся тебе на пару часов каждый день, принято забивать доисторическими развлечениями или пустой болтовнёй об уже минувшем. Стремление к прекрасному и вечному, за что считали искусство, давалось тебе за десятку и в душном помещении, где обитали извращенцы, которые сотнями часов готовы удовлетворяться чужой болью, страхом, болезнями и патологиями, оставшимися изящными мазками краски на куске ребристого материала. Стабильность дозированно стимулирует человека, чтобы он не прыгал с моста или не устраивал революции. Лучшие и хитрейшие вырабатывали пытки с общей анестезией, и ты получал за это бумагу. Бумагу эту ты имел право обменять на сыр, фрукты, молоко, туалетную бумагу. Бумага ради бумаги. Плоть ради плоти. Порочный круг.

— Катарсис. Brevis ipsa vita, sed in malis fit longior.

— Да, точно. Я знаю латынь.

— И откуда же?

— Родители хотели, чтобы я стала врачом. У нас в династии ещё с пятого колена носят белые халаты. Единственной ребёнок следует кредо. А ты откуда?

— У меня бывает много свободного времени.

— И есть даже время, чтобы выпить со мной чаю в майский день в тишине?

— Считай, что мы уже договорились.

Мария поправила платье на плече. Её лодыжки на фоне мелкого сероватого камня казались ослепительно белыми. Грудь, плотная, обмотанная чёрной тканью, завлекала. Я сделал глоток и встал. Она поддержала.

— Мне нужен дайкири. Ты не знаешь поблизости места, где нет шума и можно грустно пить его, ковыряя зубочисткой? Денег у меня полно.

Для такого запроса нужно было что-то подороже. Кабаки, которые отмечены на моей городской карте, к такому не подойдут. Я знал один ресторанчик в классическом итальянском стиле. Судя по ценам, бармен легко сделает дайкири. Я провожу её, и она мне нальёт. А если станет скучно, вернусь к Лоре. Нужно только предупредить.

Она сказала, что подождёт у ворот. Я дал ей свою куртку и залетел в усадьбу. Какие-то подонки чертили на стеклянном столе мерзкие субстанции и с кривыми лицами говорили о качестве потребляемого. Народ увеличился в разы. Приходилось тискаться между прайдами, чтобы пройти дальше. Лора передвинулась на пару стоп и изрядно хмелела. Кивнув на мои планы, она продолжила яро унижать гада, который утверждал, что монохром — это пошло. Мария обнимала бутылку рома. На фоне готического собора, в чёрном длинном платье с небольшим вырезом, с накинутой на плечи курткой. Я бы хотел её. Но больше я хотел выпить.

— У тебя вкусный одеколон. Помнишь название?

Название я помнил, ибо пользовался всегда одним. Это один из немногих запахов, который устраивал меня. Мария закупит пару флаконов, чтобы вспоминать. Для неё этот вечер стал неким открытием. Я не являлся этому причиной, но был следствием, и от меня останется запах. Она слишком сладко говорит, и это не к добру. В такие моменты под затылком что-то чешется изнутри. Инстинкт, который остался от предков. В этот раз он подурачил меня. Я вспомнил о нём, когда уже было не до него. Влажная после душа абсолютно нагая Мария лежала сверху, и дыхание переходило в ровное. Её мокрые кончики волос напоминали пшеницу, а нежные руки по-матерински играли с волосами. Приглушённый свет моей полупустой квартиры вгонял в дремоту. Она не проснулась до самого утра. Самодельный дайкири — дрянь. Может, усвоить курсы бармена?

Толпы поворачивало в длинные кишки узких центральных улиц. Грязные лица с румянцем наперевес и с сумками на плечах спускались в подземный переход на главную автобусную станцию. Кто-то из них притормаживал, чтобы перекурить, другие были более обеспокоенными, и казалось, что тащатся из последних сил. Ещё чуть-чуть, и асфальт начнёт принимать их изнурённые тела, а пока есть силы, нужно идти дальше на работы, примеряя на себя роли разных персонажей в фирменных костюмах. Я не подавал вида и следовал их примеру. Мне казалось, что если тот двухметровый с крепчайшей сигаретой прознает о моём тунеядстве, то непременно воткнёт в меня жгучий бычок и будет прыгать на мне, придавливая всей массой. Затем как ни в чём не бывало поднимет свой жёлтый пакет и направится дальше, пока остальные будут переступать мой полутруп. Женщина, что боится вечно опоздать, сначала посмотрит на время, а потом вызовет мне скорую. Погладив мятой салфеткой моё кровавое месиво, которое раньше было лицом, она наморщится и с отвращением будет продолжать процедуру, смачивая бумагу водой. Сонные фельдшеры проверят мой пульс и аккуратно перекинут меня на носилки, а их резвый реанимобиль будет гоготать во все окна, дабы зеваки не забывали об ужасе мегаполисов — опасных и жестоких каменных лесах, которые не терпят замедлений.

Однако обошлось. Двухметровый взглянул на часы и что-то злостно буркнул. Пролетев через пролёт, он задел несколько человек, и они синхронно поцокали ему в спину. Я продолжал нежиться на контрасте весеннего тёплого солнца и прохладного ветра, чей поток вечно носило меж стальных и бетонных гигантов. Бездомные рыскали мусорки и обыскивали меня, но только издали. Автоматически я достал две сигареты — одну, чтобы закурить, а вторую, чтобы отдать самому юркому из них. Даже у бездомных есть совесть. Они понимают, что случайный прохожий в одной и той же локации сможет выделить только одну, а просьбу о второй посчитает за личное оскорбление. Я вытянул спину и посмотрел на часы. Десять двадцать четыре. Можно двигаться к побережью. Он встаёт обычно около одиннадцати.

Я решил прогуляться и не толпиться в автобусе. Во мне что-то раскрылось, и я двигался чуть выше земли. Погода для утра была великолепная. Зайдя в кафе, я получил бесплатный кофе из автомата по купону и кислую улыбку заспанной кассирши. Мне показалось, что её разозлила моя удача с седьмым бесплатным кофе — у поганца хорошее настроение и бесплатный напиток. Будучи откровенным, я мог тоже негодовать на её месте.

Парк, парковка, пропуск в частный сектор. Так вот оно — материальное достоинство. Теперь я начинал понимать, насколько чудесно заходить в такие аккуратные дворы и со стаканом горячительного идти на балкон. Смаковать, а не сплёвывать утро в умывальник. В таком окружении было не страшно умереть от случайной пули — скорее умирающий на цветочном балкончике четвёртого этажа напротив посчитал бы себя избранным, получив в грудь свинцовым осколком. Посмертная маска улыбалась бы кричащей жене и апрельскому небу, а запах лимонного чая смешался бы не только с клумбами, но и с железным ароматом крови. Халат бы обмяк и стал розовым, но мир от этого не пошатнётся. Мир останется солнечно-тёплым и суетливым, со своими бедными и богатыми, с бесплатным седьмым по купону кофе и жёлтым пакетом в сухих руках двухметрового работяги.

На лестничной площадке я поравнялся с одним из них. Ему было за сорок, в светло-голубой рубашке, с исхудавшим лицом и кристальными глазами. Арийская раса с толикой прибалтийской нелепости. Он говорил с кем-то в прихожей на английском — акцент выдавал в нём профана. Он оценил меня как чужака и продолжил пялиться на свои туфли. Я медленно поднялся по бело-чёрной лестнице и постучал в ближнюю к пролёту дверь. Подождав пару секунд, я вошёл.

Он подгонял меня рукой сначала в свою сторону, а потом за кухонный стол. Разговоры по телефону делают из нас людей поважнее. Взглянув на пол, он улыбнулся — глаза расширились, и лицо захохотало. Очередные переговоры он выиграл и сообщил, что перезвонит. Пожав руку, он поставил кипеть чайник и завернул рукава рубашки. Церемоний он не требовал и перешёл к делу:

— Они хотели продать Шарлотту. Тридцать на семьдесят. Я, конечно, могу их понять, но они перегнули. А ты как? Что с работой?

— Пока что там. Взял по такому случаю отгул, — взгляд затвердел на вазе со сгорбленными нарциссами. Он продолжал жадно перелистывать записную книжку. Такие есть у каждого в подобных квартирах.

— Ах да, у меня хорошие новости для тебя. Они назначили встречу и хотят тридцать страниц. Ты же ничего не менял? Всё в силе?

— Да.

— Чудно. Сегодня в семь, я за тобой заеду.

— Спасибо, Филипп.

— Ах, да брось, — он закурил, — ты — талант. Новое движение, свежий воздух. Я не хочу отдавать тебя на произвол судьбы этим толстосумам. От отчаянья и непризнания многие поддаются на быстрые доходы. Литература просто ещё более сильный наркотик, не считаешь?

— Я об этом не думал.

— Тебе и не нужно. Меня учили этому. Продавать, но когда придёт нужное время. Когда тебе будет позволено писать второсортные курортные романы, я обязательно сообщу. А пока что не ведись на их провокации. Мы всё устроим. Кофе?

— Уже. Третья будет лишней.

— Да, понимаю. Раньше сам постоянно был на кофеине. Теперь решил почиститься. Только зелёный чай и лёгкий завтрак. Не подумай, что я становлюсь этим придурком, помешанном на всём экологичном. Просто всему своя мера. Да и чувствую себя по утрам и в течение дня намного лучше.

«Сказал точно как придурок», — но я промолчал. Тем временем муха задала бойкости огромному пространству комнаты, совмещённой с кухней. Филипп потянулся и отхлебнул чая. Движения были плавные, как в аквариуме. Макнув бычок в пепельницу, он взялся за калькулятор. Щелчки быстро выколачивали мою финансовую судьбу. Передал он цифры аккуратно, с видом отца, которому передают новорождённое дитя. Цифра впечатляла — почти невообразимая для годового заработка. Забавно, что обычный ряд символов, их математические танцы могут избавить тебя от монотонности недели, ужасных обедов в ближайшем кафе и недоумков-коллег, которые из-за никчёмности своего бытия в облачении кондитеров, официантов, строителей чувствуют себя чуть ли не римским папой. Муха тем временем попала в зону комфорта ловкого промоутера-агента. Он отмахнулся:

— С деньгами в порядке?

— Долги. Занял у подруги до следующего месяца.

— Впрочем, как обычно. Я не привык загадывать наперёд, но вскоре ты сможешь забыть о денежных ниточках, которые подтягивают тебя к кому-то. Дела и впрямь очень хорошие. Я давно не наблюдал от этой конторы такого энтузиазма. Главное — не испортить. Я попрошу тебя максимально ёмко и коротко отвечать им. Они — снобы и цепляются за каждую мелочь. Но их можно понять — вклады должны оправдать себя в процентах. Деловой мир интересен, друг мой. Дополнительный уровень в нашей жалкой игре.

Мне было наплевать. Нарциссы не покидали мои мысли. Ярко-жёлтые бутоны разрезали комнату на до и после них. Оттенок до тошноты въедался в глаза и попросил отвернуться. Я повернулся влево и закинул ногу, вспомнив рабочие помещения ресторана. Там всё время стоял странный запах — смесь хлорки и жареной курицы. Желтизна нарциссов — визуализация этого запаха. Я встал и переместился к балкону. Его просторная площадка заставляла снять тяжёлую одежду и броситься под пулю жестокого снайпера, но я воздержался. Вместо этого я пугливо прикрылся шторой и одним глазом поглядывал на внутренний двор. Лужайка поливалась распылителем, в воздухе стояло гоготанье птиц и детей. Хозяин квартиры закрыл газету и двинулся надевать лакированные туфли. Мы спустились в гараж и распрощались. Садясь в автомобиль, он сунул мне ещё одну купюру в боковой карман и, не принимая никаких отказов, выбрался за пределы частного сектора на своей новенькой иномарке. Провожая вялым рукопожатием, я закрыл за собой ворота и направился обратно в кишащий людьми центр. Транспортные артерии разгрузились от утреннего натиска работяг, и лишь туристы и неповинные к труду слонялись от витрины к витрине, рассматривая разные безделушки, дабы чем-то забить свой эфир.

Расходясь с Филиппом, тот, к моему удивлению, сунул мне визитку небольшого ателье и попросил побывать там до двух часов дня.

— Знаю, что ты не любишь костюмы, но всё должно быть по высшему разряду, — сообщил тот ещё утром, отвлёкшись от своих записей, тем самым показывая серьёзность вопроса.

Ничего удивительно — агент расспрашивал про мою одежду ещё неделю назад, и я даже заметил, как он проверял мои бирки и обувь, пока мы в очередной раз собрались у него, вооружившись бумаги с ответами от разных издательств. И если в его частном секторе вне зависимости от дня недели вокруг царили покой и умиротворение, то ателье же располагалось в крайне людном месте. Казалось, что я должен был попасть в тихое помещение, ведь само пространство пошивочной как бы кричало о своей элитарности: всюду бархат и округлые формы; стены отдавали оттенком слоновой кости; все вешалки, ручки дверей, рамки небольших деревянных окон — все были покрыты позолотой и наполированы. Сам же владелец напоминал маленького итальянского чиновника: низкого роста, с чёрными бегающими глазами, искусственно-белоснежной улыбкой и вьющейся шевелюрой с вкраплениями седины. Его костюм был приталенный и идеально сидел в плечах и на талии, делая из его неказистых расплывшихся форм настоящую малую статую рыцаря-гнома. Люди значительно ниже нас всегда кажутся нам немного неряшливыми, но его профессиональные движения были выработаны так, что я и вовсе был неспособным ощутить своего превосходства. Костюм был сшит идеально, и управившись за полчаса, вооружившись костюмом в чехле, я поспешил отправиться с ним домой. До встречи с Филиппом я мог успеть много, но предпочёл лишь дойти ещё и до магазина, перекусив чем-то тривиальным и не нуждающимся в долгой готовке. Здешние клиенты вызывали во мне лишь отвращение вперемежку с тоской — настолько удручающе спорили они с кассиром о скидках на масло, подарочных купонах и прочих совершенно земных делах, которые я лично старался игнорировать. Перекусив на скорую руку, я подумывал углубиться в чтение, но меня сильно тянуло поглядеть на погоду за окном и хоть немного почувствовать этого тепла. Бывают и дни, когда приходит новый сезон, на улице становится приятнее, но ты не в силах вытащить себя на прогулку. Оставаясь в суперпозиции, ты вооружаешься табаком и подолгу наблюдаешь за воскрешениями природы, пытаясь не трогать своим присутствием её самостоятельной регенерации. Солнце греет иначе, воздух уже не так режет твоё горло, а птицы больше не умолкают ни ночью, ни днём. И как и всё вокруг, мы желаем обличить в некий символ, неожиданное тепло как бы благоволило сегодняшней встрече с толстосумами из издательства. Оставалось лишь верить и надеяться, как это и зачастую бывает с любым творцом.

Я старался не облокачиваться и задевать какие-либо поверхности. Меня и правда нарядили в костюм чуть выше средней цены. Я всегда относился к таким тканям с чересчур большим уважением и боялся пошевелиться. Дорогие вещи заставляют держать осанку, заставляют проявлять уважение не только к ним, но и к себе. Их же обратная сторона в том, что они неудобные. Что-то вечно норовит зачесаться и запотеть. Ощущение, будто тебя запихали в брезентовый чехол и заставляют тянуться за глотком живительной воды из соломинки. Лифт отбил звонок. Пентхаус. Отель «Олимпия». Я подтянул свой барьер от внешнего мира поближе к переносице и достал портсигар. Одно великолепие — сидеть на этаже для курящих.

— Вот и они… Ну что, готов заработать на долгую светлую жизнь?

Я качнул плечами. Один из них — тощий суетливый старик со сморщенным лицом и острейшими усами. Посредине женщина — лет за сорок пять, манерная и властительная. Третий даже не встал поздороваться. То ли из-за габаритов моржа, то ли из-за более высокого статуса. Он бросил ленивый взгляд и продолжил издеваться над стейком. Шрапнель из соуса эффектно обдавала стенки его посуды. Мы заказали аперитивы и стали поглощать оливки.

Филипп очень сильно «облизывал» им уши. Ему удалось облизать их даже мне. Дама сидела облокотившись и пафосно курила, пытаясь пробить бронь моих солнцезащитных очков. Седой и тощий хорёк постоянно напоминал про числа и проценты — штатный бухгалтер оголтелой шайки. Самый большой и вовсе будто не слушал. Он медленно надкусывал бедный кусок барана и смачивал горло лёгким светлым вином. Мой компаньон не давал им задавать вопрос — на каждый такой выпад он подготовил массу уловок и был действительным мастером своего дела. Иногда и мне что-то приходилось вставлять. С виноватым видом ссылаясь на классиков, я выдавал в себе замкнутого и честного. Чуть позже зал начал подкручиваться от хмеля, и я отлучился в уборную. Филипп догнал меня у раковин:

— Всё очень даже неплохо. Осталось всё за Гербером. Ты сразу понял, о ком я?

— Стейк почти закончился. Думаю, скоро конец.

— Ты всё правильно делаешь, — он зализал волосы водой и встряхнул пиджак, — совсем как требуется. Думаю, мы в плюсе. Иди, а я догоню.

Самоубийство приходить первым к столу. Гербер, а именно так звали массивного главаря, съел бы меня с потрохами. Кусок ведь был только один. Спасением оказалась ближайшая барная стойка. В идеальном наряде, с полотенцем наперевес бармен встретил меня глаза в глаза. Подав рукой нам меню, он опустил взгляд и насупил нос. Выражение лица было до отвращения отработанным и совсем не в мой лад. Внутри всё начинало сжиматься и гореть, я хотел скинуть с себя бабочку, залить полбутылки дорогого виски и, закурив, бросить окурок на пол. Он же был невозмутим. Казалось, что расколов дом на две части, он станется ещё более неподвижным и будет продолжать чтить посетителя:

— Двойной виски.

— Момент, сэр.

Я выпил залпом и потянулся за табаком. Филипп уже сидел в ожидании и делал комплименты единственному платью за столом. Тощий сидел за книгой в очках, а Гербер отпускал тяжёлые смешки в сторону моего агента. Заприметив меня, он смолк и нахмурил брови. Все замолчали, и он сурово смотрел на меня. Воздух завис, лампы вокруг будто бы потеряли силу. Медвежий рёв из его горла набросился на меня:

— Ну что ж, уважаемый. Мы с коллегами не зря позвали вас сюда. Я очень долго сегодня наблюдал за вами и прокручивал ваши наработки, — на этом моменте он смочил рот водой. Дама лисой гуляла по жилкам моего лица. — Вы не врёте. То, что писано рукой, видно и в вас. И для меня это приятное удивление. Нечасто я встречаю таких пёстрых молодых людей в наше время. Я думаю, что коллеги со мной согласятся, — я не переводил линз с его направления, но даже краем глаза не стоит смотреть, чтобы понять, что они потакали, — Роман достойный. Роман нуарный. Выдержанный. Но что дальше? Вам невелико, но книга чересчур амбициозная. Не бояться ли нам скорой кончины вашего таланта?

Он был огромный, смесь армянина и француза. Толстенные пальцы можно крошить в соседний салат и превратить его в мясной.

— Хотя ваш агент и поручился за вас, нам стоит обсудить некоторые моменты. Нам интересно знать, сколько вы сможете сотрудничать с нами. Я понимаю, насколько просто писать для себя и насколько сложно делать это в ущемлённых сроках. Могу ли я лично положиться на вас? Ведь речь о большой сумме, и вам об этом точно известно. Я прав, Филипп?

— Конечно. Мы уже это обсуждали.

— Хорошо-хорошо, — он приглушил Филиппа махом руки. — Что скажете о двух книгах в год, по двести — двести пятьдесят страниц? А что за два года способны написать?

Я бросил взгляд в небо и, качаясь, подсчитал. Кивка было достаточно. Гербер потянулся и расслабился. Это было знаком для бухгалтера, который выглянул из норы и, будто не веря своим подсчётам, стал вглядываться в собственные свежие записи. Я не слушал, это была работа Филиппа. В этот момент я боролся с уснувшим медвежьим рёвом, который теперь расплылся в гримасе и подыгрывал рукой мелодии, что играла из бара. Дама больше не сверлила, а только переглядывалась — то с Филиппом, то со своим соседом. Я отпил воды и попросил виски, заказал Герберу — за стол и так было уплачено.

Выйдя на террасу, что была полна красивыми людьми в вечерних нарядах под пледами, я обратил внимание на дальний угол. От него веяло теплом искусственного камина в форме огромной пули. В капсуле сильным газовым потоком валил огонь, а рядом красовалась большая позолоченная винтажная клетка. В клетке этой сидели два белых голубя. Они приютились сбоку клетки и грелись от того самого камина. Филипп сообщил, что переживать не стоит — под конец вечера их по традиции этого светского раута выпускают из клетки, и они премило улетают в лесной массив, который находился на заднем дворе, возле нашей высотки. И чего только не придумаешь, чтобы оправдать затраты на богатый ужин с белой скатертью. Гербер поднёс очередную сигару к своей медвежьей пасти.

She gives me money when I’m in need.

Yeah, she’s a kind of friend indeed.

I got a woman, way over town.

That’s good to me, oh yeah…

— так звучала музыка вокруг.

Я перевесился через перила и чеканил пальцами джазовый мотив. Довольно прохладно, но дорогие лоскуты отлично держали тепло. Я опрокинул порцию виски и повернулся к залу. Официанты переходили к десерту и суетливо собирали остатки основного блюда, пока зеваки на балконе с закрытыми ртами слушали второсортный кавер на известные джазовые пластинки. Хорёк с дамой обнялись в куске бежевого пледа и качались маятником в разные стороны. Филипп преуспел за какой-то знакомой красоткой и что-то оживлённо рассказывал. Она, поглаживая его колено, успела отойти от музыкальной паузы и лишь играла лицом. В полутьме, с отблеском от огненного патрона, её лицо не казалось и таким уж прекрасным, напротив — её лицо было пугающим, но это лишь с моего ракурса. Большая шишка редакции отошла в туалет, поэтому в глубине балкона я оставался один. Алкоголь начал отдавать в виски, и я размяк. Передо мной красовались покои цивилизации. Ночные лапы, словно океанская впадина, просочились на улицы и залили своей мутной водой всю округу. Маяки-фонари иногда пропускали под собой корабли-автомобили. Прожектора высоток сообщали жителям, что сегодня можно спать спокойно, ведь пока они горят, город подаёт тебе сигналы о том, что жив ты не один и что на завтра осталось ещё немного надежды.

Человек возомнил себя богом, построив мегаполис. Согласно всем божественным канонам, он поместил свою проекцию мира на улицах и в домах. Войны, болезни, классовые порядки, животный мир в зоопарках, борьба за власть, регулировка численности в группах, сообществах. Наглость человека дошла до того, что он стал оценивать продукты жизнедеятельности временем, потраченным на способность их приобрести. Закрыв мегаполис непроходимой стеной, владелец этого замка может почувствовать себя владыкой всего. Ведь за стенами новорождённому поколению будет представляться бесконечная пустота Вселенной, что есть и над головой. Страх ограничения в приступе соединения. Именно здесь, в пентхаусе модного отеля, ты можешь ощутить это с невероятной силой. Мелкие преступники, которые совершают преступления против человечности изо дня в день, сидящие в первоклассных костюмах, с первоклассными дамами, уедут на первоклассных иномарках в свои первоклассные дома. Думают ли они об этом? Да, вполне возможно. Но у любой заносчивой мысли есть привычка въедаться в мясо телесной плоти. А судя по их возрасту и статусу, они давно уже дышат этим на клеточном уровне.

Я курил одну за другой. Молодой официант то и дело подходил со спичками и предлагал горячительные. Я заказал крепкого чёрного чая, так как он всегда помогает немного сбросить градус. Этому меня учили ещё в университете. Затем Филипп познакомил меня с некой Анной Хемпхэд. Она была сестрой крупного городского застройщика. Я вспомнил его, а точнее — его фамилию, по ярким вывескам напротив почти каждой элитной стройки города. Певчая маленькая птица лет двадцати пяти, она много смеялась и была довольно мила. Для светского раута ей не хватало этой типичной наглости молодой жрицы, которая так и сочилась из властных, влиятельных девиц. Поводом для знакомства стала большая любовь миссис Хемпхэд к современной литературе. Она докучала мне своими вопросами о главном посыле моей будущей книги, о сходстве Мура и Мора, о потусторонних мирах в произведениях японских писателей. Типичные вопросы, типичный ход мысли. Процентов восемьдесят пять в подобных дискуссиях отвечают абсолютно идентично. Как будто плуг с хлюпом врезается в широкие грядки — и так раз за разом. День за днём. Неделя за неделей, пока гнилой корнеплод не скормить скоту. Она попросила дать свой номер, и я записал его наугад. Потом передумал и записал свой. Всё же это может быть полезным.

Я не думал, что хотя бы на миг за вечер буду рад появлению Гербера. Он любезно отодвинул Анну в сторону и сообщил, что десерт подан. Раскланявшись, с ловкостью гепарда я влетел в зал и направился к столу. Филипп уже поглощал шоколадное брюле:

— Ах, прости, мой дорогой. Ты так увлечённо болтал с миссис Хемпхэд, что я решил тебя не отвлекать и начать трапезу без тебя. К слову, торт великолепный.

— Да, действительно. Поговаривают, что кондитер прямиком из Туманного Альбиона. Работал под звёздами, в самых британских заведениях, — на этот раз это была дама с нашего стола. — Сразу видно, вкусы настоящих аристократов.

— Английские, стало быть, аристократы большого мнения о себе. Не такие уж они и большие гурманы, — отвесил Гербер.

Я попал в точку. Он действительно имел французские корни. Только французы умеют так тактично бранить англичан.

Они поглощали шоколадные шматки и гоготали. Время было к часу ночи, и все изрядно поднапились. Более смышлёные парочками покидали заседание, уводя за собой поддавших, чуть шатавшихся женщин. Другая половина разбрелась кто к бару, кто обратно на балкон. Две молодые пташки со скрученной купюрой ушли в уборные. Медвежий рёв заказал ещё один кусок барана. Оказалось, что и здесь пьянка будет переходить в животное сафари. Только пахнет в воздухе не так дурно и вещества, употребляемые в задних помещениях, на порядок дороже. Хоть и продавцы одни и те же.

Филипп сунул мне в карман купюру, и мы обнялись. Он был преисполнен духом настолько, что мне на момент показалось, что издаваться будет он, а я лишь чучело, которое будет поедать лавры. Главный редактор не осталась в стороне и скромно протянула свою сухую руку — браслет из золота поблёскивал от широких ламп на фоне красной дорожки главного входа. Чуть в стороне от него Гербер стоял с каким-то загорелым выскочкой и что-то эмоционально обсуждал. Такси плавно уносило меня в обитель моего предсонного ужаса, и на полпути я попросил развернуться. Оглядев окрестности, которые добивали ночных зевак, я дошёл до автомата и набрал номер. Гудок, второй:

— Говорите.

— Ты, вероятно, спишь. Прости, что поздно. Я заеду.

— О боже, это ты. Я думала, что мы вряд ли так скоро встретимся. Мне очень рано вставать.

— Я могу быть через пятнадцать минут.

Молчание взбивалось постукиванием каблуков проходящей мимо дамы.

— Выпей кофе где-нибудь. Мне нужно с полчаса.

Я вяло крутил сливки одноразовой ложкой, поглядывая на часы. Парочка изрядно напившихся чрезвычайно уважительно попросила мелочи на спички. Не глядя я сунул двадцатку и вдруг одумался. Но было поздно. Отвоёвывать обратно будет слишком глупо и вычурно.

Второе такси было классом выше. Осмотрев меня, юркий юнец обещал довезти за полцены. Он явно был не в себе, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида и что-то бормоча себе под нос. Переезды машины через плиты монотонно капали мне на виски. Я начинал засыпать. Она ждала меня во дворе. Летнее полупрозрачное платье очень подходило для подобной картины.

— Только не говори, что ты ограбил бутик Хуго. На тебе прекрасный материал.

— Либо мне очень повезло.

— Слишком. Только посмотри. У тебя великолепный костюм. Ради тебя такого стоит и не поспать лишний час-другой.

Она облизала губы и немного прикусила их. Открытая похоть. Ты до ужаса чудесна. В твоём обжорстве сокрыт самый яркий и сочный нектар. Но как ты глупа, когда ведёшься на зуд глаз и прекрасные шерсти.

Удар со спины на поваленное тело. Ещё один с левой руки по рёбрам. Он начал добивать его в затылок, и кто-то из толпы оттолкнул победителя к стене борделя. Публика начала гоготать и расступаться — это был честный поединок, один на один. Друзья побеждённого вызвали врачей и оттащили его к парапету. Лужица крови мягко растекалась по щелям между камнями кладки.

— Ах, вот твоя двадцатка, мерзавец. Я думал, что он задавит его массой.

— Без вариантов. Было заметно изначально, как тощий мотался в стойке. Он был увереннее, и навыков явно было больше.

— Ай, да ну тебя. Отдал последние кровные за какое-то рваньё иностранное.

Парни явно были преисполнены вечерним тотализатором и оставили меня у входа. Я досмолил очередной «Кэмел» и осмотрел улицу. Народ грязевым потоком относило из питейных на улицу и обратно. Пара симпатичных молодых девиц распивала вино подле моей ноги и обсуждала официанта. Одна из них попросила помочь подняться и при этом сломала каблук. Видно, пришли они сюда сразу после смены у себя где-то в кафе, и она тут же переоделась в удобную открытую обувь. Я извинился, не понял, за что, но это подействовало. Брань перешла не на меня, а на шпильку.

Пришла вторая волна застолья. Мы вышли на повышенный градус и заказали подставку с кучей рюмок водки с гренадином. Ник и Марк уже изрядно охмелели и бурно обсуждали положение предстоящей гонки «Формулы-1». Я был откровенным профаном в гонках на болидах и просто потягивал пиво, орудуя глазами как плёткой, переглядываясь с диагональным столиком смущённым на вид взглядом. На ней была кожаная куртка, довольно длинные волосы чуть ниже плеч и бежевая юбка с чулками. Я не рассматривал её как возможность провести ночь, скорее просто игрался. Смертельная скука — включаться в разговор, в котором ты можешь кивать головой и принимаешь то одну сторону вопроса, то другую. Не стоит забывать, что телевизор я не смотрел, спортом не увлекался да и вообще вёл довольно обособленный от общего потока информации образ жизни. Такому животному, как я, было бы хорошо в сепарированной резервации. Львы же сидели напротив и ворошили гривой в цирковом вольере.

Диагональный стол довольно лёгким намёком указал на комнату для курящих. Ухватив пачку со стола, я будто невидимой ниткой кукловода потянул Ника и Марка за собой. Они не утихали ни на минуту, сокрушая противоположное обильными арт-обстрелами. Ник по своему подобию очень много язвил и пытался задеть за личные заслуги, но изначально выбрал не ту тактику против Марка, который был слишком неуязвимым на этом поприще. Окончилось очередным спором, который я разбил при входе в комнату. Было тесно, но место мы себе нашли. Она стояла рядом, и духи её были чересчур приторными.

Затем были сдвинуты столы, и ночь сорвалась с места, прокрутив резину со свистом. Споры перешли в франтовство перед подругами бежевой юбки. Изрядно охмелев, я стянулся вниз по дивану и нацепил свои линзы на нос. Оставаясь в отрыве от звонов, криков и гогота, я попытался выразить продолжение книги и даже что-то накрутил в блокнот. Юбка спросила меня, чем я занимаюсь, и пришлось рассказать о своей работе над книгой. Она приводила тривиальные примеры немецкой и русской классики, попутно отпив несколько сухих глотков какой-то сладкой розовой воды, которая била по зубам и оседала на них тяжёлой плёнкой. Марк и Ник уже обнимались, дамы подле скучали. Через полчаса они удалились на такси, мы же решили продолжить в другом месте и выбрали питейную с бильярдом. Игра шла крайне медленно и нелепо, как обычно и случается с человеком, который решается на игру от безделья. Лениво и вялотекуче он нагромождает на своё дневное деяние тучные оплеухи, похожие на огрызание маленького щенка. По итогу же был сломан кий и разбиты несколько стаканов с ближайшего столика. Выигрыш на ставках пришлось отдать, чтобы не попасть в лапы полиции.

Утро нагло било по стеклянным глазам. Воздух, влажный и липкий от перемены температуры, чесал шею и ладони, которые казались грязными. Ник и Марк уселись на бордюре и пытались напеть какой-то мотив, но выходило даже забавно. Я пересчитал монеты и обошёл здание по периметру в поисках какой-либо машины, чтобы убраться. Но куда? Снова на окраину города, в эту тёмную квартиру, в которой меня ожидают очередные битвы кошмаров и моих оставшихся моральных сил? И как вообще я способен воевать, когда я нагой и без доспехов со щитом буду вступать в битву с этими опухшими частями моей черепной коробки… Или же меня добьёт хмель, который просто отрежет меня на восемь-девять часов от существования? Деться было некуда, и я решился отправиться к себе. Уведомив товарищей, которые уже чуть ли не засыпали на поребрике, я нашёл транспорт у круглосуточной пекарни и меньше чем через полчаса был дома. Море твердело и ожидало бури. Кусок её успел задеть меня холодным градом у подъезда. Провалившись в сон, я не повстречал ни одного воина. Лишь бродя по хвойному лесу, я слышал где-то далеко шум дождя и моря. Между деревьев мелькали формы, похожие на человеческие. Они шептали винегретом знакомых голосов и заставляли идти к водопою. Горло сжалось. Это форма утекала и прибавляла в количестве, меняя персонажей. Затем она отображалась огромной вороной, которая свирепо облетала меня по кругу и возвращалась на ветки сосновых крон, которые проносились у меня над головой. В один момент птица заговорила голосом Жана, и я содрогнулся. Я почувствовал, как бессознательное тронуло физическую оболочку и отдало секундной судорогой в левую ногу.

— Ты должен. Ты обязан, — повторяла она, при этом каркая.

Я пытался развернуться, отойти от проложенной тропинки, но не мог — ноги не слушались. Я решил обогнать свирепую птицу, но она всегда была на несколько метров впереди. Вдруг земля провалилась. Резкий удар о дно кошмара и звон. Он доносился всё ближе и ближе, будто локомотив, который несётся на меня и готов врезаться мне в лоб. Скачок и резкий вздох. Это будильник. Мокрое одеяло и широкие зрачки в даль белого потолка. Жан, я не смог. Двенадцать дня. Прогулка окончена.

Шея немного похрустывала в верхних позвонках. Я оглядел свои скромные владения: турецкий ковёр, шахматная доска в пыли, недопитый вчерашний кофе в незнакомой кружке. Вывернутая одежда на стуле, пара книг из новых закупок, винтажное кресло с торшером, который я выкупил у старика из местной лавки. Ничего не меняется. Старый дух этого места будто сильнее и больше меня — хозяина. Он не позволит отнять у себя эту кислую, цвета полыни, материальную оболочку. Как бы ты не менял местами вещи, наброски, обезумевшие зарисовки на столе, дух места останется тем же. Редкие гости замечали, что я будто только въехал сюда или собираюсь переезжать, я же, напротив, утверждал, что захламление места ведёт к опустошению пространства личного. Аскетизм позволяет человеку надеяться на своё всесилие над пространством и временем, а если они подчинены чрезмерной нагромождённости неживых объектов, человек вовсе потеряет личностное пространство, скрываясь за люстрами и фасадами комфортабельности. Древние полагали, что свобода доступна лишь в её ограничении. Человек, познавший ограничение, знает настоящую цену свободы. Он не распускается на обжорство, материальную гордыню, чрезмерную похоть. Желая оставаться свободным, человек отказывается от зависимостей. Поэтому раб не наденет доспеха после снятых оков, а диктатор будет сокрыт за войском и высокими стенами своего дворца. Но между суждением о свободе и обладанием континуумом существует голод. И голод бьёт по желудку. Не докурив по традиции первую сигарету, я открыл морозильник, но не обнаружил ничего сносного. Лишь банка джема, которую я доел с остатками белого хлеба, была сброшена в мусор и запита столовой водой. Я набрал горячей ванны и схватился за корешок Гессе. Когда вода начала леденеть, я сполоснулся и привёл себя в порядок, насколько позволял остаток от вчерашнего. Кожа была красной, круги под глазами вмялись и стали ощутимы, нос немного опух. Поладив с чистой одеждой, я уложил грязную в корзину, немного побрился и сварил кофе. Пропив его до трёх часов, я проглядел воскресную газету и снова закурил. Соседи собирались в театр или кино, сын домовладельца нарезал круги на велосипеде и говорил с воображаемым другом, который был также рад довольно тёплой погоде. Оставив воздух в покое, ветер тихо задувал во влажные после ванной уши и постепенно оттягивал на себя отёк лица.

Панорама небесной дали неоднозначна. Обрушившись грозой со свирепым ветром ночью, теперь она смешалась с солнечным зноем и как будто боролась вдали над морской гладью. Огромные клоки дождевых облаков лёгким туманом указывали на то, что в береговом пространстве ещё существует помутнение. Помутнение было и в моей голове, и в теле, помутнение не отступало от трясучки рук.

Скорее всего, в античные времена так созидались боги. Человек, познающий мироздание в коктейле своего мозгового эго и внешних природных факторов, начинал сравнивать своё давление с давлением неба. Своими стопами он создал Гею, а страхом перед бурей он слепил мускулы седовласого Зевса. Позже, в смуте голодных и боевых времён, он обнимал себя, и так появился тощий Сын Бога на кровавом кресте. Сейчас же он закрыл себя тканью из штор и одежд перед величеством своего огромного городского детища, представляясь рабом своих же суждений рук и острого набухшего ума.

Мне позвонили. С трепетом, быстро затушив кривой бычок сигареты, я откашлялся и помчался к телефону. Из-за моей оседлой моногамности звонки на домашний телефон воспринимались как сигналы тревоги и бедствия. Будто бы кто-то нуждался в помощи самого последнего человека на Земле. Грань недооцененности с нарциссизмом.

— Слушаю.

— Здравствуйте. Я попал по нужному адресу? — на фоне проскользнула фура и своим тазом громыхнула о неровность дороги.

— Смотря кого вы ищете… — я предпочитал оставаться анонимным с незнакомцами. В связи с нежеланием использования своего имени в открытых петициях полоумных активистов самых разных движений.

— Что ж, понимаю. Хотел бы уведомить хозяина квартиры указанного адреса, что мистер Ланс будет ждать его за столиком ресторана «Афродита» в следующий вторник, в восемь вечера.

По тону звонящего было понятно, что разговор пойдёт не о любви. Ресторан отличался особой деловитостью его посетителей, так как столик на аудиенцию можно было заказать только предварительно. Меня как-то не пустили туда за чашкой кофе, хотя и швейцар был очень любезен.

— А в чём дело? Зачем потребовался хозяин?

Наступило молчание. Человек на обратном конце линии подкинул монет в автомат и с кем-то переговорил. Я начинал напрягаться. Озноб лица перешёл к желудку.

— Вопрос финансовый и требующий незамедлительной беседы. Обо всех деталях расскажут на месте. Сможете передать?

— Да, без проблем.

Трубку моментально повесили.

Что это? Очередные выходки Филиппа с подработкой в колонке литературного модного журнала? Но он давно с ними не сотрудничает — считает мелкими крошками хлеба. Разговор об авансе за роман? У бухгалтера редакции совсем другая фамилия, да и у него нет помощника-переговорщика. По крайней мере, он бы намекнул на это. Я начал передвигаться от пепельницы и до стола, попутно выстроив схему возможного знакомства с этим «мистером Лансом». И что вообще за фамилия такая? Скандинавская или романского типа? Побольше походила на кельтский. Выпив большой стакан воды, чтобы заглушить похмельную сушку горла, я схватил листок и начал расписывать возможные сплетенья с неожиданным приглашением. И тут меня осенило — есть ведь справочник. Перебрав его, я обнаружил три предположительных Ланса, которые могли как-либо пересечься со мной, исходя из места жительства, интересов и общественного статуса.

Может быть — кто-то из «Олимпии»? Вряд ли. Ланс-строитель не мог быть на светском рауте и пожирать крем-брюле. По справке он сантехник — а тот, кто указан сантехником, не ходит на такие вечера. Такой скорее жарит мясо в небольшом доме у самого края городской черты. Катается на старом «вольво» и возит сына в секцию по вторникам и четвергам в шесть сорок пять вечера. У него довольно скромные возможности кредитования, и он очень недоволен своим пивным животом, ведь после того, как кран в ванной комнате затихает, жена слышит в постели хлюпанье стоп по холодному кафелю влево и вправо, когда её супруг рассматривает своё стареющее тело.

Ланс-спортсмен? Парень взял европейский кубок по боксу и ищет работу в сфере обслуживания? Скорее необдуманная попытка связать вещи, которые полярны друг другу и вызывают лишь смущение и смех работодателя. Кубок его скорее был взят, когда ему было меньше пятнадцати полных лет, а согласно колонке в справочнике, стиля и вкуса у него совсем нет, чтобы предлагать встречу в «Афродите».

Третьего Ланса я не беру в расчёт. Услуги разнорабочего на дому. Сантехника, электрика, покупка продуктов. Либо извращенец, у которого давно не было женщины, либо же просто человек, который готов попадать в разные передряги бытового уровня.

Нет, что-то здесь не так. Может, позвонить Филиппу? Но есть ли какой-то смысл? Скорее всего, он и не знает никакого Ланса, а тем более Ланса с собственным переговорщиком. Обратиться в бюро находок с подшитой биркой и поджидать, пока кто-то придёт? Паранойя, и в этом нет надобности. Ничего ведь не случилось. Или случилось что-то несерьёзное, ведь моя персона нигде не фигурирует. Я смял листок и отправил его в мусорку. Затея вычислить новое знакомство пагубно сказалась на чтении — я не мог сконцентрироваться. Я начинал вновь и вновь перебирать всевозможные связи с этим деловым человеком. А человеком он был явно деловым. Людям, которым нечем заняться, назначают встречи на завтра или на этой же неделе. Да и места выбирают по улицам, перекрёсткам и близлежащим паркам. И дело сулило хотя бы скрученным от стресса желудком.

Я ведь могу не прийти. Вряд ли это что-то изменит. Скорее мистер Ланс лишь сочтёт меня несерьёзным робким человеком и перестанет предпринимать попытки вести дела с таким безответственным малым, что бы это ни значило. Человеческий страх всегда где-то на грани больного любопытства. Пожалуй, наша основная проблема в том, что мы, зная, что состоим в роли жертвы, сами полезем в клетку. Но не в этот раз. Я нервно зарисовал собственные каракули в маленьком календаре на стенке шкафа у входа в кухню: «Встреча с Лансом. „Афродита“. Двадцать ноль-ноль». Дело сделано. Сожалею господину, но я не разделю с ним говядину с мандаринами и буржуйское жирное мороженое под конец уговоров. У меня возникло двоякое чувство гордости за себя в смеси с жалостью к своей никчёмности. Я вяло потянул очередной стакан воды, набросил плащ и выдвинулся в центр города, чтобы немного освежить голову. На выходе из дома я повстречал соседку мисс Вудс, которая начала причитать уже не на меня, а себе по нос, что от моей комнаты постоянно воняет табачным дымом. Я приспустил шляпу, на что получил лишь кривую с почерневшим пушком улыбку, что была измазана толстым слоем свекольной помады. Во дворе были какие-то волнения по поводу местных собачников и новых клумб, которые местные мальчишки успели истоптать. Кудахтанье мамаш наперебой представительскому совету дома бурлило и у меня в желудке. Проходя мимо их хоровода, я соприкоснулся взглядом с одним из совета, и он явно был не в восторге от своего положения. Его сероватые глаза, в которые врезались густые нестриженые брови, молили забрать его хоть на край земли. Но я направлялся в другую сторону, поэтому-то я его и не забрал.

Утопив пару монет в кружке пресного кофе с молоком, я очутился на площади Свободы. Такие площади случаются во всех больших городах — людям важно монументировать свои попытки врезаться в счастье. Даже если город никогда не был объят огнём и в его улицах не оголялись пушечные залпы, всегда найдётся место поклонения человеческой свободе. Колокол от католической церкви монотонно вколачивал людей гвоздями к идеально ровным плитам. На плитах, к слову, красовались узоры из дождевой воды и грязных следов туфель и ботинок. Свинцовое небо очень хорошо вписывалось в такой мотив, напоминая, что оно — порождение земного, и наоборот. Воткнувши пару бычков в деревянную мусорку у скамейки, я потянулся и раскрыл блокнот. Письмо не шло, но желание стояло комом в горле, и его нужно было выплюнуть. Я попытался расписать сценарные линии, но зачеркнул их, как только они вылупились. Парочка подростков выходила из галереи с кожаными сумками наперевес. Обсуждая публичные фельетоны восточного соседа-государства, они закурили и искали места для дискуссии. Один из них вопросительно нагнулся ко мне у скамейки напротив. Я не возражал. Один был чуть выше среднего роста, имеющий на себе расцветки всех мастей одежды. Кучерявый, с неровной бородой, он постоянно ссылался на свою оправу на переносице. Второй же, северного типа лица и внешнего облика, был академистом, предпочитавшим для себя более строгий костюм. Удобная обувь, чтобы не вредить ногам, и какой-то странный табак. Диалог их перепрыгивал с темы на тему. Очевидно, что железобетонных устоев они не имели, оттого могли разговаривать долго, не уставая друг от друга. На их фоне уличные столики раздались громким смехом. Большая компания иностранцев сидела по трое и обедала. То ли немцы, то ли австрийцы, громкие, с брутальными лицами и брикетными формами тел. Желтоватые скатерти держали мощные кружки с напитками, жаркое, салаты. Старики были менее активны и давали молодым пищу для суждений в речах. Я не знал их языка, но понимал ход этих толкований. Вот старик даёт им мотив короткой фразой, раздаётся хохот, и хор медленно расходится на голоса. Одни поддают громкости своим баритоном, затем другие. Закрыть глаза и отбросить внешнюю обстановку — и можно поверить, что инструменты заменили на человеческие хоралы. Затем снова действия в унисон под аккомпанемент визга столовых приборов. Иногда подходили официанты, что стояли у изголовья общего темпа. Они были дирижёрами, которые благодаря своим появлениям, ловкости рук и зудящим вопросам могли перевернуть всю нотную строку. И город был полон такими концертами. Тут и там, толпой и парами, люди создавали постановки. Автомобили со скрипящими шинами, скрипящие ставни окон, двери, скрипящие от движения туда-сюда. Скрип этот скорее был зрителем. Во главе этих мировых кусков оставался человек, возводя свой культ над природой. Прикурив, я проглядел планы на день. Вновь пусто. Уже как два года я их не строил. Время превратилось в попытку зацепиться хоть за какой-то канат. Но кто или что стремилось стать этим канатом? За что хвататься, если не способен понять, что вообще может стать властью твоего хвата?

Произошло ли это после чего-то конкретного? Вряд ли. Прочесав области своих полушарий, я не обнаружил ни одного вопроса, который мог бы повиснуть надо мной дамокловым лезвием. Большие потрясения теперь не кажутся такими же толстыми формами. Скорее они — та кремовая юбка, что сейчас тихо, но резво проскочила меж скамеек. Плакат с рекламой зубной амбулаторной, которая съелась ветром и потускнела. Или же обычный тост с апельсиновым соком где-то на тёплых берегах курортного города. Все эти примеры могут стать уникальными, но случись им показаться второй и третий раз, они станут частью твоей обыденности. Возможно, я приелся к своему положению. Но может ли завтрак с кремовой юбкой на курортном пляже разорвать мою грудь и выплеснуть всю кровь на календарное полотно? И снова промах. Голова стреляет слепо, не имея мишени.

Тем самым временем подле проходили волнения. Толпа азиатских туристов штурмовала большую лестницу, выходящую на памятник к юбилею независимости. Приземлённые, в странных одеждах, они больше походили на группу детей из детского сада или толпу пионеров. Вожатая, женщина лет сорока, в тяжёлом плаще и с коричневым шёлковым платком на шее, несла над собой флажок буроватого цвета, чтобы орава иностранных зевак не могла потеряться. Было не особо людно в пасмурный день, флаг скорее был условностью, а не необходимостью. Панасоники проглатывали плёнку, втягивая за собой тяжесть свинцовой серости, которая была готова в любой момент обрушить стену рёва на головы собравшихся. Подле них прошла парочка, рукоплескавшая в сторону своими локтями друг другу. Молодые люди ссорились, не поняв из-за чего. Гости при этом смущённо отводили взгляды и улыбались. Разница в культурах чувствуется именно на таких полотнах.

Пара юношей взялась за добычу. Откупорив бутылку сухого, как показалось, напитка, они разлили его в одноразовые стаканы и пили за здоровье и части былых революций. Я продолжал накручивать карман и глазеть в безнадёгу туч, которые наслаивались друг на друга, как футболисты, которые падали друг на друга, победив соперника. Крупные парящие белые головы, они сшивали что-то внутри себя, предвещая непогоду. То же ощущалось и в голове, что-то медленно подшивалось с каждым днём всё плотнее, не давая ясности. Скорее всего, этого и не чувствовалось, если бы не голос природы — он всегда побуждает следовать её совету. Масштабность доминирует над ниц лежащей мизерностью, подобно схватке мужчины и женщины в темноте комнаты, борьбе льва и антилопы, войне водопада с каменистой породой. Власть стихии, образ атаки. И человек не нашёл ещё того щита, от которого погнётся копьё природное. А когда найдёт, будет слишком поздно. Осевший кофе на стенках печени и глотки породил жажду. Я сделал пару выписок, попытавшись описать это чувство, и оставил юношей строить баррикады для умов друг друга. Один из них, что посолиднее, бросил кивок в знак прощания.

Сулило дождём. Работники кафе и ресторанов спешно закрывали веранды. Скрипели цепи, что сдерживали груды стульев от воровства, столики относились в подсобные помещения. Зонтики сворачивали в патроновидные стяжки и заматывали, скрепляли узлами. Был подан сигнал, и прохожие готовили променадные зонты и плащи к непогоде. Пара автомобилей гремела по средневековой кладке и увозила туристов в отели. Женщина потянулась на миниатюре балкона и скрылась, спешно убрав тарелку с кружкой с журнального столика. Люди освобождали место стихии. Она же начала стремительно прощупывать почву своих деяний, выпуская крупные капли на поверхности оград, железные дыры мусорных баков и козырьки, что вцепились в фасады намертво. С каждой секундой, всё более и более уверенно, она раскрывала свои слезливые карманы, тормоша их туда-сюда, пока всё не потемнело и вся влага не стала сыпаться на землю смелым водопадом. Зеваки попрятались в щели между домов, кто-то укрылся за деревом, кого-то придавливала газета. Я относился к тем, кто не пытался хитрить и воспринимал дождь как должное. Бредя и дальше по маршруту, я лишь отвлекался на капли, которые попадали на края ободка шляпы — те были особенно весомы и слышимы ушным раковинам. Вскоре стали полноводными стоки с крыш. Они бурлили железным звуком и небрежно обмачивали стопы бегунов, которые скрывались за поворотами свежих фасадов, холодя лодыжки. Стая молодёжи искала зависти, искала кистей и красок для очередного полотна нового дня. Наглые они рыскали. Рыскали, хватая и фильтруя спёртый дождливый сон сквозь щели своих крепких, но молочных челюстей. Вот те, кто не хитрили, кто не боялись. Смело борясь с дождём, они бы никогда не позволили испортить свои блуждания какой-то воде. Один из них бегло спросил сигарету, и я поделился. Это побудило их зайти во дворы и скрыться от лиц слишком заинтересованных, которые могли бы донести на них из-за чрезмерного честолюбия и гражданского долга. А может, и вовсе молодёжь это додумывает сама, дабы придать романтического адреналина совершаемому.

Плевок разразился эхом бури в переулке. Стены дрожали сероватым цветом. В переплетении бранных зарисовок и признаний с номерами на стенах торчали следы от мокрых рук тех, кто в страхе быть промокшим неумело хватался за обод одиноких арок. Под одной из них скукожился и я, отвернув ворот плаща наверх. Эдакий частный детектив из самых плохих триллеров. Отмахнувшись от часов, я ещё пуще погрузился в ворот и неповоротливо двинулся в сторону остановки, попутно отплёвываясь от табака. Пахло мокрой псиной, запах врезался в ноздри пассажиров трамвая. Замытые и потные витражи отделяли железную гусеницу от текучего города, который обновлял свои одежды, смывая всю грязь и пыль в водостоки. Добравшись до дома, я переоделся в домашнее, съел незамысловатую глазунью и отпил крепчайшего второсортного кофе. Город напоминал о перерождении лязгом по железному козырьку окна. Сыр напоминал о том, что нужно выживать. А для этого необходима пара часов крепкого сна, которые хоть немного морально подготовят к очередной смене. Сквозь подушку и лимфы проходил запах завтрашних жирных обедов в столовой, которые с жадностью будут плюхнуты в испугавшиеся желудки. Стало быть, и спал я скорбно, в полутьме головы, не до конца. Утро царапнуло в лицо и укусило за ногу неожиданно. Судорога, жужжание бритвы, жёлтый «Кэмел».

Резкий скачок к будильнику отодрал лоскуты от сердца, которое заскрежетало. Дыхание перекрыло горло, и в полутьме, нащупывая раздражающий писк, голова немыслимо крутилась виражами. Вскоре отлегло, и вступила девственность городской окраины. Чайки, ветер, перекаты листьев. Момент созидания будущего человеческого хаоса казался неким отстранённым куском древней эпохи. Потягивая дым и утренние домашние запахи, я пытался привести голову в стабильное состояние. Виски набухали изнутри и отдавали в плечи. Утренние церемонии и чистая одежда заставили оживиться, и зыбкий порог сонливости был пройдён.

В общем коридоре было довольно оживлённо. Для начала недели даже шумно. Пара молодых сотрудниц из финансового отдела обсуждала проведённые выходные, нагло рассматривая проходящих клерков. Выглядело со стороны так, будто та, что постарше, обучала молодую презирать людей. Четверо, что стояли у больших офисных окон, шуршали отчётами, попутно доказывая свою правоту. То были юристы, которые никогда не унимались и ели обеды на рабочем месте. Тяжёлые и тучные, они выпирали из своих костюмов, надувая розовые большие щёки, что больше походили на лягушачьи жабры. Хотя они и не являлись Давидовыми скульптурами, лица их были свежими. Кто осмеливался отращивать бороду, тщательно её выбривал и покрывал каким-то гелем, который изрядно блестел. Тучу их всё же разогнал начальник отдела, который по-хозяйски вытянул двоих и велел отправиться в свой кабинет. Сам он был мало похож на своих подчинённых. Скорее его отмыли от мазута и, одев в строгий костюм, притянули сюда за его кричащие усы. Походка соответствовала его стилю — косолапая и неуклюжая.

Стало понятно, что дело в очередном собрании. В начале недели назначают планы и определяют курс на основных поставщиков и крупные сделки. Людей доверху забрасывают поручениями. Солидные фирмы нагружают даже обслуживающий персонал — тот, к слову, уже томился подле. Сандерс выскочил на этаж и в сопровождении своей помощницы посеменил к кабинету. Его никто не заметил, и, выйдя с папкой, он нарочито откашлялся. По одному все начали его узнавать, гул начал утихать.

— Коллеги, доброе утро. Перейдём сразу к делу, — он пролистал отчёты и внимательно обошёл всю толпу взглядом, — а где часть адвокатов? Что ж, они нам сейчас не понадобятся. Ситуация непростая, господа. На прошлой неделе мы так и не закрыли часть крупных сделок. По большей части это касается проекта на Оверроуд и тяжбы с поставками от «Брэндбер». Мы отстаём по бухгалтерии магазинов Северного округа. Билл, — он резко выкрикнул имя, многие попятились назад в поисках выбранной жертвы, — где отчёты?

Он начал нервно просматривать огромные кипы бумаг, перекладывая ненужное в руки запыхавшейся помощницы. Та ловко справлялась, умудряясь держать при этом и канцелярский нож.

— Мне не нужно объяснений. Они мне нужны сегодня к трём. У тебя нет выбора. И да… В связи со сложившейся ситуацией в финансовом отделе нам нужно набрать ещё четверых на сверхурочные в субботу. Желающие?

Под словом «желающие» Сандерс подразумевал смелых и трудолюбивых. Среди всех мышеподобных тварей вокруг таких не имелось. Кто-то начал мять карманы. Парень рядом и вовсе стал пялиться в серое покрытие под его кремовыми туфлями. Никакой инициативы и бодрости ума — как результаты редкой седины Сандерса, который с натянутой за уши злостью прорезал толпу:

— Вот как? Хорошо. Список вывесят к обеду. В группе риска процентные больные и те, кто вернулся с отпуска. А дальше думайте сами. Жду отчёты по три-девять-ноль-один-два и пять-четыре-пять-два к трём часам дня. За работу!

Началось движение. Некоторые ловкостью и увёртливостью таракана забрели за перегородки. Остальные же вовсе оживились и сквозь цоканье недовольства и ругательств разошлись по отделам. Меня окликнул Динн и в пантомиме указал на возможность встретиться в курительной. В той же манере я указал на кофе, и мы вошли в кухню. Опоздавшие забрасывали обеды по холодильникам.

Динн рассказывал о ссоре с женой. По воспоминаниям со случайной встречи у магазина я вообразил, что эта хорошо сложенная широкоплечая брюнетка с португальскими корнями, скорее всего, очень комично выглядит в страстной дискуссии. Добавь себе все нотки, с которыми Динн просто великолепно описывает её реакции, и выложишь себе комичную мозаику. Спорили они о какой-то бытовой части их совместной жизни. Дело дошло и до моей личной жизни, но было отброшено сырой неготовностью в столь короткий срок рассуждать о своей позиции.

— Я доволен. Мы средние. От этого нас местами и подкручивает. Думаю, да сходить в бильярдную вечером. Ты в деле?

Бильярдная только так называлась из-за наличия столов. По сути, место было условным мужским клубом. Чтобы пить пиво стильно, а не как заводские рабочие, была принята попытка установить некий ритуал, в котором тотемом выступал стол с лакированными палками и шарами. Клерки много курили и гоготали над коллегами, которые из-за своей скромности или занятости послерабочими делами не могли к ним присоединиться. Вся сдержанность и затянутая за ней накипающая агрессия разливались светло-коричневым варевом по стаканам и пропускались через почечные фильтры. Иногда эти церемонии заканчивались дракой — либо друг с другом, либо с пришедшими на игрища соседями. Однако ни одна ситуация не выходила за рамки одной ночи. Бывало, что если побои были серьёзными и не заживали за неделю, раненые идентифицировали друг друга и быстрее сыгрывались на общих столах.

Но я отказался. Нежелание томилось где-то под осадком от кофе на дне кружки. Оно медленно обтекало шкафы сотрудников, на которые я облокотился, затмевая всё пространство. Оно сочилось через щели между квадратами настольного календаря, высушивало миниатюры растений на соседних столах. Желтоватый белок Динна был его итогом и отражением этого магического плюща. Слушать и отвечать на пустые слухи, невежественные мнения коллег под рок-музыку и крики возмущённых игроков, которые чувствуют себя профессионалами снукера и русского бильярда. Потом напиться от бессилия и бессмыслицы происходящего. Долго вертеть картинки ушедших разочарований, быть несчастным или всё-таки счастливым пьяницей? Да и что это счастье, если не словесный окрас, порядок давления на оценку своего существования? Раздробленный рисунок ментального скелета и множества преувеличений и недооценок моментов.

Графики и отчёты давались довольно складно. К обеду я уже сидел напротив офиса в местной столовой и потягивал горячий кофе с молоком. Есть по-прежнему не хотелось, и было на что поглядеть. Парочки и тройки людей, усевшись за круглые столы, отбитые липовым сияющим дубом, поглощали лёгкие обеды и супы. Работники суетились, в час пик им доставалось особенное солнечное пекло в кухне и у стойки. Пара людей увлекла моё внимание своими необычными жестами и гримасами. Среди таких был сутулый нескладный мужчина. Высокого роста, судя по его выпирающей голове на общем фоне середнячков, седые пряди прорезались над ушами. Он отвратительно хлебал похлёбку и постоянно дёргал плечом, что было принято мною за тик. Он выглядел так, будто большинство генов, собранных с его родителей, были отличительными нелепостями в общем коде семейного древа. Взгляд был безразличный — им он тыкался в скатерть. Он походил на нашего, но в коридорах я его не замечал — что-что, а такого гиганта ты точно заметишь. Возможно, из внутреннего отдела или же просто представитель очередного партнёра.

Кофе кончался вместе с местами в зале. Из-за этой нехватки ко мне вежливо присел старик в матовой шляпе и плаще одинаковых цветов. Откашлявшись, он раскрыл газету и пропал за густым наслоением ровного текста. Ещё пара-тройка таких рядом, и я буду совсем укрыт от голодного бешенства толпы. Старик периодически откашливался снова, чем подогнал меня к уходу. Медяки, как обычно, были сброшены в алюминиевую банку на стойке с каким-то мотивирующим лозунгом. Видимо, и тот не работал, так как, судя по звуку брошенной монеты, банка была еле-еле наполненной.

И так по ходу недели ещё четыре дня. Новые ссоры Динна с женой, голодные доходяги в столовой, вечный кашель старика. Эта монотонность оттягивала с часом скальп за шиворот всё сильнее и сильнее. Есть ощущение, что вот-вот произойдёт щелчок и весь этот набор эмоций и живости лица хрустнет и, покраснев, бросится в чужой дом. Или же найдёт спасение в любой из крайностей, которая в приступе неутолимой агонии будет расщеплять тебя на атомы, мельчайшие частицы, обращаясь в волну или язык пламени. Станет комком земли из общего грязевого потока оползня и накроет воздух страхом в виде хруста и скрежета. Кровь бьёт к носу, подступает к горлу и душит. Зрачки не сказать что человеческие, напротив, они — звериные. Как на предсмертном одре мула, что отстал от стада и пискливо мычит в пиршестве стаи волков. А волки, что сейчас в своей холке олицетворяют бетонные многоэтажки, будут спокойно чавкать потрохами, пока не вернутся в своё логово с вечнохолодными тенями. Безумство, что человек из-за своей жажды наживы и успеха смог сотворить вещи, что стали больше и могучее его даже в своей статике. От своей необдуманности и наглости он будет побеждён собой же. Можно ли избежать такого исхода? Возможно. Но век мой ограничен и не застанет особенно больших перемен. А опыт других тысячелетий приводит к спиральности движения, что также убеждает в том, что вряд ли порок будет выплеван и забит ногами. Пороки растекаются тёмной магмой, их нельзя отсечь — можно лишь удерживать. Безумство-то и заключается в порочности человека, в отказе его действовать, применяя сухие сводки и законы игры. Однако и это же безумство делает нас человечными. Будь то Данко или Хуан. Уинстон Смит и Джулия. Коньяк и женщины. Подобный мир без хаотичности и иррациума обречён застолбенеть настолько, что даже плющ не пустит своих мутных путей по его поверхности.

Но сейчас этот мир струился муравьиными тропами. Грязные задники ног, скрипы суставов вливались в скрежеты автомобильных оболочек, стучали языки, птицы бились за отходы. Мятый, бездомный мужчина таращился на яркие вывески местных парикмахерских и плёлся своей дорогой. Кто-то подбрасывал ему монет в половинчатую бутылку, которая висела кормушкой на тугой верёвке у него под шеей. Пара солидных и дорого одетых вошла в местный ресторан — с него веяло сплетением восточных трав и жирным мясом.

К вечеру офисный этаж опустел наполовину. Машинки отстукивали конечные страницы отчётов, Сандерс дважды проверил дверь кабинета и тихо попрощался с оставшимся персоналом. Тут и уборщики лениво начали чистить туалеты и мыть столы. Один из них постоянно просил сигарет, но конец месяца был ещё далеко, поэтому у него нашлись деньги на какой-то дешёвый крепкий табак. В курительной было тихо — люди выплюнули все свои идеи и события за долгий день и лишь грузно пялились в пол, избегая надоевших бесед. Вечер наполнился тихой приятной прохладой, пока я разрезал парк свежими стрелками брюк, розоватый закат отливал в глаза нежностью к целому людскому роду и убаюкивал мышцы. Кроны, подобные тонким орнаментам восточных алфавитов, хлёстко вписывались в небесную гладь и будто бы открывали передо мной дорогу, ведущую к шумной улице. Я трижды пропустил свой транспорт, пока читал сегодняшнюю газету в придорожном кафе. Официантка насвистывала бойкий мотив и подливала кофе огромному мальцу, который доедал свой такой же крупный ужин. Отказавшись от добавки, я попытался поймать такси. На местной парковке для частного извоза цена была слишком завышена, а поймать попутку в такое время удавалось лишь человеку, который слишком сильно верит в фатальность своего пути. Я был не из таких, а поэтому и решил пройти полный путь пешком. Знакомые улицы, которые кидались в меня воспоминаниями разных оттенков. На этой некогда жила Элен, с которой почти никогда не сходила широкая улыбка, которую она выделяла блеклой помадой. С ней мы любили молчать и по большей части встречались из-за монотонности наших скудных жизней. Через пару кварталов я наткнулся на участок, в который нас привозили за пьяный дебош в «Карле». Полицейские дымили у патрульной машины и пристально бдели за мной, всем видом указывая на значимость своих погонов. Вряд ли их дубинки всегда оставались на поясах — плевок одного из них, вероятно, должен был дать знать об этом. Сделав вид, что заметил кого-то на противоположной улице, я согласился на их превосходство, хотя таковым они не обладали. Роли, которые принимаются в обществе, есть лишь часть замкнутой цепи. Сними с нас все формы и фасоны, мы поравняемся, и лишь ловкость тела и ума будет решающим звеном в любом споре.

Также приходилось и на другие части знакомой дороги. Тихие и маленькие грёзы о неправильных решениях на том или ином клочке Земли, которые сейчас казались безрассудными, оголтелыми, необдуманными. Моноликие человеческие пути с ответвлениями к ярким вывескам, кричащим рекламам, кускам искусственно-данной природной жизни в клумбах, частных скверах — всё это не такое яркое и манящее без нужных воспоминаний, которые могли бы разбавить случайное пришествие меня как живого человека. Дым огромным скопищем распускал рукава в холодном вечернем воздухе и огибал металлический силуэт столба. Поравнявшись, подобно игривой женской улыбке, он растворялся, оставляя за собой запах сожжённых кофейных зёрен. То и дело загорались огни в цепи домов, которая длилась до самого конца утомительной дороги — люди возвращались к любовницам и любовникам, к простеньким книгам и отвратительным вечерним передачам по ящику, к вчерашнему ужину и детским крикам в дальней комнате. Они намазывали свои лица и тела чем-то пленительным, окружали себя комфортным освещением и укутывались в запах свежей одежды, попутно слагая речи о непутёвых коллегах, смешных прохожих, криминальной хронике или перемене в собеседнике. Плотная средняя жизнь хмурилась от них и в улицу, а та была ещё более мертвенно-спокойной, без перебоев в фонарях и езды машин. Безветренная, безмолвная, она светилась разными фонарями, переливаясь в мокром асфальте. Редкие проходящие лица отбрасывались в тебя оранжевым оттенком фонарей — и даже самые неказистые казались не такими страшными и уродливыми. Бродячие кошки кружились по периметру конечной станции. Работники закрывали перепутья железных дорог и обменивались опытом уходящего дня. Где-то лаял сторожевой пёс, отгоняя нечисть от хозяйских ворот. Сердце сжалось до маленького комка, оглядев небо, которое будто бы благодатью убаюкивало чертоги мегаполиса.

Добравшись до дома, я закрыл все ставни и шторы, набрал ванную и принялся читать. Межстрочное пространство заполнялось звонкими голосами коллег из офиса, голосом Сандерса, лязгом отброшенной в сторону жестяной банки. Я находился на пороге невероятных событий, но каких — я не мог вообразить. Можно назвать это шестым чувством, инстинктом, судьбой. Однако оно отдавалось куда-то под рёбра и импульсивно колыхало нутро. Покинув ванную и перекусив, я забрался под махровые одеяла и очень долго и томно растягивал мысли на маленькие жилки. Лора, Сандерс, снова Лора. Потом проклятые полицейские, неизвестный Ланс, который восседал на огромном троне со знаками вопроса, Жан, пара тостов с ветчиной, помада как свёкла. Оранжевые лица, яркая вывеска у бакалейной, пляж в прошлом году, Марк и Ник. Все овцы пересчитаны, и я не заметил, как наступило утро. Будильник вновь ужалил в самый центр головы, и я посеменил к новому дню на плаху.

По радио сообщали, что волнения принесли за собой десятки задержанных и несколько пострадавших от распылённого силами полиции газа. Бармен причитал, ссылаясь на мужчину, который сидел на другом конце стойки, что давно бы пора сменить стол парламента и задать экономике новый виток. Мужчина, что слушал его, был слегка неопрятен, хоть и сорил деньгами. Он заказал внушительные закуски, пил «Блэк Лэйбл», подливая в него тёмное пиво, и на восклицания бармена лишь вздыхал, иногда поддакивая. Судя по тому, что второй умудрялся цеплять пару оливок с большого подноса, мужчина был постоянным клиентом и был в отличных отношениях с персоналом — бармен очень редко позволит себе такую фамильярность без особого повода. Тот был итальянцем — чувствовалось по его визгу в акценте, и он к тому же отлично справлялся со всей рабочей утварью. К итальянскому также приклеилась его привычка постоянно цокать и затирать полотенце, которое небрежно свисало с его плеча, которое было плотно обтянуто рубашкой на турецкий манер. Диктор вещал:

«Силами полиции протестующие переброшены на Седьмую улицу. По словам начальника местного отделения полиции, к четырём часам будут подтянуты силы второго резерва стрелкового корпуса без применения летального оружия. Настоятельно рекомендуется не приближаться к району акции без особой надобности. Центр города будет перекрыт до полуночи следующего дня при условии разгона несанкционированной с властями митинга. Парламент призывает граждан разойтись по домам и готов начать диалог с представителями протестующих…»

— Опять эти чёртовы radicales. Неужели им не ясно, что этим они лишь сильнее затянут узел у нас на шее. Еле-еле свожу концы с концами, а мне ещё сына в путешествие отправлять. Puta!

— Не горячись, старик. Уже к завтра четверть арестуют, а у людей рассосётся агрессия из-за усталости. Полиция знает, что делать. Не зря же им выделяют такие баснословные бюджеты.

— Знаешь, может, ты и прав. Но как показала жизнь — чем дальше ты лезешь, чем больше теряешь, а не приобретаешь. Чёрт, да они меня разорят!

Результат демократии чистого вида. В обществе, где свобода действия разрастается во все её уголки, любое изменение в переменной резко переходит на другую. Некий карточный домик, где у каждого, кто выше, есть возможность подложить свою карту. Однако зачастую подложка делается небрежно, отчего домик этот опадает полностью. Мужчина начал икать. Бросив на него взгляд, я сообразил, что он уже сильно пьян, хоть и не показывал этого своим видом. Бармен показательно отвёл от него стакан и придвинул закуску к носу, который покраснел и изменил окрас под люстрой.

В зале было довольно людно. Я подозревал, что из-за созревших на улице волнений многих освободили от работы, чтобы не подвергать лишним рискам. Работодатели и их фирмы не захотят терять деньги на дополнительных страховках, учитывая, что рабочая инспекция применяет довольно жёсткие методы в наложении штрафов. Публика как раз казалась той, что могла работать в центральных учреждениях — мужчины и женщины среднего возраста в неплохих костюмах. Женщины с собранными волосами под стать ярким беретам в тон с косметикой, а мужчины — те были ровно выбриты, носили аккуратные оправы и пили аперитивы в союзе с лёгкими салатами. Тут же была и парочка одиночек, которые скромно поглощали одинокий кофе и смотрели на витрины. От ругани бармен перешёл к чистке стаканов и бокалов, которые он бережно подвешивал на свои места в строгом порядке. Его живые глаза источали бережность в смеси с энергичностью, мешки морщинились в две ровные глубокие линии, стриженая бородка волокнами освещалась от ламп. Он был виртуозен, за ним было приятно наблюдать. За хорошими барменами всегда приятно наблюдать, ведь они этим и зарабатывают. А зарабатывать ему необходимо, ведь скоро сын должен поехать в лагерь.

Дверной колокольчик повернул пару голов в сторону входа, я входил в число любопытных. Девушка лет двадцати семи уверенно направилась в нашу сторону. Даже хмельной завсегдатай отвернулся от стойки и проводил её к себе за спину. Она оказалась в треугольнике между ним, мной и барменом. Кокетливо обратив внимание на наше присутствие, она ловко вытащила золотистый кошелёк из сумочки (что была, кстати, тоже позолоченной на замке) и достала пару аккуратно сложенных купюр.

— Дама желает чего-то горячительного? — любезно, прямо до тошноты, прохрипел бармен.

— И видно, что срочно, — ещё тошнотворнее, с призывом к похоти, отозвался пьяный сосед.

— Мартини со льдом и стакан воды с лимоном, прошу, — немного запыхавшись, ответила пришедшая гостья.

— Сию минуту, мадам.

Пока гремели приборы и творились напитки, девушка перевела взгляд от работы бармена к залу. Заприметив самых интересных для себя, она немного печально и нагло разглядывала их. Я закурил, и она вспомнила тут же, что тоже давно не курила — такое часто встречается у курящих. Бармен бросил взгляд на неё, потом на меня и бросился предложить огонь. Я оставался неподвижным, и тут она резко обратилась ко мне:

— Вы же в курсе, зачем я полезла в сумку. Могли бы и предложить закурить.

— Простите, я не обратил внимания и думал, что вы самостоятельная. Судя по тому, как вы вошли…

— А как я вошла? — она притянулась к зажигалке и выдохнула дым в сторону барной стойки. — Я надеюсь, здесь курят?

— Ни в чём себе не отказывайте, мадам, — бармен скрывался под столом в поиске свежего лимона.

Она навязывала протест и попытку бороться. Вся мина источалась дерзостью и попыткой уколоть при следующем ответе — не особо важно, какой он будет. Я лишь ответил на призыв и вцепился глазами в её переносицу, но принял холодный и озадаченный вид. Она ухмыльнулась и сбросила взгляд на мою руку, заприметив кольцо. Я продолжал ведение этого скоротечного боя:

— Вы не женаты. Значит, кольцо скорее военное. Но вы слишком ухожены для военного человека. У вас отпуск?

— Возможно.

— Нет, чушь. Вы — не военный. Вы скорее занимаетесь чем-то тонким. У вас слишком ухоженные мужские руки.

— Мадам очень проницательная. Ваш коктейль и вода.

— Благодарю. Ну так что, расскажете, кто вы? Мне страшно, когда я не могу прочитать человека.

— А зачем вам меня знать? Вы вряд ли зашли за этим.

— Вам не говорили, что вы не умеете общаться с женщинами?

— И не раз. Но это тут же будет означать обратное.

Она улыбнулась и отхлебнула мартини. На утончённом бокале выступила помада. Она же попала и в само содержимое, окрасив его верхушку в розовый цвет.

— Что вы забыли здесь в столь раннее время? Пьёте, не читая газет. До моего прихода вы вряд ли вообще что-либо делали кроме распития.

— Мадам желает что-нибудь перекусить? — бармен начинал становиться обузой, что я заметил про скривлённому рту девушки.

— Вы очень любезны, сэр. Однако я спрошу сама, если мне что-то потребуется. Спасибо.

Он поклонился. Я был согласен с этим поклоном. Рассмотрев её, её повадки и культуру поведения, я сообразил, что она из тех, кто хочет и должна влюблять в себя. Такие всегда идут в такт с местом и временем и знают, на кого и когда нажать, чтобы собрать вокруг себя внимание и начать распыляться. Распыляться, но оставаться за железной дверью и могучими стенами своего опыта и вместе с ним наращённой силы. Однако есть и то, что оставляет в ней женственность и нежность, и чтобы она смогла это открыть, нужно извести себя или подавить её волю. К этому времени мы успели выпить ещё по несколько стаканов и сесть отдельно от других. Всё происходило стремительно, будто бы сегодня мы стремились найти себе подобного собеседника, выбрав этот бар как место для непринуждённых диалогов.

— Вы молчаливы. Как считаете, это хорошо?

— Смотря с кем и кому молчать.

— Кому? Ох, да вы подвязаны на язык. Говорите очень красиво и смело.

— Это всё коньяк.

— Тогда пейте больше. Мне нравится.

— Нет, пока что хватит. Нет причины напиваться на половине дня. Если нет повода.

— А его нет? Я думала, что подойду для него. Сможете напиться ради меня?

— Если только вы напьётесь также.

Мы оставались анонимными вплоть до самого вечера — скорее начала ночи. Не зная имён, мы переходили на местоимения, но по большинству говорили об общном, где не требовалось личностей или подвязок. Местами она провоцировала меня на притягательности и комплименты, но я обходил желание показать, что она мне по нраву, и ссылался на общие красивые слова, её это интриговало. Я не обратил внимания на то, что с момента её появления прошло около четырёх часов, пока мне не захотелось в туалет, и при подъёме я почувствовал, как бёдра стали чуть ли не каменными. По возращении она вновь стояла одетая в бежевое пальто и тёмно-синий берет. Бармен застыл в ожидании действий, а его товарищ уже давно ушёл. Публика сменилась и поредела. Я взял пальто, она проводила действия подробной реакцией на своём лице:

— Вы тоже уходите? Я только хотела попрощаться.

— Да, мне тоже пора. Не переживайте, я заплачу. Хоть вы и платили сами, последний стакан за мой счёт.

Она улыбнулась. Я пропустил её в дверях и показал, в какую сторону направляться. Она остановилась и смотрела вопросительно. Дерзость перешла в резвую детскую наигранность, но я не упускал хвата. Сделав вид, что мы ничего не понимаем, мы продолжали идти в одну сторону. Улица была полна тем же оранжевым вечерним цветом, что и всегда, была длинной настолько, что обоим можно придумать ещё много уловок. Мой внутренний голос молчал и не хотел говорить, дабы не разрушить баланс ровных шагов и прохладного воздуха. Она отвлекалась на шумных прохожих и кота, который проскочил между нами. Подозвав его к себе, робкого, но настырного в ласке, она медленно провела рукой по его тонкому длинному позвонку. Он был худой и совсем молодой, но был подвластен её ласке.

— Вы чего-нибудь боитесь?

— Я ведь человек.

— Разве чтобы быть человеком, нужно бояться?

— Мы рождены из страха. Страх — наше явление на свет.

— Вам кто-нибудь говорил, что ваша философия бывает очень занудной?

— Постоянно. Но мне всё равно.

— Что-то в этом есть. Но не настолько глобально. Я боюсь, что состарюсь, хоть это и глупо. Боюсь, что силы уйдут от меня и я не смогу пить мартини.

— Перестать пить вообще опасно.

— Да уж. Судя по тому, что вы не спросили, куда мне идти, вы желаете, чтобы я пошла к вам. Я права? — вывод был ожидаемым, и я не спасовал.

— Возможно. Но я не настаиваю. У меня есть кофе и отопление.

— Кажется, это то, что мне сейчас будет кстати.

Остальное время мы шли в застенчивой тишине. Она робко попросила подготовить ей ванную, когда мы окунулись в полумрак квартиры. Я спрятал блокноты в ящики и немного прибрался, пока она мылась. Подготовил крепкий кофе с молоком, добавив пару капель кофейного ликёра, и закурил. Ночь подразумевала, что я останусь не один, ведь начало кропить дождём. Выйдя, она попросила подождать на кухне — это смущение всегда казалось мне чем-то абсурдным. В коем веке я видел много обнажённых людей, что казалось мне естественным. Но приличие приходит с принятием чужих правил, даже если они кажутся вычурными.

— У вас не обставлена квартира. Вы недавно переехали?

— Живу здесь довольно давно.

— Странно. Такое ощущение, что здесь много чего не хватает, вам не кажется?

— Нисколько. Я не люблю нагромождения предметов. Привязанность к ним дурно пахнет.

— Интересная мысль. Я запомню.

Затем она долго рассматривала мою скромную библиотеку. Где-то выбор был очевиден, ведь пару книг я брал из новинок, а они стояли почти у каждого в доме. Местами она просила рассказать без подробностей, что скрыто за прочтением той или иной классики, которая томилась на верхних полках. Я ссылался на самоанализ и реализм, что вгоняло в неё вдохновения. Она собиралась уйти трижды, перед тем как уже оказалась на кровати. Приглушённый свет придавал ей одомашненный вид, за короткой стрижкой всё-таки оставалась бойкость.

— Ты всё это знал, и я повелась. Но самое странное, что я не знаю, почему. Ты особо не пытался меня удивить и затащить сюда, — мы перешли на «ты» по её велению, это был знак сближения.

— Может, в этом и был план?

— Перестань. Ты бы вёл себя по-другому. У меня сегодня случилось чувство, будто тебе действительно местами было всё равно. Как думаешь, могло ли меня, молодую и красивую девушку, это устроить?

— Так или иначе тебя это устроило. Ведь ты здесь.

— Да.

Потом был долгий нервный поцелуй и притирания. То и дело она отдавала по части себя, и я захватывал всё больше и сильнее. Делая паузы, мы успевали много обсудить, скурили полпачки сигарет, которые были для неё слишком крепкими, выпили бутылку вина. Я услышал её ровное дыхание только к утру. Не сумев сомкнуть глаз, я отправился на море и долго следил за далью над морской гладью, которая волновалась зеленоватым муссом золы и тины. Вернувшись обратно, я аккуратно обвил её тело и стал неподвижным. Обед наступил мгновенно и отнял её у меня. На столе была короткая записка с благодарностью и надеждой вернуться.

Солнце уже взошло, а Адам продолжал мирно сопеть в постели. Спал и Змий, ожидая гостей на ветке яблони. Ева потерялась в лесах и полях этого странного, но всё же великолепного мира. Я был тем Адамом, а Евой была она — Ариан. К её манерам совершенно не подходило её же имя. Странно. Странное ощущение внутри — неужели случилось? Я сразу же обратился к блокноту, но в ответ лишь пустота. Ничего. Я не мог выдать ни одной строчки. За окном шумели чайки и соседи, что собрались по своим делам ещё пару часов назад, натянув на себя нелепые одежды. Мне захотелось узнать, как у неё дела, и я тут же рассмеялся над этой мыслью. «Пустяки. Ничего нового не случилось», — убеждал я себя, а сам же судорожно перебирал поток вчерашней информации. Где она работает? Откуда она? Почему она не оставила никаких данных для обратной связи? Чайки продолжали назойливо орать, кофе остыл, и все эти мысли ушли с налётом зубов, который я выплюнул, пока чистил зубы.

Стоит ли нарушать баланс мира? Блуждать и судорожно искать, опускаясь и бредя, в надежде получить взаимности? Дело даже не в отношениях мужчины и женщины — можно ли где-то ещё найти понимания? Да, возможно, но лишь временно, пускаясь по кругу на карусели встреч, договоров, уступок. Итог окажется одним, но сейчас, пожалуй, я отодвину скучный бред экзистенциализма подальше от себя. Пора на работу — она немного сможет привести меня в чувство.

Сандерс продолжал носиться от ряда к ряду и тыкать людей в свой бланк, суетясь и ругаясь между контактов со своими новыми жертвами. Я сразу понял принципы работы, при которой ко мне не получится пристать — я всё выполнял наперёд, чётко выдерживая форму заполнения бланков. Я выучил речевые обороты начальника, все часто используемые термины — даже купил папки точно такого же цвета, как и у него. Я играл, и мне было интересно играть с ним. Он же этого не понимал, ибо не умел смотреть по сторонам, а только вперёд — сквозь забрало своего блестящего доспеха — так я обозвал для себя его усы.