Бесплатный фрагмент - Анна присмотрит за ним

В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери

И услышал стук такой же, но отчетливей того.

«Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней,

Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,

Это ветер стукнул ставней у окошка моего, —

Ветер — больше ничего».

Эдгар Аллан По, «Ворон» (Перевод М. Зенкевича)

Пролог

Она почувствовала легкое прикосновение к своему плечу и поморщилась. Среди мелькавших во сне обрывков воспоминаний возник неприятный образ высокого че­ловека, неподвижно стоявшего посреди комнаты старого дома. В тусклом свете луны неясная фигура то появлялась, выныривая из полумрака, то исчезала. И человек не­прерывно бормотал. Он разговаривал сам с собой, яростно жестикулировал, а затем замирал на несколько секунд и, казалось, прислушивался к звукам приближающего­ся ненастья. Внезапно он стремительно пересек комнату, шлепая босыми ступнями по деревянному полу, и остановился возле запертой двери.

Девушка шевельнулась, почувствовав движение холодного воздуха, повернулась на бок и поискала рукой одеяло. Услышала шорох одежды и вопрошающий шепот, переходящий в причитания.

Он один? Он точно здесь один?

Голос тонул в звуках усиливающегося ветра. Незнакомец несколько раз дернул за ручку двери, а потом заплакал, тоскливо и жутко, продолжая что-то говорить сквозь слезы. Едва различи­мый шепот, похожий на шорох сухой листвы, гонимой холодным осенним ветром по тротуару, становился громче. Вторгшееся в сознание спящей девушки видение рас­сыпалось, но всхлипывания и причитания никуда не делись. Пугающие звуки полно­стью заполнили помещение, стали громче, и девушке показалось, что кто-то скло­нился над ней и назвал ее по имени. Она вздрогнула… и проснулась, не до конца по­нимая, где находится, замерла и задержала дыхание, услышав тихий скрип возле входной двери. Резко открыла глаза, зрачки расширились, и воздух с шумом вышел из легких, окутав облачком пара окаменевшее лицо.

Посторонние звуки затихли в тот самый момент, когда она очнулась, словно за ней следили. Заперла ли она дверь? Эта мысль показалась ей абсурдной, она помнила, как выкурила перед сном на крыльце сигарету, затем зашла в дом и закрыла за со­бой дверь. С лязгом задвинула металлический засов и накинула крючок на петлю, а после проверила все ставни. В маленькой комнате старого дома, кроме нее и спавше­го рядом ребенка, никого не было и быть не могло.

И все же она чувствовала присутствие того, кто бродил в ее сне по дому. Анна по­тянулась к занавеси и тут же отдернула руку обратно. Что я буду делать, если за ней кто-то стоит? Заглушив внутренний голос, она решилась и медленно потяну­ла грубую ткань на себя, занавеска, цепляясь за узелки, поползла по веревке, пока полностью не открыла взору комнату. В темноте едва различимо виднелись контуры окон, лунный свет пробивался сквозь щели рассохшихся ставен, рассекая тонкими призрачными полосками доски пола. Вновь появился неприятный запах, сырой и затхлый. Так пахнет в старых подвалах и в заброшенных домах, где сквозь разрушен­ный потолок во время дождя просачивается влага, а на исписанной ругательствами стене под отклеивающимися обоями растет черная плесень.

С восходом солнца вонь исчезнет. Она всегда пропадала на рассвете, несмотря на то, что окна и дверь оставались запертыми.

Видения, возникающие у меня в голове, создают запахи? И не только запахи, Анна, но и звуки. Ты уверена, что они существуют лишь в твоем воображении?

Она ни в чем не была уверена. Ни в реальном существовании ночного гостя, ни в том, что не сходит с ума. Анна натянула одеяло на ноги, продолжая внимательно прислушиваться. Судорожный вдох, другой, она старалась унять дрожь в руках и успокоить дыхание, и постепенно ей удалось это сделать. Только сердце продолжало нервно биться, отдаваясь в ушах глухими ударами. Она проверила время, часы пока­зывали половину третьего. Положив старую отцовскую «электронику» на полку, где лежали сигареты и перочинный нож, она накрыла своей толстовкой свернувшегося в калачик у стены ребенка. Сидя на краю печи, девушка держала руку на плече маль­чика, словно хотела предупредить его крик, если тот вдруг проснется.

Это у меня в голове, в комнате, кроме нас, никого нет. Она ущипнула себя на вся­кий случай и не проснулась, на что очень надеялась. Осторожно спустилась с печи и на цыпочках прокралась к двери, выставив перед собой руку, чтобы ненароком не удариться лбом о стену. Проверяя, на месте ли находится засов, она случайно задела рукой металлический крючок и прикусила от испуга губу, уж очень громко тот звяк­нул, выскочив из кольца пробоя. Дрожащей рукой Анна на ощупь нашла его и вста­вила на место. Из-под двери тянуло холодом, словно на улице наступила зима. Разве температура за ночь могла опуститься так быстро? Днем нещадно палило солнце, воздух казался мутным, как застоявшаяся прудовая вода, и вечером в запер­том доме нечем было дышать. Засыпая, она раскрылась и сбила ногами одеяло в ком, но сейчас ее трясло от холода. Анна поджала пальцы на ногах и обхватила себя руками, пытаясь таким образом согреться.

Тяжело зашумели деревья возле дома, ветви разросшейся у окон бузины скребли по запертым ставням. По крыше застучали первые капли дождя, стремительно несущие­ся по небу рваные тучи окончательно скрыли луну, и комната погрузилась в непроглядную тьму. Анна вернулась, по приступке забралась на печь и легла, укрыв­шись одеялом. Обнимая ребенка, она продолжала внимательно прислушиваться. Если бы кто-то стоял возле двери, Анна наверняка почувствовала присутствие посто­роннего, а умудрись он каким-то образом пробраться внутрь дома, она бы уже не проснулась. Это просто кошмар, Анна, успокаивала она себя, тебе приснилось, вот и все. Глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Больше всего сейчас ей хотелось, что­бы как можно скорее наступило утро. Но почему же так холодно? Она укуталась шер­стяным одеялом по самый подбородок, но согреться никак не могла.

Под монотонный шум дождя уже на рассвете она задремала. Тревожные мысли отдалялись, становились зыбкими, неуловимыми, мысль терялась, вновь обретала ясность, чтобы затем — спустя миг — опять ускользнуть и раствориться в мире снови­дений. Девушка засыпала. Ей снился автобус, заросли папоротника и густые, темно-зеленые ели, обступающие ее со всех сторон. Голова шла кругом от дурманящего аромата кипрея. Кто-то стонал, плакал ребенок, слышался треск ломающихся су­чьев, будто через густой подлесок продирался большой зверь. Анну пугала мысль, что их могут услышать, и она металась по поляне, пытаясь найти в густых зарослях травы плачущего ребенка, чтобы успокоить его и спрятать, но звук дробился, исче­зал и возникал совсем в другом месте. Девушка на секунду замешкалась… и очну­лась, с облегчением вспомнив, что она находится в доме, а ребенок крепко спит ря­дом с ней.

Ему часто снились кошмары, он просыпался и начинал кричать. Или ночь была очень душная, оглушительно грозовая, и малыш никак не мог уснуть. Он плакал во сне или наяву, во сне… во сне… Анна подтянула колени к животу, как в детстве спря­тала ладони между бедер и медленно погрузилась в сон. И вновь оказалась на лесной поляне возле лежащего на боку маршрутного автобуса. Там, где все началось.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Жар от груди медленно растекался по телу, боль яркими вспышками пульсировала в мокрых от пота висках. В глазах двоилось, окружающие предметы расплывались и казались нереальными. Девушка шевельнула головой, с лица и волос посыпались осколки, она зажмурилась и скривилась от боли, подалась вперед, уцепившись паль­цами за обшивку кресла, но рука сорвалась. Внезапно она сделалась влажной от вы­ступившего пота и какой-то ватной, будто чужой. Анне пришлось мысленно прика­зать своей руке, чтобы та крепко ухватилась за спинку сиденья, и девушка внима­тельно следила, как ее пальцы сжались вокруг шершавого пластика, медленно по­тянули за собой, поднимая ее как тряпичную куклу с разбитых окон, сквозь которые торчала трава. Поднявшись, она осмотрелась. Левая рука повисла плетью, кровь стекала по тонким пальцам и капала на плюшевого медвежонка, валявшегося под ногами среди осколков стекла. На его мохнатой, заляпанной кровью мордочке, бле­стели черные глазки-бусинки, и Анне на миг показалось, что мягкая игрушка с лю­бопытством за ней наблюдает. Девушка качнулась и чуть не упала, в последний мо­мент успела ухватиться за поручень. В разбитом лобовом стекле мелькнула чья-то фигура, постанывая, человек прошагал рядом с маршруткой и, судя по звукам, за­пнулся и упал. Анна потерла онемевшую руку, смазала рукавом толстовки сочившую­ся из царапины на тыльной стороне ладони кровь и поискала взглядом свой рюкзак.

Я что, попала в аварию?!

Мысль мелькнула и пропала, оставив после себя неприятный привкус во рту. По­следнее, что она помнила — это ливень, обрушившийся на дорогу. Окна преврати­лись в водопад, над их головами тяжело и оглушительно рокотал гром. Ругаясь, во­дитель маршрутного автобуса снизил скорость, а затем — ощущение падения и тем­нота. Проведя рукой по карману джинсов, Анна замерла, пытаясь собраться с мысля­ми. Она о чем-то забыла. Огляделась, медленно, будто во сне, убрала пятерней упав­шие на лицо волосы, прошла по хрустящему под ногами битому стеклу к аварийному выходу и попыталась наклониться, чтобы выбраться наружу, но, охнув, схватилась рукой за живот, низ которого внезапно взорвался острой болью, словно в него во­ткнули разом сотни маленьких и тонких раскаленных иголок. Стоя на коленях, она несколько секунд собиралась с силами, чтобы не провалиться в небытие, то самое, поглотившее ее в момент аварии, а затем начала медленно считать.

Сосчитай до десяти.

Распухшие губы шептали магическое заклинание. Анна закончила считать, сделала глубокий вдох и открыла глаза. Тишина. Ее поразила внезапно свалившаяся на нее мягкая, безмятежная тишина. Едва заметно покачивались темно-зеленые ветки па­поротника, такого высокого она ни разу в жизни не видела. Перед глазами все плы­ло, девушка сидела на полу, опираясь на руки, и смотрела через окно на поляну и лес. Череда картинок и ощущения запомнились, отпечатались в памяти желтоватым дагеротипом в паутине тонких трещинок. После аварии они преследовали девушку в снах, она часто просыпалась, пытаясь понять, где она и что произошло. Это больше всего запомнилось ей в первые мгновения после аварии: папоротник, тишина и боль, причем последнее продолжало напоминать о себе еще долгое время и в самый неподходящий момент. Густые заросли папоротника, душистые розовые цветы на поляне, тишина и боль, тишина и плач.

Странная глухота прошла так же внезапно, как и появилась. Звуки настигли ее и сби­ли с ног, словно приливная волна. В вакуум со свистом проник воздух, вокруг все за­шумело, заскрежетало. В легкий шелест листьев ворвался детский крик. Кто-то сто­нал, слышались ругань и грохот. С треском сломалась большая ветвь березы и упала на автобус, разбив уцелевшие стекла и погнув металл, водительская дверь с грохотом захлопнулась. На четвереньках выползая через заднюю дверь, Анна почувствовала укол в левой ладони и отдернула руку — из мякоти торчал тонкий осколок. Она вы­тащила стекляшку, с отвращением отбросила ее в сторону и поморщилась от боли. Оглушенная и дезориентированная, девушка сделала очередную попытку подняться на ноги, но у нее не хватило сил. Покачнувшись, она плюхнулась в густой кустарник и увидела над собой небо, расчерченное ветвями деревьев.

Откуда на дороге деревья? Девушка спросила мысленно себя или кого-то еще, она сама в тот момент не понимала, а затем медленно поднялась и оперлась о крышу ав­тобуса. Она пыталась заставить себя сфокусироваться на чем-то конкретном, но со­знание плыло и вместе с ним отказывалось работать тело. Ноги не слушались, де­вушка не могла сделать ни единого шага. С недоумением посмотрев вниз, она впала в ступор, пытаясь понять, почему ее не слушается собственное тело, и лишь надрыв­ный крик ребенка привел ее в себя. Анна осторожно сделала шаг, другой, как чело­век, восстанавливающий моторные функции организма после перенесенной опера­ции на позвоночнике, и вышла из-под деревьев на небольшую поляну, осве­щенную закатным солнцем.

Неподалеку в густой траве лежал на спине мужчина. Он тяжело дышал, грудь прак­тически не двигалась, зато живот вздымался так сильно, что казалось еще немного, и пуговицы на рубашке отлетят в разные стороны. Анна в очередной раз закрыла глаза и глубоко вдохнула воздух, пропитанный парами бензина. Разум твердил, что все это происходит не с ней, что это — очередной кошмар в ее личную коллекцию, и вскоре она проснется с криком в своей постели на смятой и мокрой простыне, до смерти напугав маму. И до самого рассвета не сомкнет глаз, снова и снова переживая момен­ты кошмарного сна. Разбитая, с головной болью, она будет сидеть на кухне, держа в руках кружку с остывшим кофе, пытаясь переварить приснившееся.

Мужчина — это был водитель — надсадно кашлял и пытался сесть, редкие волосы на голове слиплись от крови, Анна сделала пару шагов к нему, в растерянности остано­вилась — всего лишь на мгновение — и двинулась дальше, но запуталась ногами в гу­стой лесной траве и чуть не грохнулась. Продолжал кричать ребенок, его плач вско­лыхнул в душе тревогу, что-то древнее, материнское, но сейчас все ее внимание при­ковывал к себе водитель. Анна медленно, стараясь не смотреть на свою окровавлен­ную руку, приблизилась к мужчине, шатаясь, будто пьяная, села возле него — скорее не села даже, а упала — и попыталась рукой приподнять ему голову. Подсунула ла­донь под затылок, голова водителя при этом безвольно и жутко дернулась, и ей при­шлось прикусить губу, и без того болевшую, чтобы не закричать. Потянулась свобод­ной рукой и схватила валявшуюся рядом кепку, подложила ее раненому под голову, не понимая, зачем она это делает. Рукой ощутила что-то горячее и липкое, в нос уда­рил ядреный запах пота, потревоженной лесной травы и крови, который, единожды услышав, при желании после ни с чем не спутать. Девушку замутило, она потрясла головой, отгоняя тошноту, но медленно, словно воздух в окружающем ее про­странстве загустел настолько, что им даже дышать было сложно. Смутно осознавая, что ей необходимо что-то делать до приезда врачей, она посмотрела мужчине в глаза и очень тихо произнесла:

— Помощь уже близко, потерпите…

И сразу усомнилась в том, что раненый водитель ее услышал. В его глазах она увиде­ла боль, какую может испытывать человек, навсегда покидающий этот мир. Страх вперемешку с тоской и обидой. В голове девушки появилась навязчивая мысль, что мужчине срочно нужна вода. В первую очередь следует расстегнуть пуговки рубашки и дать попить. Пострадавшему нужен доступ к воздуху, разойдитесь в стороны, ему нечем дышать!.. Снова раздался плач малыша, Анна украдкой, боясь, что увидит там нечто страшное, взглянула в ту сторону, откуда доносились всхлипы, и увидела рас­простертое на земле женское тело с неуклюже вывернутой ногой и неприлично за­дранной до пояса зеленой в горошек юбкой, будто женщину волокли за ноги, прежде чем бросили умирать на поляне среди зарослей кипрея. Мальчик сидел рядом с ней и плакал.

Анна попыталась подняться на ноги, но ее повело в сторону, и она снова плюхнулась рядом с водителем. Тот что-то прохрипел, скосив глаза влево, и Анна невольно про­следила за его взглядом. Там ничего не было — сплошная густая стена леса, — но она могла поклясться, что он кого-то видел там, и этот некто наводил на него ужас од­ним своим молчаливым присутствием. Дрожащей, испачканной в крови ладонью Анна погладила руку мужчины. Так гладят ребенка, когда хотят успокоить, или за­мерзшего котенка, подобранного на остановке в ненастный октябрьский вечер. Она вложила свою ручку в громадную ладонь водителя и слегка сжала ее.

— Что… случилось? — блуждающий взгляд его метался из стороны в сторону, пока не нашел Анну и не остановился. — Где мы?

— Мы попали в аварию, — Анна всхлипнула, подсела ближе и осмотрелась, желая еще раз убедиться в том, что ей не привиделось. — И мы… в лесу.

Водитель зашелся в судорожном кашле и отпустил ее руку. Позади себя Анна услы­шала чьи-то шаги, оглянулась и увидела мужчину. Он стоял, держась за плечо, и смотрел на них. Бросил взгляд на плачущего малыша и тут же направился к нему. Опустился на колени, приложил пальцы к шее женщины, пробормотал что-то не­внятное и с трудом поднялся на ноги. Это же он тормознул автобус на пере­крестке, подумала Анна и вспомнила, как мужчина благодарил водителя, усажи­ваясь на свободное сиденье рядом с входом.

Именно сейчас и должна была появиться машина скорой помощи, осветив непо­движные ели тревожным проблеском маячков. Врач с тяжелой сумкой, фельдшер с носилками, которые помогли бы им, спасли раненых. Анна даже привстала на коле­нях, надеясь увидеть машину, выезжающую из-за деревьев, или людей, но там нико­го не было. Пахло гарью, к небу от автобуса поднимался черный дым. В глазах ряби­ло от колышущихся под легким и теплым ветерком розовых цветов.

По телу пожилого мужчины пробежала судорога, он выгнулся, стиснул что есть силы зубы, и Анна увидела кровь с грязью на его зубах. Он пытался вдохнуть, но кашель мешал ему это сделать. Грубые руки, густо поросшие темными волосами, судорожно задвигались, словно искали что-то на земле. Он то напрягал мышцы, то расслаблял. Скрюченные пальцы рвали с корнями густую траву, сминали с хрустом еловые сухие ветки. Анна с ужасом поняла, что, если бы продолжала держать его за руку, он на­верняка сломал бы ей пальцы. Грудь несчастного затряслась, затылком он упирался в почву и пытался — именно пытался — отползти куда-то. Суча ногами, выгибаясь дугой, человек хрипел, чувствуя, а возможно, видя приближение смерти. Некогда сильное и крепкое тело из последних сил цеплялось за жизнь, мозг продолжал посы­лать импульсы: дыши, дыши, двигайся!.. И он повиновался, пытаясь вдохнуть воз­дух, пока оставались силы. Анна поднесла руку ко рту и отвернулась, чтобы подавить рвавшийся изнутри крик, увидела свою окровавленную кисть, порезанную стеклом. Раздался громкий хрип и бульканье, ноги водителя вытянулись так сильно, что нос­ки поношенных кроссовок достали земли, по телу пробежала мелкая дрожь, а затем он весь разом обмяк и больше уже не двигался.

Анна отползла от водителя к автобусу и с трудом поднялась, вытирая слезы. Споты­каясь, направилась в лес, чувствуя, что ее сейчас вырвет.

— Мы ему ничем не с-смогли бы п-помочь, — сильно заикаясь пробормотал парень с белым как мел лицом. Он сидел, привалившись спиной к днищу автобуса. — Ах ты, ч-ч-черт, больно-то как!

Он прижимал рукой к голове какую-то тряпку, пропитанную кровью, и смотрел на умершего водителя. Анна, не обращая на него внимания, отбежала в сторону кустов, где ее и стошнило. Упав на колени, она выплевывала вязкую желчь и пыталась отды­шаться, а перед глазами все плыло. Наконец головокружение немного прошло, она вытерла рукой рот, поднялась с колен, но перед глазами возникло лицо водителя, и девушка вновь согнулась, исторгая из себя образ умершего у нее на глазах человека. Слыша позади себя плач ребенка, она поднялась, на дрожащих ногах дошла до авто­буса, прижалась к решетке радиатора и закрыла глаза, пытаясь таким образом оста­новить вращающийся мир.

— … с ним, — донесся до нее обрывок фразы.

— Что? — спросила Анна и повернулась на звук голоса.

— Посмотри, что с ребенком, — махнул рукой в сторону поляны парень. — Я встать не могу, голова кружится.

Анна мгновение помедлила, кивнула и двинулась на крик, стараясь не смотреть на неподвижно лежащего в траве водителя. Она его хорошо знала, года три периодиче­ски ездила с ним в Москву. И вот его нет… он умер. Умер? Как такое могло произой­ти? У нее на глазах только что умер человек! Ноги заплетало травой, вокруг валя­лись привычные в обычной жизни предметы, но здесь они казались чужеродными, все казалось неправильным и нереальным, словно кто-то намеренно разбросал их по траве для съемок фильма: босоножка с порванной лямкой, книга и кошелек, ящик с вывалившимися инструментами, битое стекло и ключи, банковские карты, ее рюк­зак. Девушка, прикрывая рот дрожащей ладонью и пачкая лицо кровью, приблизи­лась к женщине, возле которой сидел маленький мальчик.

Он плакал, крепко вцепившись ручонками в платье, и тряс ее. Грязное лицо малыша с блестящими от слез дорожками представляло собой один сплошной крик, крас­ный, дикий от ужаса. Он с ревом тряс лежащую в густой траве женщину, зажав ку­лачками цветастую ткань, пытаясь ее разбудить, но она не двигалась и не просыпа­лась. Всхлипывая, он повторял «ма-а, ма-а!», тормоша ее. На футболке малыша из­девательски приветливо улыбался и махал плюшевой лапкой нарисованный Винни-Пух.

Слишком много медведей для одного гребаного дня, подумала Анна. Господи, да мальчишка же совсем маленький и ничего не понимает… И тут же пришло осозна­ние, что так лучше. Он слишком мал, чтобы понять весь ужас произошедшего.

Голова женщины запрокинулась, из приоткрытого рта по ободранной щеке с при­липшими к коже травинками вытекала тонкая струйка крови, правую руку выверну­ло под неестественным углом. От вида искалеченной женщины Анну пробрала дрожь, закружилась голова и нечем стало дышать, как бывает в душном вагоне мет­ро. Пустые мутные глаза женщины были устремлены вверх, последний, отчаянный крик, перешедший в стон, так и остался на ее губах. Анне на миг показалось, что она услышала его где-то далеко-далеко, этот страшный и безумный крик. Вместе с возду­хом наружу вылетела и душа, растворилась в мягком августовском вечернем воздухе, пропитанном запахом хвои и бензина, а мальчонка плакал и пытался разбудить ма­му, не понимая, что та вовсе не спит.

Ноги девушки дрожали, подгибались, она сделала шаг, другой, но внезапно звон в ушах усилился, стал оглушительным, и воздух куда-то делся, она задыхалась. Лес с поразительной скоростью рванул вниз, к земле, пропал, а на его месте почему-то оказалось небо, запестревшее черными мушками. В нос ударил запах сырой земли, перед взором промелькнула дорога, сильный ливень с дробным стуком бил в окно и по железной крыше. Она смотрела прямо перед собой, белые линии дорожной раз­метки слились в сплошную полосу, а навстречу им вместе с ливнем несся гул, все ближе, все громче, пока автобус с оглушительной вспышкой не провалился в черно­ту вместе с пассажирами. Истошно закричала женщина, кто-то выругался. Щелкнул выключатель, в запертой комнате без окон стало темно. Девушка повали­лась в густую траву и потеряла сознание.

Плакал ребенок, сквозь треснувший надвое небосвод на деревья лился тусклый свет, и где-то совсем рядом с ней старческий голосок напевал знакомую с детства песенку. Пахло свежим хлебом и горячим сдобным печеньем, Анна приподнялась и увидела пряничный домик на опушке. Из открытого оконца и доносилось пение, на подокон­нике остывало печенье с корицей и аппетитные крендельки с малиной. Пение пре­кратилось, голос произнес:

— Загляни-ка в дом, милое дитя. Отведай мое угощение.

Девушка поднялась, оправила на ногах подол шелкового алого платья и направилась к чудному яркому домику. Рядом, держа ее за руку, шел мальчик. Анна подивилась, что он больше не плачет, но голос настойчиво звал ее, притягивал, и она тотчас обо всем забыла. Вдвоем они подошли к пряничному домику, сошедшему не иначе как со страниц большой и очень старой книги сказок, и Анна заглянула внутрь через ка­рамельное окошко.

Старушка в замызганном сером переднике тихо напевала себе под скрюченный, как и у всякой ведьмы, нос, и рубила топором на грязном столе кусок мяса. Седые саль­ные пряди падали на покрытое морщинами лицо, она то и дело убирала волосы при­вычным и быстрым движением руки. Весь лоб ее и виски покрывали кровавые раз­воды. Должно быть, Гензель сегодня отправится прямиком в котел, а после окажется на праздничном красивом блюде с отварной картошкой и грибами, приправленный ароматным базиликом и душицей.

И гости отведают главное блюдо, так хочет старуха. Они зайдут в дом, останутся но­чевать. Анна выпьет бокал красного вина, голова ее от одной лишь мысли пошла кругом, словно она уже была пьяна. После сытного ужина на десерт они съедят посыпанные сахарной пудрой крендельки, а на закате лягут вместе с малышом на мягкую, чистую постель и мирно уснут, чтобы больше никогда не проснуться.

Жуткая реальность подернулась рябью, послышалось шипение, и изображение за­мерло, дернулось и повернуло вспять. Старуха двигалась неестественно, как кукла, словно ей кто-то управлял, но она всеми силами противилась этому. Проведя по лбу рукой, она втерла в него обратно жирный пот и ухмыльнулась.

— Еинещогу еом йадевто ятид еолим мод в ак-инялгаз, — заикающимся глухим голо­сом произнесла ведьма и посмотрела на Анну.

Язык ее то ли застревал, то ли цеплялся за гнилые зубы, когда она бубнила какую-то тарабарщину, и Анна с криком отшатнулась, попыталась найти опору и, размахивая руками, плюхнулась в траву. Домик исчез, кто-то с громким шелестом перевернул страницу книги. Теперь перед ней на опушке леса стоял большой старый ламповый телевизор на деревянных ножках, на экране которого сквозь помехи Анна продолжа­ла видеть сказочный домик и ведьму в окне. Она быстро протянула руку и с оглуши­тельным щелчком повернула ручку переключения каналов. На экране появилась ма­ленькая девочка. Откуда-то из подсознания, из глубин памяти всплыла эта картинка из далекого детства: она идет через парк, ножки ее, обутые в невесомые сандалии, тонут в желтом море одуванчиков. Она идет, то и дело спотыкаясь, в глазах — слезы. В руках она несет мертвого скворца.

Глава 2

Мужчина с трудом поднял девушку и отнес на руках подальше от места аварии. Он осторожно положил ее в тени густого орешника, похлопал по щекам, но девчонка в себя не приходила. Заметив кровь на джинсах и на руках, он быстро осмотрел ее. Удостоверившись, что серьезных повреждений нет, а кровь натекла из пореза на ру­ке, он вернулся на поляну и подхватил ребенка. Тот уже и не плакал, а скорее подвы­вал все тише и тише, обессилев от плача и уткнувшись в плечо мамы. Мужчина обер­нулся, встретился взглядом с юношей.

— Ты как, ходить можешь? — спросил он. — Не сиди рядом с автобусом, он может загореться.

Он посадил ребенка рядом с девушкой и вернулся к автобусу. От удара о поручень у него распухло и сильно болело плечо, но он, стискивая зубы, крепился. Забравшись внутрь через аварийный выход, мужчина пробормотал ругательство и вытер по­резанную руку о порванную штанину, прижав рану большим пальцем. В салоне пах­ло бензином, при ударе о дерево повредился бак. Где-то здесь осталась его сумка, в которой, кроме телефона, лежала бутылка с водой. И где-то здесь должна была нахо­диться автомобильная аптечка. Поискав глазами свое место, он облегченно выдох­нул, осторожно прошел по битому стеклу, подобрал сумку и нашел аптечку. Выбира­ясь из автобуса, он на секунду обернулся, чтобы еще раз окинуть взглядом салон, и вздрогнул от неожиданности, увидев окровавленную мордочку плюшевого медве­жонка.

Анна очнулась и с минуту лежала, глядя на высокие березы, покачивающиеся ветви кустарника над головой, на проплывающие легкие летние облака в образовавшемся окошке среди густой шумной листвы, и пыталась понять, где она и что произошло. Ей было жарко, болела рука, в животе, словно морской прилив, возникала тупая, ноющая боль, становясь то сильнее, то слабее. Она попыталась приподняться, но со стоном легла обратно на траву. Медленно повернула голову, увидела сидящего ря­дом парня, а подле него лежащего скрюченного мальчика. Анна вспомнила: парень сидел в автобусе через два сиденья от нее и слушал музыку, и он же попросил ее про­верить ребенка. Женщина с малышом сидели, кажется, справа, возле двери… Ее про­шиб холодный пот. Авария? Я действительно попала в аварию? Анна глубоко и ча­сто задышала, стараясь унять подступающую к горлу тошноту; ее снова замутило, то ли от боли, то ли от осознания произошедшего, то ли из-за того, что перед глазами возник образ мертвого водителя и лежащей в траве женщины с пятнами крови на разодранном платье. В стороне послышался хруст стекла, из маршрутки через зад­нюю дверь выбрался мужчина. Поднялся, отряхнул руки и направился к ним.

— Алексей, вода, — он протянул пластиковую бутылку парню и бросил взгляд на Ан­ну. — Ну как ты? Ничего не болит?

— Нет, — машинально ответила Анна, хотя живот в эту секунду наливался огнем, словно она проглотила раскаленный камень, который постепенно опускался все ни­же и ниже. — Только рука немного.

Говорить, что у нее болит там, она постеснялась. Приподняла руку и с удивлением заметила глубокий порез, из которого продолжала течь кровь.

— Где мы? И где полиция и скорая помощь?

Мужчина усмехнулся и достал из нагрудного кармана бежевой рубашки пачку сига­рет. Закурил, закатал рукава, осматривая опушку леса, но отвечать не торопился. Стряхнул с порванной штанины брюк пыль и хвою, оторвал от сигареты фильтр и глубоко затянулся. Анна невольно проследила за его взглядом.

— Почему… почему мы находимся в лесу? Мы же ехали по дороге…

— Видимо, автобус съехал на обочину и влетел на полном ходу в лес, — ответил он и посмотрел на небо. — Из-за ливня вообще ничего не было видно… Быстро же он за­кончился. Тебя как зовут?

— Анна, — ответила девушка и вновь предприняла попытку подняться и сесть. — Ан­на Полякова.

— А меня Виктор. Ты лежи и не шевелись до приезда врачей, хорошо? У тебя на боку ссадина, да и рука сильно порезана. Ее я тебе сейчас забинтую, не переживай.

Анна перевела взгляд на стену леса, на темные ели и приникший к толстым, шерша­вым стволам чахлый кустарник, на буйно разросшуюся на краю поляны крапиву и иван-чай, что растут обычно на вырубках или пожарищах, и ждала, что вот-вот, в следующую секунду из гущи леса непременно вынырнет человек в форме, сотрудник МЧС, а следом за ним врачи. Она даже забыла о боли, терзавшей низ живота. По­следний раз так болело, когда она застудилась зимой пару лет назад. Ну и, пожалуй, после того неприятного случая на пустыре в конце июля, о котором она искренне же­лала забыть.

Мужчина, представившийся Виктором, продолжал задумчиво смотреть в ту же сто­рону, что и Анна, жадно курил. Внешне он напомнил ей школьного учителя физ­культуры: среднего роста, коренастый, с короткими русыми волосами. Лицо самое обычное — встретишь в толпе и не обратишь внимания. Разве что кривой шрам на левой щеке бросался в глаза. Выглядел он лет на пятьдесят, не больше. Виктор сидел к ней вполоборота и о чем-то думал, на скулах его, выдавая напряжение, играли желваки. Налетевший ветерок всколыхнул тесным кольцом окружавший людей лес, зашелестела листва. С востока ползли темные тучи, сухой воздух наполнился тем особенным запахом, какой бывает перед дождем. Машинально поправив растрепан­ные волосы, Анна натянула на голову капюшон. Ей стало холодно, разгоряченное лицо обдавало свежим ветерком. Вдруг она спохватилась, что забыла позвонить ма­ме, вытащила смартфон из кармана джинсов и нажала на кнопку.

— Работает? — спросил Виктор. — Мой сеть не ловит.

— Не включается, — нахмурившись, пробормотала она и осмотрела смартфон со всех сторон. — Сломался, наверное.

— Мой разбился в хлам, — с горечью в голосе сказал Алексей и показал им покрытый трещинами дисплей. — Месяц назад купил, блин.

Анна попробовала включить еще раз, но безуспешно. Засунув свой старенький «Сам­сунг» обратно в карман толстовки, она растерянно огляделась. Она о чем-то явно за­была. Сжала порезанную ладонь, поморщилась от боли и вздрогнула: брелок! Она потеряла свой брелок! Достала его в дороге и держала в руке. Нет, нет, пожалуй­ста, его нельзя терять… Ее охватила неподдельная паника, поиск талисмана в эту секунду показался важнее всего на свете. Анна поднялась, застонав от боли, и напра­вилась к перевернутому автобусу, прижимая руку к пылающему животу. Виктор в этот момент что-то спрашивал у Алексея, но осекся, с тревогой глядя ей вслед.

— Анна, ты куда?

— Я сейчас, минуту, — не оборачиваясь, ответила она мужчине и, стараясь не смот­реть на мертвецов, направилась к автобусу.

Забравшись в салон, Анна рухнула на колени и лихорадочно принялась разгребать в траве мелкие осколки стекла, совершенно не заботясь о руках. Увидела свои наушни­ки, подняла их и, машинально скрутив, сунула в карман. Может, брелок все-таки ле­жит в рюкзаке? Она поднялась, стукнулась головой о поручень и зашипела от боли. Шагнула к аварийному выходу, но остановилась. Вспомнила, что перед тем, как ав­тобус сильно тряхнуло, словно тот на всем ходу налетел на выбоину, талисман точно лежал в ее руке. Анна чуть не заплакала от обиды и еще раз окинула взглядом салон автобуса.

— Его нельзя терять, нельзя! — прошептала она и всхлипнула. — Это же…

Брелок висел на сиденье. Цепочка порвалась, но каким-то чудом зацепилась за обло­мок пластика. Анна выдохнула от облегчения, схватила маленький металлический паровозик и засунула его в карман джинсов.

Вернувшись на поляну под деревья, она села и закрыла глаза, не обращая внимания на недоумевающие взгляды мужчин.

— Ты что-то потеряла?

— Да так, — девушка покачала головой, — ничего особенного. И мысленно добавила, что ничего особенного для других.

— Ты бы лучше сидела, сейчас тебе нужен покой. — Виктор затянулся, с шумом выпустил ароматный дым через нос и взял у Алексея воду. — Давай я тебе помогу умыться, у тебя лицо в крови. Он полил ей на руки из бутылки, а затем протянул но­совой платок.

— Спасибо, — она вытерла лицо и с трудом села обратно.

— Болит?

— Я потерплю, — Анна поморщилась. — Может, нам лучше выйти на дорогу?

Виктор затушил окурок, щелчком отправив его в кусты, кивнул и поднялся.

— Это я как раз и собирался сделать. Алексей, сидите здесь, присматривайте за ре­бенком. Я остановлю машину и попрошу помощи. Видимо, никто не видел аварии, так что мы с вами до ночи можем просидеть, прежде чем нас хватятся.

Виктор шагал по примятой траве и осматривал путь, по которому проехал автобус, пока не повстречался с массивной березой, он не мог понять, почему не слышит до­рожного шума. Автомобили днем здесь не редкость, так что за все это время хотя бы одна, да должна была проехать по дороге. Автобус выехал из города по расписанию примерно в семь часов вечера, до шоссе ехать километров пятнадцать, не больше, а проехали они от силы четыре, прежде чем попали в аварию. Шум с трассы отсюда почти не слышен, но дорога-то близко. Двигался он в верном направлении: след от пронесшегося автобуса, несмотря на надвигающиеся сумерки, отчетливо виднелся в подлеске. Водитель из-за ливня не справился с управлением, вылетел на обочину и заехал в лес? Странно все это, чертовски странно.

— Допустим, все произошло именно так, — вслух произнес он, сплюнул, огляделся и полез в карман за сигаретами, хотя его уже тошнило от табака. — Допустим.

Он прошел уже метров сто. Лес был поразительно тихим, непривычным для Подмо­сковья, где от шума со стороны трассы невозможно спрятаться даже за теми уродли­выми зелеными ограждениями, которые поставили у деревень и маленьких город­ков. Гул слышался всегда, как будто люди жили неподалеку от гигантского пчелино­го улья. Внезапно Виктор замедлил шаг и остановился, с удивлением глядя на дере­во, от которого начинали отходить следы колес. Он сделал несколько сильных затя­жек и, бросив окурок под ноги, тщательно затоптал его. Медленно обошел высочен­ную ель, осмотрел со всех сторон землю. Следы шин маршрутного автобуса начина­лись от дерева, за которым виднелся глубокий заросший овраг. Пробормотав проклятье, Виктор осторожно, но быстро спустился, держась руками за ветки чере­мухи, поднялся с другой стороны и остановился, заметив какой-то инородный пред­мет, торчащий из густой травы. Разгреб ногой траву и протяжно свистнул, сел на корточки и уже руками попытался вытащить пластину ржавого металла из земли. Он без труда отломал кусок и, осененный внезапной догадкой, разгреб руками хвойный опа­д в стороне, затем поднялся и разбросал ногой слежавшуюся мокрую листву и слой земли в другом месте.

Чертовщина какая-то, подумал он, огляделся и заметил в стороне яркое пятно, резко выделявшееся на фоне леса. Медленно направился в ту сторону, но по мере приближения к непонятному предмету, мужчине все больше и больше хотелось развернуться и убежать.

Виктор решил пока ничего не говорить о своих странных находках. Учитывая, что он и сам до конца не понимал причины охватившего его в лесу испуга. Последствия аварии, в которой погибли два человека, ребенок, пытавшийся разбудить свою мерт­вую маму… Он не сомневался, что в ближайшем будущем еще не раз вспомнит этот злополучный день.

— Вы на дорогу вышли? — первым делом спросил его Алексей.

Виктор покачал головой.

— Нет, не дошел, там глубокий овраг.

Молодые люди переглянулись, но Виктор не обратил на это внимания. Распотрошил водительскую аптечку, дал Анне сразу две таблетки анальгина, забинтовал ей руку, а затем занялся Алексеем. Остальные лекарства — стандартный набор — сложил обратно в аптечку и отложил ее в сторону.

Погибших пассажиров Виктор накрыл кусками брезента, которые нашел под задним сиденьем автобуса. Мельком взглянув на обезображенное жуткой гримасой лицо мертвого водителя, Виктор поспешил накрыть его. Затем подобрал валявшуюся в траве рядом с разорванной книгой босоножку, подхватил второй кусок брезента, вернулся к телу мертвой женщины и с минуту стоял рядом, изучая ее документы. Посмотрев через плечо на притихшего мальчонку, сидевшего в траве на опушке ря­дом с Анной, он со вздохом положил вещи рядом с женщиной, поправил разорван­ное платье и едва слышно извинился. Она еще не начала коченеть, казалось, что женщина просто очень крепко спит.

Глава 3

Вскоре они наткнулись на тропу. Уставшие и мокрые, не сговариваясь, они останови­лись. Дождь, шедший с того самого момента, как они покинули место аварии, не до­ждавшись помощи, то усиливался, то затихал. Но густо росшие деревья, казалось, впитали в себя так много влаги, что на троих людей, измученных долгой ходьбой, капало постоянно. Немного посовещавшись, они решили идти по тропе, которая должна была вывести к дороге или какому-нибудь поселку. Выглядела она старой, слишком сильно заросшей, извивалась, кружила, петляла среди больших елей, ны­ряла то вниз, в овраг, то вверх, на очередной склон, заросший здоровенными лопуха­ми, хвощом и каким-то низким и ужасно колючим кустарником.

Ветки больно стегали девушку по лицу, она старалась наклонять голову, защищая глаза рукой, но было чертовски неудобно идти со спящим ребенком на руках. Несли они его по очереди, но уже минут через пять руки у Анны начинали отваливаться. Вначале ребенок казался ей легким, как пушинка, но с каждым шагом, с каждой пройденным метром он, казалось, становился тяжелее. Она чувствовала нарастаю­щее раздражение из-за усталости, хотелось курить. Мальчик долго плакал, очень долго, но, в конце концов, уснул, охрипнув и выплакав весь свой детский страх. Ты еще слишком мал, чтобы понять в полной мере то, что произошло с твоей ма­мой, в который раз за вечер подумала Анна, шагая по тропе за мужчинами. Они пе­риодически оглядывались, чтобы не потерять ее из виду. Панически боясь, что ребен­ок вновь проснется и начнет плакать, она старалась нести его по возможности ак­куратнее, из-за этого и отставала. Нельзя сказать, что она любила маленьких де­тей; ее раздражали их непрекращающиеся крики и истерики по любым пустякам, но к спящему на руках мальчику она испытывала жалость и дала себе зарок, что когда они выберутся и весь этот кошмар закончится, она обязательно навестит его. Сходит к нему домой, познакомится с его папой или бабушкой и будет периодически загля­дывать к ним. Затем ее мысли переключились на ее собственного отца, исчезнувше­го почти десять лет назад, и Анна тяжко вздохнула. Эти воспоминания не приносили ничего, кроме тоски и боли.

Вот влипла так влипла, подумала она и напряглась, потому что мальчик зашеве­лился у нее на руках, пролепетал что-то во сне, но, к счастью, не проснулся. Она с об­легчением вздохнула. Что-то подсказывало Анне, что для ребенка — равно как и для нее — будет лучше, если он продолжит спать. И для мужчины, светившего ей прямо в лицо… Эй!

— Эй, послушай, какого черта? Убери фонарик, я ничего не вижу, — грозно прошеп­тала она и закрыла глаза левой рукой, плотнее прижав малыша к себе.

— Извини, Аня. — Алексей повел кистью, и луч фонаря ушел под ноги. — Давай мне его, отдохни.

Анна фыркнула. Аня… Какая я тебе Аня? Но вслух ничего не сказала. Где-то же я тебя видела, но где? Может, в школе? Лицо очень знакомое…

— Не надо, будет только хуже, если он проснется. Я потерплю. — Спрашивать Алек­сея сейчас она не стала, отложила расспросы на потом. Села на корточки и чуть-чуть расслабила руки, переложив вес ребенка на колени. — Скажи лучше, долго нам еще идти?

— Надеюсь, мы скоро выберемся на дорогу, а там остановим какое-нибудь проезжаю­щее авто и попросим помощи, — ответил Алексей. — Если выберемся.

— Если выберемся? Мы уже давно должны были выйти из леса, разве нет?

— Да, должны были, — не оборачиваясь, ответил за Алексея Виктор. — Ерунда какая-то… Я этот лес, честно говоря, не очень хорошо знаю, ходил за грибами сюда всего пару раз. Он небольшой, максимум километров пять-шесть в ширину, но и этого хва­тит, чтобы заблудиться. — Он замолчал, увидел неподдельный испуг на лице девуш­ки и добавил: — Не переживай, в любом случае мы скоро выйдем к населенно­му пункту. Мы же не в тайге, а в подмосковном лесу.

Алексей посмотрел на Анну и виновато улыбнулся. Кровь из раны на его голове течь перестала, шел он довольно бодро, но выглядел не самым лучшим образом; лицо приобрело болезненно-бледный оттенок, он задыхался и часто останавливался.

— Если станет невмоготу — скажи. Хорошо?

Анна кивнула, и они вновь продолжили путь. Боль в животе, утихшая после выпитых таблеток, постепенно возвращалась. Девушка морщилась, ей нестерпимо хотелось в туалет. Казалось, мочевой пузырь разорвется, если она в ближайшее время не попи­сает. Так и шагала, сжав зубы, осторожно выбирая дорогу. Тропинку, заваленную листвой и хвоей, часто преграждали поваленные стволы рухнувших деревьев, и их приходилось обходить. Они петляли, шагая за светом фонарика Виктора, возвраща­лись, обходя завалы, продирались сквозь густой подлесок. Анна, обливаясь потом и тяжело дыша, осторожно перелезала через стволы, ругалась вполголоса, и в очеред­ной раз, перебираясь через толстую сухую ель, чуть не упала, зацепившись за ветку штаниной. Послышался треск рвущейся ткани, и Алексей в последний момент успел поддержать девушку.

— Забери мальчишку у нее, — сказал подошедший Виктор, и Анна на этот раз не ста­ла спорить, осторожно передала ребенка Алексею.

Она боялась, что ребенок проснется и заплачет, как было в прошлый раз, едва его за­брал Виктор, но малыш спал так крепко, что девушке порой казалось, будто он и не дышит вовсе. Вздохнув с облегчением, Анна достала бутылку и сделала пару глотков воды, поправила рюкзак, перевязала потуже шнурки грязных и мокрых кроссовок. Хорошо, что вечером она передумала и не надела платье и туфли. Как будто знала, что вместо прогулки по городу окажется в лесу и будет идти с незнакомцами по тро­пинке черт знает куда с маленьким ребенком на руках. Пока Виктор курил, она ото­шла в сторонку и незаметно юркнула в кусты. Расстегнула ремень, с трудом стянула с себя мокрые джинсы вместе с трусиками и присела, воровато оглядываясь: еще немного, и она точно описалась бы. Поднявшись и застегнув джинсы, Анна поправи­ла футболку, поежившись от неприятного прикосновения мокрой и холодной ткани к коже.

Дальнейший поход воспринимался как дурной сон. Что-то не так было с лесом, че­рез который они шли. Она не могла сказать, почему ей так казалось. Это находилось за пределами рационального, где-то глубоко внутри на уровне интуиции. Она попы­талась списать тревожность на последствия перенесенного стресса, но чувствовала, что дело в другом. Беспрестанно шедший дождь, промокшая одежда, липшая к телу, и усталость могли повлиять и, очевидно, влияли на ее эмоциональное состояние. Но проблема заключалась в том, что само окружение угнетало и давило на нее. Устав­ший за длинное жаркое лето, разбавленный местами желтой краской лес, обычный, на первый взгляд, казался слишком мрачным. С каждым шагом он плотнее окуты­вал шагавших по тропе людей сырым и темным плащом из листьев.

Если бы не тропа, они не продвинулись бы по лесу далеко, учитывая, что им — в раз­ной степени получившим травмы — приходилось по очереди нести ребенка. У Вик­тора ныло плечо, Анна мучилась болью в животе, а Алексей, поначалу казавшийся довольно бодрым, несмотря на бледность, вскоре начал сильно отставать. Спустя час пути он уже брел позади них в наглухо застегнутой куртке, длинные мокрые волосы торчали вбок из-под грязных бинтов, и Анна чаще и чаще оглядывалась, переживая за него. На очередном коротком привале Алексей бросил свою спортивную сумку и, не глядя, плюхнулся на землю, привалившись спиной к стволу дерева.

— Алексей, — произнес Виктор и сунул в рот сигарету. — Курить будешь?

— Что? Нет, я не курю, спасибо.

Анна бы не отказалась. Она села на поваленную трухлявую березу и тихонько пока­чивала мальчика, оглядываясь по сторонам. Потрескивания в валежнике, шелест и шорохи изводили ее, воображение предательски работало на всю катушку. Ее не покидало ощущение, что на них кто-то смотрит. Благо фона­рик Виктора светил достаточно ярко, без него они вообще бы далеко не ушли. С дру­гой стороны, в темноте фонарь работал как маяк.

— Остановимся здесь? Или еще немного потерпишь, Леша?

— Пять минут посижу и можно идти дальше. — Он потрогал стянувший голову бинт с коркой засохшей крови и скривился. — Болит, зараза.

— Уже стемнело, долго нам еще идти? — тихо спросила Анна и снова оглянулась. — И какой у нас план? Кто-нибудь хоть что-то понимает? Мы уже второй час идем, должны были сто раз выйти к дороге, разве нет?

— Должны, но не вышли. — Виктор жадно докурил сигарету в несколько затяжек, потушил окурок и взял бутылку с остатками воды у Анны. — Я же говорил, что мы заплутали, бывает. Если в ближайшее время не наткнемся на дорогу, разведем ко­стер и подождем до утра.

— Мы умерли все во время аварии там, на поляне, — пробормотал Алексей и недобро усмехнулся.

— Не пори чушь, Леша. Мы просто заблудились. Продолжим и дальше идти по этой тропе, рано или поздно она выведет нас или к дороге, или к городу. — Он поднялся, протянул Анне фонарик и спросил: — Меняемся? Давай сюда кролика, а ты ступай следом и свети мне под ноги.

— Кролика? — Анна осторожно передала ребенка Виктору, спрыгнула со ствола и отряхнула мокрые джинсы. — Из-за принта Винни-Пуха?

— Нет, — улыбнулся Виктор. — Передние молочные зубки у него торчат, как у кроли­ка. Не заметила?

Обычная болтовня немного отвлекла от гнетущего чувства неопределенности. Анна улыбнулась и махнула Алексею.

— Пойдем?

Глава 4

Впитывая каждой кочкой, листком, треснувшей корой влагу, лес разбухал на глазах, как губка. Густой слой листьев и хвои под ногами создавал впечатление, что они идут по мягкому, старому ковру. Продолжая шагать рядом с мужчинами, Анна глазе­ла по сторонам, надеясь в прорехах среди деревьев увидеть свет фонарей или осве­щенные окна домов, но их окружала непроницаемая тьма. Во время очередного ко­роткого привала, на котором настоял Виктор, Анна под предлогом, что ей надо в туалет, отошла в сторонку.

Девушка украдкой оглянулась, достала из рюкзака пачку сигарет, вытащила одну и тряхнула коробком. Она так спешила на автобус, что не стала искать свою зажигалку и забрала последний коробок спичек на кухне. Горько усмехнувшись, Анна чиркнула спичкой о коробок и на секунду зажмурилась от ярко вспыхнувшего огонька. Села на корточки, прислонилась спиной к дереву и с наслаждением затянулась.

Когда Виктор днем вернулся к ним на поляну, Анну насторожило выражение его ли­ца, и воспоминания об этом не давали ей покоя. В тот момент он выглядел… расте­рянным? Задумчивым и ошарашенным, именно так показалось Анне. От расспросов отмахнулся и сказал лишь, что им стоит подождать еще немного, и если их не обна­ружат, попробовать выйти к дороге самостоятельно. Попробовать! Как будто они ехали на автобусе через лес километров десять. Она вздохнула.

Если бы я задержалась на пару минут, уже была бы дома. Съездила в Москву, ку­пила книгу, которую давно хотела прочесть, выпила бы ледяной латте в кафе… Опоздай я на этот чертов автобус, не попала бы в аварию.

Затянулась и закрыла глаза. Она очень устала, легла бы прямо здесь на мягкий мох и уснула.

— Анна, где ты? — раздался встревоженный голос Алексея. — Анна?

Девушка сделала пару глубоких затяжек, прежде чем затушить сигарету, поднялась и выбросила окурок в кусты. И на минуту не могут оставить в покое.

— Иду, минуточку, — слегка раздраженно бросила она и двинулась в сторону света.

Под ногами хрустел валежник, им снова и снова приходилось обходить стороной за­валы и густые заросли крапивы. Они шагали друг за другом, не имея ни малейшего представления, когда лес закончится и закончится ли вообще. Они заблудились. Только эта мысль приходила им в головы, только она могла объяснить тот факт, что они до сих пор не вышли к жилой зоне. Выходит, в какой-то момент они пошли не туда, свернули не в ту сторону или просто незаметно для себя забирали вглубь леса.

Обходя яму с черной в свете фонарика водой, Анна перехватила ребенка онемевши­ми руками и тихо позвала Алексея. Он посмотрел на взмокшее, уставшее лицо де­вушки и остановился.

— Давай я немного понесу, отдохни. Ты не молчи, сразу говори, хорошо?

— Держи, только осторожно, — сказала Анна и передала ему мальчика, но тот вдруг проснулся и захныкал. — Т-с-с-с, тише, успокойся. — И показала Алексею жестом — качай.

Мальчишка затих, и они оба вздохнули с облегчением. Анна привалилась плечом к дереву и потерла горящую щеку. Продираясь сквозь густые заросли какого-то ку­старника, ее стегнуло веткой по лицу. Свет фонаря медленно отдалялся, Анна попра­вила свой рюкзачок и заковыляла следом. Как там мама, подумала она и на ходу достала телефон, который заработал спустя пару часов после аварии, но сеть не ло­вил. Убрав телефон обратно в карман джинсов, она вздохнула и представила, как возвращается домой… и получает хорошую взбучку. Анна включила по привычке мысленную камеру, послышался тихий гул, зажглась красная лампочка, и она увиде­ла себя со стороны.

Она стаскивает с себя грязную, мокрую, пропахшую потом одежду и залезает в душ под обжигающе горячие струи воды. Потом, запахнувшись в большое поло­тенце, бежит босиком в свою комнату, одевается и рассказывает о своих при­ключениях, а мама только ахает да охает.

— И как же вы в итоге выбрались?

— Наткнулись уже ночью на грунтовую дорогу, которая нас вывела к деревне, представляешь? Там мы постучались в… первый же дом, попросили помощи… Хо­зяева вызвали скорую помощь и полицию… ты не видела мою лиловую футболку? Ах, вот она.

— Бедные люди… а ребенку-то теперь как?

Анна пожала плечами и потрепала по холке подбежавшую собаку.

— Не знаю, грустно, конечно, все это. Я видела его отца, он в обморок упал, когда ему рассказали, что его супруга… что она… Короче его нашатырным спиртом в чувство приводили. А нас еще два часа продержали в больнице. Завтра к десяти утра мне необходимо прийти в отделение полиции для дачи показаний, хотя я все им уже рассказала.

— Затаскают теперь, — буркнула мама. — Им только за радость вся эта бумаж­ная волокита.

На кухне Анна плюхнулась на свое любимое место, схватила с тарелки бутерброд с сыром и в два укуса уничтожила его, запив безумно сладким чаем из кружки с отбитым краем.

— Не швыркай, умоляю тебя, Аня. Яичницу будешь? Я с твоими приключениями ничего не успела приготовить. — Она открыла дверцу духовки, наклонилась и, грохоча, достала чугунную сковороду. — Ты спички не видела?

— Нееет, — солгала Анна с набитым ртом. — В ящике посмотри.

За окнами дождь стучал по стеклам, в свете фонарей шевелились тени деревьев на тротуаре. На сковороде зашкворчали разбитые яйца, послышалось знакомое цок-цок-цок, и на кухню с виноватым, но хитрым видом пришла ее собака, легла рядом с табуреткой, положив морду на стертые розовые тапочки девушки.

— Мама?

— Что, Аня?

— Погибли люди, произошла сильная авария, а ты выглядишь… такой…

— Какой?

Анна пожала плечами.

— Спокойной, что ли.

— Сама удивляюсь, дочка. Я же не настоящая мама, а лишь ее копия в твоей голо­ве. И какая-то странная копия, не находишь? Давай выключай свою мысленную камеру, хватит снимать кино. Ешь яичницу, остынет ведь…

Анна вернулась в реальность, в которой ее окружала вязкая и неприятная темнота. Она подумала, что появись у нее возможность прикоснуться к ночи, на руке наверня­ка остался бы след сажи. Тени казались живыми и искажали пространство, двига­лись и разбегались в стороны, потревоженные светом карманного фонарика Викто­ра. Минуты растягивались в часы, Анне казалось, что они бредут по тропе уже очень долго, а края леса все нет и нет. Она замерзла, устала, в какой-то момент поймала се­бя на том, что чуть не уснула на ходу. Тяжело вздохнув, она потерла лицо руками и в следующий момент оступилась, обходя вывороченный ветром корень большого де­рева, почувствовала резкую боль в лодыжке.

— Ай! Блин…

Виктор повернулся и посветил фонарем на прислонившуюся к стволу дерева Анну. Одной рукой она держалась за лодыжку, а другой прикрывала глаза от яркого света.

— Что случилось? Упала?

— Нет. Нога… поехала на корне.

Виктор сел на корточки возле нее и осторожно дотронулся до лодыжки.

— Здесь болит?

— Да, — ответила Анна и зажмурилась, как маленький ребенок, которому собирают­ся вытаскивать занозу из пальца. Если не смотреть — не так больно.

Подошел Алексей, заглянул через плечо Виктора.

— Что случилось?

— Алексей, подержи-ка фонарик. — Виктор осторожно задрал штанину на ноге Анны и слегка сжал тоненькую, как у птички, лодыжку.

— Больно! — вскрикнула девушка и сжала зубы.

— Знаю, но ничего страшного, обычное растяжение. Опухнет, конечно, но не сильно. Попробуй наступить, только осторожно.

Анна не очень-то поверила словам Виктора, ей показалось, что у нее перелом. Схва­тилась за протянутую руку и осторожно сделала шаг. Почувствовала боль, но, к свое­му удивлению, наступить на ногу смогла.

— Старайся только при ходьбе не давить на нее. Мы бы остановились, Ань, но нам правда надо идти, не ночевать же в лесу.

Мог бы и не говорить. Анна медленно зашагала следом за Виктором, который забрал ребенка у взмокшего Алексея. Подул свежий ветерок, тропа уходила левее в сторону густого ельника. Молча они двинулись дальше и нырнули в сырую вязкую мглу. Без­молвный лес поглотил четырех людей и замер.

Глава 5

С темного неба беспрерывно лил мелкий, частый дождь. То усиливаясь, то затихая, он шел уже несколько часов. Анна, несмотря на усилия, вновь отстала. В кроссовках хлюпала вода, каждый шаг отдавался неприятной, резкой болью в стопе. Она зады­халась, пот стекал по грязному лицу, кожу жгло под мокрыми джинсами. Мышцы ныли, тело медленно наливалось усталостью. Анна и не подозревала, что так можно устать. Вновь возникшее чувство, что за ними следят, усиливалось с каждым шагом, словно сам старый лес наблюдал за ними. Анна на ходу откинула сырой капюшон с головы и уже не обращала внимания на струйки воды, стекавшие за шиворот. Она злилась, им следовало оставаться у автобуса, а не тащиться через лес в поисках доро­ги. Стоило ей подумать об этом, и девушка вздрогнула, вспомнив о двух мертвых лю­дях, прямо сейчас лежащих там, далеко позади, в темноте, накрытых кусками про­масленного брезента. Представила, как по железу барабанит дождь и смывает грязь с осколков стекла, торчащих в окнах, как поломанные зубы поверженного чудовища.

Нет, я сейчас скажу, что так дальше продолжаться не может… Она хотела по­звать Виктора, но замолчала на полуслове и замерла. Позади в лесу она услышала треск, показавшийся ей оглушительным. Что-то двигалось за деревьями, там, откуда они только что пришли. Анна похолодела и задержала дыхание, вглядываясь в тем­ноту. Но там все стихло, в листве мягко шелестел дождь. Девушка, подавив в себе же­лание броситься бежать, повернулась и, хромая, пошла по тропе, пока не догнала Виктора и Алексея. Они тоже услышали шум и остановились.

Что-то большое двигалось за ними по лесу. Как Виктор ни старался, он не мог пред­ставить себе, кем мог быть их преследователь. От резкого звука, опять донесшегося до них из глубины леса, Виктор вздрогнул и крепче прижал к себе ребенка. Что-то крупное и тяжелое прокладывало себе путь через чащу. Звук отдалялся, в этом не было никаких сомнений, но сама мысль, что рядом с ними буквально в десяти мет­рах находился какой-то большой зверь, приводила в ужас.

— Охренеть, — сказал Алексей и посмотрел на Анну.

— Что это? — прошептала та в ответ, вцепившись в его руку. Она стояла подле него, вглядываясь в мрачную темную стену леса: — Так близко… слышали? Уже второй раз.

— Скорее всего, лось, — неопределенно сказал Виктор и направил фонарь в сторону удалявшегося звука.

Луч фонарика растворялся в темноте, выхватывая мокрые, блестящие стволы дере­вьев.

— Все, привал. Я надеялся, что нам удастся выбраться из леса сегодня же, но придет­ся остановиться, — сказал Виктор и бросил рюкзак на землю. — Разведем костер и подождем утра, смысла дальше идти я не вижу, а шляться по лесу ночью — не самая лучшая идея.

— Да уж, особенно когда рядом дикие звери бродят, — кивнул Алексей. — А медведи здесь водятся?

— Откуда здесь взяться медведям?

Алексей передал Анне ребенка и отправился в ельник собирать дрова, Виктор достал из чехла перочинный нож и, срезав несколько кусков коры с березы, кинул их к свое­му рюкзаку.

— Алексей, подожди меня, не отходи далеко!

Луч фонаря мелькал метрах в пяти от Анны, слышался треск веток и приглушенный разговор. Оставшись в одиночестве, девушка устало опустилась на корточки, давая отдых ноющим рукам. Болело все, не только спина или руки, но и бедра, плечи. Из­ловчившись, Анна вытянула поврежденную ногу и, не удержав равновесия, села на мокрую кочку. Попыталась подняться, но из-за ребенка, спавшего мертвым сном на руках, не получилось. Обреченно вздохнув, она расслабилась и привалилась спиной к дереву, искренне надеясь, что села не на муравейник.

День закончился, настала ночь, и безумие крепчало. Больше всего в эту минуту Анне хотелось проснуться и оказаться в своей постели, опустить руку с кровати и почув­ствовать пальцами густую шерсть своей собаки, терпеливо дожидавшейся пробужден­ия маленькой хозяйки. Услышать звук льющейся воды на кухне и бормо­тание включенного телевизора, крики ласточек и разноголосый хор ребятишек, иг­равших во дворе.

Голоса спутников постепенно становились глуше, свет фонарика слабел, и в какой-то миг ее пронзила тревожная мысль, что они могут заблудиться, занятые сбором дров для костра. Она попробовала позвать Алексея, но голос ее потонул во внезапно зашу­мевшей листве, словно сам дух ночи пролетел над лесом, возвещая о скором прибли­жении рассвета. Переставший до этого дождь закапал снова, сбивая с мокрых ли­стьев скопившуюся влагу. С тревогой продолжая следить за маленьким лучиком све­та, мелькавшем где-то далеко-далеко, девушка в который раз подумала, что им все же следовало оставаться на месте, а не идти непонятно куда по темноте.

На поиски дороги они отправились уже в сумерках. Следуя логике, пошли в ту сторо­ну, откуда автобус заехал в лес, и шли почти три часа, пока не выбились из сил. Даже на максимальной скорости маршрутный автобус проехал бы по лесу метров сто, не больше. Тем не менее они за все время пребывания в лесу не услышали ни одной ма­шины. Их окружал густой лес, в какую бы сторону они ни шли, обнаружить дорогу меж деревьев не смогли. Они заблудились.

И пока Анна думала об этом, сидя на мокрой кочке и ощущая жуткий дискомфорт, она внезапно осознала, что не слышит ровным счетом ничего, кроме биения своего сердца и посапывания спящего на руках ребенка. Ветер, налетевший внезапно, точно так же стих, словно его и не было, дождь прекратился, изредка крупные капли воды шлепались на листья лопухов.

— Ребята! — собственный голос показался ей чужим. Она прочистила горло и попро­бовала позвать громче, но голос ее упал практически до шепота. — Ребята, верни­тесь…

Она хотела сказать, крикнуть им, чтобы они не уходили далеко, не бросали ее и ре­бенка одних в темноте, но лес, окружавший их, действовал как-то странно, он был необычным, угрюмым. Ночь ли тому виной или недавний стресс, вызванный авари­ей и смертями двух людей, но она не могла заставить себя позвать их обратно. Мало ли кто еще может услышать ее? Появилось острое желание сжаться в комочек, при­льнуть к земле, слиться с неподвижностью леса, чтобы никто не мог заметить ее, одинокую девушку, державшую на руках ребенка. У нее затряслись губы, еще чуть-чуть, и она заплакала бы. Сжав до боли зубы, Анна огляделась по сторонам, но с тем же успехом могла и не делать этого, все равно ни черта не было видно. Вспомнила о телефоне, попыталась достать его из кармана, чтобы включить фонарик, но не смог­ла; мокрые узкие джинсы облегали тело как вторая кожа.

Неприятное чувство не давало ей покоя, ощущение присутствия кого-то или чего-то. Едва различимые в темноте стволы деревьев уходили ввысь, прочь от земли к звез­дам, блестевшим в прорехах среди темных туч, вода стремилась в обратную сторону — дождь снова зашелестел в кронах, — и некто перемещался меж деревьев, бесшум­но и до жути близко. Анна почувствовала, как волосы на ее голове встали дыбом, ко­жу рук и ног покрыли мурашки. Она явственно ощущала присутствие незваного лес­ного гостя, боясь представить себе, кем или чем он мог быть. Треск сучьев и запах людей наверняка отпугнул бы не только лося, но и любое другое лесное животное. Она помнила, как в седьмом или восьмом классе учитель на уроке ОБЖ рассказывал им о по­вадках диких зверей. Лисица, лось, а уж тем более медведь в летнее время, заслышав треск и топот продирающегося сквозь подлесок человека, постарается избежать не­приятной встречи. Именно поэтому в лесу надо шуметь, наступать на сучья, гово­рить, смеяться. Только бешенство, голод или внезапный испуг могут заставить напасть зверя, но будет ли животное, больное бешенством, бесшумно кружить во­круг, наблюдать, но не предпринимать попыток напасть?

Анна вжала голову в плечи и представила, как некто незримый подкрадывается к ней из непроглядной темноты… или… вдруг он уже стоит позади нее? От подобных мыслей Анне стало дурно, она невольно сильнее прижала ребенка к себе, и тот про­снулся. Недовольно вскрикнув, он заплакал пронзительно и резко, как кричат котя­та, и этот звук буквально выбросил их обратно в реальность. Тьма отпрянула, вско­лыхнулась вспугнутая тишина, и остановившееся время плавно скользнуло вперед. Анна машинально нажала на кнопку, включая подсветку, и взглянула на часы. Ци­ферблат по-прежнему показывал каракули, видимо, они все-таки повредились во время аварии. Часы было жалко, они принадлежали отцу, и она практически не расставалась с этой старой «электроникой». Послышался встревоженный голос, и спустя несколько секунд поляну осветил луч фонаря. Виктор бросил большую охапку веток на траву, присел на корточки, взял кору и щелкнул зажигалкой.

— Проснулся? — обратился он к малышу и подмигнул ему. — Долго же ты спал, кро­лик!

— Мне показалось, что вы очень далеко ушли. Вас так долго не было… — напуган­ным голосом прошептала Анна и отвернулась, пряча выступившие на глазах слезы.

Вспыхнувший огонь разогнал темноту. Кора с треском занялась, свернулась в тру­бочку. Мужчина деловито принялся укладывать тонкие еловые веточки на ярко го­рящую кору, подправляя рукой те, что скатывались в сторону.

— Не бойся, Аня, куда мы денемся, — сказал он и достал из помятой пачки сигарету. — Ты подходи поближе к огню, сейчас согреетесь.

А затем достал из своей сумки термос и пакет с бутербродами.

Глава 6

К деревне вышли после полудня. Тропинка вильнула в последний раз, обогнув овра­жек со стоячей темной водой, вынырнула из-под деревьев на открытое пространство и пропала в густой осоке. Они стояли на границе леса и широкой речной поймы, обильно заросшей невысоким ивняком. На противоположном берегу, скрытые зеле­нью, виднелись крыши двух домов. Анна облегченно вздохнула и вытерла пот с ли­ца. Вид человеческого жилья внушил уверенность и прибавил силы.

После ночного похода и той жути, которую она себе вообразила, ей удалось поспать у костра часа два, не больше. Заботу о ребенке на это время взял на себя Виктор, дав возможность отдохнуть и Алексею, которого ближе к утру начало мутить. Нога Анну беспокоила, но уже не так сильно, как ночью, а боль в животе после сна практически прошла. Они шли от силы часа три, и за это время ей не пришлось нести малыша. Виктор то брал его на руки, то спускал и позволял шагать рядом. Скорость падала до черепашьей, но они не торопились, прекрасно понимая, что в скором времени выбе­рутся к людям, и их непременно отвезут в больницу и окажут помощь. Мысль эта бо­дрила, равно как и погода; часам к восьми утра ветер прогнал тяжелые тучи, засвети­ло солнце, и когда они вышли к реке, уже заметно припекало.

— Деревня-то заброшена, — вдруг произнес Виктор. — Крыша крайнего дома прова­лилась внутрь, видите?

Он указал рукой, и только теперь Анна заметила рухнувший ствол дерева, проломив­ший крышу дома. Тревога, минуту назад отпустившая девушку, приблизилась вновь и нежно обняла ее за худенькие плечи. Девушка тяжело опустилась и села на землю, в голове царил абсолютный хаос. Слишком тихо было вокруг, слишком нетронутой казалась природа для ближнего Подмосковья, буквально изрезанного дорогами и трассами. Алексей во время ночного похода с усмешкой предположил, что они, воз­можно, умерли, именно этим и можно объяснить происходящее. Посмеялись, но мысль в голове засела. Анна чуть позже вспомнила, что видела похожий фильм о подростках, попавших в аварию. По сюжету они ушли с дороги, развели костер и принялись рассказывать друг другу страшные истории, надеясь, что в столь поздний час кто-нибудь проедет мимо и поможет им. Лишь в конце герои фильма поняли, что умерли, когда вышли к дороге и увидели свою разбитую машину, скорую по­мощь, полицейских и черные пакеты с трупами.

— В любом случае надо посмотреть, что это за деревушка, — Алексей поднял сумку и рюкзак Виктора. — Неси ребенка, я вещи возьму. Аня, как твоя нога?

— Лучше, — соврала Анна и поднялась, стараясь не наступать на левую ногу. — Дайте мне что-нибудь, я справлюсь.

Виктор махнул на нее рукой и подхватил мальчика, который все это время сидел подле девушки, и пошел следом за Алексеем. Анна поправила рюкзак и заковыляла по высокой, пряно пахнущей траве.

— От деревни по дороге выберемся к трассе или городу, — сказал Виктор. Его слова звучали ободряюще, но Анне почему-то казалось, что он сам себе не верит.

Во время поисков брода через реку они обнаружили мост, вернее то, что от него оста­лось. Из воды торчали потемневшие обломанные деревянные столбы, а на другом берегу в зарослях крапивы висели покосившиеся перила и несколько досок. Разру­шенный половодьем или временем, он одним своим видом уверил людей в том, что здесь уже давно никто не живет. Берега заросли густой, высокой травой, осокой, ги­гантскими репейниками и крапивой. Не было видно свежих тропок, никто из них не слышал привычных звуков деревенской жизни; не кудахтали курицы, не тарахтел мотор заведенного трактора. Противоположный берег — дикий и притихший — медленно надвигался на них. Анна переходила реку последней, не снимая джинсов и кроссовок. Одежда все равно была волглая и грязная, но девушка в любом случае по­стеснялась бы раздеться. Вода у берега едва доходила до колен, но ближе к середине реки глубина увеличилась, и в итоге Анна вымокла по пояс. Она остановилась, пере­водя дух, огляделась и заметила справа от себя метрах в тридцати огромную иву и море кувшинок в заводи, где течение практически отсутствовало. Река после моста расширялась и делала плавный поворот, скрываясь из виду.

Вид некогда жилых, а теперь полуразрушенных строений вызывал смешанные чув­ства. Когда-то здесь жили люди, в окнах с белоснежными занавесками на подокон­никах стояли цветы в горшках, звучали голоса и играла музыка. Во дворе деловито возились курицы, хозяйки гремели утварью возле плит, готовя обед, а ребятишки крутились под ногами и активно им мешали. По вечерам в окнах горел свет и осве­щал тропинку, ведущую к реке, цветущие астры в палисаднике и золотой шар. По­звякивая цепью, в соседнем доме без устали брехала собака.

Теперь же дома стояли пустые. Анна поежилась, вид запертых глухими ставнями окон напугал ее. Покосившиеся плетни местами еще держались, в огородах густо росли лебеда и крапива высотой метра полтора, если не больше, среди них видне­лись, словно островки в море, плодовые деревца, яблони и груши. Крышу крайнего дома, стоявшего справа — на вид самого целого из трех, — местами покрывала лист­ва и мох. На узкой дорожке перед заброшенными домами росли молодые дубки и бе­резки. Судя по всему, здесь уже давно никто не проезжал и не проходил.

— Я осмотрю соседние дома, — сказал Алексей, бросил сумку в траву и откинул капюшон с головы.

— Хорошо, только осторожно. В зарослях можно не заметить и запросто провалиться в старый колодец. Ухнешь метров на десять и переломаешь ноги. — Виктор оглядел­ся и мрачно добавил: — В лучшем случае.

Анна обошла густые заросли бузины и шагнула к крылечку ближнего дома, но Вик­тор поймал ее за руку.

— Стой, сначала я проверю, — он опустил на землю ребенка и обошел девушку. — Присмотришь за ним?

Анна взяла за руку мальчика и отошла в сторону, бросив взгляд на окна соседнего дома с выломанными ставнями, искренне надеясь, что в проеме не мелькнет тень или еще какая-нибудь жуть, как происходит во всех фильмах ужасов.

Тебе потом никто не поверит, не так ли? Пока сами не столкнутся нос к носу с призраком прежнего жильца…

— Давай подождем дядю тут, — сказала она мальчику и вдруг вспомнила, что хотела угостить его, да забыла. Сунула левую руку в карман толстовки и достала карамель­ку. — Держи, кролик. Вишневая!

Мальчик молчал. Он нерешительно протянул руку и взял конфету, но не стал ее раз­ворачивать и есть, как это обычно делают в его возрасте дети. Он сжал ее в кулачке и вновь посмотрел вслед уходящему Алексею. Оранжевая куртка юноши мелькнула и исчезла за кустами. Анна перевела взгляд на малыша и ей стало не по себе из-за пя­тен крови на его футболке.

Алексей медленно брел по заросшей узкой дорожке, с удивлением осматривая кро­шечную деревушку. Крайний дом, стоявший особняком у самой опушки леса слева, выглядел не лучше своего соседа. Приблизившись к нему, Алексей наткнулся в траве на сломанные доски и заглянул в окно. Красивые резные ставни он видел в детстве, когда гостил в деревне, но там они служили скорее декоративным украшением, их и закрывали-то редко, если только уезжали надолго. Они фиксировались на стене ма­ленькими крючочками, чтобы не хлопали на ветру и не разбили стекла, и открыва­лись наружу. Здесь же ставни, судя по толщине досок и запорам, служили для защи­ты.

Обойдя дом, Алексей не решился зайти внутрь, потому что пол прогнил и показался ему ненадежным. Он осмотрел небольшие захламленные сени, снял со стены какой-то непонятный деревянный предмет и, повертев его в руках, повесил обратно, рядом с мотком веревки и пучками сушеной травы. В другом доме ничего интересного не обнаружилось, кроме старого тряпья и деревянной посуды, разбросанной по комна­те.

Между не знавших краски и потемневших от дождей бревен торчала пакля и сверну­тая березовая кора, на грубо отесанных досках крыши обильно рос мох. Ни сами до­ма, ни окружающий их лес Алексею категорически не нравились. Ему хотелось как можно скорее уйти отсюда. Он не понимал причины охватившего его беспокойства, но шестое чувство било в набат, кричало, что им следует незамедлительно идти дальше. Вот только куда?

Идти было некуда, это стоило признать. Как и то, что с этим местом что-то не так. Он удивился бы, поделись своими переживаниями с Анной или Виктором, потому что они думали и чувствовали то же самое. Алексей вернулся на дорожку, отряхнул джинсы от пыли и оглядел берег реки, будто ожидал увидеть там кого-то. Того, кто преследовал их ночью? А может, виной всему его обычная подозрительность? Обыч­ная заброшенная деревня, каких полным-полно не только в Подмосковье, но и по всей России. И тут же второй голос напомнил ему о ночном разговоре. Возле костра, когда они, съев бутерброды и выпив теплый чай, долго сидели молча, пока Виктор не начал говорить. Его смущало отсутствие гула со стороны шоссе, который обычно слышен в любое время суток за несколько километров. Разве такое возможно? Они заблудились, шли всю ночь не в том направлении, но они в пятидесяти километрах от Москвы, а не в глухой тайге.

Юноша подумал о родных и вздохнул, прекрасно понимая, что отец уже наверняка поднял на уши все отделение полиции. Алексей должен был вернуться домой вчера в десять часов вечера, в доме по случаю дня рождения его матери собрались гости, и его попросили не задерживаться после тренировки. Алексей вспомнил, что хотел на обратном пути заскочить в цветочный магазин и купить своей маме букет алых роз. И вот какой подарок он в итоге приготовил ей.

Тем временем Виктор, проверив крыльцо на прочность, пытался открыть дверь, но она никак не поддавалась. До Анны донеслись приглушенные ругательства и скрип досок.

— Да что они, изнутри закрыли ее, что ли… — дернув еще раз, Виктор спустился с крыльца и подошел к окну. — Придется попробовать здесь.

— А тут точно никто не живет? — спросила Анна и, обернувшись, заметила Алексея, стоявшего неподвижно метрах в сорока от них.

— Нет, дома заброшены. Судя по состоянию… — он замолчал и обвел взглядом дере­вушку. — Судя по состоянию домов, здесь уже много лет никто не живет.

Дома были необычные, скорее даже не деревенские крепкие пятистенки, а ладно сработанные лесные хижины. Только вот это самая настоящая деревня, пусть и ма­ленькая, а Виктор никогда не видел, чтобы охотники строили свои хижины вот так, не берегу реки, да ещё в таком количестве. И что здесь делать охотникам? Стрелять ежей да белок? Не восемнадцатый же век на дворе, ей-богу, подумал он и заглянул сквозь щель внутрь дома.

— Низкие потолки, низкий дверной проем и маленькие окна, — разговаривая сам с собой, Виктор спрыгнул обратно в траву и обошел дом. — Удивительно!

Он пробрался через густые заросли крапивы к окошку с поднятыми руками, чтобы не обжечься. Со стороны огорода ставни оказались не запертыми. Виктор оперся ру­ками о подоконник, заглянул и забрался внутрь.

— Добро пожаловать, как говорится, — сказал он спустя минуту, отворяя дверь. — Заходите, полы крепкие, все в очень даже неплохом состоянии, учитывая, что дом много лет не топился зимой… Только головой не стукнись, Аня, проем низкий.

Зайдя внутрь, Анна увидела маленькую комнату, типичную для деревенского дома, но с небольшими оговорками. С правой стороны, почти примыкая к стене, находи­лась небольшая печь, расположенная устьем к фасаду. В углу стояли черенки, на вбитых в бревна колышках висели какие-то заскорузлые тряпки. Рядом с печью на покосившейся деревянной полке стояла кухонная утварь: помятый ковшик, ка­стрюльки, большие деревянные ложки и скалка лежали горкой на высохшем поло­тенце. Под скамейкой стоял рассохшийся бочонок и железный с облупившейся эма­лью ржавый таз. Грубовато сбитые деревянные полы покрывал густой слой пыли, меж двух окон, выходящих на реку, находился грубо сколоченный стол, рядом валя­лась опрокинутая скамья. Пахло слежавшейся пылью и мышами.

Виктор осматривал запоры на ставнях, временами хмыкая. Он открыл окна, впустив в застоявшийся воздух запертого дома свет и свежий ветерок. Отодвинул заслонку, заглянул в непривычно маленькое устье и вытащил чугунок.

— А могла быть и курная, — задумчиво сказал он, поставил чугунок на место, поднял скамейку и, стряхнув с нее пыль, сел.

— Какая? — спросила Анна, с удивлением разглядывая единственную комнатку за­брошенного дома.

— Это изба, которая топилась по-черному, — пояснил Виктор. — В ней отсутствовала труба, дым из печи поступал в жилое помещение.

— И как люди жили в таких домах? Сажа везде и… как они там дышали?

— Да нет, Аня, дым скапливался под потолком и уходил в волоковое окно с задвиж­кой, а далее в дымник… Вплоть до XIX века не только на Севере, но и по всей России строили исключительно курные избы. Проще, да и экономия на топливе. Дверные проемы делали низкими, окна — маленькими. Зимой протопить деревянный дом сложно, он быстро выстуживается. Это вам не газ, включил котел и забыл. С вечера надо наколоть щепы на растопку, да сложить в печь, чтобы высохли до утра. Пока то­пится печка — тепло, даже жарко, а потом температура быстро опускается… Помню, рано утром из кровати вылезать не хотелось, дома температура опускалась до пятна­дцати градусов. Мамка будит в школу, а вставать не хочется… — он помолчал, улыб­нулся своим мыслям и вдруг без какого-либо перехода добавил: — А ты знаешь, по­чему в Англии так много зданий с заложенными оконными проемами?

Анна посмотрела на него и пожала плечами.

— Я не знаю. Может, архитекторская задумка такая?

— Нет. Дело в том, что раньше в Англии существовал налог на окна. Да-да, не смей­ся. Это же мостик холода, — сказал Виктор, доставая сигареты из кармана рубашки. — Это такие места, через которые в дом проникает холод. Двери, стыки и, разумеет­ся, окна. Чем больше окон, тем сложнее и дороже отапливать помещение. В Англии красивые дома с окнами могли себе позволить только богатые люди, а народ побед­нее нашел выход и закладывал оконные проемы кирпичом, чтобы сэкономить.

Осмотрев еще раз стены и запоры на толстой двери, он вышел из дома, насвистывая какую-то знакомую мелодию. Анна продолжала с любопытством разглядывать не­большую комнату. Увидела на подоконнике коричневый треснутый горшок с засох­шим цветком, подошла, дотронулась до стебля, и листья, шурша, упали на пол. Па­мять тут же услужливо вернула ее в прошлое, она вспомнила летние каникулы, кото­рые проводила в деревне. Такая же речка рядом с домами, лес, где она собирала зем­лянику и нанизывала спелые ягоды на травинки, а затем дома делала мороженое по рецепту бабушки: тщательно разминала ложкой лесную землянику с садовой клуб­никой в чашечке, добавляла холодные сливки и засыпала все это сахаром. Вкус и аромат она помнила до сих пор… Как и алую герань и алоэ в горшках на деревянном подоконнике в перекрестье старых, с облезлой белой краской рам, чугунок с ухой в печи, сваренной из наловленных утром ершей, ароматная зелень с грядки. При мыс­лях о еде девушка вдруг осознала, что она очень голодна. Живот тянуло, рот тут же наполнился слюной. Земляника, сливки, горбушка свежего горячего хлеба с хрустя­щей корочкой, сало с чесноком и прослойками мяса, пересыпанное крупной солью и хранившееся завернутым в тряпочку. Бабушка доставала его из морозилки гудящего старого «ЗИЛа» и строгала огромным ножом.

— Дура я, — чуть слышно буркнула девушка и, опершись рукой о подоконник, выгля­нула наружу. — Алексей, нашел что-нибудь?

— Нет, а что тут у вас? — ответил он, обходя густые заросли.

— Дом какой-то маленький и странный.

— И в чем заключается его странность?

Анна повернула горшок, и последние листочки упали на подоконник.

— Это не деревенский дом, а краеведческий музей какой-то, — промолвила она и усмехнулась. — Ухват возле печки стоит, другие непонятные вещи… цветок забыли полить. — Она показала на засохший прутик в горшке. — Что там в соседнем доме?

— Примерно то же, что и здесь — краеведческий музей. Я не стал заходить внутрь, ствол дерева проломил крышу, а стены покосились, — хмуро сказал Алексей и огля­нулся. — А где Виктор?

— Вышел только что. Открыл дом, нас впустил и ушел почти сразу. Ему пришлось залезть через окно, дверь была заперта изнутри.

Алексей встал на завалинку и заглянул внутрь дома.

— Это тебе, — он протянул Анне маленький букет ромашек. — А жильцы?

— Ой, спасибо, — пряча внезапное, но приятное смущение, девушка отвернулась. — Какие жильцы?

— Дверь была закрыта? — задал он встречный вопрос.

Анна кивнула и, хромая, направилась к печке, на которой за потрепанной занавес­кой из грубой дерюги, лоснившейся от бесчисленных прикосновений, обнаружился ворох старых вещей.

— Да, заперта. Слушай, а тут еще одежда старая и валенки! Подумать только, я по­следний раз видела валенки в детстве. Мы с девчонками ходили на речку зимой, там была крутая горка такая и…

Но Алексей, казалось, ее не слушал и продолжал рассуждать, обращаясь скорее к самому себе.

— Виктор забрался через окно, говоришь? Другие ставни на окнах были закрыты, а то, что выходит на огород и в сторону леса, — открыто. Значит, кто-то выбрался из дома через окно. Дверь-то кто запер?

— Уйти-то он ушел, да только неизвестно куда. — Виктор подошел к дому, сел на кро­шечную скамейку под окном и достал пачку сигарет. — Странно все это, очень стран­но… Ничего не замечаете?

— А что такое?

Анну насторожил разговор, она посмотрела на Алексея, но тот молчал.

— Нет столбов линий электропередач, отсутствует проводка в домах, розетки, вы­ключатели.

— Может, тут старообрядцы жили? — задумчиво пробормотала Анна, выглядывая из окна, за которым буйно разрослась бузина, и представила людей в странных оде­ждах, пляшущих вокруг костра. — Или представители неоязыческого религиозного движения… каждый сходит с ума по-своему.

— Откуда здесь взяться старообрядцам?

— Рыбаки? — предположил Алексей.

— Им здесь тоже делать нечего. Это не Енисей и не Волга, где можно ловить рыбу в промышленных масштабах. Тут постарались либо реконструкторы, либо дома строи­ли для съемок фильма. Построили крошечную деревушку, отсняли материал, а до­мики бросили, как это часто бывает. — Виктор замолчал, затянулся и, прищурив от дыма глаза, посмотрел на стоявшего рядом парня. — Если бы я был мистиком, то я бы тебе, Алексей, поверил, когда ты сказал, что мы… Ладно, ерунда все это. Давайте остановимся здесь.

Анну пробрал холод, смутная догадка мелькнула в голове.

— Мы что, останемся здесь ночевать?

— А есть варианты, Аня? Либо проведем ночь под крышей, либо в лесу под дождем. Смотри, тучи опять собираются. Кстати, я прошелся по улице, если ее так можно на­звать, и уперся в лес. Там есть заросшая тропка, но ни следа мало-мальски прилич­ной дороги. Чертовщина какая-то…

— Нас скоро найдут, — продолжала гнуть свою линию Анна, и Виктор поспешил с ней согласиться.

— Обязательно, но пока нас не нашли, лучшего места для ночевки не придумаешь, а завтра вернемся к автобусу. Мы просто заблудились и пошли не в ту сторону.

Анна страдальчески поморщилась и отвернулась, разглядывая свои уже не настоль­ко белоснежные кроссовки, какими они были вчера.

— Я вся грязная, черт, — в сердцах бросила она. — Кроссовки и джинсы сырые на­сквозь, и мальчишка заболеет, если его не переодеть.

— Сходи и умойся на речку, пока мы будем разводить огонь в печке. Возьми одежду мальца и постирай, пожалуйста, она быстро потом высохнет. Алексей, — обратился Виктор к парню, — пойдем проверим, есть ли тяга. Труба целая, так что проблем с растопкой, скорее всего, не возникнет.

Деревянное крыльцо проскрипело, в дом следом за Виктором вошел Алексей.

— Слушай, Аня, у меня с собой есть сменная чистая одежда, спортивные штаны и футболка. Я ж на тренировку ехал… могу поделиться.

Анна вздохнула и обреченно кивнула. Обхватила себя руками и обернулась, ища гла­зами ребенка. Мальчик — потерянный и испуганный — стоял на том же месте, где его оставила девушка, когда вошла в дом. Русые волосы торчали в разные стороны, густая челка почти закрывала глаза. Он неподвижно стоял возле двери в своей жут­кой окровавленной футболке с принтом улыбающегося Винни-Пуха и смотрел на Анну.

— Красивая футболка, кролик, — Анна приблизилась к ребенку, с трудом села на корточки и погладила его по худенькой ручке. — Тебе ее мама купила?

Мальчик не ответил. В его глазах помимо растерянности и усталости читался страх. Анне внезапно стало безумно жаль этого несчастного мальчишку, который лишился своей мамы каких-то двадцать часов назад. Пока они брели по лесу, искали дорогу, пока не выбрались к этой затерянной в лесу деревушке, подобные мысли ее не посе­щали. Девушка обняла его и почувствовала, что сейчас заплачет, потому что подума­ла о своей маме. Крепко зажмурилась, но это ее не спасло. Вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони, Анна отстранилась и взглянула на малыша.

— Меня зовут Аня, а тебя?

Мальчик продолжал неподвижно стоять, опустив ручки по швам, словно оловянный солдатик, и молчал. Лишь таращил большущие испуганные глаза на девушку.

Расположились на ночлег в доме. Пока остальные обустраивали спальные места, Виктор, морщась, сидел на крылечке и курил. Плечо ныло и дергало, как старый зуб, периодически начинающий болеть и с которым ты собираешься отправиться в сто­матологию, да вновь откладываешь, стоит боли немного утихнуть. Он потряс хлип­кие перила и покачал головой, выпустив облачко табачного дыма в вечерние су­мерки. Само крыльцо сложно было в прямом смысле назвать крыльцом, так, вкопан­ные еловые столбики с грубо отесанными досками. И еловая палка, заменяющая пе­рила, прибитая к бревнам с одной стороны и воткнутая в землю с другой.

Он докурил, поднялся и направился к реке умыться, мысленно называя себя ослом. Зачем, сказывается, он возвращался домой? Потому что забыл свой перочинный нож. Черт бы его побрал… Он до мельчайших подробностей помнил, как остановил­ся на тротуаре, пропустил мальчишку в оранжевой куртке и проверил боковой кар­ман сумки. И подумал, что обойдется один день без своего любимого ножа, дернулся идти дальше, но привычка решила исход дела. Он развернулся и чуть не столкнулся с низенькой девушкой, которая бежала, уткнувшись в свой смартфон, и зашагал обратно к подъезду.

В больнице прием посетителей в будние дни осуществлялся до восьми часов вечера, и Виктор, заходя в подъезд, уже придумывал, что скажет жене в свое оправдание. Он обещал приехать сегодня пораньше, но сначала его задержали на работе, а потом он опоздал на автобус. Пока гладил рубашку, пока делал ей бутерброды и заваривал чай в термосе… она сама попросила принести ей в больницу чего-нибудь вкусненько­го. Как раз то, что нельзя есть при панкреатите… а опоздать минут на двадцать, в сущности, ерунда, правда?

Он поднялся на третий этаж, мысленно отметив, что курить пора бросать. Всякий раз, задыхаясь от быстрой ходьбы или поднимаясь по лестнице, он клялся, что завя­жет с сигаретами раз и навсегда, но время шло, а курить он так и не мог бросить. Он зашел в квартиру, скинул ботинки и направился в свою комнату, где на столе рядом с разобранным старым советским радиоприемником лежал его перочинный нож в кожаном чехле. Нож, который вскоре будет валяться в лесу на стылой земле с окро­вавленным лезвием, тускло поблескивая в сумерках латунью на рукояти возле без­дыханного скрюченного тела девушки в задранной до шеи грязной толстовке…

Перед тем как выйти, он посмотрел в зеркало, поправил воротник выглаженной утром рубашки. Он знал, что Вика непременно сделает ему замечание, если он явит­ся к ней в мятой одежде. Она щепетильно относилась к внешнему виду и ни в чем не терпела неряшливости. Их единственный девятнадцатилетний сын учился в Петер­бурге и, вырвавшись из цепких материнских рук, первым делом сменил гардероб: избавился от шерстяных брюк и ненавистных рубашек с короткими рукавами. Не­давно он прислал Виктору несколько фотографий с концерта какой-то рок-группы, где он в компании с очаровательной миниатюрной блондинкой позировал на фоне сцены, показывая «козу» правой рукой. Другой, отметил про себя с улыбкой Виктор, разглядывая снимок на телефоне, он обнимал девушку за талию. Хорошо, подумал он тогда, что мама не увидит эти драные на коленках джинсы и кеды с развязан­ными шнурками, сынок!

Он еще раз быстро окинул себя придирчивым взглядом, похлопал руками по карма­нам, проверяя, на месте ли зажигалка и сигареты, достал смартфон и набрал ко­роткое сообщение: «Немного опаздываю, люблю!» А затем вышел из квартиры, что­бы больше в нее не вернуться.

Глава 7

В мерклом свете густеющих сумерек предметы лишились четких очертаний и слива­лись с тенями. На востоке небо, поливавшее дождем землю почти четырнадцать ча­сов без остановки, вновь затягивали облака.

Спальное место Алексей устроил для себя прямо на полу, подложив под голову рюк­зак, Виктору досталась скамья, достаточно широкая для того, чтобы на ней удобно было спать. Анна же устроила спальное место для себя и ребенка на печи, постелила найденное тут же одеяло и поправила шторку, вытащила из дома остальные вещи и бросила их возле крыльца. От них шел неприятный спертый запах, и Анна вспо­мнила чердак деревенского дома бабушки и дедушки, где пахло точно так же: сле­жавшейся пылью, годами копившейся на балках и ящиках, набитых всяким ненуж­ным хламом, изъеденной молью одеждой, плесенью и мышами.

Анна усадила ребенка на печку и помогла ему раздеться. Ей самой нестерпимо хоте­лось искупаться, она чувствовала грязь, кожу стягивал высохший пот, да и сырая одежда комфорта не прибавляла. Девушка, смущаясь, напомнила Алексею о его предложении. Парень охнул и тут же вытащил из сумки сменную одежду.

— Извини, совсем из головы вылетело. Держи, только штаны тебе по размеру не подойдут, да и футболка… но зато они чистые.

— Это главное, — Анна взяла одежду, — спасибо тебе большое.

Она украдкой оглянулась на Виктора, возившегося возле печки, и шепотом добави­ла:

— Я пойду умоюсь, последи за мальчиком, пожалуйста.

Алексей кивнул.

— Послежу.

— Я быстро… — Анна постояла в нерешительности несколько секунд, скомкав в руках вещи Алексея, а затем захромала к выходу. — Я быстро.

Она вышла на крылечко и огляделась. Было очень тихо, лишь со стороны реки доно­сились мягкие звуки журчания воды да размеренное кваканье лягушек, тянуло стоя­лой сыростью. Воздух полнился тем умиротворяющим душу спокойствием, какое можно ощутить лишь на природе, вдали от городского шума. Пахло прогретым на солнце старым деревом, покрытым желто-серым лишайником. Деревушку от посто­ронних глаз скрывали густые заросли лещины и черемухи, возле дома, примыкая вплотную к стене, рос большой раскидистый дуб. Это место напомнило ей родную деревню.

Ане вновь десять лет, она вернулась домой с прогулки. Платье порвано (она зацепи­лась за сучок), испачкано илом и зеленью сочной июльской травы. За это ей попадет, но не сильно, поэтому девчонка не переживает. Вместе с соседскими ребятишками они весь день строили возле реки в зарослях шалаш; носили доски со старой лесо­пилки для настила, ломали ветки и закидывали ими крышу. Острые, ободранные ко­ленки торчат у самого подбородка, маленькая Аня сидит на крыльце и ждет, когда ее позовут ужинать, но мысли вихрем уносят ее в завтрашний день. У них запланирова­но еще много интересных игр, на которые не хватит и целого лета. Угольно-чер­ные волосы растрепаны и падают на большие, не по-детски задумчивые карие глаза, на исцарапанных грязных пальцах сгрызенные до корней ногти, — черновой набро­сок юной и нескладной девочки, которой еще предстоит вырасти в красивую женщину.

На ладони лежат спелые, бордовые вишни. Она ест ягоды, прислушиваясь к голосам, доносящимся из распахнутой настежь двери, и выплёвывает косточки в траву. Аме­ли на мели, подумала девочка и повесила соединенные черенками вишенки на ухо. Громко жужжа, из цветущей красно-желтым пламенем мальвы вылетела бронзовка, Аня дернулась поймать жука, но остановилась; уж больно хорошо было неподвижно сидеть на старых ступеньках с облезшей краской и смотреть на сад, наполненный до краев вечерним мягким светом заходящего солнца. Ветви яблонь клонятся под тяже­стью зреющих плодов, бросают тени на лицо Ани. В другое время она кошкой рвану­ла бы с места, поймала бронзовку и посадила в спичечный коробок, и вечером перед сном, лежа в кровати, слушала бы, как тот скребется, пытаясь освободиться из плена, но не сейчас. Девочка проводила его взглядом и съела последнюю вишенку. Кто-то крикнул на улице и засмеялся, голос детский, незнакомый. В будке лениво тявкнула старая — старше Ани лет на семь, если не больше — собачка Жужа и затихла.

— Аня, иди и мой руки, мы садимся ужинать.

— Хорошо, ма!

Аня подскакивает и влетает в дом, пугает трехцветную кошку, умывавшуюся в коридоре, и игнорирует просьбу матери. Она здорово проголодалась, весь день их шумная компания питалась исключительно щавелем и зелеными, кисло-горькими яблоками. Оставляя за собой грязные следы босых ног на выкрашенном коричневой краской полу (будто по дому метался безумный ученый Гриффин), девочка садится за стол и упирается кулачками в щеки.

— Аня, посмотри на себя! — всплескивает бабушка руками и перебрасывает полотен­це с плеча на спинку стула, пропуская мимо себя Полину с полной тарелкой супа. — Если ты сию же секунду не умоешься, я тебя оставлю без ужина. Поля, скажи ей!

— Аня, бабушка тебе что сказала?

— Ну, ма!

— Никаких «ну» и «ма», мигом!

Вздохнув, Аня в мгновение ока перенеслась на восемь лет вперед и превратилась из не­складного, угловатого ребенка, с тонкими и длинными ногами, как у аиста, в симпа­тичную девушку. Лишь непослушные пряди волос так же падали на лицо. Ее не покидало тревожное чувство дежа вю. Анна заглянула через плечо в комнату, где Алексей возился с малышом и пытался разузнать его имя, но мальчик упорно молчал. ­

Осторожно, боясь оступиться, Анна обогнула густо разросшийся на берегу реки ольшаник и спустилась к воде, где виднелась песчаная коса. Скинула тяжелые, мо­крые кроссовки, осмотрела опухшую лодыжку и осторожно ступила на прохладный берег. Огляделась, села на песок и не торопясь выкурила сигарету. В конце концов, все деревни похожи друг на друга, а здесь вдобавок и река находилась под боком, лес. Думать обо всем, что с ними произошло, где они и что делать дальше совершен­но не хотелось. Ей хотелось только смыть с себя вместе с грязью и потом прошедшие сутки, поесть и лечь спать. При мыслях о еде желудок сердито заурчал. Девушка за­тушила окурок, поднялась и чуть не упала — закружилась голова.

Она некоторое время наблюдала за тропой и берегом реки и, убедившись, что никто из мужчин не спускается к речке, разделась, оставшись в нижнем белье. Темнота, хлынувшая в речную долину после захода солнца, в мгновение ока изменила окру­жающую природу. Девушка посмотрела на противоположный берег, и в какой-то миг ей показалось, что все — деревья, берег, небо — потеряло цвет, стало черно-белым, как будто она попала на другую планету. Тревога усилилась, она схватила одежду и замерла, борясь с желанием броситься к дому, но необходимость побыть одной и привести себя в порядок побороли страх. Она наблюдала за собой со сторо­ны, видела одинокую, маленькую фигурку девушки, сидящую на корточках у кромки воды. Задумчивая, притихшая, та полоскала вещи ребенка… При виде темных пятен на футболке малыша и на мутную розоватую воду, ее замутило. Кровь засохла, и пол­ностью отмыть ее никак не получалось. Анна несколько раз прополоскала джинсы, маленькие, полосатые носочки и футболку. Вспомнила мертвую женщину на поляне, ее страшный, пустой взгляд и разорванное платье с темными пятнами крови. Она до сих пор лежит там, под куском брезента, если место аварии не обнаружили сотруд­ники полиции. Успела ли она подумать о чем-то, перед тем как… небытие поглотило ее?

Девушка застыла, включила камеру, представляя по привычке, что снимает фильм, и сознание мгновенно перенесло ее на несколько километров от заброшенной де­ревни. Тихое, размеренное жужжание камеры успокаивало, переносило на пленку то, что представляла в своей голове Анна. Она воочию видела поляну посреди при­тихшего леса, лежащий на боку автобус и два трупа под непромокаемым брезентом. Его длины оказалось недостаточно, из-под ткани торчали ноги в мокрой обуви, — мужские в стоптанных серых кроссовках и чуть в стороне женские. На ней осталась одна босоножка, вторая слетела во время аварии. Ее Виктор нашел в густой траве и положил вместе с личными вещами под брезент.

Вокруг ни души, лишь мерцающие на темнеющем небе первые звезды с безразличи­ем серебрили примятую траву. Бледный свет дробился в осколках стекла и двигался, медленно перетекая вместе с движением планеты. Из темноты салона выглянул плюшевый медвежонок. Анна, продолжая сидеть на берегу реки, вздрогнула и чуть не упала в воду. Показалось, что плюшевая игрушка ожила и в следующую секунду повернет мордочку в сторону невидимого наблюдателя, поднимет лапку и махнет ему как старому приятелю. Нет, это просто игра света и тени, да разыгравшееся во­ображение. Нет, поправила она себя, не совсем так. Мысль и ночь, сплетаясь во­едино, рождают жуткую реальность, которой не место в материальном мире. Это то, что называют иррациональными мыслями, которые… Кто-то вполне реальный про­ник в полет фантазии девушки. Постоял некоторое время на краю поляны, прячась в густых зарослях. Анна скорее почувствовала, чем услышала, как некто, явившийся из леса, принюхивался. Затем двинулся по серебряной от лунного света траве, бросая длинную тень на автобус. Исчез медвежонок, съежился от страха. Существо чуть слышно проворчало что-то нечленораздельное, а затем медленно стащило брезент с мертвеца.

Раздался внезапный треск — закончилась пленка. Картинка смазалась, запрыгала и исчезла. Анна вздрогнула. Оглянулась, потрясла головой, и наваждение раствори­лось в сумерках. Быстро простирнула и выжала вещи, морщась от боли — место по­реза на ладони дергало и горело. Девушка осторожно сняла мокрую повязку, боясь увидеть там потемневшую и опухшую кожу, но все оказалось не настолько плохо. Осмотрев порез, Анна подумала, что перед сном его стоит еще раз обработать. И лишь после этого залезла в реку, наслаждаясь теплой, как парное молоко, темной во­дой. Медленное течение увлекало ее за собой, манило в глубину, но девушка не стала заходить далеко, наспех отмыла грязь с кожи, выбралась из воды и села на валявшую­ся на берегу корягу.

Глядя на реку, где в заводи, как овечки у загона, толклись цветущие кувшинки, Анна вспомнила картины Клода Моне. «Кувшинки» — цикл из приблизительно двухсот пятидесяти картин французского художника-импрессиониста, который он создавал на протяжении тридцати лет, пока не ослеп. Анна, глядя на игру света и тени и на водяные цветы, невольно пожалела творца. Потерять зрение для художника — рав­носильно смерти. Потеря зрения для любого человека вообще вещь страшная, но для художника? Относительно недавно она начала интересоваться живописью, ходи­ла в музеи и читала биографии знаменитых художников. Ей нравились работы Вас­нецова, Серова и Врубеля, но «Пан» последнего нагонял на нее такой страх, что де­вушка всякий раз с замирающим сердцем проносилась мимо картины, ощущая спи­ной взгляд водянистых и блестящих глаз древнегреческого бога лесов, пастухов и охоты. Врубель под конец жизни сошел с ума и тоже ослеп. Последние годы худож­ник пребывал в собственном мире галлюцинаций, о которых изредка и весьма про­странно рассказывал окружающим.

Она поднялась, огляделась, — не идет ли кто? — надела футболку Алексея, доходив­шую ей почти до колен, сняла мокрые хлопчатобумажные трусики, лифчик и на­тянула спортивные штаны. Выгляжу со стороны как чучело, подумала Анна, под­хватила сырую одежду и пошла к дому, на ходу оглядываясь: ей казалось, что суще­ство, которое она вообразила, почуяло ее присутствие и теперь, продираясь сквозь густой подлесок, мчится по направлению к деревне.

Она крутилась, пыталась улечься поудобнее, с отчаянием думая о том, что не сможет уснуть в грязи и с бегающими рядом по бревенчатыми стенам пауками. Несмотря на постеленное одеяло, лежать было жестко и неудобно. И вообще, их поведение — странное, решила она. Разве бывает так в жизни? Сутки назад она собиралась на прогулку в Москву, потом случилась авария, они заблудились и оказались в забро­шенной деревушке, а теперь рядом с ней на печи лежит ребенок, мать которого умерла…

— Вы спите?

— Нет, — ответил Виктор. — Что случилось?

Анна поколебалась секунду.

— Тут бегают пауки — сказала она и услышала, как хихикнул Алексей. — Ничего смешного, я очень их боюсь.

— Спи спокойно, пауков тут нет, я проверял.

Он лег, но Анна не желала засыпать.

— А вы закрыли дверь?

Виктор вздохнул, молча встал и прошлепал босыми ногами до двери. Анна услыша­ла, как лязгнул металлический засов. Виктор лег и сказал:

— Закрыл.

— Спасибо!

До этого момента молчавший Алексей сонно пробормотал:

— Думаешь, кто-то может прийти сюда посреди ночи?

— Просто с закрытой дверью спокойнее спать, разве нет?

— Согласен, — встрял Виктор. — Давайте спать, мы столько всего пережили за по­следние сутки. Нам всем надо как следует отдохнуть, завтра отправимся обратно на поиски дороги.

Вскоре дыхание Анны стало глубже и ровнее, Алексей что-то пробормотал во сне и застонал, но тут же затих. Виктор лежал в темноте, его терзали мысли и не давали уснуть. Он поднялся, осторожно перешагнул через спящего Алексея и сел за стол. Открыл ставни, впустив в дом ночную прохладу, достал сигарету и закурил.

Предположим, что я окажусь прав, и мы с Алексеем завтра часам к пяти вечера вернемся к автобусу и найдем эту проклятую дорогу. Девушку с ребенком при­дется оставить здесь, в доме, потому что идти она точно не сможет.

Перед сном он обработал рану на ее руке и осмотрел лодыжку. Растяжение оказалось сильнее, чем он думал изначально, к тому же ходьба усугубила травму. Мальчика они оставят с ней, потому что им необходима скорость, а его плечо не позволит долго нести парня, равно как и Алексею с его травмой. Он размышлял и успокаивал разбу­шевавшуюся совесть, убеждая себя, что с девчонкой и мальчиком в их отсутствие ни­чего не случится. Виктор не заметил, как сигарета сгорела, стряхнул пепел со стола и выбросил в раскрытое окно окурок. Сноп искорок взорвался в непроглядной, напол­ненной шелестом дождя темноте. Угораздило же их заблудиться в трех соснах… Но на то и лес, место странное. Он вспомнил историю, рассказанную его дедом. Буду­чи опытным охотником, тот умудрился заблудиться, несмотря на то, что знал окрест­ные леса как свои пять пальцев. И нашли его лишь на третьи сутки. Оказалось, он бродил кругами по одним и тем же местам, но, по его словам, не мог выбраться из чащи, потому что его кружил леший. В лесах Удмуртии действительно можно запро­сто заблудиться и проплутать не один день. Он и сам однажды отправился в пеший поход вдоль реки Кылт с приятелями, и в итоге они… Его размышления прервал рез­кий звук, раздавшийся снаружи дома. Показалось, что кто-то прошел по двору.

— Там кто-то ходит, — пробормотал Алексей. — Слышите?

Виктор притворил ставни и накинул крючок.

— Я думал, ты спишь.

С печки раздался шепот:

— Я тоже слышу. Кто это там ходит, а?

Виктор усмехнулся.

— Не удивлюсь, если это топает ежик, они очень шумные. Давайте спать уже, спо­койной ночи.

Анна долго лежала без сна, но так ничего больше не услышала. Алексей рассказал короткую историю о том, как они отдыхали в Краснодарском крае, отправились в по­ход, а ночью к ним пришли еноты, перепугали девчонок и съели все припасы. По­смеявшись, они еще какое-то время поговорили о пустяках, и Анна немного успокои­лась. Вскоре Алексей и Виктор уснули, Анна слушала тишину, такую же густую, как и тьма за стенками дома, и сама не заметила, как провалилась в беспокойный сон, на­полненный шорохами и стуками.

Глава 8

Проснулась Анна около шести часов утра из-за того, что замерзла. Тихо, стараясь ни­кого не разбудить, она с трудом слезла по приступке с печи, прошла мимо спящих крепким сном мужчин, отодвинула засов на двери и вышла во двор. Утро выдалось пасмурным, небо сплошь затянуло серыми плотными облаками. Воздух пах сыро­стью, день обещал быть дождливым. Анна босиком сбегала в туалет, а затем выкури­ла сигарету, зябко кутаясь спросонья в волглую толстовку и поджимая по-журавли­ному левую ногу. Земля за ночь остыла, августовское солнце грело уже не так силь­но. При мысли, что им сегодня предстоит идти дальше, Анна тяжко вздохнула и по­смотрела на отекшую ступню. Она понимала, что надеть кроссовок на ногу не смо­жет, любое прикосновение к ней вызывало резкую боль. Вернувшись в дом, она за­бралась на печь досыпать, но вспомнила, что забыла запереть дверь.

Анна, злясь на себя, с неохотой снова спустилась, подошла к двери и потянула засов на себя, отрезая одним движением и прохладное утро, и хмурый, под стать дождли­вому настроению, лес, и завораживающую тишину. Шутки шутками, но ее сильно взволновали вчерашние разговоры о том, что с ними произошло. И лицо Виктора, вернувшегося из леса на поляну. Анна попыталась вспомнить, что он говорил, но не смогла. Тогда она еще толком не пришла в себя, сознание плыло, и дико болел жи­вот. Но вот лицо… выражение лица врезалось ей в память, как фотография, сделан­ная на смартфон. В его глазах читалась растерянность. Не ее ли это было отражение?

Анна, сидя на порожке возле открытой двери, смотрела во двор и вполуха слушала разговор. Дождь разошелся не на шутку, земля не успевала впитывать влагу, и на по­ляне перед домом образовались огромные лужи. Вода пенилась и пузырилась, бежа­ла по тропинке вниз, стремясь соединиться с рекой.

— Нам необходимо вернуться, но проклятый дождь разошелся не на шутку, — сказал Виктор и на секунду задумался, словно пытался подобрать правильные слова. — Если в ближайшее время он не закончится, мы с Алексеем пойдем завтра рано утром.

Анна думала, глядя на зажженную сигарету Виктора, что могла не раз проходить ми­мо него в супермаркете или ехать в Москву на той же электричке и даже в том же ва­гоне, но не обратить на него внимания. Очень странно, что мы порой вообще ничего не замечаем вокруг. Вынырнув из своих размышлений, она услышала, как Виктор сказал что-то о завтрашнем дне.

— Что? — переспросила она.

— Говорю, что завтра мы с Лешей пойдем назад и вместе осмотрим часть леса вокруг автобуса еще раз.

Анна засмеялась, и Виктор бросил на нее быстрый взгляд. Лишь бы не ударилась в истерику, подумал он. Только этого нам не хватало… Но девушка, несмотря на возраст, была на удивление спокойна. Она ему сразу понравилась, не ныла и не ры­дала. Но сейчас смех ее прозвучал неестественно, он даже сказал бы — нервно. Он намеревался оставить ее с малышом здесь, мальчишка до сих пор находился в подав­ленном состоянии, весь вчерашний день ни на что не реагировал и до сих пор спал. Ее же лодыжка выглядела крайне скверно, опухла и явно причиняла боль. Он пой­мал взгляд Анны, и она все поняла.

— Вернемся вместе со спасателями и заберем тебя с кроликом. Кстати, его неплохо бы искупать, вода в реке теплая.

— Мы завтра останемся здесь?

— Ты не сможешь идти. Твоей ноге нужен покой, да к тому же нет смысла тащить ре­бенка с собой, понимаешь?

— Оставите меня здесь? — повторила она еще раз, как будто до нее сразу не дошел смысл сказанного. Оставите одну… с ним? — И тут ее прорвало: — Нет, я пойду с ва­ми, черта с два я останусь здесь.

— Послушай, — попытался вразумить девчонку Виктор, — мы вдвоем быстро сходим туда, а к вечеру вернемся с подмогой, обещаю.

Анна упрямо мотнула головой:

— Нет. Вместе пришли, вместе и уйдем.

— А нога? Ты сможешь идти?

— Смогу.

В доказательство своей решимости Анна вскочила и тут же села обратно, вскрикнув от боли. Глаза заслезились от обиды. Она понимала, она все прекрасно понимала. И в то же время ей было обидно и страшно оставаться одной.

— Мы выйдем рано утром, чуть только рассветет, — продолжал Виктор, — постараем­ся быстро добраться до автобуса и вызовем полицию.

— Да там, скорее всего, уже работают спасатели, — промолвил Алексей. — Жаль, здесь нет сети. Виктор, дай мне свой телефон, пожалуйста, я попробую забраться на крышу и поймать сигнал.

Алексей взял протянутый ему смартфон, поднялся и, накинув капюшон на голову, вышел во двор. Анна угрюмо спросила:

— А если там никого не будет и вы ничего не найдете?

Виктор улыбнулся и посмотрел в глаза девушке.

— Аня, мы же не в фантастическом романе Роберта Хайнлайна, верно?

— Мне показалось… — сказала Анна и вздохнула, — что вчера, когда вы вернулись к нам на поляну, вы выглядели напуганным.

Больше, чем перспектива провести ночь в заброшенной деревне, пусть и под кры­шей, ее пугала неопределенность. Она видела на лице Виктора растерянность, пони­мала, что он что-то не договаривает. Была ли причина в том, что он не хотел ее пу­гать или же просто сам ничего не понимал? Возможно, оба варианты верны, но легче от этого не становилось. Она снова — в который раз за истекшие сутки — подумала о близких.

— Признаюсь, в тот момент я действительно испугался, но не переживай, пожалуй­ста. Это все из-за гибели людей. Мне просто показалось, что я видел или слышал там, в лесу, что-то странное.

— Что именно?

Виктор покачал головой и придвинулся к ней поближе.

— Неважно, ты главное успокойся. Мы выберемся из этой передряги, будешь потом рассказывать о своем путешествии друзьям у костра в походе, ну?

Он говорил, обняв девушку за плечи, а сам в этот момент думал о своей жене, кото­рую должен был навестить в больнице. И еще о том, что он видел там, в лесу. То, ра­ди чего на самом деле и собрался идти назад.

Там за деревьями, он видел кое-что, и это не давало ему покоя. Когда он, раскидав ногой перепревшую листву с травой, наткнулся на слой старого асфальта, что-то привлекло его внимание: метрах в пятидесяти от себя он увидел ржавый остов лег­кового автомобиля, а еще дальше, в чаще леса, воздух как-то странно и неестествен­но колебался, словно в жаркий день, но только еще сильнее. Он поднялся, даже сде­лал несколько шагов в ту сторону, но остановился. Черт, да ты оказывается трус, подумал в тот момент Виктор и хотел двинуться дальше, но ноги, казалось, приросли к земле. Да что же здесь происходит?!

То, что он увидел, походило на круг диаметром чуть больше метра, но без четких гра­ниц. Воздух в этом круге искажался, по ту сторону он видел молодые деревца, и их стволы странным образом плавно покачивались, словно тростинки в воде. Он снова попытался сделать шаг, но не смог. Он слышал, он был уверен, что слышал звуки ав­томобилей, едущих по дороге.

Ливень закончился, Виктор ушел осматривать покосившийся сарай. Анна посидела какое-то время на крыльце, а затем зашла в дом. Алексей стоял возле окна и молчал, погруженный в свои мысли, держа в руке телефон Виктора. Вдруг его лицо исказила гримаса боли, он зажмурился и покачнулся, оперевшись о бревенчатую стенку.

— Леша? — встревоженно произнесла Анна и шагнула к нему. — Что с тобой?

Он мотнул головой и, не глядя на нее, пробормотал:

— Все нормально, голова слегка закружилась.

Повернулся к Анне и вымученно улыбнулся. На висках у него Анна заметила бисе­ринки выступившего пота. Он побледнел, лицо его как-то резко осунулось.

— Знаешь, я бы на твоем месте никуда не ходила.

— Отпустим Виктора одного? Ты это предлагаешь?

Анна покачала головой и взглянула на неподвижно сидевшего у окна ребенка. Маль­чик проснулся, но продолжал упорно молчать. Анна попросила Виктора сходить за водой на реку, сама она еле передвигалась; лодыжка распухла еще сильнее, она не могла уже наступать на ногу. И ты собиралась завтра идти вместе с ними к авто­бусу по тому бурелому?

— Он напуган, я напугана, — с надрывом произнесла она, хотя собиралась сказать со­всем другое. — Вы оба пострадали в аварии. Не лучше ли… — и замолчала, потому что не знала, что в подобной ситуации для них будет лучше. А кто, интересно, знал?

Алексей направился к двери и поманил ее за собой.

— Пойдем на воздух, дождь почти перестал.

Он помог ей спуститься с крыльца и подал костыль, вырезанный для нее Виктором в лесу из толстой ветки. Ужаснувшись своему положению, Анна недовольно скриви­лась. Словно старая бабка, черт… Она поблагодарила Алексея, и они вдвоем медленно по тропинке спустились к реке. Достав сигареты из кармана толстовки, Ан­на протянула пачку Алексею.

— Спасибо, но я не курю.

Анна пожала плечами, прикурила сигарету и оглянулась.

— Боишься Виктора? — с улыбкой спросил парень, проследив за ее взглядом. — Мне показалось, что вы незнакомы.

Анна с трудом опустилась на песок и с раздражением отбросила от себя палку. И где она видела Алексея? Точно встречала раньше, но где? В школе? Нет, не в школе… Потому что она обязательно запомнила бы долговязого мальчишку с такой роскош­ной шевелюрой. Жак Паганель в молодости. Выглядел он лет на двадцать, не больше. Рядом с ним Анна чувствовала себя гномом. Интересно, у гномов вообще есть женщины? Толкиен вроде бы ничего такого не писал, но как-то же они долж­ны появляться на свет? Джексон в фильме обратил этот вопрос в шутку. Хоро­шо, что у меня нет бороды, размышляла Анна и тут же притормозила. Так, стоп, тебя опять понесло куда-то не в ту сторону, подруга…

Увидела, что Алексей с улыбкой наблюдает за ней.

— Что, прости? — она поправила волосы, упавшие на глаза.

— Говорю, разве вы знакомы?

— С кем? С Виктором? Нет, не знакомы. — Она затянулась и добавила: — С чего ты так решил?

Алексей сел рядом, ладонью разгладил песок, и Анну внезапно пробрала дрожь. Если он примется кидать камешки в воду, я закричу, подумала она, кого-то вспо­мнив.

— Тогда что?

— Стесняюсь, неясно? — с раздражением буркнула Анна и тотчас пожалела о своей несдержанности.

Наступило неловкое молчание. Они сидели рядышком под деревьями и смотрели на реку. В густой листве тихо шелестел мелкий дождь, вода лениво перекатывалась через камни на месте рухнувшего моста. Появились комары, назойливо жужжали возле будущих жертв, но близко не подлетали из-за сигаретного дыма.

— Бред какой-то, да?

— Ага.

— Ни черта не понимаю. Вообще ничего.

Анна последний раз затянулась, выбросила окурок в воду и проследила, как течение подхватило и медленно понесло его прочь. Из травы выплыла серебристая рыбка, обследовала непонятный предмет и исчезла в водорослях.

— Зато Виктор что-то знает, но молчит. Помоги мне, пожалуйста, Леш.

Он встал, стряхнул с брюк прилипший песок и помог ей подняться.

— Спасибо. Ты идешь?

— Я еще тут побуду, умыться хочу.

Анна кивнула и медленно стала подниматься по заросшей тропинке к дому.

Виктор сидел на крыльце, а в траве рядом с домом валялись три большие овальные корзины. Анна уставилась на них, удивленно вскинув брови.

— Куда вы пропали? — первым делом спросил он Анну.

— На речку ходили. А это что такое?

— И оставили мальчишку без присмотра, — буркнул Виктор, пропустив последний вопрос, и посмотрел на Алексея, шедшего следом за Анной. — Выглядишь ты не очень хорошо, друг.

Анна обернулась. Следом за ней, медленно поднимаясь в гору, шел сгорбленный Алексей, засунув руки в карманы куртки. Белый как мел, с посиневшими губами, он походил на утопленника, последним штрихом для маскарадного костюма служили мокрые волосы, с которых на одежду стекала вода. Анна испугалась, ей показалось, что парень сейчас упадет в обморок. Буквально минуту назад он выглядел нормаль­но, даже шутил. Алексей подошел к ним и натянуто улыбнулся.

— Кажется, мне стоит прилечь. Голова кружится.

— Может, завтра останешься с Анной? — Виктор внимательно смотрел на него. — До вечера я обернусь, сам управлюсь со всем.

Алексей упрямо мотнул головой.

— Нет, я пойду. Надо просто немного поспать и все пройдет. Таблетки остались?

— Да, остались, — ответила Анна. — Они на столе в моем рюкзаке.

Он кивнул, становился возле корзинок и спросил Виктора:

— Где это ты нашел вéрши?

— Хм, откуда знаешь?

— Дед из Поволжья, — пояснил Алексей. — Я к нему на лето приезжал, и мы часто ходили на рыбалку. Он сам плел такие вот ловушки из ивовых прутьев и меня учил.

— Понятно. Я их в сарае нашел, на стене висели, представляешь? Я, признаться, лет тридцать таких самодельных ловушек не видел. С друзьями ставили такие на пруду, и потом все лето каждый день на лодке плавали, проверяли… Знатные лини попада­лись, скажу я тебе. И золотой карась, а…

Алексея вновь качнуло.

— Осторожнее, — Виктор схватил его за рукав куртки и добавил: — Иди-ка ложись, у тебя, скорее всего, сотрясение. Я тоже скоро лягу, завтра вставать рано.

Алексей поднялся на крыльцо и скрылся в дверном проеме. Перед тем, как зайти в дом, Анна обернулась и окинула взглядом узкую заросшую улочку. Ситуация, в кото­рую они невольно попали, казалась ей до ужаса абсурдной.

Они ушли на рассвете в половине пятого. Анна вышла проводить их на крыльцо, до­стала из кармана пачку «Честерфилда» и закурила. Она смотрела, как мужчины спу­стились по тропе к реке, затем пропали на минуту и появились уже на другом бе­регу. Она обернулась, взглянула на спящего на печке под толстовкой мальчика, и сердце ее вновь зашлось от жалости к нему, к одинокому маленькому ребенку. Анна вспо­мнила слова Виктора и горько усмехнулась.

— Присмотри за ним, — пробормотала она и скривилась от резкой боли в ноге. — Было бы кому присмотреть за мной.

Она неуклюже поднялась на ноги, держась за перила. Перед тем как зайти в дом, Ан­на напоследок обернулась, но ни Алексея, ни Виктора уже не было видно. Они ушли.

Возвращайтесь скорее, подумала девушка. И закрыла дверь.

Глава 9

Они не пришли. С наступлением сумерек Анна закрыла ставни и, подойдя к двери, бросила напоследок взгляд в сторону реки, надеясь, что вот сейчас, в эту самую се­кунду, до того как она отгородится от наступающей ночи дверью и задвинет засов, на том берегу появятся две фигуры, перейдут реку и по тропинке поднимутся к дому. Нерешительно, словно обдумывая, закрывать дверь или нет, девушка несколько мгновений стояла в освещенном огнем из печи проеме, вглядывалась в сгущающие­ся сумерки, а затем, с неприятным щемящим чувством, взялась за ручку и толкнула тяжелую, скрипящую навесами дверь. Накинула на петлю крючок, с трудом задвину­ла засов и села на пол. Взглянула на экран телефона, но скорее по привычке. Они по-прежнему находились вне зоны доступа сети.

Днем ей не давали покоя мысли о маме, она переживала, представляя, что сейчас та чувствует. Она, должно быть, побледнела и медленно села на стул, когда ей позво­нили и сказали, что автобус, на котором я поехала в Москву… Что? Что с ней? Не молчите!.. Она с широко раскрытыми глазами слушала ответ и не могла по­нять, что ей говорят. Представляла, как шевелятся губы, видела ее застывшее, стянутое тревогой лицо. Она никак не могла понять смысла услышанных только что слов. Как пропал? Разве может пропасть целый автобус с пассажирами? Уже ищут? Разве нельзя отследить по камерам? Анна металась по дому, пугая своим поведением ребенка. И не обращала на него внимания, пока наконец сквозь вихрь мыслей не осознала, что он тихо плачет.

— Ты чего? Не плачь, малыш, — она села на корточки рядом с ребенком, взяла его за руку и почувствовала что-то липкое на его пальцах: он продолжал сжимать в кулаке растаявшую конфету. — Я сейчас вернусь, не бойся, ладно?

Она достала из рюкзака упаковку гигиенических салфеток и вытерла ему ручку. Гро­хоча костылем, вышла на крыльцо и остановилась перевести дух. Что она делает, черт побери? Необходимо взять себя в руки, ее оставили приглядывать за ребенком, которому от силы года три, не больше, а она полдня только и делала, что страдала. Надо же чем-то накормить его, только чем?.. Анна медленно спустилась с шаткого крыльца и отправилась в заросший сад, где вчера видела яблоки. И вскоре верну­лась, неся в футболке перед собой, как в подоле платья, несколько зеленых крупных яблок. Перочинным ножом, который забыл взять с собой Виктор, почистила одно, нарезала дольками и положила горкой на стол рядом с ребенком.

— Ты поешь, ладно? Больше нет ничего, я только яблоки нашла. Тебя как зовут? Не скажешь? А дяди скоро вернутся, не переживай, — успокаивала его и себя Анна, та­раторя без умолку.

Во второй половине дня она часто выходила на крылечко выкурить сигарету и по­смотреть, не возвращаются ли Виктор с Алексеем. С каждым пройденным часом тре­вога нарастала все больше и больше. Если они не вернутся, как и обещали, до тем­ноты, им придется провести ночь в заброшенной деревне посреди леса. Ей стало страшно. Она представляла, что просыпается среди ночи и слышит, как кто-то под­ходит к дому, поднимается на крыльцо и стучит в дверь. В комнате темно, огонь в пе­чи прогорел, лишь угли слабо мерцают, подернутые тонкой серой пленкой пепла. Она спросит и почувствует, как рядом с ней задрожит ребенок, разбуженный стуком и ее голосом, но ей никто не ответит. Ночь замрет возле дома.

В конце концов, она бухнулась рядом с мальчишкой на скамейку и сгрызла кисло-сладкое яблоко. Оставили ее с ребенком конечно зря, нянька из нее была совсем ни­кудышная. Она даже не догадалась спросить, не хочет ли он сходить в туалет. Маль­чик сидел на скамейке у окна, вжавшись в стену, и смотрел то на нее, то на раскры­тую настежь дверь. Рядом не было мамы, которая почему-то осталась там, в лесу. Ле­жала среди зарослей папоротника под огромными елями и крепко спала. Он не по­мнил в подробностях прошедшие двое суток, да и понимал мало, но одно знал на­верняка: мама вернется, она же всегда приходит. И он терпеливо ждал ее, выгляды­вал в окно, смотрел на дверь, словно брошенный щенок, которого привязали к забо­ру и ушли.

Анна задумчиво смотрела в окно и крутила в руках игрушечный паровозик, который в последнее время не выпускала из рук, и бронза, изначально покрытая патиной, те­перь ярко блестела. Мало того, что в этом доме, который и домом-то сложно назвать, нет ни привычного водопровода, ни электричества. Никаких труб, ни проводов на стенах, ведущих к выключателям и патронам на потолке. Разве такое возможно? Виктор вскользь сказал что-то о съемках фильма, но какая разница? Где рваные га­зеты, старые книги и обертки от шоколадок, где жуткие обои в цветочек на стенах, окурки в консервной банке и забытое зарядное устройство от смартфона? Вот толь­ко этого не надо! Анне очень хотелось врезать самой себе за подобные мысли. А ночные шорохи… Как будто аварии и двух трупов им мало. Сюрреализм какой-то, фантастический фильм с элементами хоррора. Безумие.

Взглянув на часы, Анна тяжело вздохнула и поднялась с пола, чувствуя себя совер­шенно разбитой. Дернула дверь, проверяя, надежно ли заперла ее, а затем, помедлив мгновение, разделась, бросила скомканные штаны на скамью, оставшись в одной футболке. Дрова в печке догорели, в доме было жарко, но она все равно закинула в топку несколько досок, потому что не хотела оставаться в темноте.

— Давай укладываться спать. Пить хочешь?

Мальчик нерешительно кивнул. Девушка открутила пробку и налила ему в кружку от термоса воды. К яблокам он так и не притронулся. Глядя на малыша, жадно пив­шего теплую речную воду, она вдруг хлопнула себя по лбу и спросила:

— Ну и дура я! Ты в туалет, наверное, хочешь? — Она вздохнула и виновато улыбну­лась. — Хорошая у тебя нянька, кролик… а знаешь, я пока буду звать тебя Кроликом, раз не знаю твоего настоящего имени.

И в нерешительности посмотрела на дверь. Открывать ее не хотелось, но делать бы­ло нечего, она и сама бы не дотерпела до утра. С замирающим сердцем Анна отперла дверь, выглянула, но, не увидев ничего страшного, осторожно спустилась с крыльца, перенося вес тела на здоровую ногу. Мальчик спустился следом, и тут же возле крыльца она помогла ему снять штанишки. Пока он писал, она оглядывалась и при­слушивалась. Ей казалось, что в темноте кто-то прячется и наблюдает за ними, так как они были хорошо видны, освещенные из дверного проема. Но было тихо, обыч­ный деревенский вечер, наполненный стрекотом ночных цикад, поющих песню «мин мин мин» конца лета под сонное бормотание реки, кваканье лягушек и назой­ливый комариный звон.

— Карауль меня, — улыбнулась она и, заговорщицки подмигнув мальчику, отошла за угол дома.

И впервые увидела на его лице улыбку.

Рука по-прежнему горела огнем, девушка достала из автомобильной аптечки бинт и, промыв порез на ладони, замотала руку. Ей нездоровилось, кожа на болевшей и рас­пухшей лодыжке потеряла чувствительность. Анна выпила еще одну таблетку аналь­гина и скривилась от неприятного вкуса лекарства. Села на пол поближе к огню, по­врежденную ногу, как советовал ей Виктор, положила на рюкзак, чтобы уменьшить приток крови. Мальчишка успокоился и уснул, но сон его был чуток; он вздрагивал, двигал ножками, словно убегал от кого-то, один раз чуть слышно застонал и сбросил с себя толстовку.

Анне не спалось. Она ждала возвращения попутчиков, надеялась услышать шаги и знакомые голоса. Они обязательно вернутся и, скорее всего, не одни. Девушка, гля­дя на огонь, представляла, как обрадуется, когда в дом вместе с Виктором и улыбаю­щимся Алексеем зайдут сотрудники МЧС или полиции, и все в тот же момент закон­чится. Хотя Алексей вряд ли вернется, его тут же отправят в больницу. Анна же расскажет, как ходила в заросший сад за яблоками и как растопила печку. Поблаго­дарит Виктора и вернет ему перочинный ножик и фонарь, а сотрудник, сидя на ска­мейке и переговариваясь с кем-то по шипящей рации, скажет… он скажет… Ведь, по сути, она осталась одна, и на ее плечи — пусть временно — легла забота о маленьком ребенке, и она справилась, несмотря на то, что сама еще была ребенком. Толком и готовить-то не умеет, не говоря об остальном. Взглянув на часы, Анна тяжело вздох­нула и нехотя призналась самой себе, что ждет напрасно. Время шло, минуты превращались в часы, близилась полночь. А если с ними что-то случилось там, в ле­су?

Анна начала клевать носом, проваливаясь в приятное забвение. Под полом что-то за­шуршало, послышался тоненький писк. Мыши? Б-р-р-р… Анну передернуло, мышей она на дух не переносила. Прикрыв железную дверцу топки, она забралась на печку и легла рядом с ребенком. Долго (во всяком случае, ей так казалось) прислушивалась к ночным звукам, к потрескиванию догорающих дров в печи. Вдалеке ухнул филин, ему вторила какая-то другая ночная птица, названия которой Анна не помнила, но звук был довольно жутким. Затем все смолкло, затаилось, даже ночной ветер прилег отдохнуть на верхушки лохматых старых елей. Только кузнечики или цикады про­должали мягко и мелодично переговариваться друг с другом в траве. Сквозь щели ставен в комнату проник мягкий свет взошедшей луны.

Проснулась она внезапно, что-то вырвало ее из сна, какой-то громкий звук. Анну прошиб холодный пот, сердце застучало часто-часто. Она приподнялась, прижав ру­ку к груди, прислушалась. Было тихо, даже цикады и те, казалось, перестали стреко­тать. Наверное, мне приснился кошмар. Девушка осторожно, чтобы не побеспокоить ребенка, спустилась на пол, на ощупь нашла на столе термос и напилась воды. Разво­рошила угли, покрывшиеся тонкой серой пленкой, и закрыла заслонку. Затем забра­лась по приставной лесенке на печку, юркнула к ребенку и провалилась в глубокий сон.

Глава 10

Это происходит прямо сейчас. Пока девушка спит, ее сознание продолжает бодрство­вать. Оно блуждает по мрачным закоулкам бесконечного леса, этого древнего лаби­ринта, пролетая между густыми сплетениями ветвей, словно ночная птица. Бесшум­ная, стремительная тень, сливающаяся с ночью. Анна ищет людей, которые покину­ли старый дом рано утром, чтобы попытаться найти дорогу. Там, где стеной растут деревья, видишь?

Тот, что был младше, старался прогнать жуткий образ из своей головы. Он видел кое-что на закате дня, когда покинул место аварии и углубился в лес. Сначала он принял это за обычное ветвистое сухое дерево, но когда отворачивался, дерево ше­вельнулось. Сумрак заполнял поляну, это вполне могло ему показаться. И он убе­ждал себя в том, что ему просто привиделось.

Ты видишь их, девочка? Они возвращаются, напуганные и сбитые с толку. Возле ле­жащего на боку маршрутного автобуса до них побывал кто-то другой. Тот, кто рас­терзал мертвые тела и разбросал их по всей поляне. И этот некто напал на их след и теперь шел в отдалении, изучая их повадки и размышляя, сможет ли хоть один из них оказать ему достойное сопротивление. И сейчас оно приближается к ним, с шу­мом проламываясь через густой подлесок. Прекрасно понимая, что бояться нечего и можно больше не играть с добычей, не скрывать свое присутствие. Оно долго наблю­дает за ними, заходит то слева, то справа, вначале абсолютно бесшумно, а когда ему надоедает, пугает, ломая сухие ветки. Будущие жертвы слышат его, шепот тонет в молчаливом лесу, им страшно, они пропитаны потом и страхом. Тихий, протяжный свист раздается чуть в стороне, затем, спустя минуту, впереди, потом сзади. Существо из кошмарного сна передвигается с невероятной скоростью. Люди включают фона­рик на телефоне, тусклый свет рассеивает темноту, выхватывает спящие деревья, те­ни бросаются прочь в стороны, прячась за стволами и кустарником. Они стараются разглядеть и понять, кто с ними играет, но время игр закончилось, следует поспе­шить, потому что они собираются разложить костер.

Тот, что старше, отошел в сторону. Он озирается, поспешно подбирает с земли дрова, но замирает, видя приближающуюся тьму, хочет защититься, роняет собранный ва­лежник и инстинктивно закрывается руками, выставив их перед собой, но тьма поглощает человека, даже его крик затихает, оборвавшись на высокой ноте. Оно на­столько быстрое и сильное, что может пожрать даже звуки. Лес вокруг неподвижен, не слышно ни одной ночной птицы, только булькающие звуки бьющегося в агонии умирающего человека. В раскрытый от ужаса рот заливается темнота вместе с крова­выми сгустками. Человек силится выплюнуть их, прочистить горло, не понимая, что у него уже нет горла, лишь рваная рана, оставленная когтями невидимого существа. Словно заостренные сучки, покрытые темной корой, они с легкостью проникают внутрь, чтобы остановить и достать сердце, бьющееся о грудную клетку так сильно и быстро, как никогда прежде. Затем тьма поглощает разум, и для него все заканчива­ется.

Второй в это время бежит. Он молод, но ранен, далеко не уйдет, пусть напитается как следует страхом. Не разбирая дороги, он мчится сквозь заросли, спотыкается, пада­ет, но продолжает бежать, словно надеясь на что-то. На что? Спастись от самой но­чи? Не выйдет, она догонит его, тьма скрывает в себе нечто такое, что не приснится и в самых страшных кошмарах. Руки бегущего человека покрыты свежими ссадинами, трясутся, ноги подгибаются, он боится. Он слышал истошный крик и предсмертные хрипы товарища, но не видел, кто на него напал. А ему необходимо увидеть, прежде чем все закончится и наступит утро. И он увидит.

Ветки больно хлещут его по лицу, левый глаз совсем закрыт, он слезится и болит, но бегущий человек этого словно не замечает. Рана на голове новь кровоточит, он с раз­маху ударяется о ствол дерева, но инстинкты продолжают гнать его вперед, кричат, визжат, дыхания уже не хватает, грудь болит при каждом вздохе, но человек бежит.

Когда он в очередной раз падает, споткнувшись о торчащий из земли корень, и ска­тывается в глубокий овраг, начинает смеяться, понимая, что сил у него больше нет. Выплевывает вместе с кровавой слюной сухие листья, переворачивается на спину и смотрит вверх, туда, где должно находиться небо. Слабый ветерок холодит его пот­ное горящее лицо, он шумно дышит. Совсем близко — всего в паре метров — раздает­ся тихое шипение, и кто-то голосом умершего товарища произносит его имя.

— Алексей…

Часть темного леса приходит в движение и забирает кричащего человека с собой.

Начинает идти дождь, воздух постепенно сереет, становятся видны очертания дере­вьев. Где-то в паре километров от места, где валяются окровавленные лохмотья оде­жды, в хижине спят девушка и мальчик. Сон ее беспокоен, она крепко прижимает к себе во сне ребенка. Ей снятся звуки. Снится треск сучьев, топот ног, крики и чей-то свист. Ее словно выдергивает из сна чья-то невидимая рука, она захлебывается воз­духом, садится и первые мгновения не может понять, где она находится и почему ей страшно — так резко было пробуждение. В ушах стоит отголосок криков из сна, но они постепенно затихают, как эхо в горной долине.

Глава 11

На рассвете она очнулась от собственного крика, ей казалось, что она не только про­должает слышать ужасные вопли, но и чувствует запах крови, как тогда, в день ава­рии на поляне. Анна стояла посреди комнаты и слушала, низко опустив голову. Спутан­ные после сна волосы торчали в разные стороны, она натягивала спортивные штаны, стараясь унять дрожь в руках. И чуть не грохнулась на пол, запутавшись ногой в штанине.

— Да чтоб тебя!.. — в сердцах воскликнула она и тут же осеклась.

Стоп, не паниковать, это просто сон, самый обыкновенный кошмар… Из-за того, что ты дышишь, как кобыла, ничего не слышно. Успокойся, Полякова, перестань пыхтеть. Первый раз тебе кошмары снятся? Помнишь, что тебе приснилось по­сле прочтения «Милых костей»? Напомнить? То-то же… Анна фыркнула и сдула прядь волос, лезшую в глаза, но та не желала возвращаться на место. Дунула еще раз — опять безрезультатно. Подумала, что надо найти резинку, она вроде бы оставила ее на столе, но потом, ладно, черт с ней. Допрыгала до двери на одной ноге, прильну­ла ухом к прохладной древесине и задержала дыхание.

Слушай, прислушивайся. Слышишь?

Но она ничего не услышала и, помедлив секунду, решилась. Прикурив сигарету, она отодвинула засов, сняла крючок с петли и потянула на себя дверь. Поморщилась от резкого скрипа, оглянулась — не разбудила ли ребенка? — и выглянула на улицу.

Рассвет принес с собой прохладу. Девушка осторожно спустилась по ступенькам, перенося вес тела на здоровую ногу, осмотрелась, но ничего подозрительного не за­метила. Впитавшая в себя чистую свежесть раннего утра и ночную бархатную тиши­ну, блестела на траве нетронутая роса. Анна прошла по ней, замочив до колен голые ноги. С пригорка виднелась излучина реки с останками моста и рухнувшими в воду стволами деревьев, о которые, пенясь, спотыкалась река. Девушка замедлила шаг, готовая остановиться в любую секунду и броситься назад, если вдруг услышит или заметит что-то подозрительное, но все было тихо. Хромая, она осторожно обошла глубокую лужу и по песчаной тропе спустилась к реке, отводя руками от лица низко наклонившиеся ветви молодого ивняка. Сквозь разрывы в облаках прорезалось утреннее солнце, и намокшие, отяжелевшие от росы деревья преобразились, ярко за­блестели зеленью листья.

Остановившись на берегу, Анна огляделась. От выкуренной натощак сигареты у нее во рту появился неприятный привкус. С горечью подумав о чашке горячего кофе, она обхватила себя руками, пытаясь таким образом согреться. Неподалеку в зарос­лях раздалось чмоканье и гулкий всплеск, с отмели на глубину ушла большая рыба.

В этот момент Анну можно было принять за призрак: худенькая фигурка в белой футболке неподвижно стояла на песке, бледное лицо с темными кругами под глаза­ми было обращено к лесу. Взошедшее солнце позолотило сонные деревья, потрево­женная легким ветром река заискрилась, Анна зевнула, зябко поежилась, переступая босыми ногами по холодному, мокрому песку. Противоположный берег был пуст. Сколько она ни всматривалась, заметить хотя бы малейшее движение ей не удалось. Маленькая птичка вспорхнула с ветки березы и бесшумно скрылась в зарослях. Ти­шина раннего утра резко контрастировала с приснившимся девушке кошмаром. Она перебрала в голове образы, успевшие поблекнуть после пробуждения, и тем самым лишь усилила тревогу. В окружающем ее пространстве чего-то не хватало. Не только звуков, но и красок, словно она находилась не в реальности, а в чьем-то давнем воспоминании или художественном фильме 60-х годов.

Если крики ей не приснились, что было само по себе довольно жутко, а вплелись в ее сновидения, как порой вклинивается в сон мяуканье кошки или звонок будильника, то где они? Где Виктор и Алексей? Вероятно, ей все же это приснилось. Анна поежи­лась, от воды тянуло холодом. Вернувшись в дом, она снова заперла дверь и легла рядом с мальчишкой, хотя спать ей совершенно не хотелось. И как это обычно быва­ет, сама не заметила, как вновь провалилась в глубокий сон.

День второй начался с томительного ожидания. Анна не находила себе места, слоня­лась по дому, несколько раз спускалась к реке и лишь ближе к обеду спохватилась, что опять забыла покормить ребенка. У самой, к слову, противно тянуло живот, явно намекая, что неплохо бы подкрепиться. Мысленно обзывая себя всякими нехороши­ми словами, Анна отправилась на огород в поисках еды, самоотверженно сражаясь с высокой жгучей крапивой. Кроме яблок и совсем уж мелких несъедобных груш, По­лякова наткнулась в густой траве на большую тыкву, о которой вскользь упоминал Виктор, и к которой — судя по размерам — по умолчанию должны были прилагаться хвостатые кучера. Утащить ее девушке оказалось не по силам, она вернулась в дом, высыпала собранные яблоки на стол, взяла перочинный нож, спички и одну сигаре­ту из пачки. Закурив, девушка села на ступеньку крыльца и задумалась. Во-первых, тыкву можно нарезать кусками и перенести в дом. Во-вторых, в печи есть старый чу­гунок, в котором, если отмыть его как следует на речке, можно сварить какое-то подобие каши. Анна помнила вкусную рисовую молочную кашу с тыквой, которую варила ее мама. Сейчас бы она с удовольствием съела пару тарелок горячей каши с большим куском хлеба с маслом…

— Дура ты, Полякова, — закрыв глаза, произнесла девушка. — Ничему тебя жизнь не учит, ничему.

Сигареты хотя бы успокаивали и притупляли чувство голода. Анна вздохнула и с си­гаретой в зубах полезла в заросли. Придется сегодня им довольствоваться вареной тыквой и яблоками, другого все равно ничего нет.

С печкой возникли проблемы, огонь разгорался, но медленно, словно нехотя. Де­вушка растопила ее с четвертой попытки, умудрилась не обжечься, но измазалась са­жей. Пока вода закипала, она вышла на улицу и еще раз внимательно осмотрела тол­стые доски входной двери, обошла дом, но, кроме примятой ими же накануне травы, ничего не обнаружила. Она вспомнила, что ей приснилось еще кое-что незадолго до рассвета — стук в дверь. Кто-то приходил и ломился в дом. А на самом ли деле ей это приснилось? Теряясь в догадках, Анна вернулась в дом и открыла ставни, попутно отметив про себя, что Виктор оказался прав: запоры на них чересчур уж крепкие. В самый раз против ночных незваных гостей, подумала она и решила, что ей необхо­димо составить список правил поведения, пока Алексей с Виктором не приве­дут по­мощь. Осторожность еще никому не мешала, надо строго соблюдать простые прави­ла. Первое — это запирать дверь и ставни. Те, кто жили в деревне, не зря сдела­ли крепкие запоры. Вполне возможно, что ими руководил элементарный здравый смысл: живешь возле леса, в лесу водятся дикие звери. Но что-то подсказывало Ан­не, что запоры на окнах и дверях прежние жильцы повесили не только для защиты от медведей или рыси. Мало ли кто может ошиваться у реки в поздний час… Водят­ся ли тут рыси? Черт их знает. Она не помнила, знала наверняка, что в ближнем Подмосковье, кроме ежей и белок, в лесу никого не встретить. Второе правило — запирать с наступлением ночи дверь. Как только солнце прячется за верхушками де­ревьев, им следует немедленно заходить в дом и разводить огонь в печи. Не потому, что холодно — конец августа в этом году выдался на удивление жарким, — а исклю­чительно из-за страха остаться в темноте.

Ярко светило солнце, в чистом, прозрачном воздухе настоялась звонь, легкая и неви­димая. В доме, несмотря на раскрытые настежь окна и дверь, нечем было дышать, и Анне нестерпимо захотелось искупаться. В конце концов, она решилась и, взяв с со­бой мальчика, спустилась по тропинке к реке, продолжая опираться на самодельный костыль. Опухоль после ночи немного спала, но нога все равно продолжала болеть.

Освежившись, они вернулись в дом. Анна усадила малыша за стол и попыталась причесать, но непослушные волосы не желали укладываться, в итоге Анна плюнула и оставила как есть. Быстро переоделась в свою высохшую одежду, остатками бинта перевязала ладонь и проверила готовность тыквы, потыкав в нее ножом.

— Давай обедать, — Анна сняла с печи и поставила на стол чугунок с отбитыми края­ми и принюхалась. Пахло обалденно, у нее заурчал живот от аромата горячей пищи. — Когда они вернутся, мы их тоже накормим, правда? Как же тебя зовут? Раз ты мол­чишь, я тебя буду называть Кроликом.

Мальчишка молчал. За утро он несколько раз подходил и выглядывал в окошко, и Анна в который раз попыталась представить, что чувствует этот малыш. Ждал, что вернется мама? Ну разумеется. Она бы забрала его с собой на прогулку, а вечером в квартире после вкусного ужина они легли бы спать на продавленный диван, в кото­ром хранились подшивки старых журналов и газет. Этот образ пришел Анне в голо­ву, потому что у ее дедушки и бабушки в диване хранились подшивки советского «Крокодила». Она любила рассматривать картинки в журналах и в книге Херлуфа Бидструпа, особенно когда на улице шел дождь. Бабушка на кухне жарила пирожки с картошкой, дед мастерил блесны и слушал радиоспектакль… Анна вздохнула и сглотнула слюну. Она буквально вернулась в прошлое и почувствовала аромат гото­вящейся еды.

Мальчик поглядывал на задумчивое лицо девушки. Казалось, она смотрела прямо на него, но взгляд ее был странным и пугающим. Она отсутствовала, на скамье, прива­лившись спиной к потемневшим от времени бревнам, сидела живая кукла, которая дышала и моргала. Ему очень хотелось есть, мальчик, с опаской поглядывая на за­стывшую странную девушку, нерешительно потянулся к чугунку, и тут она очнулась, достала из кармана телефон и разблокировала его.

— Связи нет, а батарейка скоро сядет, — тихо пробормотала она и посмотрела на мальчишку. — Они вернутся, правда ведь?.. А пока давай поедим.

Сваренную тыкву они съели до последнего кусочка. Еще никогда еда не казалась де­вушке такой вкусной. Мальчишка торопился, обжигался, Анна уговаривала его не спешить, повторяла, что сварит еще, если он не наестся, подкладывала ему в найден­ную под скамейкой возле печи деревянную чашку добавку. Итогом обильного ужина для мальчика стало расстройство желудка, до самого вечера Анна только и делала, что бегала с ним во двор в кусты.

С наступлением сумерек он уснул. Анна — голодная и мрачная — вышла и села на крылечко. Второй день они питались исключительно яблоками и тыквой, став поне­воле строгими веганами. Надо было что-то делать, но паника мешала здраво рассу­ждать. Анна закурила очередную сигарету, табак пусть и ненадолго, но заглушал ноющую пустоту в желудке и отгонял назойливых комаров.

Закрывая дверь, она с тоской глянула в сторону реки уже без особой надежды. Муж­чины так и не вернулись. Хмурое (под стать настроению Анны) небо обещало дождь, поднялся ветер, тревожно зашумел лес. За второй день самостоятельной жизни в за­брошенной деревне она заработала несколько мозолей и вогнала в пятку большу­щую занозу. Забравшись на печку, она внезапно для самой себя твердо решила, что как только нога перестанет болеть, она вместе с Кроликом отправится обратно к ав­тобусу и сама выберется к людям. Засыпая, Анна поплакала, а потом, словно ребе­нок, с высохшей солью на щеках, крепко уснула, спрятав руки между бедер, как все­гда делала в детстве.

Ее разбудил тихий стук в дверь. Анна с минуту лежала и прислушивалась, гадая, не приснилось ли ей это опять, и чувствуя, как учащается сердцебиение. Та-дам, тааа-дам, та-дам, тааа-дам… Показалось, или в дверь действительно стучали? Может, она еще спит? Анна, стараясь не шуметь, села. За дверью раздался тихий шорох, как если бы там возилось какое-то небольшое животное или птица. Точно как в том рассказе, где ребята ночевали одни в летнем лагере, а посреди ночи кто-то стучал в дверь и по крыше. Они боялись, представляли, что к ним ломятся бандиты или черти, а поутру выяснилось: вороны клевали ягоды рябины на крыльце. Только вот рябины здесь рядом с домом не росли, а за прошедшие двое суток она не видела ни одной птицы, кроме какой-то мелкой пичужки. Что странно, очень странно. И еще Анна помнила скрытый подтекст рассказа, о котором в детстве никогда не задумывалась, а именно то, что птицы ночью не летают и не кормятся. Они слепы и ничего не видят. Ночью прекрасно видят лишь хищники. Вполне возможно, автор просто ошибся. Или нет. Она поежилась, в доме резко опустилась температура. В голову полезли всякие нехо­рошие мысли. Вот только этого не надо, а? И так жутко, еще не хватало вспо­минать всякую чертовщину, как те мальчишки из рассказа.

Она осторожно спустилась на пол и на цыпочках, поджимая пальцы на ногах и хро­мая, бесшумно направилась к двери, называя себя дурой и успокаивая одновремен­но. Просто звуки старого деревянного дома. Бревна рассыхаются, подгнивают, про­седает фундамент. Так всегда говорил дед, когда вечером маленькая Аня слышала скрип и прибегала к нему, дрожа от испуга. Привидение? Нет, Аня, просто дом очень старый, вот и все.

По доскам медленно расползался холод, как бывает зимой, когда открывается вход­ная дверь, и вместе с морозом в дом заползают клубы белого пара. Вновь раздался тихий стук, Анна приложила руку к губам. Стоя посреди комнаты в одной футболке, она молчала и слушала. За дверью определенно кто-то стоял и был крупнее собаки или кошки. Ноги леденели, словно она ступила на лед.

Скрипнули доски. Кто-то осторожно, нерешительно даже, подумалось ей, переступал с ноги на ногу. Вот он затих, прислушиваясь к тому, что происходило в доме. Кто же это? Анне хотелось закричать, но она, собрав всю волю в кулак, сдержалась. Лишь дыхание участилось, а вместе с ним и пульс помчался вскачь. Тот, кто явился посре­ди ночи к дому, замер у двери. Анна закрыла рот ладонью, боясь, что не выдержит и закричит, напугает ребенка, и тот начнет громко плакать. И кто бы ни стоял там, за дверью, поймет, что в доме кто-то есть. А может, ночной гость и так знает?

Тот, кто пришел к дому посреди ночи, молча стоял на крыльце. Он прислушивался? Анна замерла и перестала дышать. Не плод ли это моего воображения? Может, стук мне приснился, так бывает. Она старалась успокоить себя, но чувствовала, что что-то не так. Неправильно. Она могла поклясться, что слышала скрип старых ступеней крыльца. Какой-то зверь? Анна осторожно приблизилась к двери, не сводя взгляда с запора и гадая, выдержит ли он, если в дом начнут ломиться. Кто-то со­скользнул с крыльца, когда она прильнула ухом к двери. Там кто-то был, ей не при­снилось… Яркая вспышка осветила комнату и почти в ту же секунду над домом раз­дался такой оглушительный раскат грома, что Анна от неожиданности и испуга при­села.

— Ой, мамочки! — приглушенно вскрикнула девушка и заморгала ослепшими глаза­ми.

Во весь голос заплакал малыш и позвал маму, в дверь снова постучали. Эхо раско­ловшегося неба еще висело в воздухе, когда первые редкие капли застучали по кры­ше дома.

Вдруг ее озарила догадка: Виктор, он ранен, он обессилел, поэтому молчит. Надо не­медля открыть и впустить его в дом… и тут же одернула себя. Странно, что она поду­мала лишь о Викторе. Шорох послышался возле окон, выходивших на реку. Некто, стоявший у двери, бесшумно спустился с крыльца и переместился к окну. Раздалось тихое фырканье. Зверь. Но разве звери могут стучать в дверь? Как она себе это пред­ставляет? Анна, боясь упасть, вытянула руку и коснулась бревен. На печке продол­жал плакать ребенок, девушка обернулась. Глаза привыкли к полумраку, и Анна раз­личила его силуэт. Кролик выглянул из-за занавески, волосы его торчали в разные стороны и делали его похожим на маленького чертика. В другой ситуации она бы прыснула от смеха — так комично он выглядел, — но только не сейчас. Ночной гость, казалось, выжидал, словно пытался понять, кто находится в доме. Анна выдохнула облачко пара (температура упала, ее трясло от холода) и шагнула к закрытому окну, но тут же отпрыгнула назад. Тот, кто стоял по ту сторону, услышал ее и начал скре­сти деревянные ставни. Затем уже явственно различимый звук шагов переместился к другому окну, пропал, чтобы возникнуть у двери. Анна едва сдерживала себя, что­бы не крикнуть туда, во тьму, не бросить в пустоту ночи вопрос, повисший в воздухе.

Кто там?! Что вам надо?

Воздух заволновался вместе с притихшими в темном доме детьми. Анна медленно поднялась и пошла назад, пятясь от двери и от того, кто находился с той стороны, будто боялась развернуться и оказаться спиной к незнакомцу. Забралась наверх, и мальчишка тут же бросился к ней на колени. Анна ойкнула от неожиданности, ребе­нок обхватил ее ручками и прижался к груди.

— Сиди тихо, как мышка, — прошептала она ребенку на ухо и приложила палец к гу­бам. — Ш-ш-ш…

Угрюмо, тяжело шелестела листва дуба, сбрасывая с себя капли дождя. Ветер про­несся над домом, набросился на орешник, сонный и взъерошенный, на кусты ивы возле реки, пригнул их к земле, да полетел дальше, в сторону леса. Казалось, будто сама природа глубоко вздохнула, ожидая конца этой недоброй ночи. Шелест шагов по густой траве переместился вдоль дома, человек или зверь миновал крыльцо, а за­тем все стихло. Ушел, подумала Анна и с облегчением вздохнула.

В доме по соседству что-то с грохотом упало и разбилось. Она услышала гулкий звук шагов по доскам, раздался треск дерева и скрежет металла. Посреди ночи в забро­шенной деревне эти звуки не просто пугали — приводили в ужас. Анна похолодела от внезапно посетившей ее мысли: он ищет там инструменты, хочет взломать дверь. Они сидели — два ребенка — прижавшись друг к другу в темноте на печке. Дождь усиливался, в небесах глухо рокотал гром.

Скрип ступеньки, шорох возле входной двери дали понять, что ночной гость вернул­ся и затаился. Она представила себе, как он, кем бы он ни был, замер в ожидании, притаившись у двери словно тень, неподвижная, но таящая в себе угрозу. В голове Анны вихрем проносились мысли, ее бросало то в жар, то в холод. Ребенок не спал, он тоже внимательно слушал. Ему было не впервой вот так сидеть в темноте и вздра­гивать каждый раз, когда в дверь ломился монстр. Злой человек, который обижал маму, если та впускала его в дом. Он тоже всегда появлялся с наступлением темноты и ночью же уходил. Привычный режим сбивался, мама долго плакала и забывала искупать его перед сном и не читала сказки. Ее взгляд вызывал беспокойство, равно как и движения. Она менялась, как менялась сейчас и эта девушка, сжимавшая его в объятиях. Мальчик не осознавал, что чувствовал ее страх.

Угрожающе затрещала дверь, на нее с силой давили, проверяя на прочность. Этот звук напугал Анну так сильно, что она вскрикнула и отодвинулась к стене. Секунда, другая — тишина все еще полнилась треском старых досок, — а затем до девушки до­летел иной звук, и от него Анне сделалось дурно, она почувствовала во рту вкус горе­чи и онемение, сознание поплыло, и она успела подумать, что сейчас упадет в обмо­рок. Перед глазами от напряжения поплыли разноцветные круги, она часто-часто заморгала и почувствовала, как что-то горячее потекло по ее ногам — ребенок опи­сался.

Это не реально, это просто дурной сон. Наутро мы проснемся и поймем, что ни­чего этого на самом деле не происходило.

Анна застыла, ей хотелось сжаться в комочек и спрятаться, закрыть уши, забиться в самый дальний угол и накрыться одеялом с головой, лишь бы не слышать этот звук. От ночного гостя даже сквозь запертую крепкую дверь исходило ощущение угрозы. Вместе с этим ощущением в дом проник неприятный запах сырого леса и гниющей листвы.

За дверью кто-то тихо смеялся. Затем незнакомец замолчал, спустился с крыльца, звуки шагов становились тише, пока не пропали вовсе. Очередная вспышка молнии проникла сквозь щели запертых ставен, изрезав комнату яркими полосами, грянул гром, и все потонуло в шуме ливня, обрушившегося на деревню.

Глава 12

Дорога, сильный ливень. Настолько сильный, что дворники не справляются, вода потоком стекает по окнам, кто-то поднимается со своего места и закрывает форточку, потому что на заднее сиденье летят брызги. В моторе постоянно что-что скрипит и фыркает во время переключения передачи, водитель бормо­чет проклятия и сбавляет скорость. Крупные капли бьют по стеклу, дорога на глазах превращается в бурлящую реку. Небо угрожающе нависает над ними, темнеет, сливается со стеной леса, и Анне кажется, что оно исчезает, будто ли­вень смывает его на землю. Слышится какой-то гул, Анна принимает этот звук за работу мотора, но сразу же понимает, что ошиблась. Звук усиливается, сталкивается с едущим автобусом, и внезапно все застывает на какой-то беско­нечно долгий миг… Анна чувствует, что проваливается в небытие, перед глаза­ми, учащаясь, бегают черные мушки, все хуже, тошнота… а затем сильный удар, боль и крик. Боль и папоротник перед глазами.

Это нереально, твердила она себе, подходя к двери, ей просто приснился очередной кошмар, навеянный произошедшими накануне событиями. Нетвердой рукой Анна отодвинула металлический запор, отбросила крючок и потянула дверь на себя, впус­кая в дом свежий утренний воздух, наполненный солнечным светом. Дверь протяж­но заскрипела, и увиденное, вкупе с неприятным звуком, заставило ее вздрогнуть. На старой древесине отчетливо виднелись глубокие свежие царапины. Девушка за­мерла, прижав руку к груди и пытаясь совладать с накатившей на нее волной пани­ки. Ей не приснилось, кто-то действительно приходил ночью к дому из леса. Анна се­ла на корточки, перенеся тяжесть тела на здоровую ногу, и внимательно осмотрела следы когтей. Приложила руку, растопырила пальцы, провела по глубоким свежим царапинам.

— Чертовщина какая-то, — тихо пробормотала она и бросила взгляд в сторону реки.

Пытаясь понять, реально ли все то, что она видит, Анна крепко зажмурилась, сосчи­тала до десяти и открыла глаза. Залитая солнечным светом густая трава на поляне, последние желтые одуванчики, похожие на крошечных цыплят, разбежавшихся от матери-несушки, никуда не делись. Еле заметно покачивались ветви дуба, нависав­шего огромным зонтом над крышей дома. Созревшие коричневые желуди шлепа­лись на доски, покрытые мхом, и скатывались на землю. Кроме шума листвы и соб­ственного дыхания, Анна ничего больше не слышала.

Из-за нервного перенапряжения вернулась боль в животе. Анна зашла в дом, доста­ла из рюкзака таблетки и проглотила сразу две, запив большим количеством речной воды, слегка отдававшей тиной, но в ее положении не до выкрутасов. Мальчишка крепко спал, Анна вышла обратно на крыльцо, открыла новую пачку сигарет, доста­ла одну и закурила, дожидаясь пробуждения ребенка. Задумчиво глядя на тропинку, по которой они пришли в деревню, она вдруг задалась вопросом: а почему бы им не пойти сейчас? Не сидеть тут, дожидаясь возвращения мужчин, а пойти им навстре­чу? Необходимо немедленно убираться отсюда, ей не нравилась эта деревня и она не горела желанием провести здесь еще одну ночь.

Она задрала штанину и осмотрела лодыжку. Обрадовалась, заметив, что опухоль немного спала. Смахнула густую челку, лезшую на глаза, поднялась и, хромая, спу­стилась с крылечка, опираясь на расшатанные перила. И пошла по дороге, намерен­но давя на поврежденную ногу, но уже через пару метров почувствовала нестерпи­мую боль. С губ сорвался стон, Анна остановилась, приподнимая трясущуюся ногу и глядя на опушку леса. Развернулась и медленно захромала обратно. Злясь на себя, на свою неосторожность, на мужчин, которые не остались с ними, а ушли. Черт, черт… неужели нам придется сидеть тут до тех пор, пока за нами не придут? Мои попутчики или спасатели. Возможно, в эту самую минуту Виктор уже раз­говаривает с водителем автомобиля, который они остановили с Лешей, выбрав­шись на дорогу. Позвонили и дожидаются приезда спасателей.

Она села и с трудом достала из кармана джинсов свой старенький телефон, нажала на кнопку и вздохнула, обнаружив, что сети по-прежнему нет. Заряда телефона оста­валось шестнадцать процентов, она решила, что все же попробует забраться повыше и попытается дозвониться сперва до мамы, чтобы успокоить ее, а затем до службы спасения. Объяснит вежливому оператору, что она с трехлетним ребенком, мама ко­торого погибла в автокатастрофе, находится в какой-то заброшенной деревушке на берегу реки километрах в десяти-пятнадцати от места аварии. Что два пассажира — Виктор и Алексей — отправились на поиски дороги, а ее оставили присматривать за ребенком, потому что она повредила ногу. Им нечего есть, им страшно, а еще здесь бродят дикие животные, может даже медведь. И вежливый оператор скажет в ответ, что они в курсе, спасатели уже ищут их…

И угораздило же ее вывихнуть лодыжку на ровном месте! И почему все всегда проис­ходит не вовремя? Могла бы подвернуть ногу, неудачно наступив на камень, когда шла утром в школу в десятом классе, к примеру. В день сдачи зачета по физкультуре, которую она терпеть не могла. Бег на скорость она всякий раз заваливала, прибегая последней, отжималась с трудом, но тройки, которую ставил учитель, с укоризной глядя на нее, Анне вполне хватало, чтобы продолжать заниматься тем, что ей нравилось. По ли­тературе и биологии у нее всегда были одни «пятерки», так же как по географии и русскому языку. А вот с физкультурой возникали проблемы. В баскетболе из-за ее маленького роста ей постоянно доставалось, ее сбивали, словно не замечая такую ма­ленькую никчемность в шортиках и майке, в которых она выглядела отвратительно: маленький неуклюжий тощий подросток с густой копной непослушных волос. Хорошо, что она окончила школу. Анна всегда подозревала, что если когда-нибудь попросит парикмахера постричь ее ко­ротко, как стриглись процентов восемьдесят мальчишек, со спины она была бы неотличима от них. В джинсах, футболке навыпуск или огромных размеров темно-серая толстовка с капюшоном, которая принадлежала ее отцу. Первое время, украдкой доставая ее из шкафа, Анна утыкалась в старую одежду и вдыхала практически выветрившийся запах муж­ского одеколона и табака.

Во второй половине дня, пока ребенок рисовал в ее блокноте, она забралась на чер­дак, решив еще раз попробовать поймать сеть. Перед этим Анна обошла дом вокруг, внимательно осмотрела примятую траву и ставни. Внутри нее нарастало ощущение давящей тревоги, чувство, что некто, узнав об их нахождении здесь, непременно вер­нется. Но кто же приходил ночью? Кто-то следил за ними и решил напугать? Следую­щая мысль поразила ее, Анна остановилась и прислонилась спиной к стене дома: а если это он что-то сделал с Виктором и Алексеем? Они должны были вер­нуться два дня назад, она продолжала верить в их возвращение, но после того, что им довелось испытать этой ночью… Она вспомнила жуткие ощущения и болотную вонь, внезапно возникшую в доме. Сейчас все это казалось просто дурным сном, на­важдением. В соседнем покосившемся доме скрипнул ставень, налетевший ветерок всколыхнул грязную истлевшую занавеску, зашелестела густая трава. Анна вздрог­нула, по спине пробежал холодок, несмотря на теплый, солнечный день. Огляды­ваясь, она вернулась в дом, взяла телефон и включила его. Если удастся поймать сиг­нал, позвонить она успеет. Анна вышла и прикрыла за собой дверь.

А ты не думаешь, что кто-то прямо сейчас может наблюдать за нами? Анна не думала, она была почти уверена в этом.

Приставная лестница угрожающе скрипела, пока Анна забиралась по ней, сжимаясь в комочек каждый раз, когда ступенька с треском проседала в пазу. Вход на чердак был сделан в виде квадратной дверцы с маленьким окошком. С трудом откинув ржа­вый крючок, девушка забралась внутрь и огляделась. На чердаке было темно, света, проникавшего через открытую дверь, едва хватало, но вскоре глаза привыкли к по­лумраку. Пригнувшись, она осторожно прошла вперед и остановилась. Нажала кнопку на смартфоне, подняла руку, глядя с надеждой на экран.

— Давай же, лови, — бормотала она, но сеть не появлялась.

Для верности она включила и выключила несколько раз режим «в полете», но завет­ные полоски так и не появились. Вздохнув, девушка убрала смартфон в карман и за­думалась. Что же делать? Забраться на дерево? Нет, вряд ли она сможет, на лест­ницу-то с трудом залезла. Продолжать ждать? Или действительно попробовать вер­нуться? Взгляд ее скользнул по чердаку и остановился: в дальнем углу возле крошеч­ного пыльного оконца стоял сундук.

Крышка поддавалась с трудом. Анна распрямилась, скривившись от хруста в поясни­це, смазала ладонью пыль с треснутого стекла и выглянула в маленькое окно. С чер­дака открывался прекрасный вид на реку, Анна смогла разглядеть путь, которым они прошли три дня тому назад. Тогда их было четверо… Грусть и одиночество, нахлы­нувшие от воспоминаний, больно кольнули сердце. Девушка вздохнула и с минуту осматривала противоположный берег реки, ожидая появления двух путников, направляющихся к деревне. Она понимала, что обманывает себя. Никто не выйдет из леса, тропинка, уведшая Виктора и Алексея, обратно их не вернет. Опустившись на корточки, Анна попыталась вновь открыть крышку сундука.

— Да откройся ты уже, — зло и устало бросила она и сильнее потянула за кольцо, торчавшее из крышки. — На кой вообще мне нужен этот сун…

Ржавые петли поддались с хрустом, крошки металла посыпались на доски, в воздух, и без того душный, поднялась пыль. Анна оглушительно чихнула и не удержала рав­новесие, плюхнулась на пятую точку. Из открывшегося сундука пахнуло старыми, лежалыми вещами, так пахло на чердаке старого дома, где маленькая Аня любила играть со своими куклами, когда шел дождь или никто из деревенских друзей не звал ее гулять. Или же ей самой никуда не хотелось идти. У дедушки и бабушки в де­ревне на чердаке дома хранилось много старых вещей, которые они никогда не вы­брасывали, а складывали в коробки и пакеты. На всякий случай. Как и альбомы с черно-белыми фотографиями, стопки слипшихся открыток, письма и ученические тетради.

Анна встала на колени и с трудом придвинула сундук ближе к свету. Внутри, кроме старых вязанных половиков, хранились отвратительно пахнувшие, проеденные ме­стами молью шерстяные одеяла. Девушка с отвращением отбросила их в сторону, ку­да минутой ранее отправились половики. Затем осмотрела темные углы на предмет обнаружения других вещей, но ничего интересного более не нашла. Напоследок за­глянув в сундук, она заметила на самом дне какую-то слежавшуюся желтую тряпку. Вытащила ее — это была газета. А под ней лежали клочки бурой бумаги, но внима­ние Анны полностью поглотила неожиданная находка. Что-то реальное. Она напра­вилась к дверце, села на бревно и пробежала глазами по рассыпающейся в ру­ках бу­маге, но разобрать ничего не смогла. Газета была очень старой, бумага превра­щалась в пыль при малейшей попытке разъединить листки. Еще в сундуке лежали детские рисунки, какие-то каракули, нарисованные на клочках серой бумаги не ина­че как уг­лем. Она отложила газету и рисунки в сторону и задумалась, пытаясь со­брать всю имевшуюся у нее на данный момент информацию. И получалось, мягко говоря, странно и непонятно.

Звука автомобилей на месте аварии они не слышали, потому что находились за несколько километров от трассы. Им необходимо было вернуться по следу, оставлен­ному автобусом, к дороге и ждать, пока мимо не проедет автомобиль. Логично? Они так и сделали, но ни через сто метров, ни через триста к дороге они не вышли. Более того, пройдя по следам в траве и смятому автобусом кустарнику, они совсем скоро остановились и долго растерянно оглядывались. След пропал. Продолжив двигаться дальше (а что еще им оставалось делать?), они вскоре наткнулись на тропу. Не доро­гу, по которой ехали к трассе, нет, а обычную лесную тропинку. Единственное, что пришло им тогда в голову — это то, что они заблудились. Дезориентированные после аварии, в сумерках они могли запросто заплутать в густом лесу и пойти не туда.

В итоге она осталась с маленьким ребенком в заброшенной деревне, мужчины ушли и не вернулись. Можно предположить, что они задержались и заночевали на месте аварии. Возможно? Конечно. Или заблудились и плутают теперь по лесу в поисках деревни. Тоже вариант… Анну потряхивало от усталости, голова пухла от роившихся мыслей. Она задавала себе вопросы, но не могла ответить на них, и от этого все больше приходила в отчаяние. Анна никогда в жизни не оказывалась в такой стран­ной ситуации и, более того, никогда даже не думала, что окажется. И теперь она не знала, что со всем этим ей делать.

Вытащив из кармана пачку сигарет, она закурила. Очень хотелось есть, живот на­стойчиво намекал на то, что неплохо бы подкрепиться, но, кроме кислых яблок, от которых нещадно щипало язык, и тыквы у них ничего не было. Последний раз она ела нормальную еду утром в лесу после аварии. У них нет предметов личной гигие­ны, нет постельных принадлежностей и запасной одежды. Ощущая неприятный запах изо рта, Полякова поморщилась. Сейчас она отдала бы все что угодно за воз­можность почистить зубы и выпить чашку крепкого кофе. Сигарет пока хватало, кро­ме початой, у нее оставалось еще две целые пачки. С едой — проблемы. Вдоволь у них только воды: хочешь — пей, хочешь — топись.

Тяжело вздохнув, Анна достала смартфон и попробовала еще раз поймать сеть. Без­результатно. Подул ветер, тревожно зашелестели деревья. Небо затягивало плотны­ми облаками, скрывая солнце. Под унылый монотонный скрип ставень в соседнем доме Анна обхватила себя руками и, привалившись спиной к чердачным перекрыти­ям, закрыла глаза, совершив в эту секунду серьезную ошибку.

Она уснула. Сама не заметила, как так вышло. Уж что-что, а спать она явно не соби­ралась, но то ли усталость, то ли тихий шелест начавшегося дождя сделали свое де­ло. Проснулась Анна словно от удара. Резко вскочила, попыталась сориентироваться, но спросонья в темноте не смогла определить, в каком месте чердака она находится. И направилась, как решила, к выходу, пока не запнулась о раскрытый сундук и чуть не грохнулась. Черт возьми, не туда! Вдруг до нее дошло, что уже стемнело. Анна услышала внизу шорох и топот маленьких босых ножек по деревянному полу, резко повернулась и ударилась головой о балку крыши. Охнув, присела на корточки и при­жала руку к макушке. На секунду ей показалось, что голова сейчас лопнет от боли. Прошипев проклятия, Анна поднялась, продолжая прижимать ладонь к голове, и мельком взглянула в окно.