электронная
270
печатная A5
440
18+
Амбидекстр

Бесплатный фрагмент - Амбидекстр

Повесть


5
Объем:
184 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-9108-6
электронная
от 270
печатная A5
от 440

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд…

Сергей Довлатов

Глава 1

В тот год в Москве было на удивление теплое лето. Довольно часто, окончив свой затянувшийся рабочий день, я покидал пределы своего просторного прозрачного офиса на сорок третьем этаже, чтобы подняться на скоростном зеркальном лифте на крышу здания, ставшего на тот момент не только моим рабочим местом, но и моим домом. Там, наверху, вдыхая полной грудью уже успевший остыть вечерний московский воздух, я устремлял свой усталый взгляд в косую линию горизонта, чтобы в очередной раз прочесть про себя любимые и необычайно глубокие по своему содержанию стихи… Стихи Александра Блока…


Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.


Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.


И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.


И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам, — плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.


Сверху было прекрасно видно, как от зеркальных фасадов рядом стоящих высоток отражаются силуэты проплывающих мимо прогулочных катеров, а еще — немноголюдная набережная. Наполненная теплыми огнями расставленных по ее периметру световых мачт, набережная Москвы-реки жила своей собственной жизнью, отличной от суетливой жизни делового района многомиллионного города с похожим, как и у главной водной артерии названием: Москва-Сити. Сотрудники службы безопасности башни, зная о моей слабости к наблюдению за жизнью ночной столицы с высоты птичьего полета, каждый раз, по моему звонку, беспрепятственно открывали мне выход на крышу. Если вы никогда не наблюдали за ночной Москвой с высоты двухсот сорока метров, попробуйте хотя бы раз сделать это. И сделайте это обязательно в августе, потому что именно в августе мелким бисером по ночному небу рассыпаются миллионы сверкающих звезд, холодный свет от которых мгновенно наполняет человеческий разум эмоциями, сравнимыми разве что с полетами на большой крылатой машине.

Как раз в тот самый год Защитник взял с меня одно обещание…

Я дал ему слово, что помогу хотя бы одному человеку на этой Земле разобраться в себе и в том, что важно на самом деле.

Меня зовут Савва Скорин. И у меня есть история…

1 сентября 1987 года, после первого в моей жизни школьного учебного дня, готовясь ко сну, я в очередной раз увидел его… Как и прежде, я не испытывал ни страха, ни паники. От него исходило необъяснимое тепло и спокойствие, а еще — невероятной силы доброта… Вот и сейчас я с любопытством рассматривал его силуэт, опасаясь только за то, что стоящий в тот вечер в другом конце комнаты незваный гость будет потревожен моим пристальным взглядом и также незаметно исчезнет, как и появился.

Утром следующего дня, на этот раз выполнив свое обещание, моя Мать — невысокая стройная женщина с красивыми чертами лица — все-таки повела меня на прием к районному врачу-психиатру. Уже давно немолодой худощавый мужчина высокого роста с лысоватой головой и красным, как у банщика, лицом сначала молча посмотрел на меня, не проявляя никакого интереса, а после, задав пару странных вопросов моей Матери, вежливо попросил меня на время удалиться. Закрыв за собой дверь кабинета, я присел на стоящую возле больничного цвета стены деревянную скамейку и, скрестив под ней ноги, стал терпеливо ждать. Напротив, на такой же скамейке ожидал своей очереди круглолицый мальчик, возрастом чуть старше моего, в сопровождении не менее круглолицей Мамаши. В течение какого-то времени он пристально смотрел на меня, после чего резко поднял руку на уровень глаз и, указывая пухлым пальцем в мою сторону, произнес:

— Скажи, чтобы он замолчал! Он — болтун! Мама, он — болтун! Скажи, что я не хочу его слушать!

Мать мальчика, как хлопочущая наседка, крепко обняла его и принялась успокаивать. Спустя минуту из кабинета психиатра вышла теперь уже моя Мама. Глаза у нее были заплаканными, а в руках она держала свой белый носовой платок и мою новенькую медицинскую карточку.

— Все, плохо? — спросил я у нее.

— Ну, что ты, родной?! — с очевидной грустью ответила она. — Доктор сказал, что ты у меня — особенный мальчик… Только это и сказал… Не обращай внимания на слезы… Это, я так радуюсь за тебя! — продолжила Мать, даже не пытаясь взглянуть в мою сторону.

И мне сразу стало легче, хотя я и почувствовал, что в этот самый момент она была не совсем искренна со мной. А, возможно, совсем не искренна. В моем детстве были две вещи, которые я не выносил больше всего на свете: когда плакала моя Мать и когда в моих карманах не было ни копейки.

Выйдя из поликлиники, Мама резким движением руки вырвала какой-то листок из моей медицинской карты и, смяв его, демонстративно выбросила в рядом стоящую урну.

Еще через два дня она привела меня в секцию плавания, размещавшуюся в здании с прозрачными стенами, которое было частью главного корпуса моей школы. Там она попросила моего будущего тренера, высокого плечистого мужчину лет сорока, научить меня плавать, чтобы я смог избавиться от панического страха «глубокой» воды. «Высокий плечистый» посмотрел сначала на меня, потом на мои худые длинные руки и без особого энтузиазма сказал:

— Посмотрим…

Уже на следующий день я оказался на первой в своей жизни тренировке. Как и ожидалось, почти все шестьдесят минут тренировочного времени я провисел над водой, крепко держась за стальную гладкую лестницу торчащую из воды. Ни тренер, ни спортивный врач, ни Мама, которая пришла посмотреть на мои первые спортивные успехи, так и не смогли уговорить меня опустить свою задницу в прозрачную с зеленым оттенком воду школьного бассейна.

— Он у вас с рождения воды боится? — cо спокойным лицом задал вопрос моей Матери тренер. — Или тонул где?

— C рождения… — смущенно ответила Мать.

Мое рождение совпало с ясным летним августовским днем. Это произошло в роддоме небольшого подмосковного городка в тот самый год, когда вся страна продолжала жить впечатлениями от летней Московской Олимпиады 1980 года. Беременная мною 18-ти летняя девушка все лето отходила не только с большим круглым значком на груди с изображением олимпийского медведя, но и с таким же «большим круглым» животом. По сути, это был военный городок, населенный многочисленными офицерскими семьями. В тридцати минутах езды от этого населенного пункта располагался военный аэродром, на котором, собственно, и служил мой отец.

В ясный августовский день, День Военно-воздушных сил, на построении полка, командир воинской части вывел моего отца из строя и от лица командования поздравил его с рождением сына.

— Летчиком будет! — пожав руку еще совсем молодому прапорщику, во весь голос сказал грозный седовласый командир в парадной форме небесно — синего цвета, после чего также громко чихнул.

Авиация… Это не только романтика, не только небо и самолеты… Это еще и сотни литров неучтенного авиационного спирта. Командование части до какого-то момента закрывало глаза на пьяные выходки начальника склада горюче-смазочных материалов Скорина только лишь потому, что за него из самого Владивостока приезжал просить родной брат моего деда — Скорин Иван Антонович — фронтовик и морской офицер-орденоносец. Тем не менее, рано или поздно любому терпению приходит конец. Отца все-таки уволили из рядов Советской Армии, и наша семья, включая моего младшего Брата, переехала в Москву. В столице тогда еще Советского Союза родители на самой окраине города стали снимать жилье и готовиться к встрече нового 1987 года. Этот год был годом их надежд. В наступающем году отец должен был найти новую работу, мать планировала выйти из декретного отпуска и поступить в педагогический институт на заочное отделение, а я готовился пойти в 1-й класс самой обычной московской средней школы.

Когда самый главный человек в Советском Союзе — Михаил Сергеевич Горбачев — торжественно поздравлял по телевизору всех жителей моей необъятной Родины с наступающим Новым годом, я задал отцу вопрос:

— Пап, а что у него на голове нарисовано? — имея в виду большое родимое пятно, покрывавшее почти всю центральную часть его блестящей лысины.

В этот момент отец только — только закончил уплетать свой любимый салат с горошком. Неторопливо дожевав и так же неторопливо утерев уголки рта бумажной салфеткой, он ответил:

— Это — карта Советского Союза, сынок…

Сказав это, с еще более серьезным видом, он налил себе полную рюмку холодной водки и, резко выпив ее, продолжил:

— Вот вырастешь, станешь самым главным человеком в нашей стране, и тебе такую же на башке забабахают…

— А ее что, обязательно нужно на голове носить? — удивленно спросил я.

— Нууу… можно и на другом месте, — по-прежнему с серьезным видом ответил отец и продолжил, — Но представь: встречаешься ты с американским президентом, а он тебе задает такой вопрос:

— Ты кто такой?

А ты ему:

— Я — Савва Скорин! Самый главный в Советском Союзе!

А он тебе:

— Чем докажешь, Савва Скорин, что ты самый главный в Советском Союзе? — продолжал отец, — И, вот тут тебе придется снять штаны и показать ему свою жопу… Поэтому, лучше на башке.

— Почему тогда у американского Президента на голове ничего нет?! — быстро смекнул я.

— Нууу.., — на секунду задумался отец, — значит, ему нравится каждый раз снимать штаны…

Детально представив себе встречу двух лидеров, я уже тогда понял, что не очень-то и хочу быть «самым главным» в своей стране. И уж тем более — показывать этой стране свою плоскую задницу…

Отец и после переезда в Москву продолжил пить. Пил он часто и много, никак не участвуя в нашем с Братом воспитании. Отличительной особенностью его поведения была агрессия к моей матери. К счастью, нас с братом он никогда не трогал, ни за что не наказывал и никогда не учил жизни. Наступивший год действительно стал переломным в его судьбе, поскольку через несколько месяцев он был пойман на контрабанде коллекционных книг. Так он загремел в тюрьму. На фоне постоянных стрессов, унижений и безденежья мать все чаще стала приобщаться к алкоголю. В это самое время в нашей квартире начали появляться сомнительные гости. Поскольку мать в молодости была очень красивой женщиной, не выглядевшей на свой возраст, за ней хвостом стали плестись различного рода кавалеры из всех социальных слоев…

Через три года Скорин-старший вернулся из мест заключения. Он попросил у всех нас прощения и мы снова стали жить вместе. Начинался новый этап в жизни моей семьи. Отец вернулся совершенно другим, как мне показалось тогда, более смелым и даже дерзким. Начало 90-х было не только эпохой тотального дефицита, но и повсеместного распространения коммерции. Его предприимчивый ум быстро сообразил, на чем он сможет заработать хорошие деньги.

Через месяц после возвращения он уже договаривался с заведующими продовольственными магазинами, перекупая у них мелким оптом алкогольную продукцию и затаривая ящиками с ликвидным товаром нашу квартиру. Со всего района зависимая от алкоголя «братва» приходила закупаться у нас по цене в два, а то и три раза выше рыночной. Понятно, что отец сразу же привлек меня как старшего сына к стартующему семейному бизнесу, функционирующему 24 часа в сутки. В мои основные обязанности входило открывать клиентам двери, брать купюры, передавать товар и следить за «кассой». Часто работать приходилось и ночью, регулярно подрываясь с кровати, услышав громкий звонок в дверь. Утром следующего дня я просыпался, завтракал и снова шел в школу. Надо отметить, что делал я свою работу профессионально, потому что это был далеко не первый мой опыт в коммерции.

— Сын! Что по вчерашней кассе? — громко задал отец свой вопрос, находясь в ванной.

— Пятьсот двадцать восемь рублей и шестьдесят копеек, — ответил я, достав из кармана брюк свой блокнот и заглянув в него.

— «Серебряк» приходил?

— Да, шесть ящиков забрал. Деньги в столе.

— «Мотор» вернул долг?

— Он вчера половину вернул — двеннадцать рублей. Просил меня подождать еще три дня, но я дал сутки, до сегодняшнего вечера.

Отец, видимо, остался доволен моим ответом, но промолчал.

— Примерно в восемь часов привезут «чернила». Думаю, ящиков пятьдесят. Будь дома, поможешь «Рыжему», — поставив меня перед фактом, сказал отец.

«Чернилами» он называл дешевое плодово-ягодное вино.

— Пап, — осторожно обратился я к отцу, — я хотел сегодня после школы в гараж пойти. Две недели не было выходных…

Отец вышел из ванной, вытирая руки и лицо полотенцем, наклонился ко мне и спросил:

— Что у тебя в гараже?

— Да, так… дело одно…

— Какое дело, Савва? — глядя прямо в глаза, повышенным тоном спросил он.

— Я… в общем, я стеклотару собрал там. Хочу сдать сегодня.

— Бутылки собираешь? — спросил отец, доставая из шкафа свою одежду.

— Мужики cобирают… под меня.

Он улыбнулся, оголив свой недавно вставленный золотой зуб, и продолжил:

— Ладно, занимайся своей стеклотарой. До темноты домой! Заметано? — в приказном тоне сказал он.

— Заметано! В девять буду дома, — радостно произнес я, и уже почти выбежал из квартиры, как снова услышал его голос:

— Стоп! А, сколько тары собрал?

— Ящиков двести… — ответил я.

— Сколько??!! — прокричал он. — Ни хрена себе! Стекольный король на районе… Дуй в школу!

Несмотря на то, что я очень здорово помогал отцу, денег он мне не платил. Считал, что кормит нас с Братом, одевает, а, значит, этого достаточно. Именно поэтому я старался приложить все усилия, чтобы в моих карманах всегда водились деньги. Вспоминая нищету последних трех лет, я не хотел больше возвращаться в прошлое.

Свои самые первые деньги я попытался заработать еще во втором классе. Сидя на перемене за партой, я увидел одноклассника, играющего с десятирублевой купюрой, разорванной пополам. Судя по тому, как он с ней обращался, я понял, что никакой ценности она для него не представляет. Тогда я просто взял и убедил его обменять эти обрывки на мой пластмассовый компас. Придя домой, я аккуратно склеил купюру и показал ее матери. Чтобы она не задавала лишних вопросов, пришлось соврать ей, cказав, что деньги я нашел во дворе нашего дома. Вечером того же дня раздался телефонный звонок — это в истерике звонила Мама того самого мальчика…

Нет, я не покаялся. Не покаялся ни через десять минут после телефонного звонка, ни через час, когда уже стоял на пороге отделения милиции, куда меня привели мои Мать и Бабушка в воспитательных целях. Для меня это была абсолютно честная сделка: я не присвоил эти деньги, а обменял с согласия их владельца. Но мои близкие думали иначе. Они смотрели на меня, как на каменного истукана, стоящего перед кабинетом участкового милиционера, строившего из себя юного героя гражданской войны. Еще через минуту Бабушка разрыдалась, поставив тем самым свою дочь в неловкое положение. Они тогда здорово переругались между собой. Мать получила маленькой бабушкиной сумочкой по спине, и через полчаса я уже был дома, уплетая сделанные с бабушкиной любовью блины со сметаной. Бабуля не жила с нами, но в самые критические моменты готова была, как внештатный спасатель, прибежать к своим внукам на помощь.

Вечерами, когда соседняя комната наполнялась незнакомыми мне людьми, я брал в левую руку простой карандаш и начинал рисовать. Через какое-то время я осознал, что могу рисовать не только левой, но и правой рукой. А еще позже понял, что все тоже самое могу делать обеими руками. Одновременно…

Хотя мне не были знакомы ни техника рисования, ни законы композиции, интуитивно я чувствовал, что рисунок должен выглядеть так, а не иначе. Чаще всего я рисовал натюрморты, а моим самым любимым художником был голландец Ван Гог. Я уже тогда много читал про него, зная и о его больном воображении и об особенностях его смерти. Я очень любил Ван Гога. И не только как художника. Любил как человека. Большой настенный календарь с изображением его натюрморта с двенадцатью подсолнечниками висел тогда над деревянной кроватью в моей небольшой комнате. Этот календарь был куплен мной в соседнем с нашим домом книжном магазине, только вот уже не вспомню, за какие деньги.

А иногда мне просто «фартило», как называл это мой отец. Весенним майским днем, возвращаясь домой из кинотеатра, я заметил у входа в продовольственный магазин высокого широкоплечего милиционера, держащего за руку пожилую цыганку в ярком цветастом платке. В это время его низкорослый и худощавый напарник высыпал в стоящую рядом большую урну содержимое огромной картонной коробки, с которой ее и задержали.

Дождавшись, пока милиционеры уведут цыганку за собой, я заглянул в урну и увидел целую гору леденцов в форме монет в разноцветной фольге. Это был продукт подпольного производства. Сняв с себя майку, завязав ее верхнюю часть на узел, я начал набивать ее сверху донизу тем, что уже завтра планировал продавать по максимально высокой цене. Мои ноги несли меня домой со скоростью эфиопского легкоатлета Мируса Ифтера, взявшего на той самой Московской Олимпиаде две золотые медали. Таких эстафет получилось три. Через сорок минут, я уже стоял перед собственной кроватью, усыпанной невероятно ликвидным товаром — сладкими монетами, отлитыми по подобию советского металлического рубля образца 1970 года с изображением профиля вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Быстро посчитав, общую стоимость своей добычи, я понял, что стал обладателем целого состояния…

У меня получалось делать деньги на всем: я продавал марки, производил на кухне своей квартиры леденцы, покупал и перепродавал спортивный инвентарь, жевательную резинку, проводил школьные мероприятия. Я мог купить скейтборд за 19 рублей, покататься на нем пару дней и продать за 25. У меня неосознанно получалось из ничего делать капитал. Это было, пожалуй, самым увлекательным занятием из всех, которыми я занимался в детстве. Намного увлекательнее игры в футбол, походов в кино и даже увлекательнее рисования. Несмотря на то, что я любил читать, я редко дочитывал книгу до конца, поскольку на нее, как правило, не без моих усилий, всегда находился очередной покупатель.

И, все-таки, самой большой моей страстью были самолеты…

Теплыми летними ночами, завершив рабочий день, я набивал карманы своей летней куртки свежим ароматным ржаным хлебом, после чего брал с собой, купленный за свои же деньги в комиссионном магазине кассетный плейер SONY и тайком, через пожарный люк, вылезал на покрытую застывшей черной смолой крышу нашей пятиэтажки. Если день был знойным, крыша успевала нагреваться до состояния, когда смола под ногами приходила в легкое движение и могла сохранять на своей поверхности следы от моих кроссовок. Там, наверху, я сбрасывал с себя куртку, стелил ее вместо лежака и удобно ложился на спину. Только на крыше я отчетливо ощущал все звуки и запахи ночного города, которые перемешивались с запахом свежей хлебной горбушки. Легкий августовский ветер трепал неухоженные мальчишечьи волосы, таким образом благодаря меня за то, что я не забываю о нем. Моей любимой музыкальной группой в то время была The Kelly Family, а самой любимой их композицией — «Fellin love with an Alien». Нажав на плейере клавишу «Play» и заложив руки за голову, я начинал фантазировать…

Мой взгляд в такие моменты был устремлен в бездонное ночное небо, наполненное сигнальными маячками авиалайнеров, пролетающих сквозь скопления миллиардов звезд млечного пути. Млечный путь лучше всего просматривался на ночном небе именно в августе, в месяце моего рождения. Наблюдая за движением самолетов, я представлял, что это движутся кометы, путешествующие из одной части вселенной в другую. Каждая из таких комет управлялась особенными людьми — пилотами, которые даже не подозревали, что где-то далеко внизу за их ночными полетами наблюдает один мальчишка, бесконечно завидуя им…

Когда еще отец служил в армии, я часто видел написанные краской на ливреях больших транспортных ИЛ-76 имена и фамилии каких-то, видимо, очень героических людей.

«Вот, если бы когда-нибудь моим именем назвали такой же громадный самолет! — думал я. — Взлетает он такой, а люди внизу смотрят на него и читают: „Савва Скорин“… А я сижу весь такой серьезный в кабине пилотов, крепко держу руками штурвал и ни на что не отвлекаюсь… Все потому, что профессия у меня такая… героическая».

А еще я часто задумывался над природой числа Пи, о существовании которого узнал на одном из уроков математики. Вообще я не любил математику. Сам не знаю, почему. Не любил и все. Может, потому что скучно объясняли. Или потому, что я, и вправду, был бестолковым, как часто отзывались обо мне учителя. Но одна деталь в этом предмете захватила меня настолько, что я не мог не ломать над ней голову, особенно в тот самый момент, когда мои глаза были устремлены в бесконечное ночное небо.

«Вот что, если бы прямо сейчас на крышу моего дома приземлились Они… люди с другой планеты? — задавал я сам себе этот загадочный вопрос. — Их знания о числе Пи, которыми Они будут обладать, совпадут с моими или нет?! Если совпадут, значит, природа числа Пи для любого уголка Вселенной одинакова… И, видимо, у этих ребят есть те же условия для создания космических двигателей. А если не совпадут?! Тогда они просто не смогут изобрести такой двигатель….и я никогда не увижу их у себя на крыше и там, в Вечности…».

Вдруг в тот самый момент, когда я размышлял обо всем этом, кто-то осторожно дотронулся до моего плеча. От неожиданности я дернулся, будто бы меня хорошенько ударило током, одновременно резким движением руки сбросив с себя наушники.

— Мама!!! Я чуть не обос… — сказал я. — Что ты тут делаешь?!

— Савва! — обращалась ко мне Мать. — Ты снова на крыше?! Отец зовет. Дядя Саша вернулся…

Впервые я узнал о существовании наркотиков, когда на месяц исчез родной брат моего отца, дядя Саша. Вся наша семья не надеялась уже увидеть его живым. В итоге он объявился сам. В день его возвращения в нашем туалете после его визита еще долго стоял стойкий неприятный специфический запах мочи, который я ни с чем так и не смог сравнить. Поэтому в тот день я принял решение в туалет не ходить и искусно мочился в умывальник…

Из разговоров взрослых я понял, что дядю Сашу «посадили на иглу». Еще через несколько лет, холодным ранним весенним утром, мой отец найдет его мертвым, лежащим на уличной скамейке во дворе соседнего дома. В тот момент я еще не знал, что убийцей моего родственника стал «спидбол» — смесь кокаина с героином. Перекрёстное взаимодействие психостимулятора кокаина и опиоидного наркотика героина вызвало у него острую сердечную недостаточность. Дядя Саша не дожил всего несколько месяцев до своего 28-летия, навсегда оставив тогда еще совсем маленького сына и моего двоюродного брата Пашку без отцовского плеча…

На похоронной процессии я шел рядом с отцом. Это был единственный раз, когда я видел его слезы.

Большинство учителей в школе, не догадывались, что мои действия и поступки являются в большей степени неосознанным поведением, поэтому так же неосознанно забивали меня в неврастеники.

Учился я плохо. Домашние задания почти никогда не выполнял. Мне и в самом деле было не до учебы. Загрузить, отгрузить, принять, съездить, забрать, получить, посмотреть за Братом, убраться в квартире, приготовить обед, послать подальше нетрезвых покупателей и сбегать за сигаретами — таким был неполный список моих ежедневных обязанностей. Дела с учебой стали обстоять еще хуже, когда я начал заикаться. В очередной ссоре, нетрезвый отец схватился за кухонный нож, пытаясь ударить им мать. Я вовремя успел прибежать на душераздирающий крик и ухватиться за лезвие ножа обеими руками. В тот день я держал лезвие смертельной хваткой, опасаясь за жизнь самого родного мне человека. Впав в истерику и наполнив квартиру невыносимо громким детским криком, я не чувствовал боли… Увидев струящуюся из моих сжатых кулаков кровь, отец моментально пришел в себя и больше с ножом я его никогда не видел. Но после этого события я «замкнулся», получив на долгие годы серьезные проблемы с речью.

Несмотря на все то, что происходило в моей жизни, отец продолжал оставаться для меня близким человеком. Именно он привил мне любовь к футболу. Заставил полюбить баню. Приучил перед каждым выходом из дома чистить обувь. Благодаря ему, я стал слушать Beatles, Deep Purple, Nazareth и Nautilus Pompilius. А еще я восхищался его воле. Устав от длительного запоя, он мог проснуться рано-рано утром, надеть на себя спортивный костюм, кроссовки и несколько часов бегать по стадиону. Вернувшись домой, Скорин-старший переодевался, брал дубовый веник и еще на несколько часов уходил в городскую баню. Трезвый и бодрый, отец в очередной раз начинал свою жизнь сначала…

Единственным человеком в школе, всегда встававшим на мою защиту, была Алла Ивановна — преподаватель русского языка и литературы, невысокая женщина с удивительно сильным характером. Это было даже тогда, когда стоял острый вопрос об отчислении меня из школы за драку с учеником из параллельного класса. Его фамилия была Гришин. Никто в школе не называл его по имени. Гришина старались обходить стороной все, в том числе, и я. Все потому, что он был единственным на параллели, кто не боялся бить в лицо. Все мальчишки боролись, «пинали» друг друга, били подзатыльники, а он сразу бил кулаком в лицо, разбивая нос, брови и губы всем, кто становился у него на пути. Он давно состоял на учете в детской комнате милиции, но это никаким образом не влияло на его поведение. И вот наступил день, когда я вынужден был заступиться за себя, даже перед страхом жестокой расправы. С его стороны в мой адрес прилетела шутка. Шутка касалась моих все еще перебинтованных и так долго заживающих кистей рук.

Уже не помню, как он оказался сверху, повалив меня на спину. В абсолютной ярости мой соперник продолжал хаотичными ударами прикладываться по моему лицу. Из моего носа и губ ручьем лилась кровь. Гришин же, не скрывая эйфории, продолжал «мочить» меня, упиваясь своим превосходством.

«Хватит!!! Не надо!!!» — закричал я, пытаясь закрыть руками свою голову.

Еще через несколько секунд его кто-то очень сильно дернул за пиджак, отбросив от меня на несколько метров. Моим спасителем оказалась директор школы.

В тот день меня сразу же отправили в медпункт, а после отпустили домой. Я бежал из школы в сторону дома, вытирая на бегу рукавом льющиеся из заплывших глаз горькие слезы. Было бесконечно стыдно и обидно за себя. Обидно не от того, что мое лицо было разбито и похоже на тыкву, а от того, что я сдался. Как сопливая девчонка, завопил «Не надо!!!» на виду у целого класса…

Утром следующего дня я уже стоял у доски перед одноклассниками и своим классным руководителем… Стоял с абсолютно потухшим взглядом и все еще остающимися в грязных бинтах, порезанными столовым ножом кистями рук.

— Ну, что будем делать, Скорин? — тревожно спросила Алла Ивановна. — Очередная драка…

Я молчал.

— Ты же неплохой мальчишка! Пойми, я больше не смогу закрывать глаза на подобные вещи, Савва!

В тебе как-будто живут два абсолютно разных человека, — продолжила она и, встав со стула, медленной походкой пошла в противоположный конец класса, держа в руках длинную указку.

Мои глаза неподвижно смотрели в пол. Да, меня мучила совесть. Но мучила не оттого, что я слышал сейчас, а оттого, что я наконец-то посмотрел на себя со стороны. Перед классом стоял самый бестолковый его ученик… ученик, которого совсем недавно исключили из секции плавания за непосещаемость… который по итогам четверти стал самым отстающим в классе… ученик, с которым уже давным-давно, не общались одноклассники, посмеиваясь над его дурацким внешним видом и каждый раз передразнивая его сэ..сэ..сэ..удорожную речь. И вот теперь еще эта драка, вопрос об отчислении из школы…

— Алла Ивановна, — негромко произнес я, — я и сам хочу… ис..пы..пы..пы..пыы..равиться… — произнес я и разрыдался, стараясь максимально отвернуть свои мокрые глаза в сторону, скрывая их от любопытных глаз.

Очень хотелось сказать классной «простите меня», но я понимал, что не выдавлю из себя эту чертову фразу. Тем более, что вокруг все еще был слышен тихий ядовитый смех тех, для кого моя речь была веселым спектаклем.

В этот самый момент неожиданно раздался громкий хлопок, и куски деревянной указки, которую Алла Ивановна держала в руках, мгновенно разлетелись в разные стороны, попадая в сидящих рядом учеников. На этот раз классный руководитель обращалась не ко мне.

— Если еще хотя бы раз… я услышу чей-то подлый смех, я разобью еще несколько таких указок, но только уже не о парту! — пытаясь сдерживать свой гнев, произнесла она. — Меня все услышали???!!! — громко прокричала вышедшая из себя женщина. — Что вы знаете о жизни вашего одноклассника?! Хотя бы раз! Кто-нибудь из вас поинтересовался, почему Скорин скатился на самое дно? Почему он не учится? Почему приходит с грязной головой в школу и черными, как у сантехника, ногтями? Почему ваш товарищ заикается? Почему он постоянно дерется, в конце концов?!

Класс молчал…

Опустив глаза, весь класс молча слушал речь своего классного руководителя. Речь человека, с которым я не мог не делиться многими эпизодами из собственной жизни, включая многочисленные попытки спасти мать от суицида или смертельных угроз со стороны пьяного отца. Думал ли я когда-нибудь о том, чтобы самому уйти из своей собственной никчемной жизни? Да. Пару раз… В самые тяжелые минуты накатившего отчаяния я отчетливо представлял себе, как сделаю это. Только об этом никто никогда так и не узнал. Даже Алла Ивановна… Зато она знала о тех периодах, когда мы с Братом голодали, заставляя меня тащить домой сетки с картофелем и яблоками, выращенными на ее ухоженном дачном участке. Эта женщина знала обо мне больше, чем знали на тот момент мои собственные родители…

— Молчите?! — продолжила она.

— Скорин дерется, потому что, несмотря на свой жалкий вид, он единственный из вас, у кого есть достоинство! И именно оно никогда не позволит ему терпеть унижения даже от тех, кто сильнее его…

В очередной раз классная поручилась за меня, выпросив у директора самый последний шанс, который я уже не имел права просрать, как бы выразился мой отец. Тогда же я принял окончательное решение стать военным летчиком, дав себе обещание, что никогда больше — ни в драке, ни в бою — я не промолвлю ни единого слова и не разрешу себе сдаться, даже если придется пойти на свой первый и последний в жизни таран.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 440