электронная
Бесплатно
печатная A5
273
18+
Алмазный таракан

Бесплатный фрагмент - Алмазный таракан

Современная проза

Объем:
110 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-0687-5
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 273
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Алмазный таракан

Быть может твой единственный алмаз простым стеклом окажется на глаз.

Эту историю поведала мне одна пожилая дама. Осенью, я заметил ее у дверей нашего ювелирного дома: облаченная в траурные одеяния, и закрытая черной вуалью, она несла небольшую коробку. Мы довольно быстро нашли общий язык, и принялись согласовать детали заказа. Кое-что было странным: о чем бы мы не говорили, что бы не обсуждали — ее глаза оставались глубоко печальными, нечто тяготило ее. Дама все время твердила, что обладает особым камнем, и ей хочется получить из него совершенно особенную вещь. Дрожащей рукой она протянула мне бархатный мешочек. Я извлек содержимое, и застыл в ощущении полного восторга. Настоящий черный бриллиант поразительной чистоты! По всем характеристикам я назвал бы его лучшим из всех черных бриллиантов, что доводилось видеть. Я уже представлял огранку и само украшение, понимал как именно подчеркнуть совершенство алмаза, но пожилая дама ошарашила меня одним лишь словом: «Таракан». Не выказав удивления, я взглянул на нее.

— Сделайте из него брошь в виде таракана, — продолжала она.

Не имея привычки навязывать свои идеи заказчикам, я согласился.

— В таком случае, мадам, это будет самый красивый таракан, когда-либо сотворенный человеком.

— Это все, чего мне остается желать, — с грустной улыбкой ответила траурная дама.

По началу идея с тараканом мне претила, но все же не выходила из головы. Уже на следующий день я с нетерпением ждал, когда завершу один из заказов, чтобы взяться за насекомое. Сложно представить, что безумное сочетание совершенного камня и невзрачной букашки вылилось в изумительный танец творца и творения. Во время работы я перестал ненавидеть тараканов — я их полюбил, изучал, разглядывал — даже восхищался! Мне хотелось сотворить самого красивого и, к счастью, удалось.

Через месяц дама явилась забрать заказ лично, все также одетая в траурный наряд. Я протянул ей коробочку, украшенную нашим фамильным символом, но она медлила с открытием. Страх вероятного разочарования замер на ее лице. Признаться от волнения замер и я сам. Открыв коробку, она на мгновение застыла, а затем горько расплакалась. Сквозь слезы дама благодарила меня, называла настоящим мастером, заключающим в камень частичку мироздания. Она все плакала и плакала, а я не мог на это спокойно смотреть. Не сочтите мой поступок за фамильярность, но из лучших побуждений я попытался успокоить ее, предложив чаю. И тогда, под звон лучшего сервизного фарфора, утирая неукротимые слезы, она поведала мне свою историю.

***

Это был первый рабочий день на новом месте. Я сидела в пустом кабинете в кресле начальника, которое было мне явно велико. Белые стены, усеянные эскизами дизайнерских платьев и фотографиями моделей, навевали скуку. Да — это было неплохо тогда, но требуется что-то другое сейчас. И в отличие от своей предшественницы, я это прекрасно понимала.

Гордость переполняла меня: когда-то исполненная надеждами студентка, а сегодня главный креативный директор самого влиятельного модного журнала. До этого я работала на другую модную компанию, рангом по ниже, и по правде сказать, особой разницы не заметила, в нашей сфере все было одинаково: модели под кайфом изображали томную страсть, обленившиеся колумнисты насвистывали одни и те же мелодии, а реклама заполонила добрую часть материала. Общество все еще заглатывало наживку из красивых картинок, но уже не так охотно.

С насмешкой я разглядывала завалы из папок, наполненных провальными проектами и незавершенными делами — наследство, которое оставила Эмилия, та самая чье место я заняла. Тогда ей было сорок шесть, она носила небрежное каре, слишком активно таращила глаза и поджимала губы, во всем облике сквозил кризис. Я ошибочно принимала это за стервозность. Помню удивилась, когда за обедом с коллегами узнала, за что ее уволили. Напившись, она отключилась и обмочилась в пресс зоне перед важным мероприятием. Официально все списали на переутомление и слишком плотный рабочий график. «А ведь это был даже не передоз! Она просто оскотинилась настолько, что забыла кем является и где находится», — сплетничала совсем юная девочка администратор. «Вы ведь в курсе, что ее бросил муж? Бедняжка отчаянно ищет хоть кого-нибудь, чтобы не выглядеть неудачницей», — продолжала колумнистка, разрезая салатный лист пополам.

Мне казалось логичным связать упадок журнала с неудачницей Эмилией. Я была далека от понимания, что проблемы не у журнала — а у целой индустрии, и оскотинилась не только Эмилия, но и вся модная рать. На мгновение я помрачнела: представила себя на её месте. А если и у меня ничего не получится, если меня уволят? Но тут же отмахнулась от подобных мыслей: я была молода, бесстрашна, амбициозна, и до неприличия уверена в себе; весила пятьдесят идеальных килограмм при росте сто семьдесят сантиметров. Меня нисколько не смущал факт, что за все кроме молодости и роста мне следует благодарить аддерол, на который я подсела, на последних курсах университета. «У каждого свой допинг», — утешалась я. У меня всегда была кладезь аргументов, чтобы оправдать зависимость: подруга Энн пьет каждый вечер, а Лили бессмысленно плодит детей, чуть ли не с каждым встречным, главный директор журнала предается гнусным оргиям в закрытых клубах, а многие мои приятели вообще скатились до героина. И что в сравнении со всем этим аддерол? Просто небольшой помощник в бешеном ритме современной жизни. Дозировки выросли со времен учебы, но и нагрузки повседневной жизни усиливались. Я делала перерывы, не превышала свою норму и почти никогда не бывала голодна! Не было нужды даже в спиртном и сигаретах — казалось все под контролем. В глубине души я знала, что без аддерола потеряю больше половины своей производительности и харизмы. Представляете как бы это отразилось на моей работе? Аддерол делал из меня отличного трендсеттера и креативщика, я могла работать по двадцать часов в сутки и никогда не думать о своем весе. В то время мы все были одержимы собственной эффективностью и худобой.

Первый же рабочий день стал особенным. Я решила пропустить обед, и отправиться на машине куда глаза глядят — в поисках вдохновения. Разъезжая по городу, мне приходилось разглядывать магазины и проходящих людей. Блуждания в центре наскучили мне также быстро, как и пресные модели на стенах офиса: пришлось сменить курс к отдаленным улицам. Довольно бесславно я кружила до тех пор пока не поняла, что обед скоро закончится, а идей у меня все еще нет. Я жутко боялась, что если не предоставлю ничего интересного в первый же день, то часики затикают в обратном направлении. В самом деле, здесь легко расстаются с сотрудниками, даже теми кто отработал добрых пятнадцать лет. Что говорить обо мне, только что пришедшей?

Я отправилась бродить по улицам, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то: это могло быть особое падение света, девушка, одетая в кричащий ансамбль вещей, или выбивающийся на общем фоне цвет. Знаете у меня на это был настоящий нюх. Внутри все кричало — то, что нужно витает в воздухе, стоит только присмотреться. Так прошел час моих поисков, уже обреченная я плелась обратно к автомобилю, как вдруг услышала голос за спиной: «Вы что-то уронили».

Оглянувшись, я не сразу заметила сидевшего на крыльце молодого человека: его серые одежды сливались с индустриальным пейзажем района. В паре шагов валялся мой кошелек. Кажется я хотела достать его, чтобы купить воды? Или сначала хотела вернуться к машине? Последние месяцы у меня бывало путались мысли, но я была уверена будто во всем виновато переутомление, а что же еще? Молодой человек, тем временем, и не думал помочь мне с кошельком. В итоге, пришлось самой вернуться и наклониться, чтобы подобрать бумажник. Распираемая возмущением и любопытством я подумала: «Никаких манер, ну и воспитание». Под предлогом благодарности подошла ближе, но на самом деле хотела разглядеть незнакомца.

— Вот пять долларов, и спасибо вам! — сказала я, протягивая банкноту.

Он на мгновение взглянул на меня, а затем продолжил курить.

От этого взгляда мои ноги подкосились. Неужели аддерол? У меня начались галлюцинации? Сердце заколотилось, а ладони мгновенно вспотели: у смотревшего на меня человека были полностью черные глаза! Совсем черные, даже белки глаз. Я подумала, будто схожу с ума. В ответ на мою реакцию незнакомец лишь усмехнулся, выпуская из себя дым:

— Ничего, все так реагируют, — сказал он после очередной затяжки.

— То есть, мне не кажется? — пролепетала я, попутно благодаря небеса за то, что — это не побочка от любимых таблеток.

— Нет. Врожденная аномалия, — отозвался он.

Когда я пришла в себя, то поняла насколько глупо смотрюсь со стороны: все еще стою с пятидолларовой купюрой в руке, на высоченных каблуках. «Давай покатаемся?», — предложила я. Спасибо таблеткам, иначе испугалась бы его как черта и убежала бы прочь. Но вместо этого, сейчас я видела его под софитами подиума, вспышками фотоаппаратов, и в самых лучших костюмах. Боже мой! Как красив он был: высокие точеные скулы, тонкий, но мужественный нос, почти демонический изгиб губ в сочетании с особенностью глаз; инфернальная внешность предвещала переворот в представлениях о моде и красоте.

— Поехали, — он затушил и выбросил окурок.

— Так как тебя зовут?

Мы уже двигались в направлении головного здания журнала, и я думала с какой стороны подойти к нему, чтобы завлечь в наш офис.

— Джон, — коротко ответил он.

— Не спросишь как зовут меня? — кокетничала я.

— Нет.

— Неужели тебе совсем не интересно?

— Нет, — он едва заметно улыбнулся.

— Ну и ладно, — я сделала вид будто надулась.

Мы много гуляли, посетили какую-то забегаловку быстрого питания, где я и сама не заметила как, съела целый бургер и картошку фри, когда последний раз такое было? Мне приходилось говорить без остановки, что было легко и даже приятно. Забавляло удивление в глазах прохожих — мы были той еще парочкой, мрачный и пугающий он, и хрупкая, стильная я. Несмотря на отстраненность, было ясно, что Джон совсем не против моего общества, а скорее наоборот. Тогда я и решилась: «Послушай, — говорю я ему, — а ты хотел бы изменить свою жизнь?». В ответ он лишь пожал плечами.

— Я имею в виду, получить классную работу, деньги, стать популярным?

— Никогда об этом не думал, — ответил он, докуривая очередную сигарету.

— Ай, тебя бесполезно спрашивать. Идем со мной, я открою тебе новый мир, и поверь, ты будешь мне благодарен!

Я схватила его за руку и повела через стеклянные двери нашего модного дома. Коллеги все как один замирали в недоумении: парень с черными глазами, татуировка таракана на всю руку… От него за милю несло табаком; он ворвался в нашу прекрасную обитель, никого не оставив равнодушным. С каждым новым взглядом, я все больше понимала насколько оказалась права, фурор, который произведет его появление на страницах глянца, был неизбежен.

Джон с любопытством ребенка изучал нашу рабочую обстановку, прежде он не видел этой стороны мира. Мы стали работать вместе. Он был удивительно фотогеничен, фотографы обожали его. Какую бы позу он ни принял, каким бы ни был свет и декорации — Джон всегда получался органично, несмотря на свою особенность, по началу многих пугавшую. На одной из фотосессий в помещение залетела муха, которую кто-то попытался прихлопнуть. Джон с улыбкой попросил не трогать ее, и выгнал одним движением руки. Девочки модели тогда хихикнули: «Надо же с виду такой мрачный, а внутри прямо размазня».

Мы виделись каждый день, приходилось посещать много красивых мест, чтобы получить отличные снимки. Я заметила, что Джон, как будто стал больше улыбаться. Подготовка к первому номеру сезона шла на всех парах, когда наш главный редактор сказала, что имя Джон никуда не годится, и с того дня ему был назначен псевдоним «Дэмиан» — демоническое имя, призванное подчеркнуть и без того яркую индивидуальность. Затем последовал выпуск номера, рекордные продажи, мой профессиональный триумф и бесконечная череда фотосессий, конференций, благотворительных ужинов, презентаций. Все хотели видеть у себя Джона, потрогать его, сфотографироваться, а девушки, из интереса, переспать.

На одном из таких ужинов напротив него посадили модель больную анорексией. В конце вечера ей надлежало сказать, будто она лечится и мило улыбнуться. История ее болезни прозаична: один фотограф сказал, что камера не любит ее, потому что она жирная. Стоит ли говорить, что жирной она не была. Адриана, так ее звали, еще не дошла до стадии живого скелета, но уже мчалась к ней на всех парах. И вот в какой-то момент она, еле слышным слабым голосом обратилась к Джону:

— Уходи! Беги отсюда. Здесь все холодны и мертвы, а ты еще теплый и живой..

— Что ты там бормочешь Адриана? — возмутилась я тогда. Может тебе нужно на свежий воздух?

Она расплакалась, а Джон не сводил с нее глаз.

Через время работа все еще кипела, у меня появились другие проекты, мы с Джоном стали редко видеться даже на работе. Постепенно из сенсации он превратился в обыденность, в мире моды все быстро приедается. Он продолжал работать, но выглядел каким-то потухшим, привычное состояние депрессии возвращалось к нему. Джон превратился в игрушку, забавляющую толпу. Мы пустили его уникальность в тираж, проштамповали миллионами копий, и с каждой из них он терял свою силу.

Деньги от того ажиотажа не принесли счастья ни мне ни ему. Я — оставалась все той же белкой в колесе, и самым страшным в моей жизни было чье-то профессиональное превосходство. Джон же совсем перестал улыбаться и почти всегда молчал, он ходил на работу машинально, до конца не понимая зачем все еще делает это. Разумеется друзья у него не появились, какие друзья могут быть в мире, где каждый всюду ищет лишь свое отражение? В какой-то момент он пропал, не выходил на связь; никто не знал где он.

Через время мы узнали — Джон покончил с собой. По всем вопросам полиция общалась с нашим директором, потому как оказалось, у Джона никого не было. Выяснилось, что на самом деле его звали Ричард Грэй, он был сиротой. В квартире Ричарда нашли много книг о насекомых и записку, в которой он просил отдать все заработанные деньги на благотворительность, Грэй подписался почти детским изображением таракана.

В тот момент мое сердце пронзила тупая боль: одиночество преследовало его, а после встречи со мной стало поглощать. Я вселила в него фальшивую надежду в, то что общество может его принять — на самом же деле показала, что оно вообще никогда никого не принимает по-настоящему.

Последней каплей стал звонок от нашего главного редактора: «Очень жаль, что так вышло с Джоном. Но первое, что нужно сделать, пока другие не додумались, так это организовать какой-нибудь благотворительный ужин, посвященный проблемам самоубийств. Осветим этот случай, выставим лучшие фотографии Джона. Пригласи какого-нибудь психолога пусть поговорит об этом. Покажи, что мир моды может быть сострадательным».

Увольнение и последующий тайм-аут: я закрылась в своей квартире с выпивкой и аддеролом, неделями пребывая в амфетаминовом психозе: со слезами билась головой об стену от того насколько мы лицемерны и лживы, а затем истерически хохотала от того, что по другому не получается. Мне стало очевидно: мы не транслируем искусство — мы культивируем вычурность, пошлость вместе излишеством. Мы беззаботно свежуем полуживых зверей, и выдаем это за престиж — у каждой уважающей себя женщины должна быть шубка из натурального меха, даже если температура в ее городе не опускается ниже ноля. Привлекательная дама не должна весить более пятидесяти килограмм, уважающий себя человек должен ходить только под клеймом известных брендов; реклама, биллборды, слоганы и прочие коммерческие мантры, несущие деньги, всегда превыше всего. Подмена понятий наша работа и мы великолепно с ней справляемся. Всё, что за ней стоит — ложь! Все это знают, но кого это волнует, когда главное казаться, а не быть?

Все это дела давно минувших дней… Да, я сменила образ жизни, не без труда, отказалась от аддерола, сделала себе состояние в совсем иной сфере. Но что теперь?.. Я стара и одинока. Дети? Внуки? О нет, со мной лишь мои сожаления.

Не мне вам рассказывать насколько уникален этот бриллиант, пообещайте, что никогда больше не сделаете подобной броши, пусть и с другим камнем! Я хочу, чтобы она навсегда осталась в единственном экземпляре в память о человеке с черными глазами.

***

С тех пор в нашем ювелирном доме и появилось строжайшее правило: никогда не выполнять на заказ тараканов, сколько бы за это не платили. Я дал слово, а свое слово, как известно, нужно держать.

Хрустальное яблоко

Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,

И, кажется, довольны мы вполне!

Я сижу за старинным дубовым столом. Сквозь витраж сочатся первые весенние лучи. Отличный день, чтобы выпить; наливаю себе бренди, делаю глоток и расхаживаю по кабинету. Даже спустя несколько лет не могу поверить, что этот дом теперь мой. Еще сложнее поверить в то, что он совсем не радует, ведь когда-то я теснился в небольшой квартирке с бывшей женой. «Коробка для карликов! Мы живем в коробке для карликов, — начинала она утром, — продай наконец свои картины, — продолжала днем, — …брось все и смени профессию!», — заканчивала ночью. Казалось, моя голова круглые сутки полощется в стиральной машине с грязным бельем.

Но что я мог сделать? Как возразить? «Дорогая Бет, я настолько жалкий и незаметный, что мои картины не продаются, или, дорогая Бет, сегодня я хотел убить себя — потому, что один из моих студентов уже открыл свою выставку! И, о милая Бет, он обрел успех!». Бет методично смешивала меня с грязью, и день за днем я превращался в ничто, до тех пор пока не понял — ничто не нуждается в чем-то: ни в Бет, ни в наших нахальных детях. Эти твердолобые и жестокие сопляки никогда нас и в грош не ставили! Мы вырастили засранцев, но мир правды, дорогая Бет, был тебе чужд. «У нас замечательные мальчики, и если бы не твоя нищенская зарплата, они бы уже давно учились в лучшем вузе!», — твердила ты.

Знаешь Бет, если бы только у них были мозги и капля человечности, они ни за что не предали бы нас анафеме, заклеймив грехом родительского безденежья! Они сами поступили бы в ВУЗ! Пускай даже средней паршивости, как это делают миллионы детей во всем мире. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, насколько же нужно было быть идиотом, чтобы связать свою жизнь с женщиной вроде Бет: до отвращения хозяйственной и до слез прозаичной. Откровенно говоря, теперь, когда мои глаза открыты, а мысли ясны — я с досадой понимаю, что иными наши «мальчики» получиться и не могли. Забитый в угол отец-неудачник, преподаватель в академии искусств, и его жадная глупая жена: результат закономерен — два эгоистичных засранца, воспитанных в бесконечном и беспочвенном тщеславии своей матери.

Жаль, что правила игры этого мира я усвоил так поздно, получить признание лишь к шестидесяти годам, то еще испытание. Слава недаром часто дается молодым — ведь пережить ее последствия проще гибкому пруту, чем трухлявому пню.

Сегодня у меня очередной благотворительный ужин-аукцион. Я распродаю свои полотна, и без сожаления раздам все деньги нуждающимся. К счастью я не унаследовал болезни всех скряг — жадности, напротив, сорю деньгами будто они ничто, а чем еще они могут быть если ценно лишь то, что можно продать?

Мне всегда хотелось жить по правде, честно и скромно, брать талантом и трудом. И к чему это привело? Я оказался персоной нон грата в собственной семье, а для людей сторонних — вообще чем-то не существующим. Помню, когда впервые задумался над ЭТИМ, помню как сомневался, боролся, не верил в себя, но благодаря презрению своей Бет, я сыграл по-крупному, и сорвал джекпот. Терять толком было нечего — брюзжащая жена, и равнодушие детей — таким был мой багаж. И если с Бет я расстался с легкой душой, то черную дыру, оставленную отстраненными детьми, ни что не в силах залатать: ни триумф, ни деньги, ни даже новая любовь. Эта боль со мной навсегда.

Я открываю ящик стола и достаю старый конверт. Пожелтевшая стопка рассказов моего деда. Перебираю пальцами иссушенные страницы и быстро узнаю нужную. На ее полях нарисованы три яблока. Сегодня мой день рождения и я воспринимаю его буквально — несколько лет назад я прочитал этот рассказ и словно переродился: сделал то, о чем ранее не мог бы и подумать.

***

«Передо мной лежат три яблока. Первое Грэнни Смит — зеленое среднего размера с едва уловимым бледным налетом — одного взгляда достаточно, чтобы ощутить его твердость. На вкус оно непременно кисло-сладкое, кислая нота всегда доминирует. Восковая поверхность совершенного плода сулит вероятные сложности для зубов: тяжеловато будет кусать и возможна оскомина. Таким меня не запугать — люблю кислое, ничего не поделать. Бабушка обычно использовала такие для выпечки. Распространенное мнение: зеленые яблоки хороши преимущественно в кулинарии. Возмутительно! Я предпочитаю их исключительно в свежем виде. Мои сорта — фавориты, часто подвергаются нападкам коллег садоводов, мол слишком простоваты они для свежей подачи. Глупости! В их вкусе заключена моя личная вселенная если угодно!

Второе яблоко: темно-красное, величественное. Даже если вы терпеть не можете красный цвет, то первым делом непременно взглянете на него. Сам свет из всех поверхностей предпочел бордовый велюр спелой кожуры, одарив его ярким бликом. Этот фрукт знает себе цену, признанная королева стола сорта Ред Делишес не потерпит конкурентов, и потому здесь никаких споров нет: все в один голос твердят «Подавать исключительно в свежем виде», — пустить такое совершенство в печь настоящее преступление.

Третий плод — золотисто-желтый, по размерам уступает Красной королеве, но не по вкусу. Догадались о ком я? Конечно же сорт Голден Делишес. Если Ред Делишес королева, то Голден Делишес с уверенностью можно назвать принцессой. Ну кто удержится, от того чтобы не попробовать натурально желтое яблоко? К зеленым привыкли все и давно, красные — сплошное великолепие для ртов и глаз, а желтые, как ни крути, довольно необычны. Чем больше золота в яблоке, тем оно ценнее. Мои яблони дают именно такие плоды. Зависть коллег садоводов не знает границ, пятый год к ряду они правдами и неправдами пытаются выудить из меня рецепт. Я делаю хитрый прищур, нагоняю таинственный вид, и говорю будто все дело в особенных удобрениях, о которых я, конечно, не скажу! Тут же начинаются игры в догадки, у которых всегда один конец — раздосадованный сосед уходит со словами: «Так и знал что ты не скажешь!».

Что же тут сказать? Я всего-то разговариваю со своими яблонями, и ухаживаю по их потребностям. Засмеют ведь! Вот и приходится врать, зная, что в сказочную ложь поверят охотнее, чем в простую правду.»

***

Заключение невинного рассказа о яблоках стало моим заклинанием. Тогда, то я и решился!

Резкий стук в дверь вырвал меня из плена прошлого: в кабинет вошел агент. Да, да сложно поверить, что богом забытый старый художник обзавелся агентом, домом и целой сворой потенциальных невест.

— Привет Бернс! Ну как спланировал на сегодня какое-нибудь безумство? — спросил он.

— Пока еще не думал над этим, — отвечаю я.

— Но-но-но. Ты у нас личность экстравагантная нельзя, чтобы ужин прошел уныло и гладко. Мы же договаривались. Или ты опять не в настроении?

— Я устал..

— Ну же! Сегодня твой день рождения, задай им жару. И если не можешь сам, то у меня для тебя пара идей.

— Выкладывай.

— Идея первая: ты нарисуешь одну картину прямо на аукционе, подойдет любая мазня. Вся фишка в перфомансе: мы выносим тебя в большом пластиковом прозрачном кубе, в котором ты сидишь в позе лотоса, типо медитируешь. Ставим ящик на сцену, ты пребываешь в нем где-то минут двадцать пока идут первые торги. Затем, я вырываю микрофон у аукциониста, и объявляю о начале мистерии. Остается лишь нарисовать космические сансары, или что-то типо того, знаешь народ любит такое.

Я зевнул: «В пластиковом кубе — какая гадость. Весь мир забит этим пластиком, он у нас в головах, легких, киты давятся им, а мы продолжаем молиться на полиэтиленовые пакеты.»

Джонатан уставился на меня в недоумении.

— Давай другую идею.

— Ладно. Ты въезжаешь в аукционный зал в позолоченной ванне с душем. Мы подведем к ней бак с водой. Ты стоишь и моешься на глазах у всех, закрытый шторой конечно же. Можешь даже петь песню, я объявляю: «Маэстро Тейлор Бернс — в поисках вдохновения». Затем ты оборачиваешься полотенцем, выходишь из ванной и рисуешь картину. Ее цена будет космической — просто поверь.

— Это уже ближе к теме.

Еще год назад я и представить не мог, что позволю себе принять участие в подобной сценке, но сейчас — плевал я, прежние оковы больше не жмут. Джонатан радуется, что ему не пришлось уговаривать меня. Он блестяще вытанцовывает свой коммерческий вальс, срывая неплохие дивиденды. Его острое хищное лицо всегда обращено к одной стороны этого мира — деньгам. Он знает, что любит публика, и виртуозно играет на ее примитивных рефлексах. Когда я только набирал обороты он быстро понял, что к чему, и вот уже год мы довольствуемся взаимным симбиозом; не уверен, что без Джонатана я смог бы стать тем кто я есть.

— Кстати, что это за подарок в холле? — интересуется Джонатан.

— Понятия не имею о чем ты.

— Аа.. ну ладно, — он закидывает себе в рот жвачку. Джонатан недавно бросил курить и теперь жует их без конца.

«Мне пора, нужно организовать ванну, привезти все вовремя, пообщаться с организаторами аукциона. А ты, Тейлор, будь в форме», — агент подносит свою ладонь, чтобы я «дал ему пять», и вихрем вылетает из кабинета. Оставшись один, я с завистью думаю, откуда в нем столько энергии?

***

О каком подарке, интересно, говорил Джонатан? Спускаюсь в холл и вижу, что на полу в центре зала стоит белоснежная коробка, обернутая красной лентой. «Вот еще? Рановато для подарков». Хватаю ее в руки — совсем не тяжелая. Разворачиваю — шелковый бант, изящно рассыпается, предвосхищая мое любопытство. На дне упаковки, лежит еще одна такая же белоснежная коробка в несколько раз меньше. «Издевательство что ли?». С нетерпением открываю ее, но снова натыкаюсь на упаковку, пришлось вскрыть еще три таких «матрешки», прежде чем я добрался до сути. Внутри последней оказался кулон — прозрачное яблоко: на ощупь очень холодное, кажется это — настоящий горный хрусталь! Любуясь совершенной чистотой украшения, я не сразу заметил записку, которая его сопровождала.

«Тейлор Бернс. Настоящее искусство всегда о правде, даже тогда, когда творец пытается ее скрыть. Мы все лишь смычки в руке талантливого скрипача. У каждого своя мелодия. Задумывался когда-нибудь, как звучишь именно ты? Скрип тяжелой ржавой двери, отягощенной секретом? Или неприметная, но легкая мелодия? Быть может сегодня ты нам споешь! Прими этот дар. Да не замутнеет горный хрусталь наших сердец!»

Подпись гласила: «Не твой друг, и не твой враг».

Это, что еще такое? Не мой друг и не мой враг?! Секрет?.. Неужели еще один «разоблачитель»? Но зачем ему делать такой подарок? Оставив кулон на столе, я отправился в спальню, чтобы выяснить у Карлы, кто доставил подарок. Однако ее там не было, затем в смятении помчался на кухню, где обнаружил записку на холодильнике:

«Мой гений! Любовь всей моей жизни! Надеюсь мой сюрприз, порадует тебя. Одень его — мы увидимся вечером! Целую, Карла.»

Я вздыхаю с облегчением, мне понравился кулон, но черт возьми, эта странная записка — Карла превзошла саму себя. Молодая и дерзкая, она уже в начале знакомства сразила меня своими выходками: то придет на званый ужин в одном лишь прозрачном платье, а на следующий день ошарашит всех одеянием монашки. Карла играет на контрастах, Джонатан приказал беречь ее, потому как каждая выходка повышает мои картины в цене. Для меня это неважно. Я влюбился в Карлу с первого взгляда и сразу понял, как же страшно любить по-настоящему, особенно когда тебе под шестьдесят.

***

Я слышу оживленный гул, Джонатан с радостью сообщил, что прибыло много народу. Пресса, куча гостей, фотографы — вечер обещает быть шумным. Меня охватывает сладковатый мандраж: я сижу в позолоченной ванне на колесиках, прикрытый полупрозрачной занавеской, на которой просвечивается принт Венеры Ботичелли. Джонатан кладет руку мне на плечо: «Я в тебя верю и всегда верил! Покажи им, какими должны быть аукционы у великих художников современности!». Затем он смотрит на меня, задумывается и добавляет: «Слушай ты как-то, простовато что ли, выглядишь, будто чего-то не хватает».

— Чего например?

— Ну я не знаю, может галстук оденешь? Для экстравагантности.

— Нет! Никаких галстуков!, — восклицаю я, — жди, сейчас вернусь!

Я вылетаю из ванной, обернутый полотенцем, и мчусь в свой кабинет! Вот оно: хрустальное яблоко, довольно внушительных для кулона размеров, на бронзовой цепочке. Уж оно-то произведет нужное впечатление. Возвращаюсь к Джонатану и демонстрирую украшение.

— Чертовски красивая штука, одобряю. Придумаем ей потом легенду.

— Это подарок Карлы, — гордо заявляю я.

Тут же словно богиня, красиво стуча каблуками к нам подходит моя возлюбленная. На ней сияет атласное платье греческой богини, а голову украшает благородный лавровый венок. «Карла! Ты, как всегда, прекрасна», — я встаю, чтобы обнять ее, но она первым делом замечает хрустальное яблоко, которое все еще разглядывает Джонатан.

— Прости, что опоздала любимый! Но боже мой, что за потрясающая вещь? — обращается она к Джонатану

— Разве это не твой подарок? — удивляется он.

— О нет, мой подарок ждал Тейлора в библиотеке. Неужели, мистер Бернс, вы туда не заходили? — улыбаясь спрашивает она.

— Не-ет, — говорю я, а сам уже жалею, что взял яблоко, неизвестно кто и с какими мыслями его прислал?

Пару мгновений мы молча переглядываемся и меня охватывает беспокойство, хотя виду я стараюсь не подавать. «Ладно, — говорит Джонатан, — потом разберемся. Одевай кулон, и поехали время поджимает. Твой Выход Тейлор!». Его свист эхом скачет по залу, после чего к нам подбегает служба охраны. «Посади Карлу в первый ряд!», — последнее, что я успеваю выкрикнуть.

***

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 273
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: