Бесплатный фрагмент - Ад и только Ад

Пекло

Мучения Адольфа

Жарко. Невыносимо жарко. Но в пекле слова «невыносимо» не существует: там всё выносимо, потому что выбора нет.

Адольф жарился на сковородке вот уже… Сколько? Он не помнил. Адские муки выжгли из памяти почти всё, оставив лишь обрывки образов и бесконечную боль.

Вечно ухмыляющийся чёрт со сломанным рогом, приставленный лично к нему, отдирал острыми вилами его слегка пригоревшую кожу от дна сковороды, пытаясь перевернуть съёжившееся тельце.

Чёрт весело напевал себе под нос, изредка постукивая копытом в такт песне. Адольф вновь заорал от боли, когда усилия истязателя увенчались успехом, и тело с громким шипением перевернулось на другой бок, который уже успел зажить и приобрёл нежно-розовый цвет.

— Щас полегчает, фюрерок! — заржал чёрт. — Ща маслицем… родным, смолистым!

Он потянулся за большим ведром, в котором плескалась вонючая маслянистая гадость, не имевшая ничего общего с упомянутым продуктом. Эти слова, как и все его действия, повторялись с регулярностью адского метронома вот уже около века.

Фюрер плакал и визжал, словно поросёнок, с которого живьём снимали шкуру. А чёрт, хохоча во всю глотку, щедро поливал его сверху смолой. Та, соприкоснувшись с нагретой поверхностью, вскипала с шипением, и каждый пузырёк, каждый резкий всплеск добавлял к его страданиям новую порцию боли, будто сама преисподняя смеялась над муками грешника.

— Ладно, Адольфушка, попекись покуда, — наконец оставил в покое бадью со смолой однорогий мучитель. — А я покурить схожу да горло промочу. Упарился я тут тебя ублажаючи.

Он пошлёпал вилами по тельцу Гитлера и, хохотнув, отправился восвояси. Фюрер извивался на раскалённом металле, не в силах оторвать от него хоть какую-то часть своего многострадального тела.

Когда небесный суд приговорил его на муки адовы, вынеся вердикт со словами: «На веки вечные!» — Гитлер лишь сплюнул Архангелу, объявившему приговор, под ноги и, гордо подняв голову, самостоятельно направился к переходному порталу, имевшему из Чистилища только одно направление — в Ад.

Собственно, направлений в Чистилище было всего три: в Ад, в Рай и обратно на Землю. Может, имелись и ещё, но Адольфу об этом известно не было. Теперь же слово «вечность» наводило на Гитлера такую жуткую тоску, которая грызла его едва ли не сильнее, чем раскалённая сковорода пекла.

Сначала он молился, слёзно прося Господа о прощении. Потом проклинал всех и вся. Потом просто вопил от страданий. Во всех случаях его личный мучитель лишь похохатывал, тыкая острыми вилами в бок, чтобы проверить, хорошо ли прожарился грешник на этот раз.

И вот теперь, оставшись наедине с шипением металла и собственным отчаянием, Адольф впервые подумал не о боли, а о времени. О том, что вечность — это не торжественный приговор, а бесконечное повторение одной и той же пытки. И именно эта мысль была страшнее любой сковороды.

Предложение древней богини

Внезапно Адольф почувствовал, что некая сила отрывает его от поверхности сковороды, которая, не желая отпускать добычу, оставляла на дне куски его пригоревшей плоти. Он взвыл от боли, но тут же замолчал, впервые за многие годы мучений почувствовав, что его больше не жжёт.

Гитлер открыл глаза и с удивлением обнаружил, что находится не в своём каменном мешке, где располагалось его «ложе» из раскаленного металла, а валяется на обычной зелёной траве под обычным голубым небом. Вокруг щебетали птички, и лёгкий ветерок овевал его измученное тело приятной прохладой. Адольф заплакал, но на этот раз это были не слёзы страданий, а слёзы невообразимого счастья.

«Ну вот, — радостно улыбаясь, подумал он. — Теперь можно и умереть… Тьфу ты… Так я ведь уже мёртв!»

Идиотская улыбка сползла с его лица.

«Но где это я?»

Адольф приподнялся на локте и огляделся. Он находился на лесной полянке, окружённой берёзами, а напротив, на пеньке, сидела девушка в зелёном сарафане. Она теребила длиннющую русую косу и внимательно смотрела на него васильковыми глазами.

— Frau, was ist das? — ляпнул Адольф первое, что пришло на ум.

Девица даже не шелохнулась, продолжая его разглядывать. Рейхсканцлер растерялся и съёжился под чистой синевой её прекрасных очей. Снова засаднила ободранная и обожжённая кожа. Гитлер застонал, скрипнув зубами.

Девушка взмахнула рукой, и боль внезапно исчезла, оставив лишь лёгкий дискомфорт. Адольф с удивлением осмотрел себя. Его тело больше не было похоже на пережаренный бифштекс. Оно снова стало белым и гладким, будто и не было всех этих лет на проклятущей сковороде.

Подняв глаза на девушку, он вдруг ощутил незнакомое чувство стыда и прикрыл руками интимное место.

— Фрау, я… — вновь замямлил Гитлер.

Но девица резко подняла руку и тоном, не терпящим возражения, произнесла:

— Помолчи, остолоп.

Гитлер поперхнулся словом и замолчал, уставившись на незнакомку. Та наконец встала со своего пенька и, заложив руки за спину, принялась покачиваться с пяток на носки.

— Вот что, грешник, — сказала она, окинув его насмешливым взглядом. — Как ты понимаешь, я не зря освободила тебя от твоей любимой сковородки. Временно освободила… пока.

Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями.

— Но ты можешь получить более затяжную отсрочку, если выполнишь одно моё поручение.

— Согласен! Согласен на всё! — не задумываясь, выкрикнул Адольф.

Девица недовольно поморщилась:

— Не перебивай, дурак! — притопнула она ножкой, и Гитлер благоразумно заткнулся.

— Так вот, если сделаешь то, что я скажу, и сделаешь безукоризненно, я похлопочу, чтобы пару тысяч лет тебя не трогали. Конечно, о полной амнистии и речи быть не может, но передышку ты получишь знатную.

Гитлер, боясь снова быть обруганным, только радостно замотал головой: мол, я на всё готов, лишь бы подольше не возвращаться в свою камеру заключения.

— Вижу, ты настроен оптимистично, — усмехнулась девушка и посерьёзнела. — Я на время верну тебя на Землю. Естественно, не в теперешнем твоём обличии. Это, — она ткнула пальцем в Гитлера, — лишь твоя память о прежней земной оболочке. В прошлый раз ты проявил неплохие лидерские качества, пусть и направленные не туда, куда надо. Ну да чёрт с ним. В этот раз постараемся всё сделать правильно.

Упоминание чёрта заставило Гитлера передёрнуться всем телом. Перед глазами чётко всплыл образ ухмыляющегося однорогого садиста возле сковороды. Чёрт что-то говорил и грозил ему пальцем. Девица снова махнула рукой, и видение растаяло.

— Вычислил ведь, старый пройдоха, — поморщилась она и продолжила: — Тебя поместят в тело одного политика. Ты должен будешь в кратчайшие сроки создать могучую армию и снова пойти войной на Москву. Ты это делать умеешь, и учить тебя не надо.

— Только не на Москву! — побледнел Гитлер, вспомнив свой прошлый провал. — Может, лучше Англию захватим или Америку?

Робко спросил он, подобострастно глядя на девушку снизу вверх, хотя и был выше её почти на голову.

— Никаких Америк! — повысила голос девица. — А не хочешь — так я тебя живо назад отправлю, а вместо тебя возьму… да хоть Наполеона. Он давно уже на дело просится. Но мозгов у него, к сожалению, ещё меньше, чем у тебя. Поэтому я и остановила выбор на твоей персоне. Ну что, отказываешься?

— Нет-нет! Что вы, милая фройляйн! Ни в коем случае! На Москву, так на Москву!

Девица потемнела лицом.

— Ещё раз назовёшь меня «милой фройляйн» — немедленно отправишься обратно.

В голосе её зазвенела сталь. Адольф испугался. Испугался настолько, что стал заикаться:

— А к-как же к вам об-б-бращаться п-п-прикажете? — его голос сорвался на фальцет, и он замолк.

— Хм, верно. Я ведь даже не представилась, — улыбнулась девица. — Впрочем, тебе моё имя знать совершенно необязательно. При обращении ко мне можешь употреблять слово «госпожа», например. Понял меня?

— Яволь, моя госпожа! — вытянулся в струнку Гитлер и подобострастно уставился в синие очи богини.

То, что это была какая-то богиня, Адольф не сомневался ни на секунду. Он слышал легенды о старых богах, которые давно ушли в небытие. Но свято место пусто не бывает, и им на смену пришёл Триединый Бог, который и правит всем во Вселенной по сей день. Также он слышал, что Древние Боги рано или поздно захотят вернуться. Но так как в этой метавселенной теперь правил Триединый, возвращаться им вроде как и некуда. Поэтому впереди очередная битва между богами за место под солнцем, а точнее, за людей.

Адольф в своей земной жизни много читал оккультные книги и знал, что все боги питаются энергией человеческих мыслей, направляемых к ним в виде молитв. Недостаток этой «духовной пищи» делал богов слабыми и неспособными к действию. Впрочем, нынешний хозяин тоже не был особо избалован молитвами. С каждым годом верующих становилось всё меньше, а грешников всё больше. Ад трещал по швам от наплыва клиентов, а вот рай почти пустовал. Из-за отсутствия других вариантов Господь возвращал души, которые не слишком нагрешили, обратно на Землю, возрождая их в новых телах и надеясь, что в этот раз человек осознает своё предназначение, станет святым и вознесёт молитвы. Однако проходили столетия, а ситуация не менялась.

Все эти мысли пронеслись в голове Адольфа за секунду. Но, видимо, богиня уловила их и рассмеялась, грозя ему пальцем.

— Угадал. Почти в точку угадал.

Адольфу вдруг показалось, что изящный пальчик богини на мгновение превратился в кривой волосатый палец однорогого чёрта. Он тряхнул головой, и наваждение пропало.

— Нет, я в тебе не ошиблась, — продолжала богиня. — Ладно, отправляйся на Землю и сделай то, что я сказала.

Девушка щёлкнула пальцами. На миг воздух перед ним сгустился, приобретя маслянистую, тягучую плотность. Адольф почувствовал, как его сознание вытягивают, словно нить из клубка, и швыряют вперёд, сквозь темноту, наполненную чужим дыханием и далёкими голосами.

Фюрер всея Украины

Микола Смертосыльский трапезничал в своём кабинете, жуя сало, хлеща горилку из двухсотграммового стакана и закусывая всё это цибулей. Его багровое лицо было страшно довольным, будто сама власть придавала еде особый вкус. Недавно он утвердил новый законопроект, запрещающий в стране использование русского языка.

«Теперь москальские рожи посинеют от злости, — злорадно думал он, запихивая в рот очередной шмат сала. — Попомнят они моего деда Фанеру, которого расстреляли в послевоенные годы. Я ещё попорчу кровушки кремлёвским депутатам и российскому президенту лично».

Вдруг его глаза остекленели, а рука, пытавшаяся поднести ко рту очередной кусок сала, замерла на месте. Потом глаза Миколы прояснились, и он с отвращением отшвырнул прочь слизкую гадость.

— Швайн! — воскликнул Микола не своим голосом и откинулся на спинку стула.

Правая рука его полезла за отворот пиджака, расстёгивая среднюю пуговицу. Микола задумчиво потянулся к стакану, наполовину заполненному мутной жидкостью, и принюхался. Брови вождя поползли вверх, а рот растянулся в довольной улыбке.

— О! Шнапс! — Микола запрокинул голову и влил содержимое в себя.

Зрачки его закатились от удовольствия и покрылись пьяной поволокой. Президент поднялся со стула и, слегка покачиваясь, направился к выходу.

По коридору прокатился гулкий звук шагов, а из приёмной донёсся приглушённый шёпот: «Что-то с нашим сегодня не то…»

***

— Слышал, дядька Грицко? Власть опять очередную мобилизацию объявила. Теперь на юго-восток воевать поедут даже бабы.

— Да ну!

— Вот тебе и ну… — молодой украинец сидел в седле старенькой «Хонды» и курил сигарету.

— Я, знаешь ли, тоже повестку получил.

— И шо?

— Да ни шо! — зло сплюнул парень себе под ноги. — На куку я видал ихнюю армию. Завтра к бабке в Харьков укачу. Пусть там меня поищут.

— Так это же как бы не совсем… патриотично, — почесал макушку вихрастый мужичок по имени Грицко.

— Да засунь себе эту патриотичность, знаешь куда?! — почти закричал мотоциклист и осёкся, испуганно оглядываясь по сторонам. — Прости… нервы. Просто не хочу, чтобы мамка плакала.

Грицко тоже прикусил язык, вертя головой.

— Ты поосторожней с такими речами-то, — обеспокоенно произнёс он, тоже прикуривая сигарету. — Не ровен час… прознают.

— Как прознают-то? — буркнул парень, бросая на землю окурок. — Ты меня сдашь, что ли?

— Я-то не сдам… Родственник всё-таки. Но, как говорится, и у стен есть уши.

— Ладно, дядька Грицко… поеду я. Там мамка заждалась. Волнуется. Думает, небось, что уже сразу в солдаты и забрили, как только повестку получил.

— Конечно, Степан, езжай, — вздохнул мужик и, пожав руку племяннику, направился прочь, качая головой и что-то бормоча себе под нос.

На горизонте медленно опускалось солнце, окрашивая небо в тусклый багрянец. Степан завёл мотоцикл, и тот фыркнул, словно соглашаясь с его решением. Парень бросил последний взгляд на пыльную дорогу, ведущую в город, и повернул руль в противоположную сторону… туда, где, как ему казалось, ещё можно было найти покой.

***

А в президентском кабинете, пока охрана переглядывалась в недоумении, Микола Смертосыльский, или тот, кто теперь им управлял, остановился у окна. В его сознании, словно сквозь туман, проступали чужие воспоминания: о парадах, о речах, о факельных шествиях и о тысячах рук, вскинутых в едином приветствии в его честь. И среди этого хаоса мыслей отчётливо прозвучал голос богини: «Ты знаешь, что делать».

Уголки губ Миколы-Адольфа дрогнули в едва заметной усмешке.

Апокалипсис

Микола Смертосыльский добился ввода «миротворческих» сил НАТО. Не каких-нибудь символических бригад, а настоящей армии: дивизий и корпусов, словно кто-то решил собрать на одной территории весь военный потенциал Запада.

В президентском кабинете Микола стоял у окна и смотрел, как по улицам города катят танки с чужими флагами. Он ловил себя на том, что не может отделить свои воспоминания от этих посторонних, навязчивых видений: парады, трибуны, гул толпы… «Вот оно, — думал он, чувствуя, как внутри просыпается знакомое возбуждение. — Масштаб. Настоящий масштаб. Это не праздник и не спектакль. Никакой суеты, никакой мелочной возни. Только сталь, только движение колонн, только готовность к войне».

Он лично подписал указ о всеобщей мобилизации. Теперь в строй ставили всех: восемнадцатилетних мальчишек, у которых ещё не огрубел голос, и шестидесятипятилетних стариков, чьи руки дрожали от усталости. В коридорах министерства шептались, что тюрьмы уже переполнены теми, кто пытался спрятаться. Ухилянтов насильно загоняли в мобилизационные пункты и отправляли на краткосрочную подготовку. А потом — на фронт.

Но все эти «мелочи»: дрожащие руки, неокрепшие голоса, переполненные тюрьмы не тревожили Миколу. Для него они были не людьми, а единицами, которые должны занять свои места в общем движении. Машина уже набрала ход, и ему не было дела до того, как скрипят её несовершенные детали: главное, чтобы они крутились в нужном ритме.

— Вы уверены, что это необходимо? — осторожно спросил советник, глядя на экран, где те же колонны мелькали в виде ускоренной съёмки с дронов.

Микола не ответил. Он смотрел на карту, где красные стрелки тянулись в восточном направлении, и чувствовал, как в груди разгорается старое пламя. «Они узнают… Они вкусят плоды моей мести, — шептал внутренний голос, похожий на его собственный, но более жёсткий. — Те, кто смеялся над нашими планами, кто говорил, что мы не посмеем больше сунуться на восток… Но мы посмели. Пошли дальше, чем кто-либо мог представить. Славянские варвары падут».

А потом всё пошло быстрее, чем он ожидал. Пропаганда работала безупречно: в Брюсселе и Вашингтоне уже не спорили, а кивали, соглашаясь, что угроза исходит именно оттуда, с востока. И когда объединённые силы ударили по России, Микола-Адольф на секунду почувствовал гордость: он снова был тем, кто двигает историю.

Но история двигалась дальше без него. Русские ответили так, что земля содрогнулась. Контратака прокатилась по Европе, сметая иллюзии политиков. И в тот момент, когда Запад уже готов был остановиться, случилось то, что планировали в самых закрытых кабинетах так называемого мирового правительства: по радарам противника пошли сотни ложных целей. Не из шахт, не с подлодок, а с мобильных пусковых, замаскированных под грузовики, разбросанных по нейтральным территориям.

Операторы в штабах кричали, что это массированный пуск. Алгоритмы считали секунды. Политики не успевали поднять трубку. Сигналы шли одновременно из разных точек мира, и отличить провокацию от реального удара было уже невозможно. Никто не успел проверить. Никто не хотел быть тем, кто не ответил.

Ядерные державы ударили всем арсеналом. Города исчезали с лица земли, будто кто-то стирал их ластиком. Москва, Вашингтон, Берлин, Париж, Пекин, Дели — всё превращалось в пепел. На экранах мелькали последние сообщения: «Укрыться», «Не выходить», «Конец связи». А потом экраны погасли.

Наступила тишина. Та самая, которая страшнее любого крика. Ядерная зима практически не оставила шансов для выживания остаткам человеческого вида. Из семи миллиардов населения планеты лишь горстки сумели каким-то образом пережить атомный армагеддон.

Таяние света

Триединый чувствовал, как с каждым взрывом, с каждой смертью, с каждой оборванной молитвой его сила тает, словно лёд в кипящей воде. Он пытался удержать равновесие, но Вселенная становилась чужой. Древние боги наступали, их воля пробивалась сквозь ткань реальности, как корни сквозь камень.

«Я пытался, — думал Триединый, ощущая, как пространство вокруг него искривляется под их натиском. — Я давал им время, давал им знаки, пытался направить их по пути благостного существования. Но они не хотели слышать. Они хотели действовать. И вот результат: мир, который мог бы стать храмом, превратился в могилу».

Он не стал сражаться. Зачем драться за мёртвое? В космосе ещё столько миров, где кто-то шепчет молитвы, где надежда ещё не угасла. Пусть древние забирают этот холодный, пустой мир. Может, они найдут в нём то, чего не нашёл он.

А где-то среди руин, в бункере, заваленном обломками, Микола Смертосыльский сидел на полу, прислонившись к стене. Его пальцы дрожали, а в глазах застыло выражение, которого раньше там не было: не злорадство, не гордость, а пустота. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался хриплый стон. С последним вздохом из него вылетела сущность. Она беззвучно рассмеялась, взмыла в небо и растворилась в пространстве.

Ничто не забыто, никто не забыт

Адольф наслаждался жизнью уже вторую тысячу лет. Или, по крайней мере, тем, что он привык называть жизнью: тишиной, отсутствием боли и возможностью ни о чём не думать. Его действительно никто не трогал после того, как он помог своим человеческим «собратьям» исчезнуть в небытии. Вернее, бытии… только несколько иного рода.

Он слышал, что территорию ада расширили многократно и согнали туда все души без разбора. Даже те, кто тысячелетиями блаженствовал в раю, были изгнаны из своих кущ.

Ангелы и архангелы, святые и праведники последовали за своим любимым Триединым, а рай заняли древние боги, которым он, по их словам, и принадлежал изначально.

Адольфу выделили уголок где-то на границе пространства и времени: место без названия, без координат, без смысла. Он не знал, планета это, измерение или просто пауза между вдохами Вселенной. Да и не хотел знать. Главное, что его оставили в покое. И в этой тишине, среди безмолвных теней, в нём даже начала прорастать нелепая надежда: а вдруг про него действительно забудут? Вдруг срок передышки растворится в вечности, как крупица соли в океане?

Но вечность, как оказалось, умеет считать.

Однажды, когда Адольф сидел на том самом пеньке, где впервые увидел богиню, и предавался привычному ничегонеделанию, перед ним возник однорогий черт, которого он уже порядком подзабыл за столько веков. Адольф сначала не поверил глазам: черты лица расплывались, словно он видел сон, который никак не мог стать явью. Но затем память обрушилась на него, как ледяной поток. Гитлер затрясся крупной дрожью, будто ему воткнули 3000 вольт в одно известное место.

— Вижу, ты меня помнишь, — качнул головой чёрт, и на его лице застыла та самая доброжелательная ухмылка, от которой у Адольфа всегда стыла кровь. — Ну и я рад тебя видеть. Всё… Шабаш. Кончился твой отпуск.

Чёрт радушно раскинул лапы, будто собирался заключить его в объятия.

— Ну, иди ко мне, мой сладкий пирожок! Я обниму тебя покрепче!

Адольф хотел закричать, но голос застрял в горле. Он попятился, ощупывая спиной пустоту, и вдруг понял: позади ничего нет. Ни пенька, ни травы, ни неба. Только бездна, жадно поглотившая опору.

И тогда он не просто упал: его стремительно втянуло вниз, в знакомый жар, в запах гари и раскалённого металла. Он приземлился в тягучую, маслянистую субстанцию, которая тут же прилипла к коже, обжигая сильнее, чем раньше.

Рядом стоял чёрт с прежней издевательской ухмылкой.

— Добро пожаловать домой! — крикнул он, стараясь перекричать шипение. — А то без тебя тут скучно было. Даже вилы запылились.

С этими словами он с наслаждением вонзил остриё в бок вечного грешника.

Адольф закричал. На этот раз не фальцетом, не тоненько, а так, будто пытался вытолкнуть из себя саму вечность.

Мир Ада

Когда Рай захлопнул двери

Ад — это не место на карте. Это состояние материи. Говорят, он безграничен, и в нем хватит места для триллионов душ. Но если понадобится, весь этот бесконечный хаос может сжаться до одной микрочастицы. Здесь всегда столько пространства, сколько нужно для страданий души, отягощенной грехом.

Люди по своей природе грешны. И с тех пор как сменилась власть во Вселенной, у них после смерти остался только единственный маршрут — накатанная дорога в преисподнюю.

Так было не всегда. Когда небесами правил Триединый, пытавшийся привить человечеству Свет, Добро и Любовь, на Земле царил хоть какой-то порядок. Иногда ему удавалось указать истинный путь просветлённым. Но чаще люди тыкались впотьмах, не желая задумываться о своих поступках и активно предаваясь страстям. Души напоминали радиоприёмники: каждая работала на своей частоте.

Рай вибрировал высоко. На этих запредельных нотах звенели хрустальные сферы. Светлые души входили с ними в резонанс: их влекло туда, как магнит тянет стальную крошку. Никаких засовов, никакой охраны. Чистое притяжение. Они попадали в беззаботные кущи автоматически, едва сбросив земную оболочку.

Души посложнее, где высокие частоты переплетались с низкими, грязными обертонами, оседали в Чистилище. Там стоял вечный гул, похожий на шум вокзального телеграфа. Очереди для перерождения растягивались на столетия. Неприкаянная душа томилась в накопителе, ожидая право занять новое тело, чтобы снова попытаться очиститься.

А чёрная душа… Чёрная душа была словно создана для преисподней. Она звучала в абсолютной гармонии с Адом. Как только проходило отделение от мёртвого тела, пространство просто поглощало её. Беззвучно. Навсегда.

В целом в те времена во Вселенной царил разумный баланс. Не идеальный, скрипящий по швам, но вполне работающий механизм.

А потом всё сломалось.

Триединый уступил. Не сдался, а просто признал, что поле битвы больше не его. Древние боги взяли верх, и Творец ушёл, сохранив лишь тень своей прежней силы. Ключи от Рая сменили владельца.

Древние поселились там. Им нравилось созерцать мир из высот Эдема, ощущать себя истинными владыками мироздания. Делить это место с кем-либо они не желали. Зачем впускать кого-то внутрь, если можно навечно захлопнуть врата?

Они начали поощрять тьму. Не ради зрелища — это было бы слишком театрально. Им не требовалось зло как представление. Им нужна была сама его материя: густая, вязкая чернота, рождаемая завистью, властолюбием, ненавистью. Каждое такое чувство становилось кирпичом в их новом порядке. Человек, взращивавший его в себе, делался частью этой конструкции. Рай закрылся для посторонних. Врата не захлопнулись с грохотом — они просто перестали существовать для тех, кто носил в себе эту черноту.

Баланс рухнул. Чистилище почти опустело. Светлых мыслей в людях почти не осталось. Те немногие крупицы добра, что ещё теплились в сердцах, заставляли души перерождаться чуть ли не чаще, чем те умирали. Но с каждым витком земной жизни сияние тускнело. Грубые вибрации впитывались в саму структуру духа, как ржавчина. Жизнь за жизнью они становились всё тяжелее, пока однажды частота окончательно не падала. И тогда ад просто глотал их.

Механизм мироздания перекосило. Теперь это был не храм и не суд. Это был гигантский пылесос, втягивающий в себя всю пыль погибающей Вселенной.

И, честно говоря, большинству обитателей Ада на все эти космические драмы было глубоко наплевать. У них тут свои проблемы: план по котлам горит, вилы тупые, а у младшего поколения вообще ни дисциплины, ни уважения к старшим.

Сектор 7. Двор у мастерской вильного дел мастера

— Эй, Чакутко! Сорванец эдакий! А ну прекращай кидать вилы в свою сестрёнку! Тебе заняться нечем? Так я тебе живо найду работу!

Седой чёрт в ярости тряс высокими, загнутыми назад рогами. Его ноздри гневно раздувались, а козлиная бородка мелко дрожала. Рядом на верстаке остывали свежезаточенные вилы, и это было единственное, что сейчас по-настоящему волновало мастера.

Маленький чертёнок, раздурившись, действительно «перегнул палку» и швырял трезубец за трезубцем в визжащую девчонку. Вилы втыкались в её худенькое тельце, протыкая насквозь. Она брыкалась и извивалась, пригвождённая к стене десятком крупных и мелких зубьев, словно диковинная коллекция на булавках.

Чертёнок вздрогнул от грозного окрика и тут же прекратил своё увлекательное занятие. Старый чёрт взмахнул когтистой лапой, и все трезубцы мигом исчезли, а визжащая девочка кулем свалилась на землю.

Но лежала она недолго. Всхлипывая и вытирая слёзы руками, девчушка поднялась с земли и без замаха саданула чертёнка между ног.

Глаза хулигана выпучились, и он, охнув, сложился пополам, скуля и зажимая промежность руками. Девочка захихикала, тут же успокоившись.

Седой чёрт погрозил ей пальцем, но ничего не сказал, а принялся за своё прежнее занятие — точить зубья вил. Он был одним из лучших в аду вильных дел мастеров. Его изделия расходились среди чертей «на ура».

Подождав, пока Чакутко оправится и поднимется на ноги, мастер вил строго сказал:

— За своё пакостное поведение в отношении близкой родственницы ты подвергнешься наказанию. А именно: моим указом старшего семьи я приговариваю тебя к дополнительным работам по… хм… куда бы тебя отправить, проказник? На варку, жарку или… нет, на взрослые пытки тебе ещё рано. Пойдёшь мешать души в смоляных котлах.

— Дедушка! — взмолился чертёнок. — Только не на смоляные работы! Ты же знаешь, там такие вредные испарения, что после каждой смены меня изжога неделю мучает!

— Ничего, — ухмыльнулся старый чёрт, — в следующий раз будешь знать, кому следует делать пакости, а кому нет. Ну почему ты не поднял на вилы девок из соседнего клана котельщиков? А? Что тебе Минутка сделала?

Дед хмыкнул, поправляя вилы на верстаке, и, будто между делом, бросил:

— И вообще держись от нее подальше. Ты вон весь в шерсти, рога кривые, хвост длинный, выглядишь страшновато, но хотя бы сразу видно, что ты чёрт. А вот с нашим бабьем… Тут природа сыграла злую шутку.

Чакутко насупился:

— А что с ними не так?

— Да то и не так, что выглядят как человеческие красавицы, вот что. У Минуткиной матери рожки в волосах прячутся, будто украшения, хвостик белёсый, короткий, а шерсть такая светлая и тонкая, что и не заметишь, если не присмотришься. С лица — чистая богиня. А внутри… внутри у них самое страшное.

Старый чёрт понизил голос, будто кто-то мог подслушать:

— Одна такая «красавица» любую силу из человека выпьет, и через три дня от него только тень останется. Недаром все легенды о ведьмах и вампирах, что по Земле ходят, берут свое начало отсюда. Встретит человек чертовку — и пропал.

— А бывает наоборот? — тихо спросил Чакутко, глядя в пыль под ногами. — Ну, чтобы чёрт с земной женщиной…

Дед фыркнул:

— Редко. Почти никогда. Либо чёрт переберёт адского самогона и перепутает земную красотку с чертовкой, либо какой-нибудь человечек сам с ума сойдёт, секту себе придумает и начнёт кровавые оргии устраивать, думая, что так он «высшие силы» задабривает. Но это уже не от нас, это от них самих безумие идёт. Ну да это так… К слову. А всё-таки чем тебе Минутка насолила?

— Она… она… — Чакутко поёжился, не найдя подходящих слов в своё оправдание. Так ничего и не придумав, он опустил голову с едва обозначившимися рожками и понуро побрёл прочь, подметая хвостом пыльный двор.

Его сестра показала вслед язык и, гордо вскинув голову с красивой рыжей шевелюрой, вошла в дом. И в этом жесте было всё: и детская обида, и упрямая гордость, и та самая обманчивая красота, которая у чертовок всегда шла рука об руку с опасностью.

Жилой модуль. Чуть позже

— Ну, Чакутка… Ну, погоди! — чертовка яростно мерила комнату шагами. — Ужо я тебе припомню твои вилки-шпилки! Я тебе такое устрою!

Она резко остановилась, закатив зелёные глазки к потолку. На её красивом личике расплылась злорадная улыбка.

— Придумала… — прошептала она, потирая ладошки. — Говоришь, завтра на смоловарню пойдёшь? Так-так… — Минутка нервно захихикала. — Там мы с тобой и встретимся.

Рабочий цех

Чертёнок топтался возле портала в рабочие цеха. На его плече поблёскивали новенькие хромированные вилы.

«Что толку от их красоты, — думал Чакутка, косясь на блестящие зубья. — Через час они будут вымазаны в тягучей мерзкой смоле».

— Брр! — чертёнка передёрнуло.

— Внимание! — прошелестел безжизненный голос в его ушах. — Ч1551, приготовьтесь к переходу.

«Чакутка я!» — зло подумал чертёнок и, сплюнув на матовый круг портала, шагнул туда следом за плевком.

Смоляной цех представлял собой многоуровневый улей, который уходил в бесконечное пространство с бесконечным количеством ячеек. В каждой ячейке находился огромный котёл с кипящей смолой. Точнее, понятие «смола» было лишь человеческим описанием. Оно наиболее близко подходило для сравнения с той субстанцией, которая находилась в цилиндрической ёмкости. Впрочем, как и «котёл». Прозрачный цилиндр никак не мог претендовать на звание архаичного чана. Но стереотипы есть стереотипы, и хотя технологии пыток в аду давно изменились, названия остались прежними.

— Ч1551. Ваша ячейка номер 131313, — прошелестело в ушах Чакутки.

Чертёнок набрал код на блестящей панели стены и мгновенно оказался в нужном месте. Цилиндр был высотой в два его роста. За стеклом в чёрной вязкой массе виднелась человеческая фигура. Она пошевелилась и приблизилась к стенке резервуара. Это была красивая земная женщина. Её огромные угольно-чёрные глаза не выражали абсолютно ничего, кроме нестерпимой тысячелетней муки. Алый рот беззвучно открывался, пытаясь что-то ему сказать.

Чертёнок вздохнул и встал на гравитационную лестницу. Поднявшись на верхнюю площадку цилиндра, он посмотрел на табло регулировки. Масса была неактивна уже около получаса. Видимо, предыдущий смотритель ушёл домой раньше конца своей смены, нарушив правила, несмотря на строгость наказания за это. Женщина получила целых полчаса передышки от мук.

Чакутка нахмурился:

«Непорядок! Процесс не должен останавливаться ни на секунду».

Он нажал на кнопку пульта и запустил механизм. В цилиндре начала бурлить субстанция, создавая впечатление кипящей смолы. На самом деле это вещество не имело отношения к варке. Оно расщепляло и растворяло душу в «ничто» и вновь создавало её из «ничто».

Процесс был очень мучительным. Каждую минуту умирать и вновь возрождаться. Терять знание о том, кто ты есть, и вновь обретать его. Это невыносимо. Более того, душа человека продолжала воспринимать себя в том теле, в котором она жила на Земле. И это было особенно обидно.

Чертёнок достал свои новенькие вилы и, ещё раз вздохнув, воткнул их в чёрную массу. Расщепление души началось. Было видно, как девушка, извиваясь и беззвучно крича, постепенно растворялась. Наконец она полностью исчезла из поля зрения. Чакутка достал вилы, зубья которых покрылись чёрной маслянистой плёнкой.

«Ну вот, — грустно размышлял маленький чёрт. — Теперь их сутки придётся скоблить и отмывать. Дед беспорядка и грязи в доме ни за что не потерпит».

Внутри цилиндра вновь появилось обнажённое женское тело. Хотя у расы чертей не было понятия «обнажённый». Они просто не знали, что такое одежда, и искренне не понимали людей за их стремление к второй искусственной коже.

Девушка сложила руки в умоляющем жесте. Вероятно, полчаса отдыха от мучений оставили какой-то след на её сознании. Обычно так вели себя души, впервые попавшие в ад. Эта же грешница, насколько знал Чакутка, томилась в котле более десяти тысяч лет.

Чертёнок шмыгнул носом и поднял вилы для нового броска.

— Работа есть работа… — вслух сказал он, не думая, что грешница может его услышать.

Но, видимо, она сумела прочитать его слова по губам и, гневно сверкнув глазами, упёрла руки в бока.

Чакутка растерялся. Такое поведение было совершенно несвойственно грешным душам. Он на секунду задержался и вдруг почувствовал, как некая сила толкает его вперёд.

Чертёнок зашатался и с криком рухнул прямо в бурлящую субстанцию. Ему заложило уши, стало трудно дышать. Миллиарды невидимых игл пронзили его тело. Теряя сознание, он посмотрел вверх.

На гравитационной лестнице, где только что был он, стояла Минутка и демонически хохотала, подбрасывая вверх его собственные вилы. Она прищурилась и зло погрозила ему маленьким кулачком. Потом посмотрела куда-то позади него, и озорная улыбка осветила её красивое личико, чьё совершенство всегда заставляло его внутренне ёжиться.

Чертовка перевернула вилы зубьями вверх и ткнула рукояткой в жидкость.

«Реакция не пойдёт…» — с некоторым облегчением подумал Чакутка и протянул руки, чтобы уцепиться за черенок.

Он тянулся к нему, пальцы почти касались гладкой поверхности, но в последний миг рукоятка медленно пошла назад. Руки ухватили пустоту. Рядом тяжело проплыла грешница, крепко уцепившаяся за протянутый черенок вил.

Чакутка изумлённо смотрел, как его сестра помогла подняться на площадку цилиндра человеческой девушке. Слышал слова благодарности из её уст и короткий злой ответ Минутки, а затем с ужасом увидел, как вилы, развернувшись, снова ринулись к нему, но уже остриями зубьев. Дикая боль прошлась по каждой клеточке его тела. Острые иглы в них вдруг накалились и начали разрывать организм на части.

— Я исчезаю! — в панике закричал Чакутка и забился в судорогах.

— Туда тебе и дорога… — донёсся до него спокойный голос сестры, и сознание померкло.

Померкло навсегда.

Чакутка умер. Вилы, брошенные на дно цилиндра, медленно опустились на то место, где он только что чувствовал себя целым и невредимым. Теперь некому было что-либо ощущать. Субстанция никогда не воссоздаст его, потому что катализатор также опустился в её объятия навсегда.

Мир земли

Адские гостьи в земном притоне

Бар был переполнен, и шум голосов создавал впечатление, что в помещении собралось множество больших диких пчёл. Запах алкоголя, исходивший от десятков людей, мог убить даже таракана. Хотя, впрочем, их уже давно никто не видел.

Полупьяный бармен с сигаретой в зубах пытался выполнить заказ одного из клиентов, изображая бурную деятельность по приготовлению сложного коктейля. Однако у него это получалось не очень хорошо. Поэтому, плюнув на все ингредиенты, он просто смешал водку с вином и лимонадом и подал этот адский напиток клиенту трясущейся рукой.

Клиент, однако, не заметил разницы и залпом выпил алкоголь, крякнув и звезданув стаканом о стойку бара так, что стеклянная ёмкость разбилась вдребезги. Бармен предпочёл не обращать внимания на выходку посетителя, потому что в прошлый раз, когда он сделал замечание на подобный «проступок» клиента, его избили так, что он с трудом добрался до дома. К счастью, алкоголь, который всегда присутствовал в его организме, не дал ему в полной мере почувствовать жуткую боль от сломанных рёбер и выбитой ключицы.

Поэтому бармен сделал вид, что он очень заинтересован молоденькой рыжей девицей, которая только что вошла в бар в сопровождении девушки постарше.

Волосы старшей были иссиня-чёрного цвета, а осанка — как у королевы. Взор её был надменный и пронзительный. У молоденькой же, наоборот, взгляд хитрый и озорной. Бармен был неплохим физиономистом и поэтому враз понял, что сегодняшний вечер будет «весёлым». Поэтому он сразу попытался избавиться от посетительниц.

— Девушка, — обратился он к рыжей малолетке, — в наше заведение вход лицам младше восемнадцати лет строго воспрещён. А вам, как я погляжу, нет ещё даже шестнадцати.

— Заглохни, халдей! — зло прищурилась девчушка, тряхнув огненной копной рыжих волос. — Лучше налей-ка нам выпить водки… грамм эдак по сто на сестру.

— Но девушка… Я же вам объясняю, что…

— Ты чо, не понял? — рявкнуло у него над ухом. — Налей дамам выпить, коли они тебя об этом просят!

Бармен испуганно оглянулся. Рядом стоял тот самый мужик, который только что разбил стакан о барную стойку и яростно поигрывал желваками на небритом лице. Сплюснутый нос и квадратный подбородок выдавали в нём либо спортсмена, либо бандита. Второе, впрочем, было вероятнее всего. Замызганные джинсы и тёртый кожан подтверждали предположения бармена о принадлежности мужчины к уличным бандам. Короткий ёжик добавлял общую картину, и… Бармену стало очень даже не по себе под колючим взглядом красных от длительного запоя глаз крепкого мужика.

— Конечно-конечно… — засуетился бармен. — Один момент. Я ведь ничего не имел против. Просто начальство, знаете ли…

— В ж…у твоё начальство! — рыкнул ещё раз для порядка «боксёр», как про себя окрестил его бармен, и подсел к девицам.

— Разрешите представиться, Миня.

— Разрешаю преставиться… — хихикнула рыжуха и показала мужику язык.

Впрочем, громила не придал этому никакого значения. Его внимание было полностью поглощено черноволосой статной красавицей с величественной осанкой.

— А как вас зовут?

Девушка посмотрела на него так презрительно и надменно, что мужчина поневоле стушевался, сразу потеряв всю свою наглость и самоуверенность.

— Кхм… — закашлялся он, сделав, однако, вид, что его ничуть не задел презрительный взгляд понравившейся девицы. — Так что… Как тебя зовут, красотка?

— Клео… — процедила она сквозь зубы, решив, видимо, больше не играть в молчанку. Тем более что, похоже, от навязчивого «джентльмена» вряд ли удастся быстро избавиться.

— А я Минутка! — весело прощебетала её юная подружка и залпом выпила поставленное перед ней алкогольное пойло.

«Ого! — присвистнул про себя бармен. — Внешний вид бывает очень обманчив, и эта нимфетка совсем не невинный цветочек, как мне показалось вначале».

Но вслух он, конечно же, ничего не сказал.

— Очень… очень приятно! — осклабился боксёр, явно успокоившись, и щёлкнул пальцами.

Бармен мгновенно уловил его желание и поставил рядом третий стакан.

— Так откуда припорхнули в наше уютное местечко две такие симпатичные пташки?

Мужчина явно решил произвести впечатление на девушек и поразить их своим «ораторским талантом».

— А тебе какое дело? — вновь встряла рыжуха. — Склеить нас хочешь? Так обломайся сразу! Мы отбросы не едим!

И весело рассмеялась звонким девчачьим смехом. Боксёр аж побагровел от злости.

— Слушай, ты… малая… я не к тебе, писявке, обращаюсь! Так что лучше помолчи, когда взрослые разговаривают.

— Ой, а с кем тут разговаривать-то? — округлила девчушка глаза. — Клео… Ты разве видишь рядом с собой кого-нибудь?

Обратилась она к подруге, пихнув её локтем. Та лишь криво усмехнулась, неопределённо пожав плечами.

— Вот я и говорю, что тут кроме нас и этого милого бармена больше нет никого…

Девица кокетливо подмигнула упомянутому работнику стакана и бутылки. Бармена словно обожгло от этого подмигивания. От юной нимфетки вдруг потянуло такими мощными сексуальными флюидами, что его мужское достоинство мгновенно встало по стойке смирно. Парень покраснел до корней волос, и даже вечные винные пары, бродившие в его голове, моментально куда-то улетучились.

Боксёр сначала посерел от нанесённого ему оскорбления, затем побагровел, потом из его глотки раздался столь мощный рык, что в баре наступила гробовая тишина.

— Ты! Ты-ы… — за неимением более слов мужчина, видимо, решил наказать дерзкую малолетку физически и протянул к её волосам свою громадную пятерню.

Но на полпути рука боксёра резко согнулась в локте, причём в другую сторону, чем обычно. Это произошло из-за лёгкого движения предплечья черноволосой красавицы, сидящей рядом.

Боксёр закричал от боли, прижав к телу вывернутую руку. За соседними столиками поднялись фигуры бритоголовых «мальчиков», видимо, друзей боксёра. Кожаные куртки трещали на их мощных плечах, когда они вставали со своих мест.

— Эй, цыпа… Ты почто обидела нашего другана, в натуре? — обратился к девушке мордоворот с вислыми, словно у пуделя, ушами.

Но та даже бровью не повела в ответ на его слова. Зато рыжеволосая Минутка затараторила, словно сорока:

— Ах, ах, ах! Сильному, храброму мужчине слегка насолила хрупкая, слабая девушка… Какая трагедия! — Она театрально прижала руки к щекам, покачивая головкой вправо-влево. — Да кто в это поверит?

Девчушка широким жестом обвела зал, в котором посетители, все до одного, с крайним любопытством прислушивались, приглядывались и принюхивались (кто не в силах был оторвать пьяную голову от стола) к развивающимся событиям возле барной стойки.

Вислоухий громила растерянно почесал макушку.

— Так вроде… Как бы это… Того… Я сам видел, как бикса ручкой взмахнула…

— Вот именно! Ручкой! — всплеснула собственными руками Минутка. — Ты посмотри, какая она у неё тонкая и нежная.

Она в качестве доказательства заголила рукав платья подруги чуть ли не до плеча. Парни тупо уставились на белоснежную кожу девичьей руки.

— А ведь и верно, — облизнул враз пересохшие губы приятель вислоухого. — Невозможно таким прутиком перебить Минькину оглоблю.

— Да она это… Она… — заскрежетал зубами упомянутый Минька, кое-как вправив повреждённую руку и теперь баюкая её, словно заботливый папаша грудного младенца.

— Слушай, Миня, а может ты это… того… сам её как-нибудь о барную стойку трахнул? А спираешь на бедную девушку?

Похоже, вислоухому тоже тестостерон ударил в голову при виде столь ослепительной красотки.

— Да пошёл ты! — Минька явно обиделся на своего кореша за столь нелепое предположение. — Эй, бармен! — рявкнул он на притихшего в сторонке парня. — А ну налей мне обезболивающего, да побольше. А лучше полностью бутылку тащи сюда… Да живее, сукин ты сын!

Бармен метнулся к полкам и схватил самое дорогое и крепкое виски.

— Вот, пожалуйста, — протянул он бутылку безвинно пострадавшему боксёру.

Тот отвинтил пробку и присосался к спиртному прямо из горлышка. Меж тем вислоухий и его приятель по столику присели возле девушек. Вислоухий вальяжно приобнял черноволосую красавицу за талию и начал что-то тихо нашёптывать ей на ухо. Приятель же его пристроился с другой стороны, по-хозяйски положив мощную руку на худенькие плечи рыжей хохотушки.

При виде эдакой идиллии Минька аж поперхнулся своим виски, закашлялся и с силой швырнул бутылку об стену. Та со звоном разлетелась на мелкие кусочки. Зал вновь притих, намереваясь лицезреть вторую часть «марлезонского балета».

— Ты чо, сучье отродье, мне подсунул? — набросился на бедного бармена Минька. — Я те чо, сявка какая, что ты мне это дерьмо вместо нормальной выпивки приносишь? А ну иди сюда… Я тебя, падла, и с одной рукой сейчас тут похороню.

— Послушай, Минька, — оторвался от своей пассии вислоухий. — Хорош к халдею приставать: если сам по жизни лох, то нечего на других злость срывать.

Минутка при этих словах ехидно захихикала, что вконец взбесило боксёра.

— Ну ты, Макс, и сволочь! — злобно зашипел он, вставая со стула. — Променял лучшего кореша на каких-то сраных залётных лярв!

— Ну, ты! — вислоухий тоже встал со своего места. — Ещё раз оскорбишь мою подружку, то мигом перейдёшь из разряда лучшего кореша в разряд битого кореша.

— А ты попробуй, падла! — в здоровой руке боксёра заблестел воронёной сталью охотничий нож.

— За базар отвечаешь? — спокойно поинтересовался вислоухий и не спеша начал разминать толстые пальцы, с хрустом выворачивая их наизнанку.

Его приятель с любопытством взирал через головы девушек на разыгрывающуюся трагедию.

— Макс… Ты это… полегче. Всё-таки у Миньки рука одна сломана, — обратился он к подпрыгивающему на месте товарищу.

— Не учи учёного, — буркнул вислоухий. — Я так… слегка проучу наглеца только. И мы продолжим нашу милую беседу.

Минутка звонко захлопала в ладошки и закричала:

— Ату хроморукого! Ату!

Зал взорвался аналогичными лозунгами:

— Давай, Минька! Насади кабана на нож!

— Врежь хорошенько ему, Макс! Сделай хромым на обе руки!

Боксёр, грозно зарычав, бросился на вислоухого, размахивая ножом, будто флагом на первомайской демонстрации. Его противник мягко отпрыгнул назад, уворачиваясь от очередного финта охотничьего клинка. Было видно, что подобные потасовки ему не впервой. Он уклонялся от мелькающего лезвия то вправо, то влево, легко пропуская острую сталь мимо своего горла, куда стремился попасть ему Минька.

При одном таком прыжке он слишком переусердствовал и заехал коленом в нос какому-то лысому толстяку. Тот опрокинулся назад, собрав в кучу соседний столик вместе с его обитателями. И тут началось.

С криками «наших бьют!» в драку впряглась половина бара. Другая половина присоединилась лишь на мгновение позже. Мордобой — явление естественное в подобных питейных заведениях, но всё же не такое массовое. Дрались все против всех. Уже неважно было, кто зачинщик и кто на чьей стороне. Процесс принял стихийный характер, где был каждый сам за себя.

Новое тело, новая жизнь

По тёмной улице шли две хохочущие девушки. Одна высокая и статная, с длинными иссиня-чёрными волосами, другая молоденькая и весёлая, с густой вьющейся шевелюрой цвета огненных всполохов.

— Я же говорила тебе, Клеопатра, что человеческий мир здорово изменился и стал намного интереснее и веселее. А ты не верила.

— Ты права, Минутка. Я давно так не веселилась. Только… только, пожалуйста, больше не называй меня полным именем. Мне это… не совсем приятно.

— Как скажешь, моя милая Клео! — приподнялась на цыпочках Минутка и звонко чмокнула подругу в щёку.

Черноволосая ласково улыбнулась и приобняла девчушку за плечи.