Бесплатный фрагмент - Абейль

Глава 1. Она же предисловие. Об облике земли

В наши дни те места, где когда-то простиралось герцогство Кларидское, полностью погрузились в море, и от города того и замка не осталось уже никаких следов. Но ходят слухи, что когда море спокойно и солнце высоко, в глубине вод — примерно на лье от берега — бывают видны огромные стволы деревьев, а одно местечко на побережье, служащее постом таможенникам, до сих пор называют «лавкой портного». Вполне возможно, что это память о том самом мастере Жане, которого мы ещё вспомним в нашем рассказе. Но море год за годом захватывает приливом всё больше земли, и скоро и это место со столь странным названием навсегда скроется в его водах.

Такие перемены — дело обыкновенное: оседают с течением лет горы, и море, поднимаясь, уносит с собою в край тяжёлых туч и вечных льдов ракушки и звёздчатые кораллы.

Ибо ничто в этом мире не сохраняется. Облик земли и морей изменчив и непостоянен. Лишь воспоминания о телах и делах человеческих пересекают эпохи и возвращают в наш мир то, что уже очень давно было изглажено из него неумолимым временем.

И когда я говорю о Кларидах, я вспоминаю именно такое, давно минувшее, время, в которое мне хочется вернуть и вас.

Я, пожалуй, начну так:

Графиня Бланшеландская, покрыв свои золотые волосы чёрной шапочкой, расшитой жемчугом…

Но прежде чем идти далее, я хочу сразу сказать: серьёзным людям этот рассказ читать не стоит. Он написан не для них. Он написан совсем не для умников, презирающих всякие пустяки и желающих, чтобы всякая вещь чему-то их учила. Я осмелюсь предложить эту историю лишь тем, кто желает просто развлечься, тем, кто пока ещё не совсем забыл детство или любит вспомнить его.

Лишь те, кому нравятся забавные безделицы, смогут дочитать эту историю до конца. И я прошу их, если у них есть малыши, познакомьте с моей Абейлью своих детей! Мне ужасно хочется, чтобы эта сказка понравилась мальчикам и девочкам, но, честно говоря, я не смею на это надеяться. Она была бы хороша для детей минувших времён, а для нынешних уж слишком несерьёзна. У меня есть очаровательная маленькая соседка девяти лет от роду — её библиотеку я как-то на днях просматривал. Там я нашёл множество книг о микроскопе и зоофитах, а также какое-то количество научных трудов. В одном из этих последних я прочёл такую фразу: «Каракатица, Sepia Officinalis, является головоногим моллюском, внутри мантии которого находится внутренняя раковина из хитина и известняка». Моя милая соседка находит это чтение весьма занимательным. И я очень прошу её, если она не хочет моей смерти от стыда, никогда не читать историю Абейль.

Глава 2. Из которой мы узна́ем, что белая роза предвещала графине Бланшеландской

Покрыв свои золотые волосы чёрной шапочкой, расшитой жемчугом, и повязав на талию витой пояс, какие носят вдовы, графиня Бланшеландская вошла в часовню, в которой ежедневно молилась о душе мужа своего, убитого в одной из схваток с ирландским великаном.

Она подошла к своей скамеечке для молитвы и пожелала преклонить колени, но на месте том, прямо на подушке, лежала белая роза. Увидев её, графиня побледнела и в ужасе закрыла руками глаза, из которых брызнули слёзы. Ибо она хорошо знала примету: белая роза на подушке скамеечки для молитвы предвещает скорую кончину дамам Бланшеланда.

Получив это печальное известие о том, что время её на исходе и скоро она покинет этот мир, в котором она столь малое количество дней была супругой, матерью и вдовой, она пошла в комнату, где под присмотром служанок спал сын её Жорж. Ему было лишь три года, длинные ресницы оттеняли его нежные щёчки, а ротик был подобен цветку. Увидев его, такого маленького и очаровательного, она заплакала.

— Дитя моё, — сказала она ему дрожащим голосом, — моё милое дитя, тебе не суждено знать меня, и в нежных глазах твоих уже никогда не отразится мой образ. Но ведь я кормила тебя сама, чтобы быть тебе матерью во всём, и отказала в руке достойнейшим кавалерам, любя лишь тебя.

Она сняла медальон со своим портретом и прядью своих золотых волос, и надела на шею мальчику. Слеза её упала на щёку сына, и он, проснувшись, заворочался в своей колыбели и стал тереть веки кулачками. Но графиня скорее отвернулась от него и выбежала из комнаты. Как глазам, что суждено вскоре угаснуть, возможно было выдержать блеск этих любимых глаз, в которых только занимается заря разума?

Она велела седлать коня, и вместе со своим оруженосцем Франкёром отправилась в Кларидский замок.

Герцогиня Кларидская обняла графиню Бланшеландскую:

— Голубушка, что за счастливая судьба привела вас ко мне?

— Ах нет, совсем не счастливая судьба привела меня! Послушайте меня, дорогая моя. Мы вышли замуж одна за другой и овдовели в результате похожих несчастий. Ибо в наше рыцарское время лучшие гибнут первыми и надобно быть монахом, чтобы жить долго. Когда вы стали матерью, я два года уже была ею. Ваша дочь Абейль прекрасна, как день, а мой Жорж кроток и беззлобен. Мы с вами давние друзья. Так узнайте: сегодня я нашла белую розу на скамеечке для молитвы. Я скоро умру и потому оставляю вам своего сына.

Герцогиня очень хорошо знала, что предвещает белая роза дамам Бланшеланда. Она расплакалась и сквозь слёзы обещала воспитать Абейль и Жоржа, как брата с сестрой, и ничего не давать одному без того, чтобы другой не имел половину этого.

Обнявшись, обе женщины подошли к колыбельке, в которой под лёгким небесно-голубым пологом спала маленькая Абейль, шевелившая во сне своими ручками. И когда она растопыривала пальчики, из каждого рукава показывались пять розовых лучиков.

— Он будет её защищать, — сказала мать Жоржа.

— А она — любить его, — отвечала мать Абейль.

— Она будет любить его, — эхом повторил чистый голосок, в котором герцогиня узнала голос духа, давно уже обитающего в камнях очага.

Вернувшись в своё имение, госпожа Бланшеланда раздала прислуге драгоценности, наказав умастить себя ароматными маслами и одеть в лучшие одежды, дабы почтить это тело, долженствующее воскреснуть в день Страшного суда, и, возлегши на кровать, уснула, чтобы никогда уже не проснуться.

Глава 3. О том, как началась любовь Жоржа Бланшеландского и Абейль Кларидской

В противоположность тому мнению, что добрые люди всегда не так красивы, а красивые люди не так добры, герцогиня Кларидская была столь же добра, сколь и красива, а красива она была настолько, что благородные принцы просили её руки, лишь увидев портрет её. Но она говорила так:

— Как одна душа у меня, так и муж у меня будет один.

Однако же по прошествии пяти лет траура она сняла свою длинную вуаль и чёрные одежды, дабы не пресекать радость окружающим её людям и они могли не смущаться своего веселья и улыбок в её присутствии. Герцогство её было велико: песчаные равнины, пустоши, покрытыми вереском, озёра, в которых рыбаки ловили рыб, порою даже волшебных, и горы, что возвышались в страшном отдалении — над теми подземными областями, в которых живут гномы.

Она правила Кларидами, опираясь на советы старого константинопольского монаха, бежавшего со своей родины; повидав немало насилия и предательств на своём веку, он мало верил в человеческий разум. Монах этот жил в одной из башен затворником, вместе с птицами и книгами, и исправлял свою должность советника оттуда, придерживаясь всего лишь нескольких правил. А правила были таковы: «Никогда не восстанавливать вновь устаревшие законы, уступать народу, не допуская бунтов, но уступать медленно, ибо, получив одно изменение, народ тут же требует следующие и может свергнуть правителя как из-за частых уступок, так и из-за долгого сопротивления этим уступкам».

Герцогиня не вмешивалась в эти дела, совсем ничего не понимая в политике. Она была сострадательна и, не имея возможности снизойти ко всем, имела особую жалость к тем, кто имел несчастье быть злым. Она всячески помогала несчастным, навещала больных, утешала вдов, давала приют оставшимся без крова. Она воспитывала свою дочь Абейль в очаровательной разумности. Развивая в дочери радость от совершения благих дел, мать не отказывала ей ни в одной такой радости.

Эта чудесная женщина сдержала слово, данное несчастной графине Бланшеландской, и стала матерью Жоржу, не делая различий между Абейлью и им. Они росли вместе, и Жорж находил Абейль вполне в своём вкусе, хоть и чересчур маленькой. Однажды, когда они были совсем в нежном возрасте, он подошёл к ней и спросил:

— Не хочешь ли поиграть со мной?

— Ужасно хочу, — ответила Абейль.

— Мы будем лепить пирожки из глины, — заявил Жорж.

И они занялись этим делом. Однако, когда у Абейль получилось не очень хорошо, Жорж ударил её по пальчикам своей лопаткой. Абейль страшно закричала, а оруженосец Франкёр, прогуливавшийся по саду, строго сказал своему юному господину:

— Девиц бить — совсем не занятие для графа Бланшеландского, монсеньор!

Жорж хотел было вонзить свою лопатку в грудь оруженосцу, но затея эта была сопряжена с некоторыми неодолимыми трудностями, поэтому он со смирением избрал гораздо более простую: уткнувшись носом в ствол большого дерева, он горько зарыдал.

Тем временем Абейль безуспешно пыталась сдержать свои слёзы, задавливая их кулачками в глаза, и отчаянно тёрла свой носик о ствол соседнего дерева. Уже и ночь собиралась обнять землю, а Абейль и Жорж так и плакали, обняв каждый своё дерево. И герцогиня Кларидская, придя за ними, должна была взять одной рукой руку дочери, а другой — руку Жоржа, чтобы увести их в за́мок. У обоих были красные глаза, красные носы, щёки блестели от слёз, а всхлипывали и сопели они так, что душа на части разрывалась. Однако поужинали они с большим аппетитом, а потом их уложили в постели. Но они выскочили оттуда в своих ночных рубашках, подобно маленьким привидениям, как только свечи были задуты, и, крепко обнявшись, громко рассмеялись.

Так и началась любовь Абейль Кларидской и Жоржа Бланшеландского.

Глава 4. О воспитании вообще и воспитании маленького Жоржа — в частности

Жорж рос в замке бок о бок с Абейль, по-дружески называя её сестрёнкой и хорошо зная, что она не была ею.

Учителя учили его фехтованию и верховой езде, плаванию, гимнастике и танцам, псовой и соколиной охоте, игре в мяч и разным искусствам. У него был даже учитель письма. Это был старый писарь, со смиренными манерами и весьма гордый душою. Учил он его каллиграфии и различным видам письма, и чем более красивым оно было — тем труднее было разобрать написанное. Радости от уроков старого писаря Жорж получал мало, а потому и проку немного; не больше, впрочем, чем от того монаха, что преподавал ему грамматику, выражаясь непонятно, будто варвар. Жорж недоумевал — зачем так трудиться учить язык, на котором говоришь и так и который называешь родным?

Он предпочитал общество своего оруженосца Франкёра, который объехал верхом весь мир, знал все повадки людей и животных, повидал много разных стран и сочинил много разных песен, которые по своей неграмотности не мог записать. Из всех учителей Жоржа Франкёр был единственным, научившим его хоть чему-то, ибо он единственный из учителей искренне любил его, а ведь нет уроков лучше, чем те, что даются с любовью. Вот только два очкарика — учитель письма и учитель грамматики — хоть и люто ненавидели друг друга, но всё же объединились в ненависти против старого оруженосца, обвинив его в пьянстве.

А Франкёр, и вправду, частенько забредал в кабачок «Оловянная кружка», где забывал все свои горести и сочинял все свои песни. И он, конечно, был виновен в том, что о нём говорили.

Гомер писал стихи куда лучше, чем Франкёр, да и пил Гомер лишь чистую родниковую воду. Что до печалей — весь мир полон ими, и чтобы избыть их, совсем не нужно упиваться вином, нужно дарить счастье другим людям. Но Франкёр был старым воякой, поседевшим на службе, верным и достойным, и обоим учителям правильнее и лучше было бы снизойти к некоторым его слабостям, а не чинить раздутые доносы о них герцогине.

— Франкёр истинно пьяница, — говорил учитель письма. — Когда он возвращается из таверны, что зовётся «Оловянная кружка», он только и делает, что выписывает буквы S на дороге. Впрочем, это единственная буква, которую он способен изобразить, ведь этот пьяница — сущий осёл, госпожа герцогиня!

И учитель грамматики вторил ему:

— Франкёр, шатаясь пьяным, поёт мотивы, грешащие против правил рифмы, да и содержания не образцового. Он же знать не желает о метафоре и синекдохе, госпожа герцогиня!

Герцогиня испытывала естественное отвращение к занудам и доносителям. И она сделала то, что сделал бы любой из нас: не обращала на них внимания. Но оба учителя были так утомительны со своими постоянными доносами, что она в конце концов поверила им и решила отослать из замка Франкёра. Однако, дабы сделать его ссылку всё же более почётной, она послала его в Рим — испросить папского благословения. Путешествие это стало для оруженосца Франкёра крайне долгим, ибо отделяло от Ватикана Кларидское герцогство немалое количество таверн, в которых так любят бывать музыканты.

И, как мы увидим дальше в нашем рассказе, герцогиня очень скоро пожалела, что удалила от детей такого верного стража.

Глава 5. В которой говорится о посещении герцогиней, вместе с Абейль и Жоржем, монастыря, и об их встрече там с безобразной старухой

В одно утро, что было утром первого воскресенья по Пасхе, герцогиня выехала из замка на своей большой рыжей лошади. Жорж Бланшеландский ехал по левую руку от неё на темно-гнедой лошади, черную голову которой украшала белая звезда, а по правую руку ехала Абейль, ловко управляя буланым коньком с помощью розового повода. Они ехали в монастырь — слушать мессу. Гвардейцы, вооруженные пиками, сопровождали их, и на пути собирался народ — полюбоваться на герцогиню и её свиту. И они воистину были хороши, все трое. Под вуалью с серебряными цветами и в развевающейся мантии герцогиня имела очаровательно величавый вид; жемчуга, коими был расшит головной убор её, мягко поблескивали, и их нежный блеск изумительно соответствовал лицу и душе этой красавицы. Жорж, ехавший подле неё, выглядел замечательно: взгляд его был жив и задорен, а волосы развевались на ветру. Абейль, ехавшая с другой стороны, обращала на себя внимание личиком, нежные и чистые цвета которого были дивной лаской для глаз. Но всё же не было ничего очаровательнее её белокурых кудрей — они были забраны повязкой с тремя золотыми цветками и рассыпались по плечам блеском одежд юности и красоты. И все добрые люди, глядя на неё, говорили: «Поглядите, какая милая барышня!»

Мастер-портной, старый Жан, взял на руки своего внука Пьера, чтобы тот увидел Абейль, и Пьер спросил его — она живая или же это восковая фигурка? Он не мог постигнуть, как это можно быть такой беленькой и миленькой, поскольку сам малыш Пьер, со своими пухлыми загорелыми щёчками и в рубашонке, завязанной на спине на деревенский манер, был совсем иного рода.

В то время, как герцогиня с благосклонностью принимала дань уважения, оба дитяти её выказали довольство и гордость: Жорж своим румянцем, а Абейль своей улыбкой. И герцогиня поэтому сказала им так:

— Эти добрые люди приветствуют нас всем сердцем. Каковы ваши мысли, Жорж? И что думаете вы, Абейль?

— Они хорошо делают, — ответила Абейль.

— И это их долг, — добавил Жорж.

— И почему же это их долг? — спросила герцогиня.

Увидев, что они не отвечают, она продолжила:

— Я скажу вам. От отца к сыну, вот уже более трёхсот лет, герцоги Кларидские, сжав копьё, защищают этих бедных людей, кои обязаны им возможностью спокойно жать засеянные ими поля. Вот уже более трёхсот лет все герцогини Кларидские прядут шерсть для бедных, навещают их больных и держат их младенцев над крестильными купелями. Именно поэтому вас так приветствуют, дети мои.

Жорж подумал: «Надо будет защищать хлебопашцев. А Абейль: «Надо будет прясть шерсть для бедных.» И так, в беседах и мечтах, они ехали меж лугов, усеянных звёздами цветов. Синие горы зубцами пересекали горизонт. Жорж вытянул руку, указывая на восток:

— То, что я вижу там, вдали, — спросил он, — не большой ли стальной щит?

— Это скорее серебряная пряжка, большая, будто луна, — ответила Абейль.

— Это не стальной щит и не пряжка из серебра, дети мои, — сказала герцогиня, — а озеро, сверкающее в лучах солнца. Поверхность его вод, что кажется вам издалека зеркальной гладью, волнуют бесчисленные волны. А берега его, что представляются отсюда такими чёткими и будто вырезанными из металла, покрыты тростником с легкими метёлками и ирисами, цветы которых выглядывают из высоких стеблей. Каждое утро белый туман укрывает озеро, которое в лучах полуденного солнца сверкает, подобно доспехам. Но приближаться к нему нельзя, ибо в нём обитают ундины, увлекающие неосторожных прохожих в свой хрустальный замок.

В этот момент раздался звон монастырского колокола.

— Сойдем же с лошадей, — сказала герцогиня, — и пойдём к часовне пешими. Не на слонах своих и верблюдах волхвы подошли к яслям Младенца.

Они прослушали монастырскую мессу. Какая-то безобразная старуха в рубище преклонила колени рядом с герцогиней, и та, выходя из храма, поднесла этой старухе святой воды, молвив:

— Примите, матушка!

Жорж был удивлён.

— Не известно ли вам, — сказала герцогиня, — что в бедных надобно чтить возлюбленных Христом? Нищенка, подобная этой, вместе с герцогом Рошенуарским держала вас над купелью; и крёстный вашей сестрёнки Абейль также бедняк.

Старуха, догадавшаяся о чувствах отрока, наклонилась к нему и сказала с усмешкой:

— Желаю вам, прекрасный принц, покорить столько же королевств, сколько потеряно мною. Я была королевой острова Жемчугов и Золотых гор; всякий день на моём столе было четырнадцать сортов рыбы, а шлейф моих одежд носил маленький негритёнок.

— И из-за какого же несчастья вы утратили ваши острова и горы, добрая женщина? — спросила герцогиня.

— Я прогневала гномов, и они унесли меня далеко от моего царства.

— Гномы такое могут? — изумился Жорж.

— Они живут в недрах земли и могут многое, — ответила старуха, — они знакомы со всеми свойствами камней, куют металлы и пробивают в земле источники.

— А что же вызвало их гнев, матушка? — спросила герцогиня.

И старуха рассказала:

— Один из них как-то в декабрьскую ночь явился спросить у меня позволения приготовить большой Рождественский ужин в дворцовых кухнях, что были больше тронного зала и были заполнены сковородами и котелками, чанами и чайниками, печками и жаровнями, сотейниками и противнями, плитами и тазами, разнообразными формами для выпечки, медными кувшинами и кубками из золота, серебра и дерева, не считая кованых опор для вертела искусной работы и чёрного чугунного котла, висевшего на крюке. Он дал мне слово, что ничего не испортит и не потеряет. Однако я отказала ему в его просьбе, и он удалился прочь, бормоча какие-то угрозы. На третью же ночь, что была кануном Рождества, этот гном опять пришёл в мою спальню с бесчисленным множеством иных своих товарищей, и они, вырвав меня в одной рубашке из постели, перенесли в неведомую землю. Вот — сказали они на прощание — вот наказание тем богачам, что не захотят поделиться частью своих сокровищ с кротким и трудолюбивым народом гномов, добывающим золото и пробивающим в земле родники.

Таков был рассказ беззубой старой женщины; герцогиня же, утешив её словом и серебром, отправилась с обоими детьми обратно в замок.

Глава 6. В которой рассказывается о том, что видно с башни Кларидского замка

Краткое время спустя Абейль и Жорж незаметно поднялись по лестнице самой высокой башни Кларидского замка, той, что находилась в самом центре его. Добравшись до плоской крыши, они громко закричали и захлопали в ладоши.

Их взору открылись холмы, нарезанные на небольшие коричневые и зеленые квадраты возделанных полей. Леса и горы синели на далёком горизонте.

— Сестрёнка, — закричал Жорж, — сестрёнка, погляди, вся земля!

— Она очень велика, — ответила Абейль.

— Мои учителя, — сказал Жорж, — говорили мне, что она велика, но, как говорит наша няня Гертруда, увижу — поверю!

Они обошли крышу по кругу.

— Погляди, как чудесно, братик! — воскликнула Абейль. — Замок стои́т в середине земли, а мы стои́м на башне, которая стои́т в середине замка, значит, мы сейчас прямо в середине мира! Ха!

И в самом деле, горизонт обрисовывал вокруг детей окружность, центром коей была главная башня.

— Мы в середине мира! Ха-ха! — повторил Жорж.

Затем оба принялись думать.

— Какое несчастье, что мир так велик! — сказала Абейль. — В нём можно потеряться и разлучиться с друзьями.

Жорж пожал плечами:

— Какое счастье, что мир так велик! В нём можно поискать приключений. Абейль, я хочу, когда вырасту, покорить те горы, что на самом краю земли. Именно там восходит луна; я могу прихватить её оттуда и подарить тебе, моя Абейль.

— Это верно! — сказала Абейль. — Ты подаришь мне её и я заколю ей свои волосы.

Затем они занялись поисками знакомых мест, будто на карте.

— Я отлично понимаю, где что, — сказала Абейль, не понимая ничего, — но не могу придумать, что же это за квадратные камушки, которые разбросаны по холму?

— Дома́! — ответил ей Жорж. — Это же дома́. Неужели ты не узнаёшь, сестрёнка, столицу Кларидского герцогства? Это же огромный город: в нем три улицы, одна из которых большая. Мы проехали по ней на прошлой неделе, по дороге в монастырь. Припоминаешь?

— А этот извилистый ручей?

— Это река. Погляди, вон же старый каменный мост.

— Мост, под которым мы ловили раков?

— Он самый, в нише которого «Женщина без головы». Только её отсюда не видно, потому что она слишком мала.

— Я припоминаю. Почему же она без головы?

— Может, потому, что она её потеряла.

Не сказав, устроило ли её такое объяснение, Абейль во все глаза смотрела на горизонт.

— Братик, братик, видишь, что блестит в стороне синих гор? Это же озеро!

— Это озеро!

Оба тут же вспомнили, что герцогиня рассказывала им об этих опасных и чудесных водах, в которых стоял дворец ундин.

— Идём туда! — сказала Абейль.

Такая решительность потрясла Жоржа настолько, что он широко открыл рот. И воскликнул:

— Герцогиня запретила нам выходить одним! Да и как бы мы пошли к тому озеру, ежели оно на краю земли?

— Как мы пойдем, этого уж я не знаю. Но ты должен это знать, поскольку ты мужчина и у тебя есть учитель грамматики.

Жорж, задетый этими словами, отвечал, что можно быть мужчиной, и даже прекрасным мужчиной, не зная всех дорог мира. Абейль приняла несколько пренебрежительный вид, заставивший его покраснеть до ушей, и сухо сказала:

— Я не обещала, кажется, покорить синие горы и снять с неба луну. Я не знаю дороги к озеру, но отлично найду её и без вас.

— Ах-ха-ха! — воскликнул Жорж, попытавшись рассмеяться.

— Ваш смех напоминает огуречный хруст, месье.

— Абейль, огурцы не смеются и не плачут.

— Если бы они смеялись, то смеялись бы как вы, месье. Я иду к озеру одна. И пока я буду открывать прекрасные воды, где живут ундины, вы будете торчать один в замке, как маленькая девочка. Я оставлю вам своё вышиванье и куклу. Вам придётся позаботиться о ней, Жорж; вам придётся о ней хорошенько позаботиться!

Жорж был крайне самолюбив. Он почувствовал стыд от таких слов Абейль. Склонив голову и помрачнев, он глухо ответил:

— Хорошо! Мы пойдём к озеру!

Глава 7. В которой рассказывается, как Абейль и Жорж отправились к озеру

На следующий день после полудня, когда герцогиня удалилась в свои покои, Жорж взял Абейль за руку.

— Идём! — сказал он ей.

— Куда?

— Тихо!

Они спустились по лестнице и прошли через двор. Когда они вышли через потайную дверь, Абейль вновь спросила, куда они идут.

— На озеро! — решительно отвечал Жорж.

Демуазель Абейль широко открыла рот и обомлела. Отправиться в такую даль без позволения, да ещё в атласных туфельках! Ибо её туфельки были атласными. Разумно ли это?

— Чтобы идти туда, совсем не нужно быть разумными.

Так величественно ответил Жорж Абейль. Ещё стыдила его, а теперь строит из себя удивлённую… На этот раз уже он сам презрительно отослал её к кукле. Девчонки — толкнут на авантюры, а сами прячутся. Фи! Гадкий характер! Пусть остаётся. Он идёт один.

Она схватила его за руку, но он оттолкнул её. Тогда она повисла у него на шее.

— Братик! — заплакала она. — Я пойду, пойду с тобой!

Он позволил себе растрогаться столь прекрасным раскаянием.

— Тогда идём, — сказал он, — но не через город, там нас могут увидеть. Мы пойдём вдоль замковой стены и выйдем на большую дорогу коротким путём.

И они пошли, держась за руки. Жорж излагал план, составленный им.

— Мы идём той же дорогой, что ехали в монастырь. Мы непременно увидим озеро, как и в тот раз. И тогда отправимся к нему пчёлкой через поля.

«Пчёлкой» — это милое деревенское выражение про путь напрямик; но оба они засмеялись, из-за созвучного ему имени девочки, необычно прозвучавшего в этих словах.

Абейль нарвала цветов на краю рва: там были и мальвы, и «медвежьи ушки», и астры, и хризантемы, из которых она сделала букет. В ручках её они быстро увядали и когда Абейль шла через старый каменный мост, стали совсем жалкими. Она не знала, как ей поступить со своим букетом, и ей было пришла в голову мысль бросить его в воду, дабы освежить, но, подумав, она решила преподнести букет «Женщине без головы».

Попросив Жоржа приподнять её, чтобы дотянуться, девочка вложила всю охапку полевых цветов в сложенные вместе руки каменной скульптуры.

Отойдя дальше, она повернулась и увидела голубя, сидящего на плече статуи.

Они прошли ещё часть пути.

— Я пить хочу, — сказала Абейль.

— Я тоже, — сказал Жорж, — но река осталась далеко, а я не вижу ни ручья, ни источника.

— Солнце такое жаркое, что, верно, выпило их. Как же быть?

Так они говорили и причитали, когда увидели идущую крестьянку, которая несла в своей корзинке фрукты.

— Черешни! — воскликнул Жорж. — Какое же несчастье, что у меня нет денег, чтобы их купить!

— У меня есть! — сказала Абейль.

Она вытащила из кармана кошелёк, где лежали пять золотых, и обратилась к крестьянке:

— Добрая женщина, не дадите ли вы мне столько черешен, сколько поместится в подол моего платья?

Говоря это, она обеими руками приподняла подол юбки. Крестьянка бросила туда две или три пригоршни черешен. Абейль, придерживая одной рукой юбку, другой протянула женщине золотую монету и спросила:

— Довольно ли этого?

Крестьянка схватила эту монету, что была слишком щедрой платой за черешни из корзины, даже с деревом, на котором они выросли, и садом, где росло это дерево. А лукавая женщина ответила:

— Я не запрошу больше, ради того, чтобы порадовать вас, моя маленькая принцесса.

— Ладно, — сказала Абейль, — тогда положите ещё черешен в шапочку моего брата и вы получите ещё одну золотую монету.

Это было сделано. Крестьянка продолжила путь в раздумьях, куда бы, в какой чулок или тюфяк, ей спрятать свои два золотых. А дети пошли своей дорогой, ели черешни и бросали косточки направо и налево. Жорж нашёл черешни, что были по две на хвостике — сделать своей сестре серьги, и смеялся, глядя, как дивные ярко-красные ягодки-близнецы покачиваются на щеке Абейль.

Маленький камешек остановил их весёлый шаг. Он попал в туфельку Абейль, и она начала хромать. На каждом шагу ей приходилось подскакивать, и её белокурые локоны тоже подскакивали на щеках; так, прихрамывая, она дошла до края дороги и села там. Брат, став на колени, снял с её ножки атласную туфельку; он потряс её и оттуда выскочил маленький белый камешек.

Тогда, глядя на свои ножки, она сказала:

— Братик, когда мы опять пойдём на озеро, мы обуемся по-другому.