18+
9-й цех

Бесплатный фрагмент - 9-й цех

На земле надежные ребята

Объем: 140 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Вячеславу Ионову —

технику цеха №9 АП «Пулково», моему доброму другу

1

— …Тангаж нейтральный!

— Давление в гидросистемах?

— Двести сорок атмосфер!

— Тормозное — сто пятьдесят!

— Курсовые приборы?

— Включены.

— Красный сигнал?

— Не горит!

Я нащупал прохладные бочонки секторов. Полный газ!

— Есть взлетная тяга, — сквозь грохот турбин пробился спокойный голос бортинженера.

— Пошел, — ответил я, убирая ноги с тормозов…

…Я открыл глаза. На обрезе приборной доски беззвучно моргала красная надпись:


«К взлету не готов, к взлету не готов, к взлету не го…»


К взлету не готов. Так уж устроен наш «сто пятьдесят четвертый»: стоить включить питание, как заводится предупредительная система, будто экипаж и впрямь может рвануть не взлет, не оттарабанив проверочную «молитву». Сама-то всего ничего — стекляшка в ноготь мизинца! — но напоминает, что все игра, швыряет меня с небес на землю. И не сладить мне с нею, не взлететь.

Не глядя, я потянулся к панели бортинженера, где вырубается электричество. Пальцы ткнулись во что-то мягкое. Я обернулся — за спиной стояла Лида Михайлова из отдела перевозок. Значит, опять входную дверь за собой не запер. Склероз начинается, не иначе.

— Ты что тут делаешь? Все добрые люди или работают, или спят!

— А ты все летаешь, Глеб… — она покачала головой, серьезно и укоризненно. — Лет-то тебе сколько?

— Тридцать два с недавних пор. Ну и что? Летал, летаю, буду летать!

— Ну-ну… — Лида вздохнула; теплая волна дыхания тронула мне волосы. — Летай, летай… Может, вместе полетаем?

Она подступила вплотную, и против воли я ощутил, как меня обволакивает чем-то знакомым, дурманяще женским… Опять начинается?!

— Не, Лид, — я отдернулся вперед, пока внутри не успела растаять крепко замороженная твердь. — Вместе никак. Искусство полетов на земле требует исключительного одиночества. К тому же мне на пятнадцатую стоянку надо.

Выдумав несуществующее дело, я закончил фразу равнодушным зевком. Лида молча повела плечами. Я вернул в нейтраль колонку штурвала, выключил рулевые бустера и электропитание, поднялся с кресла, привычно задев макушкой панель огнетушителей. Надпись угомонилась, и в пилотской завис ощутимо тонкий полумрак.

— И-дем, — подытожил я, шагнув мимо Лиды в проход.

Из распахнутой двери веяло сонной предутренней сыростью. Я слез на стремянку и, поскользнувшись, едва не загремел вниз.

— Осторожно! — я протянул Лиде руки. — Коэффициент сцепления!

Она спрыгнула с высокого порога и пискнула, ухватившись за меня. Узкая железная площадка не была рассчитана на стояние вдвоем, и на миг Лида припала ко мне всем телом, от коленок до груди.

— Давай-давай, спускайся! — поторопил я, чувствуя, что еще секунда — и начну безнадежно таять. — Не то в самом деле вместе полетим… с печки на полати.

— Может, к нам — кофейку глотнем? — она нехотя отпустила мое плечо. — Бразильского! А, Глебчик?

— Да нет, я им сегодня уже перепился.

Стуча каблуками, Лида боком сбежала вниз.

— Слушай, Глеб! — крикнула она уже с земли, запрокинув ко мне лицо. — Сказать забыла… У нас слухи ходят, будто из вашего цеха техников в загранку набирают! На Кубу, кажется!

— На Кубу? Где над ананасами закаты, словно кровь?

— Да я серьезно! Девчонки говорили…

— Стройная фигурка цвета шоколада, — перебил я, не желая вникать. — Помахала с берега р-р-рукой!!!

Лида отмахнулась, поняв, что со мною каши не сваришь, и поспешила к сателлиту — стеклянному грибу, соединенному с аэровокзалом подземным ходом для пассажиров.

Может зря? — запоздало усомнился я, глядя ей вслед. Она была, конечно, хороша и заманчива. Одни ножки чего стоили! И, может… Да нет, не зря. Все равно. Мы на курсе.

Я задвинул тяжелую дверь, решительно провернул в замке четырехгранный ключ, не спеша сошел на землю.

Воздух был свеж и сиренево дымчат. По холодному дюралю самолетной обшивки медленно сползала роса. Из черной лесополосы, окаймляющей зону полрта, влажно дышала еще живая ночь. Но с другой стороны уже наступило утро: над четко вырезанным силуэтом аэровокзала небо было ярким и голубым.

В бытовке дрожала чернота. На топчанах и даже на верстаках темнели тела, сотрясая мрак усталым храпом. Делать было нечего. Я машинально влил в себя стакан холодной, как жидкий азот, газировки из стоящего в тамбуре автомата, потом мимо вяло бредущих пассажиров спустился в бетонные катакомбы сателлита. Кольцевой коридор встретил сплошной лужей: весна по обыкновению нагнала грунтовые воды. Перепрыгивая по зыбким доскам, я прохлюпал в учебный класс.

Там мерцал воспаленный желтый свет. У стола над измятой тетрадкой склонился Саша Котин, мой приятель из нашего цеха. Он учится в Институте авиационного приборостроения и каждые полгода впадает в сессионный транс; иногда приезжает в ночь даже в чужую смену, поскольку дома ночью «нет условий», а днем полно других дел. В углу кто-то беззвучно спал, завалившись ворохом самодельных плакатов о повреждении техники на земле. Я опустила на стул, он заскрипел недовольно — Котин встрепенулся. диковатым взором окинул класс.

— А, это ты, Глеб…

— С вечера вроде я был. А ты зубришь? Смотри. скоро в зубра превратишься!

— Куда денешься? «Тут моя могила» — ТММ, в белые тапки бы ее обуть…. Через три дня. То есть теперь уже через два.

Я молча кивнул. Потом блаженно вытянулся, хрустнув всеми суставами — и тотчас почувствовал, как сверху падает мягкая шуба сна. Я передернул плечом, скидывая ее на пол. Дурацкий у меня организм: если хоть на десять минут усну сейчас, на излете бессонной ночи, то потом голова нальется тяжестью и весь день буду хуже пьяного. Спать — нельзя; надо держаться, осталось совсем немного.

Я поднялся обратно на перрон — так на нашем профессиональном языке именуется летное поле — и присел на багажную тележку, стоящую возле сателлита. Остро кольнуло холодком утреннего металла. Я вздрогнул, взглянул на часы. Еще чуть-чуть, скоро конец смены; потом можно залезть под душ, переодеться, уехать домой… И спать, спать, спать.

Над перроном дрожала тишина: случаются порой такие внезапные передышки, когда на пару мгновений замирает рокот турбин и рык заправщиков — точно усталое небо припадает к земле, глуша собою звуки. Я зажмурился, пытаясь продлить секунду нечаянного блаженства. Но тут же над головой пророс знакомый настойчивый гул. Не открывая глаз, я прислушался. Заходит на посадку; реактивный, три двигателя; без вентиляторов — наш, «сто пятьдесят четвертый». Подъем!.. Я встряхнулся, мгновенно переключая себя на рабочий режим. Вытащил записную книжку, открыл сегодняшнюю станицу. Точно, триста восемьдесят второй, прибытие в ноль семь — сорок пять… Последний в нашей смене. Самый последний.

Самолет висел в прозрачном воздухе, ощетинившись закрылками, раскидывая вверх-вниз красные искры пролесков и желто сияя уже ненужными, но положенными инструкцией посадочными фарами. Медленно поднимая нос, машина выбирала последние метры высоты. Командир пилотировал классно, с мастерской аккуратностью гася вертикальную скорость, и я даже не сумел отметить момент посадки. Увидел только, как коротко вспыхнуло сизое облако дыма: при касании всегда подгорают покрышки, ведь колеса еще не крутятся, а полоса набегает со скоростью двухсот километров. Страшно взревели двигатели, тормозя реверсом при полной тяге, и тут же смирились, затихли, рокоча на малых оборотах; теперь уже дома.

Самолет съехал с полосы, возвратился по рулежке, пересек перрон и не спеша завернул на стоянку около сателлита. Скрипнули тормоза; засвистели турбины, не в силах сразу остановиться на холостом ходу; успокоились маяки, медленно погасли глаза посадочных фар. И вот уже с уютным урчанием прокатил трап — вечный и самый лучший символ земли.

Теперь — моя работа. Я отпихнул рубчатую крышку люка, вытянул змеящийся черный кабель аэродромного источника, щелкнул переключателями на распредщитке. Потом надавил тангетку рации:

— Диспетчер-девять, ответьте восемьдесят первому!

— Да, диспетчер-девять, внимательно слушаю… — отозвался заспанный голос нашей Татьяны. — Что такое, Глеб?

— Триста восемьдесят второй на стоянке. Я приму.

По трапу заковыляли пассажиры, еще не сбросившие оков вязкого предутреннего сна. Словно катер среди ледохода, над ними показалась плечистая фигура летчика. Я присмотрелся: работая в порту без малого одиннадцать лет, я знаю большинство базовых экипажей Точно, знакомый штурман — мой ровесник, кстати… Увидев меня, он взмахнул рукой.

— Привет, Станислав, — я подошел к трапу. — Как дела?

— Нормально. — Стас улыбнулся, хотя вид у него был усталый: ночной полет, как и ночная смена, изматывает своей принципиальной ненормальностью для ритма человеческой жизни.

— Ну, а как техника работала?

— Как швейцарские часы. Журнал чист, я уверен.

Бортжурнал чист и это очень — очень! — хорошо. Пройдет полчаса; последние пассажиры скроются в недрах сателлита, сонные багажники с матюгами покидают в тележку унылое многопудье их чемоданов; отъедет спецмашина, звеня бутылками из-под выпитого на трассе лимонада… Пустой самолет скрипнет облегченно, приподнявшись на свободных гидравликах шасси. И тогда на землю сойдет бортинженер. Самый последний, но очень важный член экипажа. Он придирчиво оглядит машину снаружи и, если действительно там нет ничего, требующего аврального ремонта, то наше дело сделано. Регламентные работы, то есть запланированный текущий контроль, будет производить следующая смена. А наша — наша в самом деле кончилась.

Кон-чи-лась! Я блаженно вздохнул, ибо конец ночной смены — всегда хоть и маленькая, но радость.

После переменки народ потянулся к душевой, но мне и этого уже не хотелось: глаза слипались, а ноги не желали функционировать. Не имея сил даже подождать служебного автобуса, я отправился на остановку городского и загрузился в «тридцать девятый» как простой пассажир.

Рядом плюхнулся толстый дядька, крепко придавив меня к мелко вибрирующей стенке. Я лениво уперся лбом в стекло. Снаружи закружился назойливый калейдоскоп дорожных плакатов.


«Наш город — город музеев!»

«Наш город — центр передовой науки!»

«Наш город — порт скольки-то там морей!»

«Наш город — город чего-то еще…»


Многопудовая туша соседа обдавала сонным, убаюкивающим теплом. Сдавшись, я прикрыл глаза.


— —


— …Эй, друг — вставай!

Я с трудом очнулся, не понимая, что случилось.

— Вставай, приехали!

Шофер ласково тряс за плечо, нагнув ко мне добрую усатую физиономию. Знакомый вообще-то парень, только как зовут — убей, не помню. То ли Миша, то ли Гриша.

— Прие-э-хали… — сладко зевнул я. — А жаль.

Я вывалился из автобуса, щурясь от неожиданно яркого солнца. На другой пересесть? То есть с вероятностью ноль-девять опять заснуть и укатить до следующего кольца, черт-те куда? Нет, лучше последние кварталы одолеть пешком. Я расправил плечи, пытаясь шагать ровно. Улица плыла внизу, словно взлетная полоса в момент отрыва. Еще, ну совсем немного…

Сестра вышла на кухню. Налила чаю, положила что-то на тарелку. Я принялся равнодушно поглощать пищу, не воспринимая вкуса. Она заговорила о каких-то неотложных делах, я кивал, все крепче запутываясь в сетях дремотного озноба. Наконец отодвинул недопитую чашку — спать, спать, спать… Нет, нужно совершить еще один героический поступок: хоть на минутку встать под душ.

Теплые струи ласкали кожу, словно чьи-то пальцы, усыпляли своей мягкостью, советовали закрыть глаза, обещая одарить каким-то новым, еще неведомым мне наслаждением… Я встряхнулся и обнаружил, что уже не стою, а сижу под душем, уютно прижавшись щекой к холодному борту ванны. Последним рывком я перевалился через ее высокий край — выпал наружу, словно летчик из горящего самолета — и, кое-как обернувшись халатом, побрел к себе в комнату.

И прежде. чем ухо освежил хрустящий холодок подушки, я уже знал, что сплю.


— —


Я работаю авиатехником. Простым авиатехником.

Впрочем, единственная запись в моей трудовой книжке гласит почти торжественно:


«Постников Глеб Сергеевич зачислен в 9-й перронный цех оперативных регламентов на должность техника по авиационному и радиоэлектронному оборудованию воздушного судна».


А коротко я именуюсь так: «электрик перронной службы». Той самой, что на земле принимает самолет в свои объятия: проверяет исправность, поправляет неполадки, готовит к следующему вылету.

Самолет — сложнейшее порождение человеческого разума, и для того, чтобы он оправдывал свое назначение, требуется внимание доброй сотни людей. Правда, в воздухе им управляют всего четверо; остальные вкалывают на земле. При любых условиях машина должна взлететь и совершить посадку, прибыть вовремя и отбыть без задержки — и здесь круглосуточно кипит работа. В одной нашей смене оперативного обслуживания сорок с лишним человек, хотя на наших руках единственный тип самолета: «Ту-154» главный извозчик «Аэрофлота». Коме нас, электриков, есть эксплуатационники, радиотехники, специалисты по приборам, и еще кого только нет!

В детстве я был летчиком. Однако жизнь распорядилась иначе; врачи не пустили за штурвал, признав негодным сердце. И тогда я пошел в авиационные техники — выбрал работу, самую близкую к небу из возможных для меня. Дураки говорят, что недоступного избегаешь, но у меня к самолетам «лисы и винограда» нет. Наверное, потому что люблю их очень. Они мне даже снятся; встанешь иной раз и не вдруг разберешь: то ли сон цветной видел, то ли просто с ночной смены пришел.

Но все-таки изредка откуда-то из глубины накатывает не до конца, видно, растаявшая тоска. И тогда я пытаюсь себя обмануть: урываю свободных шестьсот секунд, нахожу пустую машину, беру штурвал, и… Но увы, вместо неба перед глазами маячит надпись «К взлету не готов». Трудно быть летчиком, не отрываясь от земли, но ведь, наверное, не это главное. Мои «полеты» — не в меру затянувшемся мальчишество, я сам понимаю. Но разве может человек жить всегда серьезно, не совершая безобидных глупостей?..


«Наша служба и опасна и трудна; и на первый взгляд как будто не видна».


Это не про нас сказано. А жаль: есть в наше работе и то, и другое, и третье.

Нет, конечно, нас самих ничто не подстерегает, разве что риск зазеваться на перроне и угодить под спецмашину. Но вся наша служба есть непрерывна борьба с опасностью, вернее с ее угрозой. Не для нас — для тех, кто уйдет в рейс на подготовленной нами машине. Ошибка техника не дешевле ошибки сапера, и сомневаться нам нельзя, надо перепроверять еще пять, десять, двадцать раз — сколько потребуется для абсолютной уверенности. Потому что в воздухе никогда ничего не исправить.

Смысл жизни… О нем пишут и говорят много, даже чересчур. Но, по-моему, за особым смыслом гонятся те, кому просто нечего делать. Мне же искать его не приходится, я доволен своей жизнью и профессией. Даже представить себе не могу, как можно жить, занимаясь нелюбимым делом.

И мужики у нас хорошие; с ними не заскучаешь. Конечно, всякое случается, но друг на друга не рычим, а это при нашей напряженке не последний фактор.

Правда, с некоторых пор поползли слухи, будто вскорости что-то должно измениться. Я в это не очень верю. Общество наше, конечно, развалено до фундамента, но авиационная система относится к тем считанным единицам, которые сумели сохраниться, несмотря на всеобщий упадок. Ну, да впрочем, если и решит начальство — которому сверху всегда видно все, чего мы в упор не разглядим — экспериментировать и на нас, то мне вряд ли стоит бояться: я специалист первого класса, для моего возраста не фунт изюму. Я на своем месте, а когда это правда, то никакие перемены не страшны.

Вот так и работаю. Смену за сменой, день за днем, месяц за месяцем. Но каждый час дарит мне что-то новое — и, наверное, я счастливый человек.

2

В ночную смену любая свободная секунда отдается сну. У дневной же имеется золотая середина: обеденный перерыв, весьма значительный акт нашей аэродромной жизни. Это не просто принятие пищи, а особое состояние покоя, когда можно часок отсидеться без дел, расслабиться, не спеша потрепаться. В бригаде нас, электриков, пятеро. Чтобы не прерывался рабочий процесс, мы не валим в столовую скопом, а обедаем по очереди. У остальных спецов та же ситуация, и вся смена давно поделилась на несколько стихийно сложившихся, но устойчивых гастрономических компаний. Есть таковая и у меня: наш бригадир Семен Семеныч, плюс молодежь — радист Леша Фоменко и двое прибористов, Саша Котин и Гриня Стеньков.

Сегодня я подзадержался, дольше привычного провозившись с последним нарядом, и когда влетел в столовую, вдоль прилавка колыхалась безнадежно разбухшая очередь. И откуда столько народу понабежало, ведь у всех служб обеды порознь?

— …Эй, Глеб!

Я обернулся — не имей сто рублей! наши успели все взять и заняли уютный столик вдали от прохода.

— Спасибо, мужики, — удовлетворенно вздохнул я, заметив всего одну лишнюю порцию. — А Стенькова что забыли?

— Не волнуйся, не пропадет, — пробасил Семен Семеныч. — Он, эт самое, без вазелина куда хочешь пролезет.

Семен Семенычу сорок два года. Он женат и имеет двух дочек, старшая из которых уже учится в каком-то институте. У Семеныча густейшие черные волосы и роскошный голос; его внушительная фигура производит впечатление атлета, хотя на самом деле это совсем не так: подобно мне, сюда он подался из-за невозможности летать, страдая каким-то хитрым недугом. Но при всем при том Семеныч светлая личность, без него наша жизнь лишилась бы изрядной доли сочных красок. Молодежь уважает его, величает по отчеству: Семеныч — ветеран цеха. В свое время через его руки проходил даже наш реактивный первенец «Ту-104». Та давняя пора накрепко впечаталась в Семенычеву память; и если обычный человек, желая подчеркнуть отдаленность прошлого, говорит «до первого Указа это было» или «я еще холостым гулял», то он ведет летосчисление со времен, «когда мы служили на «сто четвертом». И это не пустая поговорка: при одном лишь упоминании о любимой машине Семеныч светлеет лицом, точно видит сквозь нас девушку из сладких юношеских снов…

— А где же все-таки Стеньков? — поинтересовался я, хлебая перловый суп. — Задержка на трассе?

— Выкрасть могут Гриню нашего, — протянул Котин.

— Кто?! — простодушно всполошился Фоменко.

Леша — толстый очкарик, или очкастый толстяк, в зависимости от о того, что считать главным. Он похож на заспанную сову, рассудителен до невыносимости и тоже обременен семьей, хотя моложе Семеныча почти на двадцать лет. Чтоб избежать суесловия, мы слили имя с фамилией и зовем его коротко: «Фоша». Медлительность его легендарна. Если Фоша возьмется за работу, то берегись, иностранная разведка: любой, кому не повезет очутиться рядом, успеет дойти до белого каления и захлебнуться бессильной руганью. Но зато делает он все не за страх, а за совесть, и просто незаменим, когда требуется не спеша раскопать какую-нибудь сложную неполадку.

— Кто-кто… Ясно кто, конкурирующие банды поклонниц. Перевозки и стюры… Да вон он — наблюдаю визуально!

В дверях показался поселений член нашего экипажа, Гриня Стеньков. Помахав нам, он прошел сразу к середине многоголосой очереди и задумчиво притормозил.

Гриня бабник. Но не со скуки — любой нормальный мужик не без этого — а по призванию. Я, конечно, тоже не в силах не обернуться вслед любым хорошеньким ножкам, однако Гриня уникален; по сравнению с ним любой из нас — просто монах. Он неплохой специалист, да и вообще парень ничего, но истинный, жгучий и ненасытный интерес в его жизни один: женщины. Не найдется, верно, во всей зоне района аэродрома ни одной юбки приемлемого возраста, на которую он не совершил бы попытки захода — в семидесяти случаях из ста удачно. Семеныч утверждает, что таких, как Стеньков, надо заспиртовывать в расцвете лет и выставлять в музее напоказ, для устрашения акселерирующих пятиклассниц.

Гриня замер, как бычок перед коровьим стадом.

— Вправо на курс двести сорок! Четвертый разворот! Пройден дальний привод радиомаяка!

Чрез секунду Стеньков зафиксировался на ярко накрашенной девице в умопомрачительных узорных чулках и мощно рванул к ней.

— На глиссаде, — продолжал Котин, словно заправский диспетчер. — Удаление триста! Полоса свободна!

— Вот видишь, — хохотнул Семеныч. — А ты боялась.

— По-садка! А девочка-то новенькая. И оч-чень даже… Чулочки-то, а?!

— Еще бы! Со стареньких он, эт самое, давно уж все поснимал.

Мы с Котиным готовно заржали, а Фоша покраснел. Странный он человек, женщины до сих пор вызывают в нем вспышки смущения.

— Ну, так вот, — он вспомнил, видно, рассказ, прерванный еще моим приходом. — Вахтерша на КП говорит — «знать не знаю, не пущу». Та в слезы.

— Вахтерша — в слезы?! — изумился я.

— Да нет. Баба одна, из пассажиров. В салоне это самое, сережку посеяла и просилась обратно искать.

— Не баба, а женщина, — строго поправил Фоменко. — Ну, я у Тани узнал, на какую стоянку борт зарулил, сбегал быстренько — точно, лежит под ковриком.

— С бриллиантом? — хмыкнул Котин.

— Со стекляшкой. Совсем дешевенькая. Ну, я принес…

— Слушай, Фоша, — перебил я, представив ситуацию в натуре. — А тебе не приходило в голову проиграть вариант: никакой сережки не окажется, а она пойдет и заявит, что была платиновая с алмазами, да ты спер?

— Она заплакала, — тихо ответил Фоменко. — Спасибо, говорит, сынок — это мне подарил…

— Алексей Фоменко — Армия спасения! — ухмыльнулся Котин.

Лично у меня к пассажирам отношение двоякое. С одной стороны, вся наша система предназначена для их обслуживания; исчезни они, и мы умрем без работы. Но с другой… Откровенно говоря, без них работа шла бы продуктивнее. Пассажир ведь всякий бывает. Летят по разным делам, и характеры у всех разные, некоторый любую дырку ищет, чтобы поскандалить. Главный удар принимают на себя инспектора отдела перевозок — те не очень радушные, всегда готовые наорать для профилактики женщины, что проводят регистрацию — но иногда и на перроне завязываются бои местного значения. Опоздает какой-нибудь олух, потеряется, начнет молча бродить вокруг сателлита, потом вместо выхода вломится к нам в цех — и давай ругаться, что в «Аэрофлоте» порядков нету. Я с пассажирами дел не имею, в моем ведении только техника. А вот Фоша постоянно вступает с ними в нештатные отношения. Подчас даже «грубо нарушает должностные инструкции, вторгаясь в область компетенции отдела перевозок» — как выражается Семеныч, комментируя его выходки; иной раз ему за это нагорает. Но он не сдается; кипит в парне опасный избыток милосердия, требующий приложения — то ли от трудного детства, то ли еще от чего. Я, конечно, человек нормальный, без комплексов, и над Фошиными дурацкими подвигами смеюсь вместе со всеми. Но иной раз в момент наивысшего веселья вдруг натыкаюсь на его укоризненные и печальные, как у сенбернара, глаза под выпуклыми очками, и смех точно рукой снимает. И становится вдруг грустно и даже стыдно за себя и за все; и кажется, будто знает он нечто чертовски важное, однако для нас остальных недоступное. И в такие минуты с осой остротой понимаешь, сколь непостигаемо, неисчерпаемо бытие в глубину, и сколь ничтожно тонкий пласт удается срезать каждому из нас за годы жизни…

— Ху-ай-ду! — лоснясь довольной рожей, Стеньков грохнул на стол свой поднос.

— Не ху-ай-ду, а хау-ду-ю-ду, — поправил образованный Котин. — Пора бы и знать. А то, как будешь интуристок кадрить?

— Ну, хау, не один ли хрен? Главное, полсмены отпахано. Еще столько — и… — он зажмурился, чмокнул в воздухе нечто, видимое только ему. — Вечерний город, вечерние женщины…

— Кто о чем, Стеньков о бабах, — вздохнул Семеныч.

— Вечный кайф. А еще лучше — отпахать бы разом сутки, а потом неделю из постели не вылезать. А, Семен Семеныч?

— Когда мы служили на «сто четвертом», — оживился Семеныч. — Особо шустрые кадры вроде тебя так и делали. Долбились подряд две смены, и, эт самое, четыре дня гуляли. Но потом прикрыли такую акробатику.

— А почему-у? — протянул Гриня с такой искренней обидой, точно запретили именно ему.

— К середине второй смены человек отрубается. Тяга на исходе. Сделает что-нибудь, глянет на часы — вроде терпит, дай малость прикорну. А будильник. эт самое. дома на рояле…

— На каком рояле?! — всерьез удивился Фоша.

— На белом, — столь же серьезно пояснил я. — Ну так?

— На рояле остался. И вот — пассажиров на посадку ведут, а у самолета крылья отвинчены и спец дрыхнет.

Стеньков заржал, едва не подавившись. Весь обед мы развлекались в том же духе. И не беда, что остроты дано обкатаны до зеркальной гладкости. а все Семенычевы байки известны каждому наизусть — обеденные треп тем и сладок, что не требует никаких новых мыслей., а только способствует усвоению столовского меню, от которого в иной обстановке мы отворотились бы не глядя.

— Ну ладно, — скомандовал наконец Семеныч на правах старшего.– Побазарили и будет. Глебушек, мы с тобой сейчас на шестнадцатую стоянку.

— А что там? Интересное что-нибудь?

— Да шут его знает. Слоны, эт самое, с бустерами возятся. С утра, теперь вот нас просят посмотреть.

— Ну, если слоны зовут, то действительно стоит идти, — согласился я. поднимаясь из-за стола.


— —


Аэропорт, конечно, не зоопарк, и слоны у нас без хоботов. Просто мы так зовем эксплуатационников — выражаясь служебным зыком, «специалистов по двигателям и планеру». Народ наш вообще на прозвища горазд. Нас, электриков, окрестили «кулонами», прибористов — «поплавками»…

Работы хватает. Больше всех, разумеется, озабочены «слоны»: на их могучие плечи возложена ответственность за машину в целом. Но и нам перепадает изрядно. Самолет до отказа нашпигован разными механизмами, которые управляются электричеством и без нашего пристального внимания не обойдутся. Забарахлил привод насоса, что поддерживает давление в гидросистеме — а подать сюда электрика! Отказал концевой выключатель датчика выпуска шасси — опять за электриком бегут. Лампочка в туалете перегорела, кому менять? Электрику, ясное дело.

Так всю смену и крутишься. Словно яму в песке роешь: тут подкопал, там подгреб — дело вроде идет, а забота не убывает.

Но отрываясь от полосы, самолет уносит в небо наш труд с уверенностью и спокойствием: на земле надежные ребята.


— —


Как ни странно с точки зрения здравого смысла, ночью работы бывает даже больше, чем днем. Но сегодня смена прошла легко: нелетная погода до рассвета избавила нас от прибывающих бортов. Мы успели неплохо поспать, и утром не хотелось домой. Я без спешки поплескался под душем, затем вернулся в буфет и принял чашечку кофе, прогоняя остатки ночной усталости, и только после этого наконец собрался ехать. Служебный автобус давно укатил, и я опять отправился к «тридцать девятому».

На остановке я увидел Лиду. Узнал ее издали среди пассажирской толпы, среди спин и чемоданов, хотя она уже переоделась и смотрела в другую сторону. Вместо синей формы вокруг нее раздувался белый сарафан на тонких лямочках. Беззастенчивое солнце гладило напросвет темный контур ее тела. Она была, конечно, очень хороша…

Лида обернулась внезапно, словно напряженно ждала меня, издали слушая шаги. Я подумал об этом, смутился и молниеносно пожалел, что сюда явился; но было поздно.

— Глеб, это ты! — голос Лиды зазвенел такой радостью, точно мы не виделись по меньшей мере год, хотя еще в двадцать три шумной компанией пили кофе в ночном буфете. — Привет еще раз!

Я молча улыбнулся, безысходно глядя на нее. Лидины плечи темнели глубоким бархатным загаром, но ключицы почему-то остались нетронутыми и светились бело и влажно, словно только что разрезанное яблоко.

— Чудесная погода, правда, Глебчик?

— Изумительная. Но ты… ты такова, что рядом с тобой даже солнце меркнет!

Я выдал дурацкий комплимент и тут же раскаялся. Зачем, кто за язык-то тянул? Брякнул наугад первую попавшуюся пошлость, но кто знает, что именно западет в темную женскую душу.

— Спасибо, Глеб. Ты так сказать умеешь… — Лида улыбнулась благодарно, и я не понял, серьезно это или она делает вид. — А погода действительно чудо. Самое время ночью погулять, рассвет встретить… — она вздохнула и посмотрела мне прямо в лицо. — Слушай, давай сходим, как в прошлом году, а?

Ресницы вокруг карих Лидиных глаз вздрогнули просящее. Я потупился, не зная куда глядеть, и невольно увидел ее нежную грудь, почти обнаженную, лишь слегка прикрытую кружевной оторочкой. Я не знал, что ответить, и усмехнулся, выигрывая время. Откуда-то налетел игривый ветерок, облепил подолом загорелые Лидины ноги, обволок ее всю, откинул исподтишка предохранительное кружево — и грудь мгновенно взглянула на меня своими темными глазами, отчетливо выступившими из-под коварной ткани… Я почувствовал, как внутри что-то теплеет. Черт возьми, да когда же это кончится?! Слов не находилось, я нахмурился. Молчание затянулось, грозя перерасти в утвердительную паузу. Я вздохнул обреченно… и тут, спасая меня, к остановке подкатил автомобиль. Девятая модель «Жигулей», напоминающая зубило косо обрубленным носом. Машина Николаева.

Электрик Толя Николаев — единственный из всей смены, который приезжает в порт не на служебном автобусе и не на городском «тридцать девятом», а на собственной тачке. Он и одевается всегда по фирме, и держит себя так, будто стоит выше общего уровня. В столовке нашей, всегда смердящей прошлогодней капустой, не появляется, предпочитая портовый ресторан. Деньги для него «ноу проблем», как выражается Стеньков. У Николаева золотые руки при трезвой голове, и все свободное время он занят импортной радиотехникой. У людей она нынче имеется в изрядных количествах, а с ремонтом не так просто, отдавать кому ни попадя опасно. Поэтому имеющие своего мастера на гонорары не скупятся. Вокруг Николаева вращается круг богатых клиентов, которые без конца несут ему свои «Хитачи» и «Джи-ви-си». Я за деньгами на красный свет не ломлюсь, но, честно говоря, Николаеву завидую. Умеет человек жить!

Сверкая перламутром, машина красиво присела на тормозах. Николаев перегнулся через сиденье, распахнул дверцу:

— Лидочка, прошу!

Я знал, что он по Лиде давно неровно дышит, поэтому кивнул на прощанье и быстро отступил в сторону.

— Нет-нет, — горячо прошептала она, стиснув мою руку. — Едем вместе… Толя, открой для нас с Глебом сзади, меня тут на ходу укачивает.

Николаев молча повиновался. Я попытался хранить самостоятельность решений — но Лида что было сил дернула меня за собой, и через секунду я нашел себя уже в машине. Спрятав досаду за стеклами зеркальных очков, Николаев щелкнул клавишами на щитке, и в салоне ритмично забулькала музыка, избавляя от необходимости вести ненужный разговор. Мы молчали всю дорогу. Не доезжая парка Победы, я попросил тормознуть: тут мне оставалось до дома всего ничего.

Лида живет в центре, так что у Николаева еще есть шанс, — подумал я, облегченно выбравшись в гомон дневного проспекта.

Но она вынырнула следом, сверкнув коленками из-под завернувшегося в спешке подола.

— Ты зачем? — спросил я, когда перламутровая машина отвалила от поребрика, раздраженно мигая сигналом поворота.

— Лучше на автобусе доеду. Не хочу с ним вдвоем. Понимаешь…

Двумя руками она обдернула непослушный сарафан.

— Понимаю, — кивнул я, не вдаваясь в подробности. — Тогда пока! До послезавтра.

— А как рассвет над рекой? — напомнила она. — Может…

— Спасибо, Лид, за приглашение, но… — я собрал всю свою решимость. — Но сегодня не могу. Племянников надо везти на дачу. В другой раз как-нибудь.

И мы пошли в разные стороны.

«Сходим, как в прошлом году», — завороженно твердил я, шагая к дому. — Надо же…


— —


«В прошлом году». От этих слов меня обдало стыдом. И опять пришли все те же воспоминания.

Тогда я — надо сказать, без особого сопротивления — поддался на приглашение, и мы отправились встречать рассвет над рекой. И покатилась какая-то ненужная, не для моего возраста и, наверное, не для нас с Лидой предназначенная чертовщина.

Спустился по-летнему теплый вечер, незаметно превратившись в осторожную ночь. В синем сумраке, под уже лишними фонарями плыли бесконечные улицы, скверы и набережные — заполненные мальчиками, сгорающими от предчувствия любви, и девочками, готовыми на все. Ночь одурманила нас, заставив поверить, будто и мы ничем не отличаемся от этих изнывающих подростков; ночь играла нами, как детьми — и мы играли в нее. как дети.

Ночь жалась поближе жаркой тайной девичьего тела; ночь дышала в ухо шепотом опухших нацелованных губ; ночь позволяла все и даже чуточку больше, и толкала за предел.

Вроде бы случайно предложила себя скамейка на пустынной набережной, и теплые, вздрагивающие плечи Лиды сами собою легли под мою руку. Быстро вызрела утренняя заря, и первый свет легко струился сквозь Лидин сарафан — такой же, как сегодня, только синий! — и еле заметно билась манящая тень в сладкой ложбинке на ее груди. Тень сгущалась; и словно бы несуществующая гроза наползала на нас, обволакивая свои зыбким электричеством; непонятное, томительное напряжение возникло в воздухе; оно росло, неумолимо притягивая нас друг к другу… и наконец хлестнуло молнией первого поцелуя.

И — сразу рванулся, сорвался, обрушился горячий шквал.

Потом… Потом было стремительное падение в восходящем потоке. Плывущая из-под ног дорога к недальнему Лидиному дому. Гулкая утренняя лестница, ловившая каждый наш шаг. Насмешливый лязг всезнающего дверного замка. Стук наших коленок друг о друга. Масляный вкус помады, еще не стершейся в уголках Лидиных губ. И, наконец, последнее: несуществующий мираж, короткий фантом любви, словами о которой я заполнял досадную паузу, торопливо шаря по скользким, как грибные шляпки, пуговицам на спине синего сарафана…

Лида работала в порту давно. Однако познакомились и подружились мы с нею лишь в тот год. Инициатива исходила не от меня, но надо признаться, что Лида мне нравилась; и если я и не ставил целью сближение с нею, то по крайней мере не уклонялся от него. Впрочем, наверное, я стремился к нему, не отдавая себе отчета, ведь нет ничего более естественного для взаимно приглянувшихся мужчины и женщины. И, возможно, отношения наши, полого набирая высоту, продолжались бы не один месяц — но во всем виновата сводница ночь, подтолкнувшая к наивысшей точке. А в нашем возрасте обладание женщиной уже не туманит взор и не одурманивает ум; напротив, оно подвигает к границе света, за которой неожиданно открывается для понимания все, что прежде осталось в тени.

Там, в розовато-серой от утреннего полусвета комнате пустой Лидиной квартиры разум уже не управлял мною; мне искренне хотелось ею обладать. Казалось, будто этот шаг вплотную откроет мне нечто новое в наших отношениях, и я найду в Лиде все, что неосознанно искал в женщинах тридцать лет. И мне было хорошо с нею, и ей со мною — тоже. Но шаг не подарил ничего, нового не открылось: скорее всего, его и не было вовсе, этого нового, я все лишь выдумал. Лестница оборвалась в пустоту. Пустота обнаружилась так молниеносно и оказалась столь пустой, что я сразу же после всего — совершенно по-свински! — собрался с вороватой торопливостью, оставив Лиду. Лежащую в постели, благодарную за свершившееся и ожидающую продолжения. И поплелся спать домой, сразу разрушив придуманное утро.

Лида, конечно, оказалась не девушкой, и в происшедшем между нами смешно было искать какую-то мою вину, но все же в меня вселился стыд. Мне было стыдно неизвестно из-за чего; особенно когда мы встречались с Лидой на работе и я видел в ее глазах выражение совершенно новой теплоты и пугающей меня покорности.

Профессионально подкованный Стеньков однажды изложил виртуозную классификацию женских характеров согласно цвету глаз. По его многолетним наблюдениям, кареглазая женщина изначально склонна воспринимать жизнь всерьез, но если ее один раз ублажить как следует, то дальше можно делать все, что угодно — реакцией будет коровья преданность. Эта теория применительно к Лиде звучала оскорбительно, но, тем не менее, услышав информацию однажды, я уже не мог выбросить ее из головы. Преданности же со стороны Лиды я, конечно, не заслуживал ни в какой мере.

В аэропорту — как, верно, и в любой системе, где трутся бок о бок мужские и женские коллективы — царили довольно свободные нравы; при обоюдном согласии партнеров никто не лез в их личную жизнь. Так бы вышло и у нас с Лидой, но по какой-то странной причине я не смог продолжить ночное начало. В памяти осталось, как доверчиво прижималась она ко мне в те несколько секунд нашего единения, дыша прерывисто и сладко, стремясь приникнуть еще крепче, раствориться во мне, стать частью меня безраздельно; но чем чаще я это вспоминал, тем отчетливее понимал, что как ни странно, не люблю ее с достаточной силой — и от этого становилось жалко Лиду, и я ощущал в себе нечто, не позволяющее обращаться с ней легко и просто. Если по-честному, то несмотря ни на что, меня снова тянуло к Лиде, однако я не давал себе воли. Я мог продолжать роман только при условии серьезных намерений, но о них речи не шло; трудно сказать — почему, но бесповоротно. И я сторонился Лиды, сколько мог; она же, напротив, искала встреч.

Я старался забыть ту ночь и ждал того же от Лиды. Тем более, что, оставшись друзьями, мы никогда не вспоминали о случившемся. Но однажды она заметила вскользь, что дружба между мужчиной и женщиной обязательно должна пройти через постель. Проговорила с усмешкой, но быстро взглянула на меня — так черно и пронзительно, что я понял: она помнит все и забывать не собирается. И мне опять сделалось стыдно. Потом подумалось: быть может… — но я не дал себе додумать до конца.

Мучимый размышлениями, испытывая в самые неподходящие моменты отголоски желания, я бежал по кругу, чувствуя, что своими руками осложняю собственную жизнь; однако у круга не имелось конца.

3

Сегодня я приехал на смену до срока. Вышло случайно: проснулся ни свет, ни заря, потом не торопился, тратил и растягивал короткое утреннее время, и все-таки явился в цех очень рано. Однако первым не оказался: в маленькой прихожей, отделяющей бытовку от диспетчерской, уже сидел Стеньков. Пристроился на оранжевый шар из-под бортового самописца, в незапамятных времен валяющийся тут, и меланхолично курил, глядя в стенку. Я не удивился, встретив в такую рань именно его. Бурная жизнь Стенькова полна всяких неожиданностей. Случается, перед сменой он и дома-то не успевает побывать; приезжает сюда на попутном такси и проводит остаток ночи на мягких тряпках где-нибудь в расходной кладовой, всегда имея там знакомую девицу.

Вот счастливейший человек, — невольно подумалось мне. — Живет себе в радость, гуляет и спит с женщинами, а поутру встает и ни одной лишней мысли в голове. Мне бы так…

— Привет! — окликнул я его.

— Бонжур, — вяло кивнул Стеньков.

Поперек щеки его краснела свежая царапина.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов! — не удержался я.

Гриня мрачно отмахнулся, я понимающе хмыкнул и заглянул в бытовку. Там досыпали последние минуты двое ребят из ночной смены. А в углу возле плакатов топтался молодой парень неслабого вида — «на море и обратно», как выразился бы Семеныч. Синяя нейлоновая куртка с отстегнутыми рукавами, прическа в виде плоского ежика, серебряная печатка на пальце, в ушах черные наушники от плеера.

— Что за образина там у нас? — осведомился я, снова нарушив Стеньковское уединение. — Зарубежный гость, отставший от своего «Боинга» благодаря интердевочке из ресторана «Москва»?

— Нет, это к вам в бригаду стажера прислали.

Стажера… Я покачал головой. Когда-то и я появился тут мальчишкой. То было сто лет назад. Каждый из на должен перешагнуть первую ступень и лишь потом жизнь покажет, на что он годен. Но этот парень не понравился мне сразу. Неформал хренов, и на уме, небось, один «хэви-метал» — разве можно вообще такого к самолетам попускать? Я вернулся в бытовку и сел у окна, спиной к нему.

Понемногу собрались наши ребята, прибежал озабоченный Семеныч.

— Слышь, Глебушек, — вкрадчиво зарокотал он, нагнувшись ко мне. — Ты, эт самое, стажера взять не желаешь?

— Этого панка, что ли? — я ткнул пальцем через плечо. — У-воль. Лучше уж лягушку в жены.

— Да я серьезно, Глеб. Без шуток, возьми!

— Не-возь-му!

— Ну Глебушек! — Семеныч не отступал, упорствуя всерьез: сам, наверное, уже все решил, а теперь спохватился, что нужно еще и меня уговорить. — Все равно тебе навесят кого-нибудь; ты же у нас, это самое, опытный кадр, наставник молодежи, и все такое прочее…

— Оставь лесть, Семеныч, и побойся бога! Не я ли в прошлом году тянул Синяева из той смены?! С тем болваном мне надо было день за три считать и до конца пятилетки освобождение от стажеров! А этого — дай-ка лучше его… — я запнулся, прикидывая, в кого ткнуть без промаха. — Николаеву!

— Николаеву?.. Можно вообще-то. Но он на больничном.

— Тем лучше. Запишешь, пока нет — потом уже не отбоярится. В крайности, если месяц пролежит, тогда уж возьму.

— Ну ладно, — вздохнул Семеныч; он никогда не выдерживал крутого натиска в лоб. — Уговорил. Но уж будь другом, сегодня, эт самое, парня проинструктируй.

На это я согласился: не стоит требовать от жизни всего сразу. И после пересменки подошел к стажеру.

— Ну-с, и как же тебя величать?

— Ко-стик… — протянул он, обратив ко мне голубой взор.

Странный парень, — неожиданно пришло мне на ум. Глаза совершенно детские. Может, и неплохой, а просто выпендривается?

Но на раздумья не осталось времени, и я взял быка за рога.

— Ну так вот, Костик. Тебя будет стажировать Анатолий Иваныч Ни-ко-ла-ев, запомни эту фамилию. Его сегодня нет. Меня зовут Глеб Сергеич. К работе приступишь со следующей смены. сразу в ночь, так что днем рекомендую выспаться. Придешь в обычной одежде, спецовку выдадут. Печатку советую дома положить: зацепишься где-нибудь и без пальца останешься в два счета. И плэйер тоже не понадобится. Рацию на шею повесят, наговоришься и наслушаешься вдосталь. Уяснил?

Рация стажеру не положена, разве что побаловаться дадут иногда, но я не стал уточнять детали.

— И еще, — я вынул рабочий блокнот. — Купи записную книжку за тридцать копеек и разграфи. Вот так, по странице на смену. Смотри и запоминай: номер борта, номер стоянки, время вылета, и сбоку еще место на случай замены. Усек?

— Усек, — выдохнул Костик и прилежно кивнул раз десять.

— Тогда ступай себе с богом домой.

Я заглянул в диспетчерскую, поболтал с Татьяной — мимо которой никогда не пройдет просто так ни один мужчина, кроме разве что Фоши — взял наряды, потом не спеша вернулся за инструментами, собрал все, что надо, потом еще привычно хлопнул стакан газировки. А когда вышел из цеха, меня нерешительно окликнули по отчеству. Я обернулся — у дверей сателлита переминался смущенный Костик.

— Ты что тут? Выхода не найдешь?

— Да нет… — он застенчиво, с опаской глядел на меня. — Глеб Сергеич, а можно… Можно, я и сегодня поработаю?

— Сегодня? — переспросил я, поразившись неожиданному рвению этого попсового мальчика. — Ну… Можно, конечно, если хочешь. Пошли тогда в расходку, будем тебя по форме одевать.

А может, он действительно парень ничего? — думал я. — Раз с первого дня так к самолетам рвется? И мне просто не стоит по-стариковски судить его внешний вид?

Быстро шагая по перрону, я заметил боковым зрением, как Костик на ходу скручивает печатку с пальца.


— —


Перед обедом мы собрались у сателлита. Сидели на багажных тележках в его надежной тени и глядели, как над белым асфальтом перрона плывут волны слоистого знойного марева.

— Слышьте, мужики, — блаженно отдышавшись, заговорил Семеныч. — Две новости есть. Как, эт самое, в том индейском племени. Хорошая и плохая. С какой начать?

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.