Бесплатный фрагмент - 26/39
От автора
Никогда не считал себя ни писателем, ни поэтом. Всё, что вошло в данный сборник, — это не что иное, как небольшие зарисовки в стихотворной форме.
Все они — всего лишь образы определённого времени и определённых мест, связанные только лишь одной нитью — их автором. Часть подсказала память, часть — сердце, а остальное — глаза и уши.
Здесь почти нет строгих размеров, и я не претендую на оригинальность и изящность словесных образов. Однако пусть эти зарисовки, раз уж им посчастливилось сформироваться в том виде, в котором они родились, живут на этих страницах и, быть может, смогут куда-то долететь.
Всё написанное содержит долю иронии, ведь ничто так не показывает узость кругозора и бедность слова, как попытка поэзии.
Искренне Ваш,
Сергей Швей
Суета
Суета. Суета, как пародия смыслов,
Как письмо оправданья закрытых сердец.
Для кого — далеко, для кого — слишком близко.
Опустил тетиву мой усталый Стрелец.
Я тихонько покину ваш каменный город,
У надгробий оставив кровь мёртвых цветов.
Пусть прощанье кому-то покажется стоном
Со словами глухими «во веки веков».
И шагистикой прусской сойду я ко гробу,
Хотя правильный путь — это прямо во гроб.
Разорвёт, заметёт, запорошит дорогу,
И морщина искосит мой восковый лоб.
Авансцена без зала и рампа без света.
Прежней публики дым, тишина, как наркоз,
И нечёткая ясность с перил парапета,
И последний гудок издаёт паровоз.
Эти рельсы судьбы, что идёт по откосу.
Пьяный стрелочник спит и не слышит сигнал.
Всё бежит. И свой ход набирают колёса:
Всё мелькает, всё хрупко, и скоро финал.
Скрип и скрежет чугунный веков и столетий.
В чёрной раме окна только ночь и зима.
И, ладонями жизнь растерев в пустоцвете,
Надо мною, как грош, зеленеет Луна.
* * *
Боже мой, как же хочется счастья!
Чтоб с утёса и вниз головой
Птицей взмыть и распасться на части,
Увлекаем седою водой.
Не играть в преломлении света,
А страдать и любить. Темнота
Словно плёнку пускает сюжетов
Старых фильмов, но плёнка не та.
Эта живопись по целлулоиду
Бьёт холодным и тусклым лучом.
Только фильмы не первого сорта.
И сюжет, и актёр ни при чём.
Мысль подпёр недоставленным грузом
Глянцевитый густой океан.
И изящным курком аркебузы
На меня набегает волна.
Мысль смешна или просто смешалась.
И солёною пеной одет
Старый призрак мелькнёт на причале,
Где готов у судьбы арбалет.
* * *
Пью вино из грязного бокала,
Наслаждаясь ржаво-красной тиной.
Нервный стук усиливают пальцы,
И глаза накрыла паутина.
Вот стекла понурого окружность,
Вот мои мифические гости,
Вот глотка привычная натужность.
Снова в горле застревают тосты.
«Пей за бытие», — сказал Булгаков,
А за неизбежность пьёт Вертинский.
Старый стол блестит узором лака
С отраженьем Маленького принца.
И, подумав, я скажу, вставая:
«Пью за положительных героев!
Что нас в самом деле ожидает?
Роли, роли, роли, роли, роли…»
* * *
Чаша чащи разлилась
Посреди каймы бетонной.
Окрыляя сумрак сонный,
Где-то птица пронеслась.
Клён в подтёках кровяных,
Словно старый знаменосец.
Травы, словно пули, косят.
Гул затих, и лес затих.
И осенняя хандра,
Словно зонт, раскрыв над нами,
Разжигает листьев пламя
Ниткой дальнего костра.
День морозом отдаёт —
Больше ночи, меньше света.
А мы жадно ищем лето.
Может быть, оно придёт.
* * *
Мой закат юго-западный,
Как бутылка Campari,
Он нежданно-негаданно
Отражается в стали.
Покрывает свинцовые
Тучи радостной ржавчиной.
Что-то сладостно новое,
То, что было незначимо.
Каждый день — это зарево,
И художник невидимый
В нём сожжёт что-то старое,
То, что помнилось именем.
Портрет
Седина на жезле сигареты,
Седина на площади виска,
На плечах тяжёлым эполетом —
Давящая русская тоска.
Губы шевелятся неустанно,
Словно продолжая разговор.
Взгляд блуждает медленно и странно,
Как в засаде притаился вор.
Ноги продолжают ход упорный,
А спина сгибается в вопрос.
И сдувает ветер пепел тёмный
С кивера седеющих волос.
Археолог
(Посвящение Трём)
Сокровенную раку сущего
Накрывает времени полог.
Никогда не увидит грядущего
Хрупкой памяти археолог.
Под одеждами слоя культурного
Не находит он почвы нетронутой.
Прах рассыпан по бронзовым урнам,
И всё глубже забвения омуты.
Вот фигура — мягкая, тонкая,
Что поёт надо мной колыбельные.
И их образы — тёплые, звонкие —
Мне придут и сейчас, в сновидении.
Вот другая фигура — жёсткая,
Но внутри удивительно хрупкая.
В ней слова и движения хлёсткие,
И любовь, и печаль неприступная.
Ну, а третья — моё обещание,
Что уже я не в силах выполнить,
Повторяя словами прощания,
Что не высказать и не вырубить.
Поднимаю осколки пыльные
И лишь трону их — рассыпаются.
Потому ли легенды дивные
Только в памяти не кончаются?
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.