Бесплатный фрагмент - 23:11

ДВАДЦАТЬ ТРИ — ОДИННАДЦАТЬ
Только бы не проспать

Глава 1

1

— В этом мире существует женская вселенная.

И речь не о блюющих теплотой цитатках, пропитанных умиротворением из тюбика «Полюби себя сам». Поэтому, если ты в активном поиске премудрых размышлений неизвестных, но расхваленных собственной головой авторов, тебе следует свалить к иному тексту, что, как правило, запихивают под мягкие, для экономии твоих жидких средств, обложки. И не забудь подобрать разочарование — оно тебе очень пригодиться. Ведь ради него и пишутся все эти сборники приторных высказываний, где основным посылом выступает изъеденная болью фраза «Всё будет хорошо!». А тебе казалось, что сие издаётся специально для тебя? Нет, исключительно для твоего разочарования.

— Всё будет хорошо!

Пусть у тебя плоховато со здоровьицем, любимый человек то ли в связи с первым пунктом, то ли просто по доброй воли убёг к твоей лучшей подруге, с работы выперли, а банк отбирает ипотечное жильё, ты, конечно, плачь, но, главное, не забывай повторять как можно чаще — всё будет хорошо! Точно сбудется. Верь! Ты же, в конце концов, не уточняешь, у кого.

Полегчало? Нет? Да ну?! Тогда надобно присовокупить «Я счастлива» и щепоточку «Всё к лучшему». По заверениям добрых авторов, тебе непременно станет комфортнее сидеть на пепелище твоей жизни. Теплее так уж точно. Бред? Нет, всего лишь позитивные изречения, должные перетащить твою жопу из золы в изобилие. Закормленные до изжоги предложения про силу мысли, наскоро обнажающие твою интеллектуальную слабость. Их ещё с важным трепетом обзывают похожим на диагноз словом «аффирмация».

— Доктор, голова болит. И животик режет. Ножичком так вжух-вжух.

— Это у вас, милмоя, аффирмация головного мозга. Видите, даже животик не выдержал. Передоз. Вы бы с этим позитивом заканчивали уже. А то, не ровен час, всё плохое атрофируется, и как жить будете?

— ?!

— В нашем мире без плохого никак нельзя. Недаром его в детстве каждому прививают. Видите шрамик на плече? Вот! А молодёжь, например, не видит. Да и что с них взять? Позитивом этим глаза свои зальют, по комнатам разбредутся и ну аффирмировать. Тьфу, пропащее поколение.

Не волнуйся, это доктор не о тебе. Ты субъект совсем не пропащий, ты объект, который и находить никто не думал. Но не волнуйся, в любом случае авторы-волшебники о тебе позаботятся. Да-да, они же не твой любимый. Посему даже самые нищие смогут обзавестись состоянием. Каким? Ну как это каким?! Надеждой! Надежда на лучшее — это и есть твоё главное богатство. В скобочках не забываем прописать «единственное». Неиссякаемое ожидание счастья, здоровья, удачи, любви…. И что ты там обычно старательно карябаешь в поздравительных открытках?

Дабы облегчить твой путь до конечной благодушные фразочки, обещающие разукрасить реальность под хохлому, в мудрых книжечках обязательно выделяются рамочкой цвета чайных розочек. Знаешь, это такие хиленькие как твоя мотивация цветочки, их ещё общедоступные магазинчики часто ставят под табличкой «Акция». Возможен так же бесновато милый шрифт, дабы ты, девочка-страдалица, уж наверняка вляпалась во все желанные блага по колено, а то и выше. Только помни: твоя жизнь должна перевернуться строго на 360 градусов — не больше, не меньше. Тут ведь как в аптеке: 10 граммов — лекарство, а 15 уже яд.

Но страшиться не стоит. Тебе же и так терять нечего. Нечего, и не спорь, авторам виднее. Лучше поспеши за покупками. Мудрые, как сизые глаза бабули, торчащие из-под ситцевого платка, словеса запрятаны в специальной литературе: той, что завлекает с книжных стеллажей отвратностью своих обложек. Целая империя ободряющих дух учебников для тех, у кого, увы, так и не вырос пенис.

А ведь родители так старались, так старались! Прикладывали неимоверные усилия, дабы по итогу крупная птица принесла им маленького сынишку. Чего только стоило пожертвовать приватностью своих не знавших совершенства тел во имя совокупления. Естественно, в соответствии с лунным, солнечным, урановым и другими календарями, подробно объясняющими когда, где и как долго надобно тереть и терпеть, чтобы сперматозоид обратился мальчиком. Но как ни пыжились нагие мечтатели, всё пошло по половому органу, визуально далёкому от мужского.

Каждый переживал предательство мерзкого аиста как мог. Один доказывал, что детёныш не его, ибо у них в роду все появлялись исключительно с членом. Вторая кричала, истерила, плакала. В перерывах готовила, стирала и убирала, не забывая уточнить, вкусно ли, чисто ли, доволен ли? Когда запас взаимных упрёков истощился, однажды влюбившиеся обратились к вот только родившемуся. Тому самому существу, что в отличие от претензий конца не имело. Но тем хуже для него. Раз посмело появиться на свет без достоинства, теперь само ищи это достоинство, где хочешь. Зачем? А как же преодолевать трудности, что непременно будут тебе сопутствовать? Как держать удар, будучи избитым? Как не упасть в грязь лицом, если ты уже лежишь в грязи? Никак, правильно. Но нести все тяготы бесчленной жизни ты обязано с достоинством! Иначе что люди скажут? Помимо того, что ты девочка и лепить тебе окончания ко всем глаголам до конца жизни.

Думаешь, со временем дополненная семья помимо яблочного пюре и детских экскрементов уляпается ещё и смирением? Да ну брось, не для того эти туши с душами, захлёбываясь в гордыни, именуют себя людьми. Терпение и труд всё — всё, что доступно брать от этой жизни. Родной кровиночке, не унаследовавшей от папаши самого главного, придётся усвоить эту мудрость немедленно. И пожизненно.

Коль уж хватило наглости явиться девочкой, то будь так обязана любить розовое и мягкое, носить яркие синтетические платьица и благодарно получать подзатыльники за каждое пятно. С удовольствием играй в куклы, проглатывая их пластмассовое уродство. Вопросы эстетики тебя не касаются. Твоя задача подбирать страхолюдинам пару из того, что есть. Например, вон тот пропитанный пылью и чужим детством медведь — отличная партия. Бери его за криво пришитую лапу и сажай поближе к самой юродивой. Зачем? Ну как же?! Они непременно должны создать семью.

Кстати, замечала, что обычно самых дурных на морду кукол обязательно зовут Катя? Так вот, теперь Катя и Миша семья. А это значит, что пока Миша восседает за имитатором стола, Катя должна приготовить вон те пенопластовые продукты, помыть полы, уложить внезапно возникших из игрушечного мусора детей, подать на стол и с удовольствием поцеловать Мишу. Мишу, в должностной инструкции у которого есть всего лишь один пункт — восседать за столом. И не дай Бог тебе захотеть машинки или вертолётики! Получишь! Тут же получишь по мягкому месту, а потом и ещё одну куклу. Новую. Гораздо мерзее, чем Катя. Не забывай, ты — девочка! Поэтому, как встала на путь прямохождения, так сразу же и симулируй будущее. Не нравится — терпи, не хочешь — терпи. Не хочешь терпеть — трудись.

Ты! Девочка! Значит, носить тебе, девочка, длинные волосы, крепко стянутые ассиметричными бантами. Только не привыкай: не привыкай нравиться — это не данность, это путь. Не привыкай к комплиментам пожилых соседей и прикормленных воспитательниц. Твои пушистые волосёнки скоро обрежут, потому что разводить вшей в твои обязанности не входило. Достаточно самого ничтожного слуха о существование этих насекомых где-то поблизости. В радиусе другого конца города. И, вуаля, вместо стягивающих до одури резиночек и протыкающих черепушечку заколок на твоей голове красуется кожа. Натуральная. Твоя.

Что? Теперь в садике с тобой никто не хочет дружить? Все смеются? Если раньше дразнили только за кривенькие ножки, походя прикрытые розовой синтетикой, то сейчас сей образ вкупе с обкромсанным кумполом заставляет других детей откровенно ржать при виде тебя? Слушай, ну ты чего, в самом деле? Терпи! Терпи и трудись! Трудись, чтобы нравиться! Ты обязана нравиться! Ты же девочка, забыла?

А голову ты дома не забыла? Нет? А лучше бы ты её не брала. Вместе со своим никчёмным туловищем. Подумать только — припёрлась без фартука на урок домоводства. Кто потом с одежды твои кулинарные провалы отстирывать будет? Мать? Уже сама себе стираешь? Правильно! Но мало! Катастрофически недостаточно. Ты должна за всеми стирать! Может быть, тогда наконец-таки проникнешься уважением к родителям и перестанешь их позорить.

Удивительно, но, как говорится, факт: учителя, точнее учительницы — именно учительницы на своём животном уровне чуют ребёнка, которого не уважают дома. Как выгоревшие на пепелище жизни гиены, завитые по системе гофре, они моментально из общей толпы несамостоятельно одетых и обутых вычисляют падаль. В данном контексте речь идёт не о трупе животного, а о живой мертвечине, которая дышит, но украдкой, ходит виновато, будто всегда по газону, иногда счастлива, но исключительно во сне. В остальное время сие тело психологически гниёт и ментально разлагается, считая, что это ежедневное умирание и есть жизнь.

На смрад, источаемый тщедушной тушкой умученного родительской «любовью» детёныша, всегда сбегается педагогическая стая. И не для того, чтобы помочь — министерство образования им за это не доплачивает. Для того, чтобы добить. И пускай этот пункт аналогично проигнорирован государственным финансированием, однако никто не отменял кураж. А ради личного удовольствия можно поработать и бесплатно. Тем более тут не обходится без приятно внезапных гонораров: любящие родители очень обеспокоены успеваемостью чада, а это значит — «Вы с ней, пожалуйста, построже» и «Это вам!». Ну раз просят, можно и построже. Построже, позлее, побольнее, поунизительнее — какая вообще разница? Гиена ж не филолог, гиена учитель труда. Молодая, одинокая, и эти конфеты с коньяком как нельзя кстати в пресный вечер. А на утро можно и перед всем классом благополучных устроить реалити с тобой в главной роли. Причин нет, но разве желание травить не достаточный повод?

— Тихо говоришь! Громко дышишь! Долго думаешь! Быстро пишешь! Плохо слушаешь! Хорошо устроилась! Родителей в школу!

И вот папа-мама, потеряв очередную коробку шоколада, приодевшись, ибо в люди ходили, открывают марафон домашнего воспитания.

— Куришь? Куришь! Точно куришь! Родители последние деньги от себя отрывают, чтобы тебе, тварь неблагодарная, на завтраки и обеды хватало, а ты на табак разоряешься?! Да ты, дубина стоеросовая, хоть бы раз в жизни о ком-то, кроме себя подумала! Нас бы пожалела! Мы же всё для тебя! Вон! Вон отсюда! Обещали тебе компьютер на день рождения? Забудь! Прокурила ты своё счастье!

Прислонившись спиной к зассанной стене этажа прикуриваю первую в своей жизни сигарету. Спасибо стабильно поддатому дяде Лёше за его щедрость. Помог, как смог. Только вечному алкашу было дело до вечно печальной девочки. Не было у него конфетки, хотя он старательно шарил по карманам убитых треников. Но заплаканное лицо побуждало к добрым делам, поэтому сосед ничего лучше не придумал, как протянуть пачку без фильтра.

Не должно быть всё зазря. Я потёрла ноющее от пощёчин лицо. Бесполезно в одиночку отмахиваться от слаженного роя информации. Пусть даже это из серии Марья Павловна сказала Тамаре Ильиничне, что видела тебя с «папироской». Марья Павловна, всем известно, врать не будет, ведь она ж ещё в прошлом году померла.

Когда невозможно опровергнуть обвинения, есть смысл этим обвинениям соответствовать. Должна быть выгода. Хоть какая-то.

Я не закашлялась при первой затяжке. Не першило в горле и при второй. Странно, ведь мир обещает кашель сначала и рак потом. Как боль при лишении девственности. Непременный атрибут секса — нужного мужчине для удовольствия, а тебе для размножения.

Пережёвывая прилипший к сухим губам табак, я выкинула пакет в трещащий мусоропровод. По вдолбленной инструкции снова открыла посмотреть, всё ли ушло в коммунальное небытие. А то ж все соседи будут в курсе, что у нас дома есть. Или было.

Мусора не видать. Как и компьютера на день рождения. А праздник завтра. И куда же они его денут? Неужели целый год содружество монитора и системного блока тупо простоит в шкафу? У меня, конечно, ничего мудрёней солнечного калькулятора не было, но из слов мерзких одноклассников было предельно ясно, что эта техника быстро устаревает.

За дверью справа от нашей послышался дружный смех. Соседи — хорошие люди. Весёлые. Здороваются. На их сына мне каждодневно велят равняться. Квартира идеального семейства частенько отравляет лестничный пролёт заразительным хохотом. Либо они совместно вкушают комедию с ТВ, либо усатый дядя Георгий пересказывает бородатый анекдот. А, может, они просто счастливы друг с другом?

Сегодня мне кажется, будто ржут они надо мной. И это, правда, нелепо: считать дурачками людей, которые слепо поверили какой-то Марье Павловне и поэтому целый год не будут дарить мне компьютер. Ведь он устареет. Обязательно. Только не у нас в шкафу, а у себя магазине. Смешно.

И трезво. Мои щёки много раз испытывали на себе силу и дурь чужих ладоней, но только сейчас я наконец-то пришла в сознание. Проснулась. А он спал. Он — этот шлейф горькой обыденности, что всю жизнь тянулся за мной смрадом. Слетел налёт вечной жертвы, на который бросался каждый щенок, возомнивший себя хищником. Они же для этого меня били? Или это от сигарет дяди Лёши такая побочка?

В тот день стало всё неважно. И ясно одновременно. Я перестала перевариваться. Я начала есть свою жизнь. Маленькими кусочками. Сколько мог позволить не знавший пищи организм. К концу 9 класса я достаточно насытилась издёвками и унижением. На школьной линейке следующего года меня уже не было. На самом деле я исчезла значительно раньше, но моим родителям ориентир на социальное одобрение не позволил забить тревогу вовремя.

Наверное, Тамара Ильинична уже рассказала Марье Павловне, что видела меня на вокзале. Не помню, кто из этих выдающихся деятелей местных СМИ давно помер, но точно знаю, что на общественное доверие сей факт никогда не влиял. Люди, обозначенные государством как моя семья, были в курсе, что я мешала зевать проводнице. Самостоятельно и больше судорожно совала ей всё, что получалось отложить в копилку со дня своей первой затяжки. Сумма значительно превышала стоимость билета на самолёт, хоть и была разбита на мелочь. Уставшая от стука колёс женщина в мечтах видела себя как раз стюардессой, поэтому отпиралась недолго.

Так проводница вокзала и проводники сплетен больно надавали родителям по чувству стыда. Экая незадача: вырастили проститутку. Ну, а кто ещё удумает дезертировать из доброжелательного лона благополучной семьи? Только ненасытная до плотских утех девка. А мальчик бы никогда так не поступил! Взять семью того же усатого дяди Георгия: вот там наипрекраснейший ребёнок, счастливящий родителей круглосуточно и без выходных. Да что говорить, не только родные и близкие, тут ещё чужие далёкие и недалёкие в полном восторге от чудо-чада. И бежать эталонному сыночку никуда не надо, кроме как со школы домой, аккурат к ежевечернему смеху.

А разве могут дела обстоять иначе у человека с именем Георгий? У какого-нибудь Жорика да, вполне себе, но у Георгия?! Нет, не для того всяк стар и млад обстоятельно инструктировался относительно недопустимости сокращений. Побоку речевые дефекты, свойственные многим двуногим юного и слишком неюного возраста. Я — дядя Георгий, и отпускать удила своих принципов не намерен! Вот сейчас потреплю тебя по крохотной макушке, поэму седую руку и пойду домой дружно смеяться. Такая мы образцово показательная семья. Естественно, у такого человека родился в ночь недочь. Сыночка! Папина гордость, мамина радость, соседская зависть.

Подумаешь, мальчонка сразу после списков первокурсников угодил в полицейский участок за хранение и распространение запрещённых веществ, это, как говорится, не считается. Вот в нашей семье вообще дочка! Девка, посмевшая покинуть отчий дом. Не благодарное отродье. Ни достоинства, и неудивительно. А теперь ещё и неясно, кого бить: её за причинённый моральный ущерб, себя по рукам или по тому месту, что не смогло благополучного дитятку сотворить, или, может быть, тревогу: всё ж таки маленький человек пропал?! Хотя…

Ну какой это человек? Разве нормальные люди так поступают?! Вот как найдётся, так сразу и получит на радостях по всем местам: мягким и твёрдым. Беспокойства тоже лучше отложить, ибо сие тождественно признанию проблемы и, как следствие, в перспективе общественному порицанию. Остаётся душить негодование, биться головой о стены, пока никто не видит, и с милой улыбкой пояснять особо внимательным к количеству членов семьи, что дочерь отправлена к бабушке-дедушке. В слепо-глухо-немую деревню. Подальше от соблазнов такого несоблазнительного города. По факту даже городка. По всем фронтам далёкого что от первой, развратной, столицы, что и от второй, культурной. Но вы ж «её» знаете — свинья везде грязь найдёт.

2

И я нашла. Себя. В городе-коктейле из телесной нищеты и духовного богатства. Где собственно и накрыла меня по прошествии вереницы лет моя выдуманная реальной семьёй биография. Мне зачем-то понадобилось залезть в прошлое. Казалось, блажь, спонсируемая сытостью бытия. Думала, раз я добилась того, что той мне было не впихнуть в слово «невозможное», то почему бы и не поинтересоваться, как живут те, кто относился ко мне без слова «вера».

Вот вечно пьяный сосед дядя Лёша себе не изменял, поэтому вместо денег каждый месяц я инкогнито благодарила его, так сказать, натурой: продукты, одежда и, главное, сигареты. Не те самые, что без фильтра, а вот эти, которые сейчас держу в руке. А я, как выяснилось, всё так же живу в деревне, работаю учителем то ли труда, то ли физкультуры — какая ирония: два моих самых «любимых» предмета. Ещё я вышла замуж и воспитываю детей тире внуков. В общем, всё как у всех. Ведь это и есть жизнь, правда, мама с папой? Другого не дано.

А я смогла себе позволить. Другое. Было очень сложно — вот так вот просто начать позволять себе. Себя. Память не до конца стёрла программу «Я — девочка», но сознание отрезало продолжение «для битья». Помогла череда случайностей, что неукоснительно сопровождает, если и не наверняка знающих, куда двигаться, то как минимум тех, кто абсолютно уверен, что надо хотя бы идти. Без полного среднего и даже неполного высшего я устроилась горничной в гостиницу «У Стасона». Если ли необходимость раскрывать тайну имени хозяина?

Чуть позже за хорошую работу и, что больше вероятно, за неплохой внешний вид к моей должности прилепился довесок «1категории». Но ликовать от родства со свининой или десятком яиц особо было некогда: из-за словесной прибавки грязная работа чище не стала, просто изменилась окружающая ту работу среда. Я перестала, вытирая пот чахлым рукавом посеревшего от депрессии халата, ползать по бесконечным коридорам и слишком конечным ступенькам. При этом соответственно приказу я обязана была избегать клиентов и прочих посетителей. Видимо, хозяин не хотел, чтобы кто бы то ни было своим хандрическим одеянием испортил гостям послевкусие от обильно позолоченного убранства. Так и скакала я с ведром на перевес по гостиничным лесам и весям, воровато оглядываясь на каждый шум.

Вместе с первой категорией в моей горничной жизни появились достойная форма и долгожданное равноправие: теперь в мои обязанности вменялась уборка номеров, и, если гость внезапно возвращался, я не спешила раствориться в неизвестном направлении. Всего лишь спрашивала, могу ли продолжить и при положительном кивке собственно и продолжала. Я получила право существовать, пусть и ограниченное — без доступа к минибару и страдающей засорами джакузи. Отошла ещё на метр от сущности предмета, в свойствах которого только необходимость угождать и оправдываться. Причём оправдываться скорее для фона, чем во имя интереса тех, кому велено угождать.

И, если моя профессия кажется придуманной специально для брошенных хромым аистом в подвал и найденных в гнилых кочанах, то вы не правы. Ключевое здесь — профессия! Иными словами то, что любимая семья выбивала из меня как должное, здесь оплачивается, оспасибивается и иногда поощряется щедрыми чаевыми, отслюнявленными вчера заблевавшим раковину клиентом. Я больше не мишень для насилия. Я часть трудового отряда, что предупреждён о последствиях флирта с жильцами и вооружён шваброй и тряпками.

Но, ежели всё так прекрасно, зачем я вернулась туда, где о благополучии вещает только телевизор? Чаще о чужом, реже об ожидаемом нашем — том, что обязательно свалится, стоит лишь поставить галочку напротив нужной фамилии. Ответ был настолько неприятен, что очевидеть его хотелось ещё меньше, чем любимую семью.

Давным давно, а у прямоходящих, которых воспитывают как четвероногих, и летоисчисление соответствующее — год за семь, я волею добрых судеб оказалась в фойе гостиницы «У Стасона» и, подобно всем пришедшем и приехавшим, моментально ослепла от сочащегося золотом интерьера. Благолепие буквально выцарапывало глазные яблоки своими отвратительно-восхитительными ручонками. Едва беснующаяся роскошь отлипла от очумевших очей, как зрение вляпалось в Него. Он был такой красивый, высокий и пах дорогими духами. Не знаю, отчего я тогда так завысила стоимость купленной в переходе реплики. Наверное, моё вонючее детство так решило: что раз от человека чем-то несёт, и это нефизиология, значит, точно сие духи — дороХие.

Умопомрачительный аромат исходил от портье по имени Алёша. Прекрасный принц, коему для полноты образа не доставало лишь белого, как его кудри, коня. Но, когда мы начали жить вместе, стало понятно, что принцу вполне достаточно его домашней седой кобылы — маменьки по кличке Ольга Львовна. Претендующее на звание человека животное очень обрадовалось моему вхождению в их скромный клан. Ещё бы, ведь отныне её никчёмное существование заиграло по нотам любимых сериалов с нерадивой безрукой невесткой во второстепенной роли.

Переступить отваливающийся порог двушки я могла лишь на правах будущего члена семьи. Я же не какая-то там гулящая?! Ну нет, конечно! Я просто ни к чему не годная лимитчица, которая в любое свободное от работы и порицаний время обязана молиться на сыночка Алёшу. Видимо, чтобы и святые небеса оказались в курсе моего непомерного везения.

Меня никто никогда не любил. Даже на словах. Поэтому щедрому на комплименты и признания портье не было необходимости просить моих руки и сердца. Я, по собственному мнению, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, абсолютно добровольно всучила ему упомянутые атрибуты с бережно выращиваемым достоинством в придачу. Алёша, как оказалось, готов к такому не был: он постоянно ронял то одно из подаренных, а то и всё скопом. Не в пример ему матушка Ольга Львовна: не даром её так основательно принимали в пионеры, что галстук до сих пор источает те алые времена из верхнего ящика комода. Эта женщина, упорно натягивающая на себя статус свекрови, готова была ко всему. Всегда и везде.

В ветхом хранилище моей памяти есть особый уголок для её уничтожающей полуулыбки, что неспешно растекалась в полную форму, подпирая морщинистые щёки, едва измены сыночка начинали просачиваться из категории тайна. Седая самка коня кипятила чайник, заботливо перекладывала пакетик из своей чашки в мою и, пододвигая ко мне впритык свежие как вчерашний кирпич пряники, зачинала свою главную песнь. В отличие от гимна сию мантру я знала наизусть: Алёша умный, Алёша красивый, Алёша молодой, и у него перспектив, что воды за баней. Припев: как же тебе повезло, как же тебе повезло!

Конечно, я согласна, что его опять задержали на работе, и всё это во имя нашей будущей семьи. Разумеется, я понимаю, что эти следы губной помады и вот эти вот дамские чулки совершенно случайно оказались на воротнике и в кармане соответственно. Да и сомневаться не стоит: естественно, он любит меня и только меня. Нет-нет, мне совсем не хочется быть неблагодарной.

Сжимая пряник в руке, я отхлёбывала то, что называлось чаем, кивала, непроизвольно истекая слезами, и искренне просила всех святых, чтобы мои зубки остались в целости. Ольга Львовна гладила меня по руке. Когда её удовлетворению становилось тесно на кухне, нашим посиделкам приходил конец. Маменька, кряхтя, удалялась к себе. Я, шмыгая носом и водя языком по, спасибо, Господи, избежавшим повреждений зубам, убирала и мыла, мыла и убирала. Я же уборщица, мне, как говорится, и губку в руки.

Однажды традиционная схема дала сбой. Увидев, как Алёша с очередной дамой, что осталась без мужа из-за его деловых встреч, закрывается в свободном номере, я не стала ждать вечера, чтобы будущая свекровь приятным образом интерпретировала для меня неприятное настоящее. Забежав в подсобку, я выхватила с полки свежевыстиранное полотенце и рухнула в его запах всем давящимся от эмоций лицом. Махра как могла глушила рыдания. И, не смотря на то, что вкрадчивый тембр Ольги Львовны в моей голове старательно выметал все иные голоса, моя любовь к принцу-сыночку вдруг лопнула. Не как мыльный пузырь. Больше было похоже на пятилитровую банку, что стащили из холода и резко обдали кипятком. Стеклянная кубышка ойкнула и тут же осела разнокалиберными кусками.

И вот она долгожданная разгадка: зачем я искала встречи с прошлым. Некогда покинув свою ячейку насилия, я самостоятельно и добровольно вступила в чужую. Девочке для битья словно не хватало условий, впитанных с редким молоком матери, спонсируемым жидкими доходами отца. Готовность к созданию счастливой, дружной семьи только мне виделась здоровой и окрепшей. На самом деле это был зачатый впопыхах хилый младенец, коему на существование вне утробы отведено не более суток.

Из моих глаз, как из треснувшей банки, лилось понимание своего места в этом мире. Привкус горечи, тупая боль, норовившая в любую секунду сдетонировать в груди, и странноватая горничная Агата — вот полный список ингредиентов для выпечки меня.

Мы сидели в комнате для персонала на рулете из ковролина. Чтобы разложить месяц назад завезённое покрытие цвета крови инициативы не нашлось даже у самых стойких к прекрасному. Возможно, хозяину этот верх интерьерного садизма достался на сдачу от более менее внятного настила, приобретённого для номеров. Абсолютно точно, что в данной ситуации несовершенный аксессуар совершенствовал текущий драматизм.

Я плакала в ноющие от зачатков артроза колени. Агата вжималась развитым остеохондрозом в стену. Алый ковролин безропотно поддерживал наши источники приключений. Помимо жалоб и жалости, озвучиваемых вслух, из меня выплёскивалось недоумение — почему? Почему она молчит? Неужели её совсем не трогает мой трагизм? Я понятие не имею, сколько она здесь работает, но вряд ли хлорка и прочие химикаты уже успели разъесть её сочувствие. Или в ней никогда и не существовало ничего похожего на то, что люди обычно ищут в других?

Меня злило её молчание. Меня бесило моё бессилие. А оно особенно хорошо просматривалось на фоне тишины. Как я могла снова окунуть себя в насилие? Почему я опять позволила другим существам оттаптываться на моей сущности? Я говорила и говорила. Рыдала, сморкалась во всё, что позволено, лишь бы банальный ринит не смог остановить меня на пути к выздоровлению. Девочка для битья, откушав, пусть и немного, но чистейшей свободы, больше не могла продолжать питаться ничем другим. Жестокость отравляло. От садизма мутило. Хотелось вывернуть себя на изнанку, дабы исчезла чужая гниль, бережно сцеженная в мою душу.

Агата не предавала беззвучие. Я, выплаканная и выговоренная, наконец осмелилась посмотреть ей в лицо. Она, пожёвывая нижнюю губу, сосредоточенно изучала противоположную стену.

— Ублюдская картина, не правда ли? — горничная кивнула на криво прибитое полотно.

Я рефлекторно перевела взгляд, хотя и так знала, что увижу напротив. И таки да, впопыхах повешенная копия единственного шедевра художника Пукирева под незамысловатым названием «Неравный брак» предстала во всей своей, как выразилась Агата, ублюдской красе.

Для знатоков и других уверенных в собственной образованности сие, может быть, и является произведением искусства, и в его сторону дышать возможно через раз, дабы не сдуть налёт великолепия. Однако для нас, не кончавшей даже ПТУ челяди, картина представлялась оплотом уродства, ибо про перспективы, цвета и формы мы, что естественно и заодно безобразно, не в курсе. Вероятно, дело в до неприличия массивной раме золотого цвета, в объятиях которой культурный дубликат приобретал ещё более отталкивающий вид. Даже наш хозяин, что явно купился на обрамление, довольно быстро пожертвовал «Брак» со своего барского кабинета в пользу комнаты персонала. А, может, донельзя переполненное неудачами шоппинга Стасона помещение назло искажало всё, что должно одухотворять. В любом случае пукиревский шедевр как минимум старательно не замечали, посему вопрос Агаты относительно ублюдскости полотна меня, мягко говоря, удивил. Тем более в такой неординарной ситуации. Я, с позволения сказать, рыдаю отнюдь не ежедневно, тем паче на людях, посему смело обзываю ситуацию неординарной.

— Апофеоз насилия, — протянула горничная, не отрываясь от копии. — Над слабым, — усмешка, — Полом.

— Но в этом же и суть, — неожиданно для себя я начала выступать адвокатом неприглядной картины. — Художник проиллюстрировал торжествовавшую несправедливость того времени: когда молоденьких девушек без их согласия выдавали замуж за стариков.

— Где-то прочла? — не без издёвки уточнила Агата.

— В брошюре, — тут же раскололась я, подразумевая отданный вместе с «Браком» буклет.

Прилагаемую к произведению информацию вешать не стали, хотя наш слесарь откровенно порывался. Любителю сверлить быстренько надавали по торчащим из ануса рукам, и яркая книжонка толщиной в две страницы продолжила валяться на тумбе у сломанного каким-то нелюдем телека. Переставший быть голубым экран превращал минуты отдыха в часы отчаяния. Чтобы не сойти с ума, а интерьер располагал к сему процессу лучше всякой пыточной, я принималась листать неприколоченный буклет. Вопреки щедрому равнодушию и скупому образованию изложенный материал, как выяснилось, таки прилип к памяти.

— Думаешь, художник шибко переживал о девичьих судьбах? — язвительно уточнила Агата.

— Думаю, что именно это я и сказала.

Раздражение не сглатывалось, несмотря на все мои старания. Оно лишь разбухало от слюны, словно дешманская лапша. Какая-то хренова горничная позволяет себе насмехаться надо мной?!А точнее откровенно ржать?! В её случае именно ржать, потому что для насмехаться надо иметь….

Мысль врезалась в совесть. Я хотела закончить возмущение словом «порода». Мол, чтоб насмехаться, надо иметь породу. А есть ли у меня эта самая порода? И почему вообще я рассуждаю как наши гостьи, увитые с головы до пять сверкающей ювелиркой? Жёны тех, за чей счёт арендованы лучшие номера, куплен опробированный драгметалл и взращены жлобские убеждения. На сдачу — ежевечерняя нетрезвость спонсора, выступающая фундаментом брака. Шалавы, принятые на постоянку, как называл важных дам наш хозяин, будучи в неважном расположении духа. Да в общем-то всё равно, кто, и откуда, и куда. Вот я-то! Я зачем вот всем этим пропахла? Чтобы теперь гордо смердеть, забывая о родном аромате?

— Ты права, — вкрадчиво начала Агата.

— В чём? — я реально испугалась, что всё это время думала вслух.

— Только в том, что он переживал.

— Кто он?

— Художник. Как его там?

— Неважно, — отмахнулась я после того, как в ворохе собственных переживаний так и не смогла отрыть фамилию переживающего творца.

— Только не за баб он переживал, а за себя. За себя, понимаешь?

— В смысле? — я не нашла ничего лучше, как беспардонно уставиться на исходившее улыбкой лицо «беспородной» горничной.

Мягкие волосы цвета горького шоколада окаймляли острое лицо, которое не то, что не ведало собственной беспородности, напротив –всем своим узким носом, тонкими губами и миндалевидными глазами олицетворяло надменность. Я поймала себя на мысли, что мне нравится смотреть на Агату. Я столько раз её видела, но смотрела на неё впервые. Она продолжала буровить спорное полотно, а я не отрывалась от её глаз, размышляя, точно ли этот разрез называют миндалевидным? И вообще это забавно: миндалевидные глаза в нуге шоколадных волос, не женщина — импортный батончик. Ну вот и есть захотелось. Собственно как обычно: едва голове выпадает думать сверх меры, желудок начинает бунтовать, словно его кормили последний раз на прошлой неделе. Помимо злостного урчания, забивающего до смерти слух, в остальном сплошные плюсы: возможность ощутить себя героиней известного романа, что «подумает об этом завтра» и пара килограмчиков на талии.

Агата перевела взгляд на меня и ещё сильнее прищурилась.

— В смысле? — мой вопрос на повторе прозвучал куда более испуганно.

— В смысле, — горничная не отворачивалась, а мне бы так этого хотелось: слишком весомым оказался взгляд у такой хрупкой фигуры, — Он сам хотел быть на месте жениха.

— Так а разве не был? То есть он неженат что ли?

— Ну этого я не знаю, — мягко произнесла Агата, — Мне это, честно говоря, и неинтересно.

— Но ты же говоришь….

— Но я же говорю, — она беззастенчиво передразнила меня, -Что он сам хотел быть на месте жениха. И тут брак или наоборот свобода с данным желанием никак не коррелируют.

Я молча взирала на собеседницу, держа за шкирман рвущееся изо рта недоумение. Коррелируют? Ну нет, не на ту напала! Расписываться под диагнозом «тупая» в мои планы не входило. Я сегодня итак себя выпячивала не с самой выгодной стороны. А тут ещё и «коррелируют». Извольте!

— То есть ты хочешь сказать, — беспристрастно начала я, будто бы всё тут яснее ясного, просто нескольких деталей не хватает: исключительно тех, что не связаны вот с этим вот словом.

— Не хочу сказать — говорю: художник твой сам себя около той девки видел. Это я и имела в виду, когда говорила, что он хочет быть на месте жениха.

— Он — не мой, — я зачем-то решила внести ясность в отношении меня и вышеупомянутого деятеля культуры, чья фамилия вот прям сейчас выплыла на поверхность моей памяти аки сваренный пельмень.

— Он, как и любой мужик, — Агата, казалось, не придала значения моей важной поправке, — По-детски верит в то, что всё самое лучшее должно принадлежать только ему. А так как вкуса у мужиков как сладости в соли, то и лучшим для них становится практически всё то, на что зарится другой. Вот у того вон ботинки кожаные, значит, и мне надо! И пофиг, что жмут, трут и под треники, мягко говоря, не очень. А у того баба молодая — дайте две! Чтобы все видели, что я, раз, не хуже, два — ещё лучше, чем он. Или часы навороченные! И пусть время ни хрена не разберёшь из-за множества стрелок, белок и прочей лабуды, главное, сам факт — о, у меня часы! Крутые!

— Золотые! — добавила я ей в тон, и мы обе, вспомнив о хозяине нашей гостиницы, заржали как беспородные.

— Короче, — Агата смахнула выступившую от веселья слезу, — Обидно было твоему художнику, что баба молодая другому отдана. Причём баба любая: хоть кривая, хоть прямая. Ключевое здесь — другому, понимаешь? Это для него было всеобщим признанием того, что тот старик лучше! Лучше во всём, хоть и старик.

— Подожди, но разве это не чисто женское?

— Что «не чисто женское»? — в её голос вернулась прежняя холодность.

— Ну вот это вот: хочу такие часы, трусы и вообще быть лучше?!

— Тогда уж называй это чисто человеческое. А я пытаюсь донести до тебя, что, когда говорят, что все мужики избалованы — это не просто слова. И что избаловали их сами бабы. Сначала трепетные мамки, гоняясь за любовью, которую не видели от других мужчин, потворствовали каждому капризу. Потом на посту их сменяют девушки, супруги, любовницы и прочие Же по тем же причинам. И художник этот не исключение. А ты ему чуждые эмоции навешала. В этом твоя ошибка, поняла? Тебе кажется, что он переживает за женский род, мол, какой он душка — сострадатель! Ты же и от меня ждала, что я буду переживать из-за твоей печальной истории, верно?

— А ты не переживала? Тебе меня вообще не жалко?

— А тебе себя? Жалко?

— Жалко!

— Так какого ты живёшь с этим выродком, если тебе себя жалко? Значит, не жалко! Просто слово это нравится! Вот мне жалко свою руку, так я и не буду её в огонь совать. Жалко ногу — по стеклу не пойду. Улавливаешь? Вижу, что улавливаешь, иначе не упомянула бы про своё детство и про то, что опять вернулась к тому, с чего начала. Если бы ты не упомянула об этом, я или бы вообще тебе ничего не сказала, или отделалась бы тем, что принято говорить в таких случаях: типа, ай-ай-ай, ну ты держись, погуляет и вернётся. Чем там типичные жертвы друг друга успокаивают? Главное — он тебя любит….

— Почему? Почему ты бы мне ничего не сказала, не вспомни я про семью? Разве тебе не хотелось бы помочь?

— Помочь как? По очкам твоим розовым треснуть? Чтоб совсем глазки мир видеть перестали? Я не разговариваю с теми, кто выбрал погибать. Это вредно.

— А я? Разве я не выбрала этот путь?

— Он тебе был дан от рождения, как и любой девочке. Знаешь, как умри, но сделай. Только сдохни, но убери, вымой, роди, снова убери и сотрись с глаз долой до следующих серий. Многие так и живут. А ты задумалась. Что совсем не вписывается в выданную роль. Ты сама пришла к тому, что что-то здесь не так. Изменила сценарий. Да, опять вернулась на круги своя. Бывает. Важно, что, окунувшись в истоки, не смирилась: не начала считать, что так тому и быть, и вообще всё зазря было. Не начала же?

— Не начала!

— Ну вот поэтому мы имеем наш с тобой разговор. Сколько сейчас? — она прищурилась, отыскивая средь пёстрого интерьера настольные часы. — Уф, скоро моя смена, пойду приступать, –Агата брезгливо подхватила рабочий халат и, превращаясь из философа в горничную, посмотрела на меня в упор, — Завязывай с ипостасью козы. Оно, конечно, удобно, всю жизнь, мекая, сопли жевать, при этом быть в полной уверенности, что у тебя о-го-го какие рога и, случись что, ты обязательно ими воспользуешься. Но, как показывает практика, пользоваться будут все, кроме тебя, и только тобой. Ты девочка неглупая, бросай своего козла, с жильём порешаем. А если захочется ещё чужих переживаний, — превращённая кивнула на копию «Неравного брака», — обращайся.

3

Дождь ломился в гостиницу к Стасону, но облачённые в золотую раму стёкла не пускали настырного халявщика. Не в силах умерить желание, ливень безрассудно бросаясь на окна, разбивался на капли в пять карат. Я уставилась на мерно вздымающуюся грудь реки: устав от погодных побоев, водная гладь неспешно выдыхала туман, будто спускала пар. Или готовилась закипеть. Сырые прохожие демонстрировали Богу свои зонтики, но сегодня, если верить метеорологам, небеса не смилуются над верующими в мягкую осень.

После того разговора с Агатой я четыре ночи провела в комнате для персонала. Удивительно, но всё это время Алёша не выходил за стойку. Гоняя гордость по выпрямленному позвоночнику, я равнодушно проходила мимо его сменщиков. Он даже переживает по-животному: сомнительно, бесполезно и нерезультативно. И чего, спрашивается, я всё это время его очеловечивала?

На пятый день бугристый диван с золотыми кисточками и свёрнутый в рулон кровавый ковролин начали нервировать меня как-то по-новому. По этой причине я, брызжа решительностью и чуть-чуть сквернословием, вернулась в квартиру: ту самую двушку, в которой долгое время невнятный мальчик и очень даже внятная тётенька помогали мне чувствовать себя как дома.

Мой ненаглядный сидел на своей любимой табуреточке аккурат на стыке кухни и коридора. Светлые кудри на поникшей головушке благородно переливались под светом сорока ватт, придавая коммунальной промежности особый лоск. На загривке сверкала цепочка, свисающая в недра плешивой груди, с маленьким символом православия — подарок родительницы, коим она очень гордилась. Последние денежки отдала, но таки прикрыла нехватку тестостерона у чада. В левом ухе поблёскивала серёжка, на мятой футболке маслилось пятно, и вообще весь Алёша как-то неожиданно желтел в тот вечер. Ему только не хватало 585 пробы. Желательно прям в лобешник.

Я поймала себя на мысли, что меня тошнит от золота. И от этой другой, как я думала, жизни. От этой новой семьи, что на самом деле являлась реинкарнацией старой: где на арене всё те же — желающая угодить, собственно тот, кому все должны угождать и девочка для битья. Для битья и для обслуживания между побоями.

Ненависть прокатилась волной, вынудив тело подпереть выжженные царящей здесь любовью обои. Я сдавила занывшие виски. Вот…. чуть было не сказала «вырасту»….Вот вырвусь отсюда и забуду, окончательно забуду, каково это — существовать, чтобы жил кто-то другой. Брошу, по правде брошу их и привычку ощущать себя униженной. Разбогатею, обязательно разбогатею и буду покупать всё, что захочу. И даже то, что не хочу. Всё! Всё, кроме золота, чёрт бы его побрал. Больше грустнеющий от каждой просьбы о маленьком эклерчике сынок и его вечно бубнящая об экономии мамаша мне не указ.

Алёша бездумно теребил бахрому сидушки, что верой и правдой служила мягкостью его небитому месту и заодно являлась знаком отличия привилегированного табурета любимого сыночка от остальной холопской мебели. Словно услышав мою ненависть, что до скрипа расцарапывала нутро, он вяло оторвал от впалой груди утыканный щетиной подбородок и грустно посмотрел на меня. Едва я замахнулась, чтобы швырнуть в его вдруг ставшее нестерпимо отвратительным лицо исполненную презрением речь, как слабый голос произнёс:

— У мамочки позавчера инсульт был….По скорой забрали….

— ….

— Парализовало её…. Врач сказал, это надолго…. Может быть, навсегда….

— ….

— В больнице мест нет…. Завтра её выпишут…. Ей уход нужен….

— ….

— Ты нам же поможешь? Мне надо, чтобы ты с работы ушла! Мама совсем плохая. Не двигается. Тебе нужно….

Я расхохоталась. Очень неожиданно. Больше даже удивила себя, чем привыкшего к моему молчанию Алёшу. И очень искренне. Что называется, от души. Куда-то пропала злость, душившая всё доброе и светлое. Будто резко отдёрнули плотную штору. А там утро. Такое ясное. Голубое как топаз. И свежее как в деревне.

Я улыбалась в сверкающие солнцем окно. Улыбалась чихающей туманом реке. Небу, стреляющему огромными каплями по отчаянным гулякам. Такому серому, как мостовая, словно мир перевернулся, и асфальт теперь не под ногами, а над головой. И сильнее всего я улыбалась той, что неровно отражается в пахнущем химической лавандой стекле.

После расставания с Алёшей я не очутилась с вещами на улице посередь изгрызенных историей домов и истерзанных перипетиями бомжей, как завещала мне будущая свекровь. В те золотые времена, когда её рот ещё был способен на членораздельные звуки. Из-за её инсульта бедному Алёше пришлось в одиночку кидаться всем малоприятным в мою спину. В частности он обещал мне, если перевести им сказанное на вам подобающее, судьбу пропащей женщины — ну той особы, что периодически сдаёт своё тело, хотя чаще арендуют его малую часть. Однако и это не сбылось.

Измазанная с ног до головы проклятиями любящей семейки я вместе с небольшой спортивной сумкой уверенно двинулась через мост. Я улыбалась. И прохожие улыбались мне в ответ. Нет, они не смеялись и не прыскали ехидством, ведь излитая на меня грязь была видна лишь тем, кто сам её усердно скапливал. А люди просто улыбались. Как щенки — кажется, протяни к ним руку, и они тут же завиляют хвостом. Ой, а что начнётся, если я коснусь их макушки….

У порога я окончательно стряхнула прошлое. Легко оставив того, кто ещё позавчера был мне дороже жизни, я, вопреки собственным страхам, не вернулась домой, в родное захолустье. Я переехала к Агате. Мне с ней очень повезло. Причём дважды. Второй раз — от моего нового пристанища стало гораздо ближе добираться до работы. Гораздо слишком, если можно так выразиться, хотя кто мне запретит?

Оказалось, моя гостеприимная спасительница в прямом смысле днюет и ночует «У Стасона». Не знаю, за какие такие заслуги наш хозяин отдал простой горничной семейный номер. Безвозмездно. И, я очень надеюсь, бессрочно. Но приятный факт оставался таковым, несмотря на моё молчаливое недоумение.

Каждое утро, равномерно распределив гордость по позвоночнику, я вальяжно топила каблуки в укрытые коврами коридоры, попутно заглядывая в номера: мало ли кто опять насвинячил. И как оказывалось, свинячили. А как показывала практика — не мало. Ну на то я, собственно, и горничная –величественно несу красивое погоняло древнейшей профессии в красивом отеле с видом на водный поток.

Каждый вечер, чуть-чуть сутулясь от сладостного предчувствия скорого соития спины и кровати, я открывала дверь в, наверное, единственное помещение гостиницы, которое не нуждалось в моём присутствии. Номер не вопил о срочной замене того, что когда-то было постельным бельём на то, что постельным бельём пока что является. Номер не смердел о помощи из-за заблёванного по утру паласа. Номер не требовал прочистки раковины от волос, мелкого мусора и того, что не уместил на себе ковёр. Номер не украшали прилипшие к шторам «напальчники», как Валентина Степановна, моя пятидесятилетняя коллега, именовала резиновые изделия номер один. В плане работы это был самый скучный объект. В качестве новой свободной жизни — просто идеальная пара комнат с сантехническим придатком и переделанным под кухню балконом.

За первую неделю я успела настолько сблизиться со своим новым жильём, что слово «новый» в данном контексте казалось неуместным. Номер, оказавшийся в категории семейный, и правда стал для меня таковым. И как заведено в любой ячейке общества — чем дольше вы вместе, чем очевиднее изъяны. Так как помещение не входило в список доступных для постояльцев, ремонт ему не полагался. Однако гостей, проживающих этажом выше, это обстоятельство не то, что не останавливало, наоборот, как-то больше стимулировало к всевозможным диверсиям.

Из-за стабильных потопов, чтобы прогуляться ночью, скажем, в туалет и остаться вне слуха того, кто почивает в соседней комнате, надо как минимум идти, не касаясь пола, как максимум — жить в другом месте. И хоть обязательными, как понедельники, протечками мог похвастаться исключительно конопатый потолок ванной, от переохлаждения страдал весь организм двухкомнатной жилплощади.

Бывший балкон, тот самый, который Агата однажды самовольно нарекла кухней, по задумке неведомого архитектора выпирал строго во двор. Если конкретнее — строжайше в мусорные баки. С неприглядностью обнажаемого большими окнами бытия суммировалось расположение на втором этаже. И это не просто рядовое обстоятельство, прямо намекающее на невозможность самоубийства через полёт. Это горькая истина, благодаря которой зрительная скверна обогащалась ещё слуховыми и обонятельными компонентами. А, когда ко всему вышеперечисленному добавилась тактильность в виде пьяных и одновременно заблудившихся гостей, Агата не выдержала. Стукнув ломившегося смельчака аккурат по источающему перегаром отверстию, горничная грустно подпёрла подбородок черенком швабры и окончательно распрощалась со статусом владелицы балкона.

Послерабочими вечерами я одиноко восседала на кухне и, макая баранку в чай, угрюмо пялилась на чёрную как моё прошлое ткань, что рьяно охраняла нас от дворовой реальности. Агата, забив царапанный поднос всем, что попадалось под горячую руку с холодильных полок, спешила в свою комнату. То ли к телевизору, то ли от меня. Хотя скорее от меня к телевизору. Ведь не смотря на тот разговор и наше сегодняшнее сосуществование, обусловленное, кстати, её же инициативой, я всё равно для неё оставалась просто горничной. Коллегой — олицетворением работы, от которой каждый разумный человек стремиться отлынить.

В моей обители никакой технической составляющей не было, если не считать подаренного вместо чаевых калькулятора. Но, следуя известной поговорке про коня, я предпочитала на него не смотреть. Мне больше предпочиталось думать. Шлёпая тапком по горбу особенно вздувшегося под столом линолеума, я беззастенчиво прихлёбывала из кружки. У меня не было задачи излечить сутулый пол от сколиоза. Мне просто нравилось отбивать такт. Так-т.

Так-то вовсе и не удивительно, почему хозяин отдал этот номер Агате. Ну кого ещё сюда можно заселить? Разве что совсем непринципиального бродягу, которому что дождь с неба, что душ с потолка. Но подобный контингент охрана гоняет от гостиницы, едва учуяв сочный аромат залежавшейся бездомности. Нет, ну вряд ли она с ним спала. В смысле с хозяином. В смысле вряд ли он с ней спал. Зачем? Когда под рукой свежие устрицы на фига точить вчерашние пельмени? Хотя.… Кто вообще пробовал эти устрицы? Я лично нет. Видеть видела, но, глядя им в глаза, выбор делала в пользу условных пельменей. Больно эти устрицы незнакомые. Пусть и красиво выглядят. Вдруг тут тот же принцип? Но мы же о хозяине говорим. А какие у мужиков могут быть принципы?

В очередной вечер пятницы я звонко заполняла нутро чаем и с удовольствием лупила ногой вздутого сколиозника. Впереди выходные, а это значит придётся работать не покладая не только рук. Швабре и тряпкам лучше вообще позабыть про горизонтальное положение. У кого-то суббота и воскресенье — это бесконечные переезды из-за стола на диван и обратно, а у нас….

А у нас с самого утра моющие средства льются рекой, не поспевая за водопадами алкоголя, бурлящего в по будням вполне себе скучных гостях. Закуски шастают в паре с официантами по номерам, разбавляя стайки проституток и просто не обременённых иными делами дам. Принужденный к труду и обороне персонал при любом удобном случае несётся в укрытие. А тем, кому побег по смене не положен, истово молятся на обещающий похмельное затишье понедельник.

По вине душевной отзывчивости я снова поменялась с Валентиной Степановной. Ей, видишь ли, с внуком в цирк надобно культурно развиваться. А с меня, понимаешь ли, и местного цирка хватит. Все эти забавные клоуны подшофе, фокусы с превращением человека в животное, пока, спасибо, без смертельного исхода, ну и прочие выступления падающих большие надежды талантливых деградантов.

Я обречённо пихала ложкой пузо чайного пакетика, размышляя о завтрашнем веселье. Ну о том самом, когда реально весело, правда, реально не тебе. Краски не сгущались, краски застыли бетоном. Губы самостоятельно вытянулись в трубочку, выказывая наивысшую степень осуждения бытия. И не знал сей процесс конца и края, но тут вдруг откуда ни возьмись в мою голову рухнуло ощущение абсолютной любви. Ко всему. Начиная от этого дешёвого чая, утоптанного в неведомый материал, и заканчивая проживающими в «У Стасона» бухими антиэквилибристами: мастерами терять равновесие на самых наировнейших поверхностях. И где-то в середине, естественно золотой, мирно расположился сей номер. Семейная двушка, тихонько разлагающаяся от испражнений сверху и яро бурлящая жизнью извне. Эдакая сумасшедшая старуха с кошками в руках и тараканами в башке, при виде которой любому нормальному человеку хочется то ли шарахаться, то ли шарахнуть. Любому. Нормальному. Только не мне.

Густые как клубничное желе эмоции распластались по бесцветной действительности. От яркости этих разводов с не привычки резало глаза. Хотелось недоумевать и улыбаться. Едва я остановилась на варианте втором, как в кухню неожиданно вошла Агата. Её обычно равнодушно лицо перекроило изумление. Она, не глядя, поставила пустой поднос в раковину и, усевшись напротив, тихо спросила:

— Ты чего?

— Я? Ничего, — выдавилось сквозь улыбку.

Простая горничная некоторое время изучала мою первокатегорийную физиономию, потом, усмехнувшись, выдала:

— Не бывшего ли поминаешь?

— Кого? — её слова выдернули из насыщенного позитивом отупления.

— Алёшу своего.

— Пфф, не!

Я смачно отхлебнула из кружки, ни сколь утоляя жажду, сколь смачивая ощущение, что меня оскорбили. Я тут, понимаешь, в кой-то веке да в лучших чувствах, а она мне про Алёшу.

— Точно? — собеседница хитро прищурилась.

— Точнее, чем золотые часы Стасона.

— Тогда вернёмся к началу. Ты чего?

— Я? — прохрипело моё величество, подавившись недоумением. -Ничего, я же сказала!

— Я слышала, что ты сказала, –Агата проигнорировала моё раздражение. -Слышала лучше, чем ты.

— И? — от незнания, как закончить предложение, я решила всем своим видом давить вопросительность.

— Ты ответила «я ничего». И это очень плохо.

— ???

— Ты должна была сказать «Я — всё!», понимаешь?

Приняв моё отрицательное покачивание головой, Агата терпеливо пустилась в объяснения. Настолько терпеливо, что у меня совсем не осталось сомнений в моём умственном недоразвитии.

— Ничего — это ничего! Пустота. Вакуум. Брешь. Теперь осознаёшь, кем ты себя именовала?

— Нет, но я, — из моего рта посыпались робкие оправдания, — Имела в виду, что….

— Ты должна иметь в виду, — передразнила меня горничная, — Что ты — всё! Понятно? Что бы ни случилось, ты — это всё!

4

Суббота проворно перерезала горло расслабленной пятнице. Кровь, напитавшись свободой, немедленно сошла с ума и ринулась царапать чёрно-белую плёнку неба. Под вялое бормотание деревьев и возмущённый щебет птиц раненая сменила статус на покойная. Напавшая самодовольно заняла свято место и, ничтоже сумняшеся, приступила к ликвидации компрометирующих следов. Небосвод неохотно поддавался очищению: густо хмурился и пару раз пробурчал, что намерен перейти к рыданиям. Однако всё обошлось. Умытая до последнего облачка синь обречённо предстала перед новым днём, смирившись с неподсудностью победителей.

Коварство первого выходного так и осталось за плотным куском ткани, вынужденным терпеть погоняло Штора. Обидно, наверное, но ни мне, ни Агате даже в голову не пришло обеспокоиться благополучием дня предыдущего. Так бывает: когда рот сильно занят словами, мозг, игнорируя любые багажи, линяет отдыхать. Агатины часы ещё как-то пытались на что-то такое намекнуть, но мы беззастенчиво придавались болтовне, не думая о преступности времени.

Не могу сказать, что я узнала о своей соседке более того, что мне и так было известно. Но я точно уверена, что мы сблизились. Какое-то приятно навязчивое ощущение родства кружило под чешуйчатым потолком. Хотя Агата и говорила много, будто сама жизнь заставила её переквалифицироваться в тамаду, личного во всей этой куче фраз и эмоций было меньше, чем толка от найденной в номере сбежавших клиентов норковой горжетке. Во-первых, то, что этот облёванный кусок меха называется горжетка, открыла для меня Нина Степановна. Во-вторых, даже в очищенном виде сей клад мне жизнь не облегчил: это тебе и не щедрые чаевые, на которые я откровенно рассчитывала, это мне и носить некуда да и не с чем. Однако, прикольно. Вот если совсем не кривить душой. И, вроде ж, никогда оно мне ненужно было…. А вдруг пригодится?

Не замечала, что у неё такое живое лицо. Ранее, если бы я соизволила размышлять об этом, то непременно пришла бы к выводу, что одним прекрасным днём некто пшикнул параличом ей в анфас. И неведомо зелье навеки вечные разлучило способность двигаться и её черты лица — настолько тонкие, словно у небесного скульптора никак не получилось высечь нужное с первого раза, потому он всё строгал и строгал.… Кстати, а скульпторы вообще строгают?

В общем, тем вечером случилось чудо: мимика Агаты, словно взрастивший в себе совесть риелтор, покинула мир недвижимости, и бросилась если не в пляс, то по крайней мере бодро притоптывала. А я улыбалась. Мне было тепло и уютно. Словно под волосатым следом, только вместо следа её душа. Пусть и открыла она мне её разве что из вежливости: не всю и не до конца. А, может, оно так и надо? Не сразу же мало знакомым гостям в своей спальне стелить. Приличия-то все соблюдены, всем комфортно: я улыбаюсь и слушаю, она — говорит и говорит.

О себе. Постоянно о себе. Это какое-то искусство: столько времени раздеваться и при этом в итоге остаться одетой. Разные мелочи, типа коллекции школьных позоров и сборника первых настоящих любовей не в счёт. Это только кажется, что прошлые маркеры детства тире юности — самое что ни на есть настоящее зеркало человека. Возможно, глупого человека. Потому как любой другой, у кого в черепушке помимо жидкости ещё кой-чего потвёрже имеется, обязательно сделает всё, чтобы по тому самому вчера его не смогли узнать сегодня.

Вероятно, что где-то на грешной Земле существуют людишки с идеальным детством, но то скорее единственно в их воображении. Ибо так уж сложилось, что все мы обречены однажды покинуть радужную несознанку младенчества, дабы двинуться в путь по малоприятному и малосознательному дальше. Это, кстати, Агата мне сообщила. Так сказать, бросила в меня меховой горжеткой, а что уж мне с ней делать, на тот момент я ещё не решила.

— Зачем тебе такие? — от нечего больше говорить я кивнула на её запястье, украшенное потёртым ремнём и огромным циферблатом.

— А какие должны быть? — она совсем не прятала иронию в улыбке.

— Ну…

Мне сильно желалось сказать «как у всех», и я гордо промолчала: то, как у всех — это совершенно не её случай, что стало понятно ещё тогда, в наш первый разговор, когда я исходилась соплями, а простая горничная Агата, как ни странно это было мне признавать, мудростью.

— Так что тебя интересует больше: почему они такие старые или почему мужские?

— И то, и другое, –я живо обрадовалась сформулированному за меня вопросу.

— И можно без хлеба, — весело подхватила Агата. -Это мой подарок, — она погладила стекло по царапине.

— От кого?

— От прошлого.

— ?

— От прошлого времени. Они, –горничная глубоко вздохнула, словно насильно глотала нежелание рассказывать, — Напоминают мне, что настоящее слишком хрупкое для того, чтобы засовывать его в будущее.

— ….

— Не понимаешь? Оно сломается. Жизнь нельзя разбивать на время: замучаешься собирать осколки. Ты либо здесь — ешь, пьёшь, существуешь, либо витаешь в облаках –не ешь, а пихаешь что-то в рот, не пьёшь, а чем-то заливаешь горло, не существуешь, но думаешь, что будешь существовать когда-то там, когда твоя так называемая мечта сбудется. Люди ошибочно полагают, что счастье — это большая куча условий: я буду счастлива, если…. И далее список необходимого, которое на данный момент отсутствует, но непременно должно появиться. Поэтому им не когда есть, некогда пить, некогда жить — некогда наслаждаться. Сегодняшний день отдаётся в жертву эфемерному завтра, которое не факт, что наступит при таком-то отношении. Без сегодня нет потом, а многим ошибочно кажется, что именно потом и есть цель сегодня.

— Подожди, — я едва не задохнулась от недоумения, — Но как же жить сегодня, не думая про потом? Ты что, никогда ничего не планируешь? У тебя совсем нет целей?

Нет, я, безусловно, смирилась с тем, что моя соседка не от мира сего, но чтоб вот так — есть, пить без какого-либо ориентира на завтра, пусть даже нарисованного пунктирной линией, это вне моего понимания. Уж на что я считаю школу исчадием ада, где черти в очках и с указками учат уму разуму прыщавых демонов со спермотоксикозом. Но приходится и им отдавать должное, ведь целеустремлённость и необходимость закладывать вектор на будущее я усвоила благодаря именно этому образовательному омуту. Пускай черпала со дна, изрядно перепачкавшись посторонней сутью так, что по сию пору не отмывается, но тем не менее. А Агата? Ей что, сразу повезло родиться в восемнадцать? С побочкой в виде этих странностей в голове?

— Почему это у меня нет целей? –равнодушно поинтересовалась она. –Я бы даже сказала, у меня этих «целей» поболее, чем ты можешь себе представить. Просто качество у них выше, к чему ты, как я вижу, не привыкла.

— ?

— Пойми ты…

Повисла пауза, в которой, я уверена, Агата мысленно обратилась ко мне при помощи слова «дура», либо иной его вариации, но с обязательным сохранением смысла.

— То, что ты рисуешь себе на завтра и, ещё лучше, на послезавтра — это так же абстрактно, как идеи коммунизма в мировом масштабе. Ты рьяно стелешь себе все прелести будущего, кособоко расположившись на пустоте настоящего. Это такой обманный приём мозга: тебе искренне верится, что умишко занят нужными вещами: вот он планирует, а вот он целеустремляет. Поэтому ты в полном расслабе начинаешь заниматься всем, что к твоим же представлениям о счастливом, придуманном будущем не имеет никакого отношения. При этом голова твоя само собой забита мыслями о потом, и значит то, что есть ты походя жрёшь, не жуя. Ведь тебе важно только то, что когда-то там будет. Мои же цели находятся здесь, — она указала пальцем на хронически больной метеоризмом линолеум. — Я не задаюсь вопросами, что мне сделать завтра, чтобы то-то и то-то. Я думаю, что мне делать сейчас. Ибо я никогда не смогу использовать«после», потому что его просто не существует. Но я могу распоряжаться «теперь». И именно в него я вкладываюсь. А ещё у меня есть «тогда», — Агата дотронулась до часов, и по кончикам её пальцев пробежала нервозность, -Которое не даёт мне захлебнуться призрачным завтра: погрязнуть в его планах и этих всех ваших «эх, заживу». Я уже живу! И мне тупо некогда. Нет времени планировать будущее. Мне слишком много надо сделать сейчас. И это как раз и есть то, что ты называешь целями. Только иного качества. А ты как стокилограммовая бабища, которая в душе топ-модель. Завтра! — она артистично возвела руки к себорейному потолку, — Завтра я точно сяду на диету. Завтра я обязательно начну новую жизнь….

— Но погоди…

Сваленная в башку информация никак не желала укладываться, скорее весь организм серьёзно настроился на то, чтобы вытолкнуть непонятное обратно. Мол, ты, пожалуйста, иди, откуда пришло, нам чужого не надо. И пока я тщательно отбирала своё среди всей этой кучи«презентованного»…

— Нет, у меня, конечно, тоже крутится, — Агата постучала указательным пальцем по вискам, — Этакое кинцо с нужным финалом и любимыми актёрами, но я-то себе в отличие от мечтателей отдаю отчёт в том, что могу до премьеры и не дожить. Ну или сценарий утратит актуальность. Либо вообще передумаю «снимать». Короче, тупик это — думать на завтра.

— Но…

— Именно! Люди поэтому и витают в своих выдуманных облаках, потому что там мягко и никто не трогает. Зарываются в пух фантазий, чтобы не царапала тревога о будущем, не расковыривала болячки прошлого, да и чтоб разочарование настоящим не добралось до мозга, который только и делает, что решает, как жить, а потом бесится от своих решений и этой самой жизни. Надо всё поменять местами, понимаешь? Думать сегодня и о сегодня.

— Но ведь завтра…

— О завтра ты будешь думать завтра, но уже как о сегодня.

— Ты хочешь купить себе дом, — выпалила я, заранее удирая от перспективы быть сбитой её аксиомами, — Как ты это сделаешь, не планируя? Расходы там, место, ремонт, ну и так далее.

— Никак, — Агата равнодушно пожала плечами.

— В смысле? — меня не покидало ощущение, что так быстро победить горничную, пусть и не первой категории, мне вряд ли бы удалось.

— Дорогуша, — она нехотя перемалывала слова в желе, — Я, конечно же, распланирую в голове, что да как, почём и где. Только действовать я начну сегодня. Не потом, усекла? Не завтра! Сегодня распланирую, сегодня и начну движение к осуществлению этого плана.

— А похудеть? — не сдавалась я.

— А без этого дома нынче не продают?

— Ну ты говорила, что я как бабища в сто килограммов. Так вот чтобы похудеть, разве не надо….

— Жрать не надо, надо двигаться.

Она устала от меня и даже не пыталась этого скрыть. А мне так не хотелось отпускать её. Из кухни. В комнату. Вообще.

— Почему мы так не болтали раньше? — вырвалось откуда-то из глубины моего скрюченного на табуретке тельца. -Вроде, живём вместе, а получается, будто в разных вселенных.

— Вселенных? — она неожиданно мягко улыбнулась.

— Мне не хватает наших разговоров, — я добровольно сдалась на милость её иронии.

— Правда? А я думала, что напугала тебя в тот раз.

— Напугала! Очень напугала! Если всё твоё лицо в язвах, а ты, не подозревая об этом, мнишь себя красавицей — страшно, когда тебе резко подсовывают зеркало.

— .

— Но нужно! Сильно нужно!

— Зачем?

— Чтобы…. Мнить себя красавицей, зная о язвах.

Она провела языком по верхней губе и широко улыбнулась. Я, очумев от собственных откровений, буквально впилась глазами ей в рот, видимо, ожидая, что оттуда вылетит птичка. А иначе зачем я замерла и забыла, как моргать?

— Хорошая девочка, — усмехнулась Агата. — Неожиданно хорошая, — её лицо покрылось глубоким сосредоточением.

— Почему неожиданно? Ты же так хорошо понимаешь людей?!

— Людей да, — вздохнула горничная, — Баб совсем не чувствую.

5

Как-то незаметно да и вообще, что называется, без спроса к нам на стол припёрлась початая бутылочка вина. Какого — не скажу, познакомиться не успели, ибо быстро сблизились. Прям как те девы, что по утрам выпархивают из преимущественно одноместных номеров, прикрывая бледными ручками сползшее к плечам личико.

Неведомо зелье мягко дурманило голову и вместе с тем уверенно развязывало язык. Думаю, спецслужбам стоит взять на вооружение сей нектар богинь эконом класса. О других примечательных качествах напитка я, как тот ещё сомелье, доложу следующее: судя по цвету — красное, судя по вкусу — сладкое. В общем и целом категорически, ик, рекомендую, ик.

Толстая стрелка агатиных часов беспощадно перекрашивала будущее в настоящее, о котором теперь, кстати, можно бы и задуматься. Можно, но чё-то не думалось, совсем. Зато хорошо говорилось. Правда, с каждым разом сие «хорошо» всё больше походило на «медленно» и «через силу». Слова, цепляясь друг за друга, скатывались в развязность, теряли чёткость формулировки. Всё реже вздымались умные мысли, всё чаще предложения оканчивались фразами а-ля «ну ты это, поняла меня, да?».

Из коридора послышались первые неуверенные шаги слишком отдохнувших вчера постояльцев. К этому времени изволила обнулиться не помню, какая по счёту бутылочка, но тоже сладкая и тоже красная. А это уже второй звоночек. После третьего будьте добры пройти в зал, посмотреть на предоставление. Быстро посмотреть и немедленно убрать.

— Так, это….

Отдирая себя ото сна, винное послевкусие подкатывало к горлу.

— Часы-то почему мужские носишь?

Едва совладав с языком, я тут же захотела его прикусить.

— Других нет, да?

Помятый беседой мозг изо всех сил пытался смести неловкость куда подальше. Мы же только наладили общение…

— Других нет. Да.

В отличие от самой Агаты её ирония не поддавалась опьянению.

— Я тебе больше скажу — и никогда не будет!

Если сравнивать её речь с вязанием, то петли, будем откровенны, получились не очень. Хотя ряд в целом ничего.

— Ты вообще видела когда-нибудь женские часы?

— Пфф! Конечно…. Не…. Не один раз! У меня у самой есть. Где-то…. Были…. Кажись…

— А ты замечала, какой у них маленький цифер…. это, как его, блат?! Можно подумать, если ты женщина, то ты обязана хорошо видеть!

— Да ну? А, ну да…

— Обязана плодить чистоту и плодиться. Потом обязана взвалить себе на спину этот плод вместе с идейным вдохновителем плодячки и тащить их, тащить. Пока трудовая мозоль не превратится в горб, с которого дитятко и папик вынужденно скатятся. Ну или пока за исправление осанки не возьмётся могила.

— Всё так плохо?

— Вспомни детство. Своё.

— Всё! Так! Плохо! — я уткнула печаль вместе с нетрезвым лицом в ватные ладони.

— Да ну, — Агата рассмеялась и потрепала меня по плечу. — Не. Всё. Так. Плохо.

— Ты ржёшь! Тебе хорошо. А нас все обижают!

— Кого нас? –она давилась смехом, тогда как я норовила удавиться от свалившегося осознания несправедливости бытия.

— Нас! Женщин!! Девочек…. Насилуют. Нас. Убивают. А мы ничего не можем поделать…

Воспоминания о детстве, о своём детстве, горячо сдавили шею. Раз, и, кажется, она сейчас треснет. А потом и лопнет. Скучно треснет, банально лопнет, без миллиона разноцветных осколков, живописно разлетевшихся по этому чёрно-белому свету. Моё горло развалится на две грузные половины как старый горшок. Тупо развалится. Безобразный горшок.

Но это совсем не притупит боль. Уродство в свободное время не подрабатывает иммунитетом к нарывам души. Скорее всё совсем наоборот. А вот красота помимо радости глазкам выступает ещё и как буфер для всего плохого. Да, тебя сейчас ранили, да, тебе действительно тяжело, но ты можешь насладиться своим страданием, если ты красива. Когда ты хороша собой, ты и хорошо страдаешь: художественно, эффектно; окружающие заворожено смотрят на то, как в тебе пульсирует горе, а ты самозабвенно отдаёшься переживаниями, попутно смачивая боль в производимом впечатлении. А я…. Я горшок. Старый уродский горшок, который непонятно, зачем сделали, но предельно ясно, почему от него спешат избавиться. Люди нетерпимы ко всякого рода извращениям, будь то натуральная патология поведения или, мой случай, естественное отклонение от прекрасного. Столкнувшись с непривлекательностью, человек думает лишь об одном: нужно скорее от этого избавиться! Достаточно вспомнить Спарту или собственный прыщ. Выкинуть, вышвырнуть, выдавить…. Ну хотя бы шарахнуть по безобразию с размаху.

В любом случае наказание за уродство неизбежно. Так и я, справедливо обвинённая в противодействие прекрасному, от каждого удара исхожу на трещины. На сухие морщины под мокрыми глазами. И всё никак не разобьюсь. На две кривые половины, которые и тогда не перестанут болеть.

— Перестань! Ты не можешь плакать! Ты же умная! — Агата грубо сдавила мою руку, надеясь отодрать её то ли от моего заливающегося слезами лица, то ли от агонизирующего в истерике тела. — Я надеюсь, это алкоголь, а не моя ошибка в тебе! –не сумев остановить мои рыдания, она брезгливо поёжилась и уставилась в окно: то самое, прелестный вид которого составляет тяжёлая, как моя жизнь, штора.

— Почему? — любопытство на секунду спихнуло жалость к себе с пьедестала. — Почему умные не могут плакать?

— Потому что им не из-за чего, –не повернувшись, равнодушно пояснила Агата.

— Приятно, — помолчав, всхлипнула я. — Что именно ты считаешь…. Считала меня умной. Пусть и недолго. У меня ещё такого не было….

— Ты будто про первый секс рассказываешь, — усмехнулась горничная.

— Не, там из приятного был только конец. И речь ваще не о члене.

Мы синхронно заржали, ибо для посмеяться и захихикать были слишком пьяны, уставши и накалены одновременно. Не самые женские звуки сыпались изо рта, давая мозгу остыть и привести себя в порядок. Давай, дружочек, собери свои слабости да запихни поглубже в своё жирное тельце. Я не хочу разочаровывать её. Именно её. И, видимо, только её.

— Я понимаю, что тебе было больно, — неожиданно начала Агата. — Всем великим людям когда-то было больно так, что хотелось творить низости. И они творили. Их ругали, а они ругали себя больше в стократ. Их унижали, а они, посыпая голову пеплом, сыпали сверху ещё больше самоуничижения. В ответ на побои резали себе вены. В общем, как могли стремились обогнать мир в причинении себе зла. И это, наверное, хорошо. Это правильно. Иначе не получится разбудить величие. В похвале и комфорте оно мирно дрыхнет внутри всем довольного человека. У кого-то так и не просыпается. И это печально. Печальнее, чем причины пробуждения.

— Что мне делать? Чтобы стать…. Великой? — непривычное для меня слово далось с трудом, и виной тому вовсе не красное сладкое.

— Не давать величию уснуть. Не возвращай себя туда, где тебе было плохо. Судьба уже достаточно надавала тебе по пятой точке. Поэтому не садись — будет больно, лети — лети вперёд, подальше. Как можно дальше. Со временем найдёшь силы изменить высоту. Так, чтобы они, все они тебя не достали. Им останется лаять на тебя снизу, как тупым псам на НЛО.

— Не понимаю, как, — я обессилено опустила голову на ладони, — Хочу, очень хочу…. Но как? Как это сделать?

— Верить! Верить, что это всё — чудовищная ошибка. Тебе выдали не ту хату: эти ободранные обои, вонючий туалет и вечно орущие соседи-алкаши –чья-то чужая реальность, не твоя. А пока должен прийти риелтор с извинениями и компенсацией, думай, почему так произошло?! Где ты не досмотрела?! И собирай манатки, которые ты, очевидно, успела разложить, чтобы с полным правом плакать над несправедливостью.

— Эти твои потрясающие аналогии…. После них, конечно, очень хочется жить. А есть ещё что-нибудь по существу? Чтобы в этом мире жить не только хотелось, но и моглось.

— В этом мире существует женская вселенная. Зная это, ты не просто можешь жить, ты будешь жить так, как захочешь. Выбирать сама, а не хавать то, что подсунули.

— Женская вселенная?

— Да, вселенная, которую ошибочно называют мужским миром. На самом деле всем правят женщины. Мы! Ты! Запомни это! Ты решаешь, будет мужик счастлив или страдать упырю до кривого деревянного креста с его уродской фоткой. Ты выбираешь, прощать или наказывать.

— А насилие?

— Я же сказала — ты выбираешь…. Прощать….

— А ты?

— А я — наказывать.

— То есть, не смотря на то, что мы женщины, — моё лицо выдало что-то наподобие ухмылки, — У нас есть выбор?

— Именно.

— Так почему ты выбрала этот номер? Эту профессию?

— Потому что осознать, что ты сама дура, лучше в сраной коробке, чем в вышитом бархатом ларце. Быстрее доходит, знаешь ли. И надольше хватает. В идеале–на всю жизнь. Мне надо было собраться…. С мыслями. С собой. Драя каждый сантиметр заблёванного ковра, я вычищала себя, свою жизнь. От того прошлого, которое сама, сама! Позволила заблевать. Не просто стояла и смотрела на блюющего, а предварительно сама напоила его рвотным. А потом ещё благодарила. И хвалила. Дорогой, ты такой молодец! Милый, ты абсолютно прав!

— Что-то это не очень на тебя похоже.

— А на тебя похоже — жить с маменькиным ублюдком, закрывая глаза на его измены? Просто так! Даже не за деньги, не за какие-либо другие ништяки типа ювелирки и имущества?!

— Нет! Не похоже! Да и унизительно это как-то — терпеть насилие за ништяки!

— А терпеть насилие бесплатно –венец гордости? Или гордыни, когда упиваешься чувством самопожертвования, грациозно распуская сопли разбитым в кровь носом?!

— Но а те, кого изнасиловали — тоже сама дура виновата?

— Скажем так, тоже сама. А дура не дура — судить не берусь. Если человек жизнь кладёт на то, чтобы вырастить одуванчик — дурак он или садовод?

— Так одуванчики же и так растут повсеместно! Меня, когда бабке на лето в село сбагривали, так я, не разгибая поясницы, до вечера на грядках плясала, эти одуванчики выдёргивала, чтоб её урожаю не мешали.

— Ну о том и речь.

— То есть они сами выращивают насилие?

— Не с нуля, но интенсивно, так сказать, продолжают семейное дело.

— Офигеть! Просто офигеть! Слава Богу, это не моя история!

— Вижу. Вот поэтому я тебе и рассказала про женскую вселенную. Потому что я увидела, что тебе можно помочь. Ты не смирилась. Не приняла добровольное служение существу с членом как смысл своей жизни.

— А те, кто принял — им помочь нельзя? Совсем-совсем? — мозг отзывчиво подогнал череду много виденных и часто слышанных историй о незавидной судьбе знакомых и незнакомых женщин, отчего слезам в глазах стало нестерпимо тесно.

— Нельзя! Если женщина добровольно выбирает страдать — чем ей тут можно помочь?

— Как чем?! Ну…

— Ну?

— Ну объяснить, что…

— Что? Что она не права? Знаешь, сколько таких?! Не правых. И предлагаешь каждой навязывать свою волю?

— Почему — свою?!

— Потому что это мой выбор — быть свободной. Они же предпочитают сидеть и плакать за «каменной стеной». Предварительно лишившись руки и сердца. Думаешь, этим ветеранам семейного счастья нужна другая жизнь?

— Наверное, ты права….

— Наверное, — усмехнулась Агата.

— Ты счастливый человек, — покачала я головой, расплёскивая по кухне восхищение.

— Да ну? И в чём же по-твоему заключается счастье?

Я понимала, что это, конечно, проверка, а не отрицание моего утверждения. Она иронично растягивала тонкие губы в улыбке, а я зачарованно смотрела сквозь неё. Будто мир стал прозрачным, потерял всякий окрас: он больше незлой и не ужасный, а я только заметила, что он всегда таким и был.

— Мне кажется, это счастье — если ты можешь помочь хотя бы одной женщине.

— Если я могу помочь хотя бы одной женщине — я очень расстроюсь! Ведь это будет значить, что все остальные — тупое бабьё, не на что не годное, кроме обслуживания и прослушивания. А это не делает меня счастливой. Я знаю, что каждая женщина рождена править этим «мужским» миром. Просто однажды, — усмешка, — Давным давно один не смирившийся со своей второстепенной участью мужик внушил своей недалёкой половинке, что стирать, убирать и иже с ним — удел сильных. А раз ты, дорогуша, такая сильная, то и мыло с тряпкой тебе в руки. Дурная баба поверила и тут же приступила к великим делам. Все ехидные замечания она уверенно крыла словами своего мужика. А уверенность — это, знаешь ли, такая штука, с помощью которой даже будучи «сиди, я сама открою» кажешься «за мной, товарищи, вперёд к светлому будущему».

— Не может быть! — непроизвольно громко ахнула я.

— Почему не может? — улыбалась Агата. — Если я это придумала, значит это вполне могло быть.

Мы рассмеялись: она искренне, я — не понимая, когда же всё происходящее начнёт меня изумлять вместо того, чтобы казаться слишком реальным. Слишком тем, что вполне может…. Вполне точно есть. Мозг давно выстирался от алкоголя, и теперь его полоскала неясная, но такая манящая перспектива. Возможность всё изменить. Перестать жалеть о том, что я девочка. Прекратить делать выбор между страдать от одиночества и мучиться в браке. Если верить Агате, страдать и мучиться должны совсем не девочки…

— А она правда существует? Женская вселенная?!

— Правда.

— Ты уверена?

— Да.

— Почему ты так уверена?

— Потому что я — её часть.

— А я? Я могу стать её частью?

— А ты хочешь?

— Да!

Дверь получила гулкий удар по дспшной хребтине. Следом с той стороны послышался знакомый бас Валентины Степановны, напоминающий о том, что потехе час давно канул в делу время.

— Тебе пора, — Агата допила красное сладкое. — И мне пора, — она покачала головой, глядя в отрешенное стекло тёмно-зелёной бутылки, и, пошатываясь, освободила кухню.

Мысленно сказав сборищу испачканной посуды «До встречи», я приложила все силы, чтобы поспешить в комнату. Когда до намеченной цели оставалось всего ничего, Валентина Степановна абсолютно безжалостно повторила своё беспощадное действо.

Снимая истово цепляющуюся за вешалку форму, я серьёзно раздумывала, по какому поводу мне расплакаться?! Сделать ли главным героем моей трагедии дважды избитую дверь? Или выдвинуть обворованную на сон себя? Опять себя? И это после всех тех разговоров, во время коих я только что шею не сломала от сулящих стопроцентное понимание кивков?

— Ну уж нет!

Больше никаких слёз, грёз и прочей розовой ереси, любезно подаренной дамам представителями сильного пола. Пола… Это он всегда так мотылялся или сие красно-сладкое вернулось мне в голову?

Опираясь на воздух, я осторожно пошла спасать дверь от Валентины, могущей на третий раз окончательно добить ни в чём не повинное полотно. Наш номер был совершенно не знаком с проветриванием по той причине, что эти знакомства не сулили ничего хорошего: сами знаете, кто и что обычно ошивается во дворах у мусорок. Так вот, атмосфера в помещении, прямо скажем, в этом смысле была девственно чиста, оттого о воздух можно было не только опираться, но и шарахнуться. Кстати о шарахнуться…

— Да иду я!

Гаркнув на весь коридор, я искренне хотела донести до настырной коллеги с ненавязчивым отчеством Степановна, что трижды возвращаться на место преступления неприлично, будь ты хоть Чикатило. Однако возмущения тут же потёр стыд: чего я разоралась?! Агатка же спит! Окинув дверь её комнаты заботливым взглядом, а это непременно должно было смягчить произошедшее, я ушла из дома, чтобы выйти на работу.

6

Случаются такие дни, которые лучше бы совсем не случались. Причём глагол «случаются» не имеет никакого отношения к слову «случай». Единственным родителем и законным представителем здесь выступает термин «случка». Животный секс, инициатива коего принадлежит кому угодно, но только не тебе. Двадцать четыре часа совокупления то с дурацкими обстоятельствами, то с обстоятельными дураками, а то и с теми, и с другими единовременно. Каторжные сутки надругательства над мозгом, телом и той светлой субстанцией, что заключена где-то между. Ну она ещё иногда без спроса в пятки уходит.

Сегодня я имела честь быть имеемой этим днём. И мне тоже хотелось уйти в пятки, причём в любые, но трудовое бытие вынуждало оставаться в этой жопе. Мир ежечасно вытаскивал из закромов всевозможные неприятности. И, готова поклясться, ежели бы его запасы истощились, он непременно приготовил бы что-то свеженькое. Ради одной меня. Всё, всё, что угодно, только бы я не успела проглотить ком в горле.

От безвременно ушедшей пятницы мне достались самые прокисшие сливки. Очень хотелось повалиться на колени и, вознеся красные от хлорки руки к небесам, горланить «на кого ж ты меня покинула?». Но сильно желаемое беспардонно вытесняло всесильно действительное.

Я не верю, вот вообще никак, что за один вечер можно было так засрать номера. Скорее всего выданные вместе с ключом помещения испугались, что гадить в одиночку постояльцам будет трудно, потому гостеприимно пришли на помощь и самоотверженно принялись справлять нужду в себя.

Весь этот грёбаный день, слепленный из человеческих нечистот, моё тщедушное тельце мыло, тёрло, разглаживало и заново мыло каждый сантиметр пространства вокруг. Где-то там, в пыли химических порошков, между слоями липких средств с запахом лимона, под аккомпанемент мерзких комментариев нетрезвеющих жильцов моя первая категория канула в небытие. Вместе с верой в светлое завтра. К концу смены я кое-как выпрямила скомканную поясницу и, стараясь плакать исключительно внутрь, поковыляла в свою обитель.

Чтобы там не повеситься на чёрной шторе, мне как никогда нужны были дешёвый чай в поржавевшей от него кружке и огромный кусок шоколадного пряника во рту, дабы утрамбовать истерику в кишечник. Ещё мне позарез требовались махровый халат застиранного цвета и раздавленные жизнью тапочки, пинать горб немногословного линолеума и щедрая на поучения Агата. Главное — Агата.

Плавно двигаясь по этажу, словно подстреленный кабан, я изгоняла из раскалывающейся черепушки святую веру в то, что все наши клиенты непременно должны быть прокляты. Уж не знаю, есть ли там кто за кулисами облаков, но всё равно такие речи даже в мыслях держать грешно. Это попахивает каким-то…

— Говном!

Мать твою, реально воняет говном. А я-то воображала, что это мне, неправедной, чудится. Даже успела смириться, мол, после такого рабочего дня сим впечатлениям таскаться за мной неделю как минимум. Но нет. Для памяти запах слишком… Свеж! Интересно, кого так головокружительно покидает еда? Хотя вру, ни хрена мне не интересно. Я этих пищевых разлук сегодня насмотрелась на девять жизней вперёд. Остаётся надеяться, что в торжественный момент реинкарнации меня не наградят воплощением кошки. Жалко животинку. Жалко себя. Мне бы в постельку. Нет, сначала в душик. Или пряник с чаем? Или пряник с чаем в душе? Оказывается, чувство голода у меня не атрофировалось, тут Валентина Степановна была права. Зря я от её пирожков отказалась. Но тогда при фразе «с начинкой» в голову лезли совсем не творог с яблоками. Зато сейчас я хочу есть как…

— Тварь! Тварь!!

Меня словно заклинило. Держась за ручку номера, я орала в дверное полотно, глядя как снизу вытекает жижа кофейного цвета. И, сука, судя по аромату это далеко не Арабика.

Ублюдки сверху опять нас затопили. И, к сожалению, на этот раз присутствие их мерзких душонок не выдержал другой полноправный член сантехнического братства.

— Ненавижу!

Неразрешимая дилемма: ужин или душ — потонула в решительном насущном. Очень хотелось последовать за ней. С каждой секундой я всё слабее сжимала дверную ручку, и только стойкий запах удерживал меня на плаву. Какие к чёрту пряники? Тут не то, что они в глотку не полезут. Здесь как бы вообще наизнанку не вывернуло.

— Скоты! Гады! Сволочи! Твари!

Кажется, я повторяюсь. Радует, что в принципе соображать могу. Этот запах… Он будто хотел сожрать тебя полностью. Вместе с мозгом и мыслями. Чтобы, тщательно переварив, превратить тебя в себя.

Ну что за день-то такой? Не день, а говно!

— Мрази!

И это тоже было… Ничего в голову не лезет, кроме этого дерьма.

Я обречённо наблюдала, как некофейная гуща уверено движется к носка моей туфли. Ну не придурки? Нет, это слишком мягко! А какой бы эпитет предложила Агата?

— Блин! Агата!

Она же сегодня выходная. И она там! Я интенсивно забарабанила по двери. Наверное, со стороны могло показаться, что это от любви, так сказать, к искусству, иначе к чему столько азарта и страсти?! Но нет! Сплошная необходимость!

Чёртов запах, совсем обезумела — у меня же есть ключи! Обшарив форму, на всякий случай дважды, я вдруг сообразила, что ключи у меня действительно есть, только они в номере.

— Агата! Агата!

Навалившись обезмышечным плечом на полотно, я точно знала, что снесу любую преграду, чего бы мне это ни стоило. В глазах крутились эпизоды, как я, выломав многострадальную дверь, падаю на неё сверху. Непременно. Спешно поднимаюсь, смахиваю с одежды… Хотя что там можно смахнуть? Пыль? Источник запаха? Ну его-то, если и смахивать, то вместе с кожей. Потом у меня провал, наверное, вызванный смесью адреналина и желания проблеваться. И вот я выношу опутанную бессознанием подругу из горящего…. Дерьма?!

— Да ну блин!

Моё плечо едва не загибалось внутрь, а дспшная крепость своих позиций не сдавала. Собрав отчаяние в хлипкий кулак, я в который раз дёрнула за ручку. Послышался неоднозначный треск. Очень надеюсь, что это не моя кисть. Запах усилился, хотя это казалось нереальным — куда уж больше? Дверь податливо отступила, и…

Дальше всё как в тумане. Если прорву того, что некогда было в человеке, уместно сравнивать с отличительной особенностью Лондона. Помню, как самоотверженно шлёпала по номеру, словно неопытный, но перспективный канатоходец, что очень старается не смотреть вниз. А то, знаете ли, голова закружится, потеряешь… надежду на лучшее, и привет то, с чем обычно здороваться непринято.

— Она уехала, — в мозг проник вкрадчивый женский голос. — Сказала: скучай, тогда обязательно вернусь.

— Уехала…

Я обернулась и долго смотрела на маленькую фигурку в слишком знакомой форме. Горничная отчаянно зажимала руками нос, видимо, искренне сожалея, что не может целиком поместиться в своих маленьких ладошках. Я бездумно покачивалась, словно дело было на вершине облизанного солнцем Эльбруса, а не на залитой кишечными отходами кухоньке.

— Уехала. Скучай, говорит, тогда…

Она издала звук, никак не согласующийся со статусом «девушка». Но тошнота, как известно, абсолютно толерантна к любому гендеру. Я тупо наблюдала, как в «кофейные»массы снисходят рвотные. Осознание случившегося ещё не полностью вошло в мою голову, но уже сильно хотелось плакать. А, может, лучше зареветь? Чтоб душа на лоскуты и тело в корчах. Или с этого номера потрясений уже хватит? Не могу определиться. Но точно хочу одного: вышвырнуть то, что уже произошло. Взять за шкирку и в окно! Вниз. С Эльбруса. Чтоб по хрустальному ветру в приглушенную туманом бездну.

— Уехала, — вместо извинений бросила горничная, прежде, чем оставить меня наедине с действительностью, что настырно цеплялась за штору и стекала обратно, в моё настоящее.

Если бы не обстоятельства, я бы непременно оседлала линолеум, чтобы отдаться истерике. А она, вне сомнений, только и ждала, как бы мной поскорее овладеть. Мои вялые покачивания напоминали лёгкий шторм, грозящий обратиться потерей сознания. Но есть ли в этом смысл? Это чёртово сознание обязательно найдётся, минутой раньше или часом позже… Это же не ключи… Не самоуважение… Не разум… Оно всегда находится. Даже, если откинув его, побежишь в противоположную сторону.

— Скучай…

Слёзы обожгли лицо.

— Вернусь…

Я тебе не верю! Как ты могла?! Во так взять и… обещать вернуться… Ты даже не предупредила. Не посчитала нужным. А я совсем не готова. Скучать… Дерьмо! Дерьмовый день!! Вся жизнь — говно!!!

— Уехала, — зачем-то произнесла я вслух, будто надеялась, что не настоящая кофейная гуща может по-настоящему сочувствовать. — Уехала…

— Ага, как же! –буркнул знакомый голос.

А я уж была готова вот так вот в одиночестве, посередь бескрайнего, пусть будет, моря, встречать вечность, пока меня не накроет сединой. Даже расчувствовалась в посягательстве на звание приспешника Будды, обретшего спокойствие и невозмутимость в краях беспокойного возмущения.

— Нет, ну это ни в какие ворота! — последнее слово будто сплюнули.

И сие, наверное, вполне естественно для здешних мест. Интересно, туфли можно реанимировать или лучше, не отмывая, сразу подарить помойке? С номером хорошо бы поступить аналогичным способом.

— Господи, ну и вонища! — практически в ухо прогнусавила Валентина Степановна.

В моё блаженное ухо, которое, будь оно мягче и податливее, наверняка бы принялось трепетать в унисон дыханию Эльбруса.

— Эй, ты меня слышишь? Ты вообще в порядке?

Да, я тебя, к сожалению, слышу. И нет, я вообще не в порядке. Я в горах.

— Что у тебя стряслось-то? — Валентина Степановна толклась на кухонном порожке, сжимая рябую картофелину, что при известной раздаче досталась ей вместо носа.- Опять соседи, — она вздохнула, предусмотрительно укутавшись в полы формы. -Ну ты это, не расстраивайся, — горничная хотела было окунуться в непередаваемую атмосферу, но ограничилась тем, что помочила ножки.- Чем сможем — поможем!

Это мне, видимо, вместо так просящихся сюда объятий.

— Какого чёрта тут происходит? — озвучила перемешанное с недоумением недовольство старший администратор Ульяна, или как называет её наш хозяин — смотрящая за номерами. — Грёбаные жильцы уже заманали жаловаться. Чем так воняет?

— А ты угадай! — знавшая ответ Валентина Степановна лукаво подбоченилась на одну руку, другой же продолжила душить «картошку».

— Охренеть! Вы что там, совсем офонарели?! — опьянённая то ли разгадкой, то ли непосредственно самим запахом ответа Ульяна отважно бросилась в эпицентр. — Девки, вы чё мне тут всё обосрали? — увидев меня, смотрящая неожиданно сбавила тон, неожиданно даже для себя. -Ты в норме?!