Бесплатный фрагмент - Золотой скарабей: Наследница фараона

Золотой Скарабей: Наследница Фараона

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Происшествие у театра

Туман над Эссеном стоял плотный, влажный, будто еще не решившийся покинуть узкие улочки города. Он висел над черепичными крышами, сливался с дымом фабричных труб и казался частью самого утра, сизый и неподвижный.

Свет от окна едва пробивался сквозь белесую дымку, и комната казалась наполненной чем-то неуловимым, будто воздух стал гуще, а тишина — более глубокой. Элизабет сидела перед трюмо, ещё не до конца проснувшись, медленно проводя щёткой по волосам и наблюдая за затаившимся в отражении лицом. Ничего особенного — утренний румянец, ровные черты, задумчивый взгляд. Но она никак не могла избавиться от тяжёлого ощущения, будто вместе с солнцем в комнату проник еще один гость — тень вчерашнего вечера.

Сначала она решила что смутное беспокойство, причину которого она не могла ещё вполне осознать — лишь воспоминание о вчерашней театральной суете. Но утро оказалось менее снисходительным, чем ночь. Оно вернуло то, что она вчера ночью пыталась забыть. Элизабет поднялась, отодвинула тюлевые занавеси, впуская холодный утренний свет… и тут же, затаившееся воспоминание резануло ей память: слова нищего бродяги услышанные минувшей ночью, вспыхнули с такой силой, будто их произнесли заново.

«Шкатулка! Серебряная шкатулка!

Ты не должна терять её…

Дочь Фараона не должна потерять её!»

Элизабет произнесла эти фразы шёпотом, проверяя, звучат ли они так же странно вслух, как и в её памяти. Да, они с Луизой ведь и в самом деле наткнулись на того нищего старика который бросился к ним у ворот театрального двора….безумный бродяга, один из множества в Эссене.

Странная дрожь прошла по спине. Она закрыла глаза. Да, это было… и она помнила каждую секунду.

«Шкатулка…?»

Она покачала головой, будто могла стряхнуть с себя остатки тревоги.

— Глупости, — сказала она себе. — Усталость. И всё.

Бедный старик.

Сколько их здесь — выброшенных судьбой, потерявших разум, шатающихся по улицам в поисках хлеба или тепла. Но почему её так тронули эти слова? Она не знала. Она отложила щётку и глубоко вдохнула. Надо отвлечься.

Сегодня они все были приглашены в гости к Вильгельму Штауфенбергу — владельцу местного музея античных искусств, уважаемому человеку, ухаживающему за Луизой, её кузиной, уже пол года. И обед у Штауфенберга, и упоминаемое им ранее приглашение посетить его музей, что как он надеялся, могло послужить упрочению его взаимоотношений с Луизой, прогулка по залам — всё обещало интересный день.

******

За дверью звякнула фарфоровая чашка — тётя Берта уже готовила чай. Утро всегда начиналось одинаково: тихие шаги, запах хлеба, звон расставляемой посуды. Старшая родственница любила порядок больше, чем излишние нежности.

Берта стала матерью для двух осиротевших девочек, хотя своих детей у неё с Генрихом так и не случилось. Первой была Луиза — дочь младшей сестры Хельги, умершей при родах. Луизе тогда было всего несколько дней. Берта забрала крошечный свёрток из рук повитухи и поклялась вырастить племянницу как родную. Отец Луизы, раздавленный горем, уехал на заработки и сгинул где-то на чужбине — то ли погиб, то ли просто не вернулся. А через десять лет холера забрала Маргарет и её мужа Йоханна, оставив восьмилетнюю Элизабет круглой сиротой. Берта, не раздумывая, приняла и её. Так две кузины стали сёстрами — под крышей дома на Клостерштрассе, под присмотром женщины, которая заменила им обеим мать.

— Элизабет? — позвала тётя. — Ты опять так тихо. Всё хорошо?

— Да, тётушка, — ответила она. — Просто проснулась раньше.

Но это было неправдой. Внутри поднималось чувство неясного ожидания, будто день уже решил за неё, что должно случиться.

Луиза вошла в комнату, оживленная и немного взволнованная.

— Ты не забыла? — сказала она. — Сегодня мы идём к Штауфенбергу. Он ждал этого дня целых две недели.

Тётя одобрительно кивнула.

— Герр Вильгельм человек уважаемый. И, по всему видно, относится к тебе, Луиза, с серьезными намерениями. Не заставляйте его ждать слишком долго.

Луиза улыбнулась, но покраснела. Элизабет же почувствовала странный толчок изнутри — будто сегодняшнее приглашение было частью чего-то большего, чем просто визит к знакомому.

******

Накануне, к восьми часам вечера, они с Луизой пришли в городской театр — нарядные, взволнованные, предвкушающие. Здание сияло огнями, публика стекалась к дверям, а осенний туман уже тогда легким покрывалом стелился по каменным плитам двора. На афише крупными золотыми буквами значилось: «Аида» — Джузеппе Верди.

Египет, фараоны, жрецы… экзотика, о которой Элизабет почти ничего не знала. Но музыка Верди обещала хотя бы на пару часов возможность окунуться в другую жизнь, другую атмосферу.

Луиза сияла. Она обожала спектакли и то и дело наклонялась к Элизабет: -Представляешь? Говорят, приехал дирижер из Кёльна! Музыка будет бесподобной!

Канделябры в оперном зале плавно притухли. Спектакль начался.

Оркестр, хор, солисты — все слилось в единый поток. Музыка была божественной, актёры играли превосходно. Мир жрецов, тайных пророчеств, заклятий и пустынных видений развернулся перед публикой. Элизабет смотрела не отрываясь, и почти почувствовала жар египетского солнца на своём лице.

К концу второго акта, когда хор усилился и звучание оркестра стало почти торжественным, случилось то, что Элизабет позже не смогла бы описать словами. Во время храмовой сцены сияние софитов упало на сцену под таким углом, что весь воздух перед ней вспыхнул золотым светом.

В этот миг — она… исчезла из театра.

Всего на долю секунды.

Музыка Верди стала далёким фоном, и перед ней распахнулся совершенно иной мир.

Она стояла в храме, на каменном полу, тёплом, гладком, покрытом тонкими узорами. По обе стороны поднимались колонны с письменами, от которых исходило слабое свечение и смысла которых она не понимала — но знала, что когда-то понимала.

На ней было золотое одеяние, легкое как воздух, и руки её были украшены браслетами.

В ладони — цветок лотоса.

Из прохода впереди тянуло жаром факелов и ароматом благовоний.

И в этом видении — в этом мгновенном обвале времени — было не удивление, не страх, а… узнавание. Глубокое, необъяснимое, будто всё это она уже когда-то видела, словно этот храм хранил ее имя.

В следующее мгновение зал театра вернулся.

Хор, свет, публика.

Элизабет вздрогнула так резко, что Луиза наклонилась к ней:

— Ты в порядке?

Элизабет кивнула.

Но сердце её билось так, словно знало, что это была не иллюзия.

******

Когда они вместе с толпой вышли из боковых ворот театра, туман стал гуще, а фонарь над проходом тускло мигал.

И вдруг, из этой молочной мглы, к ним бросился старик.

Одежда его была рваной, голос — хриплым. Он выскочил откуда-то сбоку, почти ударившись о них, и схватил Элизабет за запястье так резко, что она даже не успела вскрикнуть.

Глаза его были безумны… но одновременно ясны, как у человека, который видит не этот мир, а какой-то другой, за пределами обычного.

И он выкрикнул то самое, что теперь билось у неё в голове, как чужие отголоски, словно обращался к ней как к тому, кем она никогда не была.

— Шкатулка! Серебряная шкатулка!..Ты не должна терять её!

Дочь Фараона не должна потерять её!

Слова его взорвались в тумане, будто треснувший колокол.

— Прочь от нас! — крикнула Луиза, отталкивая старика.

Тот качнулся и исчез в белёсой мгле так же стремительно как и появился, словно и впрямь был не человеком, а порождением ночи.

Элизабет дрожала. Луиза подхватила её под руку и почти силой повела вперёд, заговорив о спектакле, чтобы отвлечь кузину.

Но слова бродяги впились в неё, как шипы.

******

Теперь, вспоминая всё это, она чувствовала себя ещё более неспокойно.

Почему именно ей? Почему такие слова?

И почему они не дают покоя?

«Дочь Фараона» — какая нелепость!

О Египте она знала немного — лишь то, что читают в книжках: пирамиды, пески, верблюды… Никаких фараонов среди её предков точно не было.

Какая шкатулка? Какой Фараон?

И все же…

После завтрака Элизабет удалилась в свою комнату, пока Луиза прихорашивалась для предстоящего визита. Она снова присела перед трюмо, машинально приводя себя в порядок, пытаясь вспомнить нечто ускользающее, не до конца понятое… затем решила открыть окно и дать прохладному утреннему воздуху очистить мысли.

И тут — словно в ответ на её надежду — забытый отрезок её ночного сна, прятавшийся где-то в глубине ума и словно ждавший удобного момента, чтобы напомнить о себе, всплыл в памяти пугающе ярким образом.

Она была в огромном зале храма, наполненном золотистым светом. На постаменте впереди лежала шкатулка, непостижимо прекрасная, будто сделанная не руками человека, а какого-то божества. Серебряная, ослепительно чистая, звенящая в тишине храма своим безмолвием, она была такой, какой должна быть, если бы ее создавала сама вечность. Элизабет шагнула к ней, но свет ослепил её, и рядом возник чей-то высокий силуэт, словно вырезанный из света.

Голос сказал:

«Когда увидишь её воочию — узнаешь.

Помни своё имя.

И не бойся.»

Она проснулась с криком, но не могла вспомнить ни лица того, кто говорил, ни его голоса — только смысл. Сердце её колотилось.

Сейчас, стоя у окна и всё ещё сжимая ткань занавеси, она смотрела на свои дрожащие руки, и сопоставив всё что произошло с ней со вчерашнего вечера, поняла — это был не просто сон.

Это был зов.

И он только начинался.

******

Внизу позвала Луиза:

— Элизабет, ты идёшь? Мы уже собираемся!

Она тихо ответила:

— Да. Иду.

Хотя на самом деле впервые в жизни она чувствовала,

что идёт не просто в гости… а навстречу чему-то, что давно ждало её.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Обед у Штауфенберга, Музей. Серебро под стеклом.

Холодный ветер тянулся по улицам Эссена, напоминая о приближающейся зиме. День был серым, но сухим, и блеклые листья кружились в воздухе, когда под колёсами дрожки тихо постукивали камни мостовой. Элизабет, Луиза и тётушка Берта сидели внутри небольшого экипажа, который вёз их по узким улочкам к дому Вильгельма Штауфенберга.

Луиза то и дело поправляла перчатки, глаза у неё сияли. Она была взволнована — визит был для нее важен. Тётя Берта, как всегда, сидела прямо, придерживаясь спокойной, почти церемониальной осанки.

Элизабет же была лишь чуть более молчаливой, чем обычно. Мысли её блуждали, и она смотрела в окно, наблюдая, как туман цепляется за крыши домов и редкие фонари. Впрочем, она не выглядела встревоженной — скорее задумчивой.

Дрожка свернула на более просторную улицу, и вскоре перед ними показался особняк Штауфенберга — строгий, аккуратный, с ухоженным садиком и высокими окнами, в которых отражался бледный свет почти зимнего дня. Дверь открыл сам хозяин. Вильгельм был высоким, сухощавым, с внимательным взглядом и мягким голосом. Он поклонился дамам и провел их в гостиную.

Обед прошел в теплой атмосфере. Тётя оказалась права: Вильгельм действительно относился к Луизе с надеждой, в его словах ясно ощущалось желание понравиться ей.

Луиза постепенно расцвела — она улыбалась, смеялась, удивлялась новым историям Вильгельма. Тот, похоже, был счастлив ее присутствию.

Элизабет всё еще оставалась в своей тишине, слушая вполуха, но часто ловила себя на том, что взгляд ее бродит по комнате, задерживаясь на различных предметах, пытаясь найти… что? какие-то подсказки? какой-то знак?

Когда стол был убран, Вильгельм поднялся.

— Дорогие дамы, если вам любопытно, я мог бы показать вам мой музей до закрытия. Сегодня там совсем никого нет.

Это было сказано, конечно, ради Луизы, с которой он хотел провести больше времени, не будучи слишком навязчивым.

Луиза взглянула на тётушку и кузину, ожидая согласия.

Те дружелюбно кивнули.

******

Они шли через небольшой двор, где кованые фонари уже были зажжены, хотя день ещё не закончился. Здание музея было недалеко — серое, солидное, с большими окнами, — поэтому не понадобилось брать экипаж; к тому же, предложение совершить небольшую пешую прогулку после сытного обеда было воспринято всеми с одобрением.

На ступенях висела табличка: Museumsverein Essen. Входная дверь скрипнула, когда Вильгельм открыл ее ключом. Внутри было прохладно. Пахло старой бумагой, камнем и пылью древних тканей. Свечи и несколько газовых ламп мягко освещали витрины.

Внутри музея

Они медленно переходили из зала в зал. Луиза вместе с тётушкой Бертой слушали с неподдельным интересом и поминутно выражали вежливое восхищение.

Элизабет же вдруг почувствовала, что воздух стал плотнее. Словно здесь, в этих залах, ее что-то ждало. Будто комната вдруг наполнилась чем-то неуловимым — напряжением или скрытым присутствием тайны. Будто что-то здесь дышало вместе с ней. Она не могла объяснить это разумом, но ощущение было довольно сильным.

— А теперь, — сказал Вильгельм, — я покажу вам новый зал. Он совсем небольшой, но, возможно, вам будет любопытно.

С этими словами он открыл дверь в помещение поменьше и повернул налево, в малый зал.

— Здесь, — сказал он, — недавние поступления. Некоторые еще не внесены в каталог. Египетская витрина кстати, привлекла внимание некоторых профессоров из Бонна, они приедут для изучения через месяц.

******

Все четверо зашли в зал.

Вильгельм ещё что-то рассказывал про экспонаты, но Элизабет уже не слышала. Ее взгляд упал на стеклянный шкаф в углу… и время для нее перестало существовать.

Там, под мягким светом лампы… она увидела ее: серебряная шкатулка! Та самая! Ошибки быть не могло.

Элизабет замерла, словно ноги её приросли к полу.

Шкатулка была чуть больше ладони, из тусклого, но чистого серебра, с тончайшими узорами. И именно такой она была в ее сне.

Узоры будто шевелились в свете лампы.

Элизабет сделала шаг вперед.

Потом еще один.

В груди стало тесно, словно сердце расправилось слишком широко.

— Это… — прошептала она.

Она сделала шаг ближе и замерла.

— Какая… странная вещь, — прошептала она.

— Подделка, скорее всего, — легко сказал Вильгельм. — Найдена в коллекции одного барона. Почерк стилизован под Египет, но… Луиза? Что вы скажете?

Луиза и тётя Берта с интересом подошли к витрине.

— Действительно симпатичная вещица! — сказала тётушка. — но я вижу она очень понравилась нашей Лизи!

Элизабет не слышала.

Ее глаза были прикованы к шкатулке, лежащей под стеклом на бархатистой тёмно-синей ткани, таинственно освещаемой приглушённым светом ламп, и в них отразилось что-то, похожее на страх. Сон, который она видела ночью, вдруг вспыхнул в памяти.

Шкатулка будто звала ее.

Хранитель

— Господин Штауфенберг, — раздался спокойный голос позади. — Все лампы зажжены. Хотите, принесу свечи?

Они повернулись.

В дверях стоял мужчина лет тридцати пяти с глубоким, внимательным взглядом. Темные волосы, строгие черты, светлая кожа. Одет просто, но аккуратно.

— Это Эрнст Вайлер, наш новый хранитель, — сказал Вильгельм. — Очень добросовестный человек.

Эрнст слегка поклонился, приветствуя гостей. Дамы вежливо поздоровались в ответ.

Когда он встретился с ней взглядом, Элизабет почему-то почувствовала знакомое, но неуловимое ощущение — будто уже видела его когда-то, не помнила где.

Она подошла к витрине. Медленно, будто опасаясь спугнуть что-то хрупкое и древнее, протянула руку и коснулась стекла кончиками пальцев.

Холод.

И… полускрытая вибрация. Будто что-то позвало её через века и пространства.

Внутри нее вспыхнули слова из сна:

«Когда увидишь ее — узнаешь!»

Элизабет резко отдернула руку.

— Лизи, ты в порядке? — спросила тётушка. — на тебе лица нет!

Вильгельм сделал шаг ближе, обеспокоенный.

— Нет, всё хорошо,…здесь очень интересно… и загадочно. Благодарю вас, г-н Штауфенберг! — взяв себя в руки, ответила Элизабет.

Она поняла: всё, что было прежде, теперь казалось далёким, словно она незаметно переступила невидимую черту. Всем своим существом Элизабет ощутила что стоит на пороге тайны которая способна изменить всю её оставшуюся жизнь.

******

Луиза с тётей Бертой шли впереди, оживлённо обсуждая увиденное. Вильгельм что-то рассказывал, жестикулируя, довольный тем, что его коллекция произвела впечатление.

На лестнице Вильгельм задержал их, обратившись к Луизе с какой-то историей об одном из экспонатов. Тётя Берта кивала одобрительно. Элизабет медленно шла за ними, слушая вполуха, словно всё ещё не до конца вернувшись в обычную реальность.

Её взгляд искал чего-то другого. Эрнст Вайлер, хранитель, стоял чуть поодаль, не вмешиваясь в разговор. Он занимался лампами: проверял фитили, поправлял стеклянные колпаки. Каждое его движение было точным, привычным, как у человека, для которого порядок — естественное состояние.

И вдруг, когда Эрнст проходил мимо витрины с шкатулкой, стекло незаметно, почти неуловимо дрогнуло. Тонкая вибрация, словно по нему провели невидимым смычком.

Если бы Элизабет не посмотрела прямо туда, то и не заметила бы. Остальные ничего не увидели, они были слишком заняты своей беседой.

Хранитель тоже, казалось, не обратил внимания, но Элизабет увидела, как на мгновение замерла его рука, однако он продолжил, словно ничего не произошло.

А потом их взгляды встретились. Совсем коротко, но достаточно, чтобы Элизабет почувствовала тот же странный отклик, узнавание что и прежде, будто встретила человека, которого когда-то давно видела среди множества других лиц, не запомнив ни имени, ни обстоятельств.

Хранитель первым отвёл взгляд. Элизабет замерла. Внутри поднялось осторожное беспокойство — не страх, а скорее вопрос: это было на самом деле или ей показалось? Она сделала короткий шаг к витрине.

Стеклянный куб витрины стоял ровно и неподвижно, словно прозрачный саркофаг, мягко освещаемый светом музейных ламп. Шкатулка лежала там же, серебряная, безмолвная, но Элизабет чувствовала: это место живое. Не в легендарном, а в каком-то более глубинном смысле — как будто здесь было спрятано нечто, что знало о ней больше, чем она сама.

— Элизабет? — тихо позвала Луиза.

Она повернулась.

— Всё в порядке, — сказала она, — я уже иду!

И сама едва ли поняла, кому именно это сказала — Луизе, себе или той невидимой тени, которая стояла за всем происходящим.

******

Компания вышла из музея в постепенно сгущающийся сумрак. Ветер усилился, листья кружились по мостовой, а туман снова начал собираться в узеньких переулках.

Штауфенберг проводил их до дрожки, пожелал тихого вечера и с надеждой посмотрел на Луизу. Та ответила ему мягкой улыбкой.

Когда экипаж тронулся, Элизабет ещё раз посмотрела на окна музея. Там уже горел свет — одинокая точка в глубине зала.

Силуэт хранителя был виден лишь секунду — и исчез.

Но Элизабет почему-то была уверена: в этот момент он смотрел именно туда, где сидела она. И почему-то она знала — он запомнил её так же, как она его.

Но ни один из них пока не понимал, почему.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дома, раздеваясь перед зеркалом, Элизабет почувствовала, что усталость не объясняет того, что происходило внутри. Мысли были отрывочными, рассеянными. Но где-то глубоко, под ними, продолжали жить: странный старик, видение в театре, её чудный сон, шкатулка под стеклом, дрожь стекла, взгляд хранителя. Всё это не складывалось пока в цельную картину. Но и не рассыпалось.

Она легла, закрыла глаза — и поняла, что не сможет уснуть.

Она лежала в темноте своей комнаты, слушая, как за окном шуршат голые ветви о карниз, и понимала, что сон не придёт. Слишком многое происходило за последние дни. Слишком многое требовало объяснения — и не получало его.

Память снова вернула её в зал музея. Саркофаг витрины. Прикосновение к прохладному стеклу, вибрация исходящая из шкатулки. И на мгновение, ощущение, что кто-то коснулся её в ответ.

Она резко открыла глаза, мотнув головой, будто могла прогнать видение.

Нет. Она не поверит в это. Не может поверить. Она — дочь уважаемой семьи, воспитанная на разумных принципах, читавшая Гёте и Шиллера, а не бульварные романы о духах и проклятиях. Всему есть объяснение. Всегда есть. Но тогда почему её рука всё ещё помнит то прикосновение? И то видение в театре. И тот дивный сон.

Она села в постели, обхватив колени руками. В комнате было холодно, но дело было не в этом. Холод шёл изнутри — из того места, где разум пытался найти логику там, где её не было.

«Совпадение, — говорила она себе. — Просто совпадение. Я увидела оперу про Египет, мне приснился сон, а потом я увидела египетскую вещицу в музее».

Но голос внутри неё, тихий и упрямый, возражал: «Ты знаешь, что это не так».

******

Утро принесло облегчение — хотя бы внешнее. Тётя Берта, как всегда, была занята хозяйством, Луиза напевала что-то, перебирая ленты для новой шляпки. Жизнь шла своим чередом, обыденная и понятная.

За завтраком Луиза несколько раз заговаривала о Вильгельме — как он внимателен, как интересно рассказывает о древностях, какой у него вкус. Элизабет слушала вполуха, кивала в нужных местах, но мысли её были далеко.

— Лизи, ты опять витаешь в облаках, — заметила тётя Берта, наливая чай. — Ты себя плохо чувствуешь?

— Нет, тётушка. Просто… задумалась.

— О чём? — Луиза наклонилась ближе, с любопытством. — О музее?

Элизабет на мгновение замерла, колеблясь. Потом медленно кивнула.

— Да. О музее.

— Вильгельм заметил, что та шкатулка очень заинтересовала тебя, — продолжила Луиза. — Хочешь, попросим его показать её поближе? Он наверняка не откажет.

Элизабет почувствовала, как внутри что-то сжалось — желание или страх, она не могла понять.

— Возможно, — сказала она осторожно. — Но не хочу его беспокоить.

— Ну что ты! Он будет только рад. Знаешь, я думаю, он и сам хотел бы увидеть тебя снова. Говорил, что редко встречает людей, которые так чутко реагируют на старинные вещи.

Тётя Берта хмыкнула.

— Надеюсь, он не из тех чудаков, что видят в каждом предмете мистику.

— Нет-нет, — заверила Луиза. — Он очень рационален. Просто ценит искусство.

Элизабет промолчала. Рациональность. Вот чего ей сейчас не хватало.

******

К вечеру она приняла решение. Ей нужно было вернуться в музей. Не из любопытства — из необходимости. Что-то внутри тянуло её туда, словно незримая нить, и чем больше она сопротивлялась, тем сильнее становилось это притяжение.

Она не могла объяснить это Луизе. Не могла сказать тёте. Они бы подумали, что она заболела или, хуже того, потеряла рассудок.

Поэтому на следующий день, когда Луиза ушла с подругой на прогулку, а тётя отправилась по делам, Элизабет надела пальто, взяла зонт и вышла из дома одна. Она решила не брать экипаж. Лучше пешком, по свежему воздуху, надо было очистить мысли, проветриться. Ходьба могла отвлечь от волнения лучше чем тряска в бричке.

Улицы Эссена встретили её привычным шумом. Лавки, экипажи, прохожие в тяжёлых пальто, всё как всегда. Но для неё всё изменилось. Она шла, словно во сне, не замечая лиц, не слыша голосов. Перед глазами стояла только одна цель — музей.

Разговор

Когда она подошла к зданию, день уже клонился к вечеру. Окна горели тусклым светом. Входная дверь была приоткрыта. Элизабет остановилась у ступеней, сжимая ручку зонта. Сердце билось быстрее, чем следовало.

«Может лучше вернуться?», прозвучало в голове. Но ноги уже несли её вперёд.

Внутри было тихо. Пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — едва уловимым ароматом ладана или воска. Коридор тянулся в полумраке, освещённый редкими газовыми лампами.

— Добрый вечер, фройляйн.

Элизабет вздрогнула.

Из бокового прохода вышел Эрнст Вайлер, хранитель. В руках у него были какие-то свитки. Он остановился, увидев её, и слегка наклонил голову в приветствии.

— Фройляйн… простите, я не ожидал посетителей в такое время.

— Прошу прощения, — быстро сказала Элизабет. — Я… я не хотела беспокоить. Просто думала, что музей ещё открыт.

— Формально, да. Но обычно к этому часу уже никого нет.

Он смотрел на неё внимательно, но без любопытства. Скорее — с пониманием. Словно ждал, что она скажет дальше.

Элизабет сделала неуверенный шаг вперёд.

— Я хотела… — голос её дрогнул, и она прервалась, раздосадованная собственной слабостью. Потом собралась и продолжила твёрже: — Я хотела ещё раз увидеть ту шкатулку… в египетском зале.

Эрнст посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — не дерзким или назойливым, но таким, словно пытался разглядеть что-то за её словами.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Она действительно… необычная.

— Вы тоже это чувствуете? — вырвалось у неё прежде, чем она успела остановиться.

Эрнст медленно положил свитки на столик.

— Чувствую что, фройляйн?

Элизабет замолчала. Что она могла сказать? Что шкатулка зовёт её? Что она видит сны о ней? Что бродяга назвал её дочерью фараона?…

Но Эрнст кажется и не ждал ответа. Он кивнул в сторону коридора. — Пойдёмте. Я провожу вас.

******

Они шли молча. Эхо их шагов отдавалось в пустых залах, и Элизабет чувствовала, как напряжение внутри неё растёт с каждым поворотом.

Наконец они вошли в египетский зал.

Лампы здесь горели тускло, отбрасывая на стены длинные тени. Витрины стояли безмолвные, наполненные древними предметами, хранящими каждый свою историю.

И в дальнем углу, под стеклянным кубом — шкатулка.

Элизабет остановилась, не в силах сделать ещё шаг.

Эрнст подошёл к витрине и встал рядом с ней, глядя на серебряный предмет под стеклом.

— Когда её привезли, — сказал он тихо, — никто не обратил на неё особого внимания. Слишком мала. Довольно проста, хотя и очень красива. Без надписей, без явных украшений или камней. Барон, у которого её нашли, даже не помнил, откуда она взялась.

Элизабет медленно приблизилась.

— Но вы… вы заметили её?

— Да.. — ответил Эрнст. И, помедлив, добавил: — Или это она заметила меня.

Элизабет резко повернулась к нему. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то….тень понимания, которую он не пытался скрыть.

— Что вы имеете в виду?

Эрнст не ответил сразу. Он протянул руку и коснулся стекла витрины — осторожно, почти с почтением.

— Некоторые вещи, — сказал он медленно, — невозможно выразить словами. А некоторые предметы… помнят тех, кому принадлежали. И ждут их.

Слова эти прозвучали странно в устах человека науки, хранителя музея, привыкшего к каталогам и инвентарным описям. Элизабет почувствовала, как по спине у неё пробежал холодок.

— Вы верите в это?

— Я не знаю, во что верю, — ответил он честно. — Но я знаю, что чувствую. А вы, фройляйн? Что вы чувствуете?

Элизабет посмотрела на шкатулку. Серебро мерцало в свете лампы, узоры на её поверхности словно дышали, меняясь от игры теней.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не хочу верить. Но…

Она замолчала, не зная, как закончить.

Эрнст кивнул, как будто понял без слов.

— Тогда, может быть, стоит узнать наверняка.

Он наклонился и открыл замок витрины. Стекло качнулось на петлях с тихим скрипом.

— Что вы делаете? — испуганно спросила Элизабет.

— То, что должен, — ответил он просто.

Он протянул руку к шкатулке, но не взял её. Вместо этого отступил на шаг и посмотрел на Элизабет.

— Возьмите её.

— Я… я не могу.

— Можете. Вы за этим пришли.

Элизабет застыла. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине зала. Всё в ней кричало: «Не делай этого. Уходи. Пока не поздно».

Но что-то более глубокое, более древнее, чем страх, толкало её вперёд. Медленно, словно во сне, она протянула руку.

Пальцы коснулись серебра.

******

Мир дрогнул.

Не снаружи, но внутри. Словно что-то огромное, спавшее века, сбросило с себя песок столетий, вздохнуло и проснулось.

Шкатулка была прохладной и гладкой. Элизабет подняла её, и в тот же миг по залу прокатилась волна — тихая, невидимая, но ощутимая. Лампы мигнули.

Стекло витрины тихо зазвенело, как будто кто-то провёл по нему пальцем.

И в воздухе вдруг возник запах — сухой, древний, пряный. Запах пустыни и храмов, благовоний и песка, нагретого солнцем.

Элизабет зажмурилась, и перед внутренним взором вспыхнули образы. Колонны. Факелы. Жрецы в белых одеждах. Голос, звучащий как из-под земли:

«Дочь моя,…ты вернулась!».

— Фройляйн!

Резкий оклик Эрнста вырвал её из видения. Она открыла глаза и обнаружила, что стоит, сжимая шкатулку обеими руками, а хранитель смотрит на неё с тревогой.

— Вы бледны как полотно. Вам плохо?

Элизабет медленно покачала головой. Дыхание её выравнивалось. Но внутри что-то изменилось — безвозвратно.

— Нет, — прошептала она. — Нет, мне… хорошо.

Эрнст молчал, не сводя с неё взгляда.

Потом тихо спросил:

— Что вы увидели?

Элизабет подняла на него глаза. И впервые за эти дни — впервые с той встречи у театра — она не стала врать. Ни себе, ни другому.

— Храм, — сказала она просто. — Я увидела храм. И… я была там. Раньше.

Эрнст кивнул. Медленно, задумчиво. Словно она сказала что-то, чего он ждал.

— Тогда это только начало, — сказал он тихо.

— Начало чего?

Он посмотрел на шкатулку в её руках.

— Возвращения.

******

Они стояли в полутёмном зале, окружённые молчаливыми свидетелями прошлого, и Элизабет вдруг поняла: её старая жизнь закончилась. Та жизнь, где были только обеды, театры, разговоры о погоде и сватовстве. Где мир был понятен и безопасен.

Теперь началось что-то иное.

И она не знала, готова ли к этому. Но выбора больше не было.

Шкатулка лежала у неё в руках — тяжёлая, холодная, живая.

И ждала.

Затем она медленно возвратила её на прежнее место. Хранитель осторожно опустил стекло.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Сёстры

Элизабет вернулась домой, когда сумерки уже сгустились настолько, что фонари на улицах казались размытыми пятнами в тумане. Она поднялась по лестнице тихо, надеясь, что тётя Берта уже удалилась в свою комнату и не станет расспрашивать о столь позднем возвращении.

В своей комнате она сняла пальто, повесила его на крючок и долго стояла у окна, глядя на туман, ползущий по улице. Руки её всё ещё помнили прикосновение к шкатулке, тот холод серебра и жар видения, что последовал за ним. Она закрыла глаза и снова увидела колонны храма, белые одежды жрецов, услышала голос: «Дочь моя, ты вернулась!».

Стук в дверь заставил её вздрогнуть.

— Лизи? — послышался голос Луизы. — Ты вернулась?

Элизабет быстро обернулась.

— Да. Войди.

Луиза вошла, уже переодетая в ночное платье, с волосами, падающими на плечи мягкими волнами. Она прикрыла дверь за собой и посмотрела на кузину с беспокойством, которое та сразу же заметила.

— Где ты была? Тётя спрашивала. Я сказала, что ты пошла прогуляться, но она удивилась, что так поздно.

— Спасибо, — Элизабет села на край кровати и устало потёрла виски. — Я… была в музее.

Луиза замерла на мгновение, потом медленно подошла ближе и присела рядом.

— В музее? Одна?

— Да.

— Из-за той шкатулки?

Элизабет подняла на неё глаза, и в этом взгляде было столько усталости и смятения, что Луиза инстинктивно взяла её за руку.

— Лизи, что происходит? Я больше не могу делать вид, что всё в порядке. Тот бродяга у театра, твоя реакция в музее на шкатулку, твой вид сейчас… Ты меня пугаешь.

Элизабет долго молчала, разглядывая переплетённые пальцы их рук. Потом тихо сказала:

— Я не знаю, как это объяснить. Я сама не понимаю до конца. Но… это не просто старинная вещь, Луиза. Это нечто большее.

— Большее в каком смысле?

— В том смысле, что она… связана со мной. Не знаю как, не знаю почему. Но когда я прикоснулась к ней сегодня вечером, я увидела… — она запнулась, подбирая слова; — я увидела храм. Древний храм с колоннами и жрецами. И я была там. Не сейчас, а… раньше. Очень давно.

Луиза смотрела на неё, не отпуская руки. Сначала в её глазах мелькнуло сомнение — естественное желание найти рациональное объяснение. Что происходит? Нервное перенапряжение? Усталость? Впечатление от оперы? Но затем она заглянула Элизабет в глаза, и поняла: та не фантазировала, не была больна. Она говорила ей чистую правду.

Луиза всё же пыталась понять, найти логику в том, что не укладывалось ни в какие рамки. И тут она вспомнила. Тот бродяга у театра. Она ведь тоже слышала его слова, видела, как он смотрел на Элизабет. «Дочь фараона». Тогда это казалось бредом. Но теперь…

— Ты думаешь, это было… воспоминание?

— Не знаю. Может быть. Или видение. Или безумие, — Элизабет попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я пыталась убедить себя, что это усталость, впечатление от оперы, игра воображения. Но я не могу. Потому что это было слишком реальным. Слишком… знакомым.

Луиза медленно выдохнула и на мгновение отвернулась, глядя на пламя свечи на прикроватном столике. Потом спросила:

— А тот старик….он ведь тоже говорил о шкатулке, да? И называл тебя дочерью фараона.

— Да.

— Тогда это не может быть случайностью.

— Я знаю. В том-то и дело!

Они сидели в тишине, прерываемой только потрескиванием свечного воска и отдалённым шумом ветра за окном. Наконец Луиза повернулась к ней.

— Что тебе нужно?

Элизабет посмотрела на неё удивлённо.

— Что?

— Что тебе нужно, чтобы… понять? Чтобы разобраться в этом?

Элизабет на мгновение растерялась, не ожидая такого прямого вопроса. Потом медленно сказала:

— Я думаю… мне нужна эта шкатулка. Хотя бы ненадолго. Я должна… изучить её. По-настоящему. Не в музее, не под чужими взглядами. Здесь. Где смогу сосредоточиться. Я уверена, мне что-то должно открыться, что поможет мне понять остальное… вообще всё.

Луиза с любовью посмотрела на двоюродную сестру. Потом кивнула, словно приняв решение.

— Вильгельм не откажет мне. Я что-нибудь придумаю.

— Луиза, я не могу просить тебя…

— Ты не просишь. Я предлагаю, — она крепче сжала руку кузины. — Ты моя сестра, Лизи. Если с тобой что-то происходит, я не могу просто стоять в стороне. Даже если это… даже если я не до конца понимаю, что это такое.

Элизабет почувствовала, как внутри что-то тёплое разливается, вытесняя холод и страх. Она обняла Луизу, прижавшись лбом к её плечу, и прошептала:

— Спасибо, дорогая!

— Только обещай мне одно, — тихо сказала Луиза. — Будь осторожна. Я не знаю, что это за сила, но… она пугает меня.

— Меня тоже.

Они ещё немного посидели в обнимку, потом Луиза поднялась, поправила свою ночную рубашку и направилась к двери. На пороге она обернулась.

— А тётушке мы ничего не говорим, да?

— Нет. Она не поймёт. Решит, что я заболела, и начнёт водить меня к докторам.

Луиза усмехнулась.

— Ты права. Она из тех, кто верит только в то, что можно потрогать и записать в бухгалтерскую книгу.

Когда дверь за ней закрылась, Элизабет легла в постель, не раздеваясь. Она смотрела в потолок, слушая, как ветер скребётся в окно, и думала о храме, о голосе, о той жизни, которую она, возможно, прожила когда-то давно.

Сон пришёл не сразу, но когда наконец пришёл, он был глубоким и без сновидений.

******

Следующие недели потекли странно. Внешне жизнь шла своим чередом: завтраки, прогулки, визиты к знакомым, вечера за рукоделием. Тётя Берта хлопотала по хозяйству, Луиза всё чаще уезжала к Вильгельму, он заезжал к ним, их отношения крепли, и в воздухе уже витало предчувствие помолвки и свадьбы. Элизабет участвовала во всём этом, улыбалась, когда нужно, поддерживала разговоры, но часть её всё время оставалась где-то в другом месте, в том храме, который она видела, в том прошлом, которое звало её.

Иногда, по ночам, она просыпалась с ощущением, что в комнате кто-то есть, но когда зажигала свечу, видела только привычные тени и тишину. Один раз ей показалось, что воздух у окна слегка мерцает, как бывает над раскалённым камнем в летний полдень, но когда она потёрла глаза, всё вернулось в норму.

Луиза держала слово и не расспрашивала, но Элизабет чувствовала её взгляды, полные беспокойства и вопросов. Однажды, когда они сидели вдвоём в гостиной за вышивкой, Луиза тихо спросила:

— Ты всё ещё думаешь о ней?

Элизабет не нужно было уточнять, о чём речь.

— Да. Постоянно.

— Вильгельм сказал, что скоро сделает официальное предложение, придёт к нам свататься. Луиза старалась говорить спокойно, но лёгкий румянец выдавал её волнение.

— Если… когда это случится, я попрошу его об одолжении. Скажу, что ты увлеклась древнеегипетским искусством и хотела бы сделать детальные зарисовки. Для твоих занятий рисованием.

— Луиза…

— Он добрый человек. И щедрый. Он не откажет, — она подняла глаза от пялец. — Просто надо немного подождать. Чтобы всё выглядело естественно.

Элизабет кивнула, чувствуя, как внутри одновременно поднимается благодарность и нетерпение. Ждать было трудно, но она понимала: спешка может всё испортить.

******

А потом, в один из тёплых октябрьских дней, когда солнце неожиданно прорвалось сквозь привычные тучи и залило гостиную золотым светом, Вильгельм приехал к ним с огромным букетом роз, бриллиантовым колечком в оправе, и официальным предложением руки и сердца.

Луиза ответила «да», тётя Берта всплеснула руками от радости, и дом наполнился суетой приготовлений к свадьбе. Элизабет искренне радовалась за кузину, но где-то в глубине души пульсировала и другая мысль: скоро!

Скоро Луиза сдержит своё обещание. Скоро шкатулка будет здесь, и тогда она сможет по-настоящему понять, что всё это значит.

Дни бежали быстро. Портниха приходила несколько раз в неделю, примеряя свадебное платье, обсуждая фасон и кружева. Тётя Берта составляла списки гостей и меню для свадебного обеда, которое она по взаимной договорённости, согласовала с Вильгельмом. Луиза то сияла от счастья, то вдруг замолкала, глядя куда-то вдаль, и Элизабет понимала: она думает о ней, о данном обещании.

Однажды вечером, когда они остались вдвоём, Луиза сказала:

— Я поговорю с ним после свадьбы. Сразу. Чтобы ты не ждала слишком долго.

— Луиза, не торопись. Это твой праздник. Не хочу, чтобы…

— Нет, — Луиза покачала головой. — Я вижу, как ты ждёшь. Это важно для тебя. Важнее, чем я могу понять. Поэтому я сделаю это быстро.

Элизабет взяла её за руку и просто кивнула, не в силах подобрать слов.

******

Свадьба состоялась в ясный ноябрьский день, что для Эссена было редкостью. Небо над городом расчистилось, и солнце, хоть и бледное, всё же согревало воздух настолько, что гости могли стоять у церкви без тяжёлых пальто.

Церемония прошла торжественно и спокойно. Луиза была прекрасна в белом платье с кружевной отделкой, Вильгельм держался с достоинством, хотя Элизабет заметила его волнение, когда он надевал кольцо на палец невесты. Молодожёны поцеловались, под радостные восклицания и аплодисменты гостей и друзей.

После церемонии гости переехали в дом Штауфенберга, где был накрыт стол. Музыканты играли в углу гостиной, разговоры текли легко, вино делало лица румянее и улыбки шире. Элизабет держалась чуть в стороне, наблюдая за происходящим с той отстранённостью, которая стала ей привычна за последние недели.

Она видела, как Луиза смеётся, принимая поздравления, как Вильгельм, счастливый, не отходит от неё ни на шаг, как тётя Берта, принимавшая активное участие в приготовлении блюд и сервировке стола, теперь раскрасневшаяся от шампанского, рассказывает что-то соседке. Всё это казалось таким обычным, таким земным, и на мгновение Элизабет почувствовала острую тоску по той простоте, которую она сама, возможно, уже потеряла.

В какой-то момент, отделившись от гостей, Луиза подошла к ней, взяв под руку и увлекая в соседнюю комнату, маленький прокуренный кабинет, обставленный креслами и парой скульптурных статуэток, где книжные полки поднимались до самого потолка.

— Я поговорила с Вильгельмом, — сказала она тихо, прикрыв дверь. — О шкатулке.

Элизабет почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Что ты ему сказала?

— Что ты увлеклась древнеегипетским искусством и хотела бы сделать детальные зарисовки для своих занятий по рисованию. Он очень обрадовался. Сказал, что редко встречает молодых дам с такими серьёзными интересами.

Элизабет молчала, не зная, что ответить.

— Он согласился одолжить её тебе, — продолжила Луиза. Под свою ответственность, на несколько недель. Сказал, что привезёт её завтра, перед тем как мы с ним уедем в свадебное путешествие.

— Луиза… — голос Элизабет дрогнул.

— Не благодари, — Луиза улыбнулась, но в глазах мелькнула тревога. — Просто будь осторожна. Пожалуйста.

Элизабет обняла её, и они постояли так несколько секунд, потом вернулись к гостям, и никто не заметил их отсутствия.

Позже, когда праздник начал затихать и часть гостей уже разошлась, Вильгельм подошёл к Элизабет. Он был слегка навеселе, но всё ещё сохранял достоинство.

— Фройляйн Элизабет, — сказал он, улыбаясь, — Луиза говорит, вы интересуетесь нашей египетской коллекцией. Я очень рад. Завтра я сам привезу вам вещицу. Знаете, большинство посетителей обращают внимание только на крупные экспонаты, а мелочи остаются незамеченными. Но именно в них часто скрыто самое интересное.

— Благодарю вас за возможность изучить шкатулку подробнее, господин Штауфенберг, — ответила Элизабет. — Это очень щедро с вашей стороны.

— Что вы! Для семьи не жалко ничего, — он пожал её руку. — Мы с Луизой уезжаем послезавтра на неделю, в Баден-Баден, так что вы сможете изучать её спокойно, без спешки, и поработать над вашими эскизами.

Элизабет кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения и страха одновременно.

Тайна Шкатулки

На следующий день, ближе к полудню, Вильгельм действительно приехал. Луиза была с ним — они зашли ненадолго, по пути к другим визитам перед отъездом.

Вильгельм передал Элизабет деревянный футляр, обтянутый тёмной кожей.

— Прошу, обращайтесь с ней бережно, — сказал он с улыбкой. — Хотя, признаюсь, я сам не вполне понимаю её ценности. Возможно, ваши зарисовки помогут мне узнать о ней больше.

— Безусловно, — ответила Элизабет, принимая футляр. — Благодарю вас.

Когда Вильгельм вышел из комнаты на минуту, чтобы поговорить с тётей Бертой о чём-то хозяйственном, Луиза быстро подошла к кузине.

— Ты откроешь её сегодня? — спросила она тихо.

— Не знаю. Может быть.

Затем тихо добавила: — Луиза, я… я боюсь открывать её одна. Не знаю, чего ожидать. Ты могла бы… остаться со мной? Сегодня вечером?

Луиза сразу поняла. Она крепко сжала руку кузины.

— Конечно. Я буду рядом. Обязательно.

— Хорошо. Приезжай вечером. Скажи Вильгельму, что хочешь провести со мной пару часов в последний вечер перед отъездом.

— Скажу, — Луиза улыбнулась ободряюще. — Не волнуйся. Мы вместе.

Луиза крепко сжала её руку и вышла вслед за мужем.

******

Вечером, когда сумерки уже сгустились и тётя Берта удалилась к себе, Луиза вернулась. Она прошла в комнату Элизабет тихо, словно боялась спугнуть что-то невидимое.

Элизабет сидела перед деревянным секретером. Футляр стоял перед ней, закрытый. Свеча горела ровным пламенем.

— Ты ещё не открывала? — спросила Луиза, присаживаясь рядом на краешек стула.

— Нет. Ждала тебя.

Луиза взяла её за руку.

— Я здесь.

Элизабет открыла футляр. Внутри, на тёмно-синем бархате, лежала шкатулка — серебряная, покрытая тонкими узорами, которые в свете свечи казались живыми.

Она достала её, поставила на стол. Обе женщины молча смотрели на неё несколько секунд.

— Как она открывается? — прошептала Луиза.

Элизабет осмотрела шкатулку со всех сторон. Ни замочной скважины, ни видимых петель — только гладкое серебро и загадочные символы. Она провела пальцами по крышке, по бокам, ища щель или зацепку.

Ничего.

Тогда она перевернула шкатулку. На дне, почти незаметный среди узоров, виднелся маленький выступ в форме скарабея. Элизабет нажала на него — и что-то тихо щёлкнуло. Крышка дрогнула, приподнявшись на миллиметр, и обе женщины затаили дыхание.

— Я не знаю чего ожидать, Луиза.. — тихо сказала Элизабет, не отрывая взгляда от шкатулки, — может, я… потеряю сознание… или даже… исчезну отсюда… я не знаю точно. Но я уверена, что должна это сделать. Что бы не произошло, не бойся! Я верю, что всё получится. Те силы не напрасно связались со мной. Они поддержат меня, и всё будет хорошо. Не бойся, обещаешь?

— Хорошо… — неуверенно ответила Луиза, слегка сжав ладонь Элизабет. — Я постараюсь. Я… доверяю тебе. Всё будет хорошо.

Элизабет глубоко вдохнула, и протянув руку к крышке, медленно приподняла её.

******

Внутри была пустота. Но не обычная пустота шкатулки без содержимого, а что-то другое — глубокое, бездонное, словно она смотрела не на дно небольшого серебряного ящичка, а в колодец, уходящий в землю на неизмеримую глубину. Из этой темноты тянуло теплом, и воздух вдруг наполнился запахом, который невозможно было определить: что-то древнее, вызывающее к жизни её память о чём-то давно ушедшем, но одновременно близком.

И она вдруг поняла: это пахло её… домом! Тем, в котором она когда-то жила. Не как Элизабет, девушка из немецкого Эссена, а как… дочь фараона, принцесса Египта!

Свеча на столе погасла.

Луиза вскрикнула тихо, но Элизабет уже не слышала её.

Что-то начало меняться. Воздух вокруг Элизабет задрожал, словно нагретый невидимым пламенем. Её тело стало терять чёткость контуров — сначала края, потом руки, плечи. Она становилась полупрозрачной, словно превращалась в дым или свет.

— Лизи! — прошептала Луиза в ужасе, но не отпустила её руку.

Элизабет повернула к ней голову. Лицо её было спокойным, почти отрешённым. Она попыталась что-то сказать, но губы не издали звука.

И в следующее мгновение её не стало.

От неожиданности, Луиза тихо вскрикнула, зажав ладонями рот.

Она сидела одна в тёмной комнате, всё ещё глядя туда, где секунду назад была кузина. Пустое кресло. Пустота.

Шкатулка лежала на столике открытая, безмолвная.

— Лизи? — шёпотом позвала Луиза, и голос её дрогнул. — Лизи!

Тишина.

Она закрыла лицо ладонями, с ужасом взирая сквозь пальцы на пустое кресло, где только что сидела её кузина… Боже мой!… Главное — не терять сознание, не кричать — никто не должен узнать об этом…! Сердце колотилось так, что казалось, его было слышно в других комнатах. Взять себя в руки!

Пересилив себя, Луиза привстала, подошла ближе, дрожащими руками прикоснулась к шкатулке, заглянула в неё. Там была только темнота, обычная, пустая. Затем зажгла свечу и осмотрела комнату. Никого! Элизабет исчезла. Совершенно. Словно её и не было минуту назад.

Как в трансе, с блуждающим по сторонам взглядом, Луиза опустилась обратно на стул. Она не знала, сколько прошло времени — может быть, минута, может, пять. Каждая секунда тянулась мучительно долго.

Что с Элизабет?…Жива ли она?…Увидят ли они когда-нибудь друг друга?…

И вдруг… воздух снова задрожал.

Из пустоты, из ничего, начала материализоваться фигура — сначала смутная, прозрачная, потом всё отчётливее. Элизабет!

Она появилась так же внезапно, как исчезла, и тут же качнулась, будто потеряв равновесие. Луиза вскочила и подхватила её.

— Лизи! Ты вернулась! — голос её был полон слёз и облегчения.

Элизабет открыла глаза. Они были широко раскрыты, полны изумления. В руке она сжимала что-то — небольшой золотой предмет.

— Луиза… — прошептала она. — Сколько… сколько времени прошло?

— Минут десять, не больше! Ты пропала, ты совсем исчезла, я не могла… — Луиза не могла остановиться, слова лились потоком.

— Десять минут? — Элизабет посмотрела на неё с недоверием. — Но… мне казалось… я была там так долго. Может быть, день. Или больше.

Она медленно разжала пальцы. На ладони лежал золотой скарабей, искусно вырезанный, покрытый тонкими письменами. Он был тёплым, почти горячим.

Обе девушки смотрели на него, не в силах произнести ни слова.

— Это реально, — тихо сказала Элизабет, подняв широко раскрытые глаза на Луизу. — Всё реально. Я была там. Я видела его. Тутмоса. Моего… отца.

Во взоре её читалось что-то новое — знание, тяжёлое и древнее, словно за эти десять минут она прожила целую жизнь.

— Луиза, — произнесла Элизабет, и голос её был твёрдым, — это только начало. И мне понадобится твоя помощь. Больше, чем когда-либо.

Сестра, всё ещё в шоке от пережитого, кивнула, не отпуская её руку.

— Я с тобой. Что бы ни случилось.

******

На следующее утро Луиза с Вильгельмом отбыли в Баден-Баден. Элизабет и Берта провожали их у ворот, крепко обнимая молодую невесту.

— Будь осторожна, — прошептала Луиза на ухо сестре. — Пожалуйста.

— Обещаю.

Лошади тронулись, и Элизабет с тётушкой остались одни, глядя вслед уезжающему экипажу. Берта украдкой вытирала слёзы.

Элизабет вернулась в свою комнату. Шкатулка лежала на столике, закрытая. Скарабея она спрятала в ящик, завернув в платок.

Тётя Берта заглянула к ней с вопросом о чём-то хозяйственном, но Элизабет едва слышала её слова. Мысли её были далеко — в том храме, в тех золотых залах, где время текло иначе и где голос звал её вернуться.

«Семь раз», сказал Тутмос. «Семь священных заклинаний».

Всё только начиналось.

Теперь каждое мгновение, каждый сон, каждый знак из внешнего мира, будут вести её, напоминать о её миссии…

ГЛАВА ПЯТАЯ
Скарабей пробуждается

Элизабет проснулась от того, что рука её лежала на чём-то тёплом, почти горячем, и это тепло разливалось по ней волнами, будто кто-то насыщал её невидимой духовной энергией и мудростью, медленно и настойчиво. Она открыла глаза, и увидев серый рассвет просачивающийся сквозь занавеси, поняла что спала глубоко.

Мир в который она волею судьбы окунулась, был новым, удивительным, и со снами настолько яркими, что они не оставляли после себя обычной рваной памяти сновидений, как раньше, а ложились в сознание как нечто прожитое наяву.

Скарабей лежал у неё под ладонью.

Она подняла руку и посмотрела на него при слабом утреннем свете. Золото было тусклым, матовым, покрытым тонкими письменами, которые казались не вырезанными, а вплавленными в металл, словно кто-то писал огнём. Предмет был тёплым — не от её тела, а от чего-то внутреннего, собственного, как если бы в нём билось крошечное сердце.

Элизабет села в постели, прижав скарабея к груди, и закрыла глаза. Память о том, что произошло ночью, вернулась не постепенно, а разом, целым потоком образов, звуков, ощущений.

Храм. Коридор. Фрески. Отец.

Тутмос взял её руку — левую, ту, что держала скарабея — и повернул запястьем вверх. Провёл пальцем по коже, и Элизабет почувствовала странное тепло, словно кто-то рисовал на ней невидимым пером.

— Когда ты была Нефертари, — сказал он тихо, — жрецы дали тебе знак. Тайное заклинание для будущего мира, впечатанное в плоть. Защита и предупреждение. Ты носила его здесь, — он коснулся её запястья, — всю свою жизнь в храме.

Нефертари-Мериет!

Её имя. Её настоящее имя, то, которым её звали жрецы, которым называли её отец и мать, имя которое шептали ветра пустыни в той жизни, когда она носила белое льняное платье и золотые браслеты, и когда мир был другим — древним, величественным, полным богов и тайн.

Элизабет посмотрела на свою руку. Кожа была чистой, бледной.

— Я ничего не вижу.

— Пока нет. Но знак спит в тебе, как спала твоя память. Скарабей пробудит его. С каждым погружением, с каждым шагом к твоей истинной сути, он будет оживать в тебе. — Тутмос отпустил её руку. — Когда метка станет видимой полностью, ты будешь готова. А до тех пор она будет говорить с тобой. Жечь, когда опасность близко. Холодеть, когда путь безопасен. Слушай её, дочь. Она не обманет.

Она вспомнила всё. Не фрагментами, как обычно вспоминают прошлое, а целиком, сразу, словно память эта всегда была с ней и просто спала, ожидая пробуждения. Она помнила запах благовоний в храме, тяжёлый и сладкий. Помнила голоса жрецов, поющих на рассвете. Помнила прикосновение отца — его руку на её плече, когда он благословлял её перед обрядом, и мать, которая пела ей песни когда она была ещё ребёнком, а позже, когда она подросла, обучала премудростям изготовления целебных снадобий.

Помнила свою любимую кошку, белую, с золотыми украшениями, которая всегда была рядом, молчаливая и верная.

И помнила смерть.

Тьму. Предательство. Лица, скрытые капюшонами. Голоса, шепчущие на древнем языке. И боль — короткую, острую. А потом — пустоту, долгую и холодную, пока не пришло время вернуться.

******

Элизабет открыла глаза. Дыхание её было частым, сердце билось быстро. Она посмотрела на свою руку. На запястье, чуть выше пульса, лежал тонкий золотистый след, словно кто-то провёл по коже раскалённым пером. Элизабет осторожно провела пальцем по золотистой линии. Слова Тутмоса вспыхнули в памяти: «Знак спит в тебе… скарабей пробудит его.» Значит, это началось. Древняя метка просыпалась.

И она знала: это не исчезнет. Это часть её теперь, как и воспоминания, как и имя, как и миссия, которую ей открыли. Но она должна быть осторожна — тётушка не должна заметить след, иначе начнутся расспросы, врачи, беспокойство.

Элизабет поднялась с кровати, подошла к окну и отодвинула занавес. Город просыпался медленно, туман ещё не везде рассеялся, и улицы казались призрачными, словно Эссен существовал где-то на границе двух миров. Она прижала скарабея к губам, чувствуя его тепло, и прошептала:

— Я помню. Я помню всё.

И скарабей, словно в ответ, пульсировал теплее.

******

За завтраком тётя Берта несколько раз посмотрела на неё с беспокойством.

— Ты бледная, Лизи, — сказала она, наливая чай. — И под глазами тени. Ты плохо спала?

— Нет, тётушка. Спала хорошо.

— Не заболела ли? — Берта придвинулась ближе, пытаясь рассмотреть лицо племянницы. — Может, доктора позвать?

— Не нужно, — быстро ответила Элизабет. — Просто… устала немного. Всё хорошо.

Берта не выглядела убеждённой, но промолчала. Элизабет взяла чашку с чаем и поднесла к губам, но не отпила. Её внимание было приковано к тёте, и вдруг, совершенно неожиданно, она услышала её мысли.

Не слова — скорее ощущения, окрашенные беспокойством и любовью: «Что-то с ней не так. Слишком тихая. Луиза уехала, и она осталась одна. Может, это тоска? Или всё же заболела?»

Элизабет вздрогнула и отвела взгляд. Скарабей, спрятанный в кармане её платья, был тёплым, почти горячим, и она поняла: это он. Это его сила открыла в ней дар, дремавший всю жизнь.

Она могла читать мысли!

Осторожно, стараясь не выдать волнения, Элизабет допила чай и поднялась из-за стола.

— Я немного прогуляюсь, тётушка. Подышу воздухом.

— Одевайся теплее, — кивнула Берта. — Ветер сегодня холодный.

******

Улицы Эссена встретили её привычным шумом: экипажи, прохожие, лавочники, зазывающие покупателей. Элизабет шла медленно, стараясь не привлекать внимания, но внутри кипело предчувствие и любопытство. Она хотела проверить, не показалось ли ей то, что произошло за завтраком.

Она остановилась у витрины булочной, делая вид, что рассматривает выпечку, и сосредоточилась на проходящих мимо людях.

Пожилой господин в цилиндре прошёл мимо, и Элизабет уловила: «Опоздаю на встречу… проклятый экипаж…»

Молодая женщина с ребёнком: «Опять капризничает… дома накормлю…»

Продавец газет: «Холодно… руки мёрзнут… скорей бы домой…»

Элизабет отступила от витрины, прижав руку к груди. Сердце колотилось. Это было реально. Она действительно слышала их мысли — не столько словами звучащими в её голове, сколько потоком ощущений, окрашенных эмоциями. Нечёткие, но различимые.

Скарабей в кармане пульсировал, словно одобряя её действия.

Она пошла дальше, пытаясь не думать о том, насколько это меняет всё. Способность читать мысли — ведь это не просто дар, это бремя. Она будет знать правду, которую люди скрывают. Она будет слышать то, что не предназначено для неё.

Но она поняла: если скарабей открыл в ней этот дар — значит, он понадобится. Для чего-то важного.

******

Элизабет свернула в переулок, менее людный, и вдруг услышала тихое мяуканье. Она остановилась и огляделась. У стены, в тени, сидела кошка.

Совершенно белая, худая, с золотистыми глазами, которые смотрели на неё жалобно и с ожиданием, как давно забытый друг, появившийся у двери твоего дома.

Элизабет замерла.

Мау!

Она знала это. Не догадывалась, не предполагала — знала с абсолютной уверенностью, идущей из глубины памяти, из той жизни, где эта кошка была рядом с ней каждый день, охраняла, служила, ждала у порога храма, когда Нефертари уходила на обряды или занятия.

Кошка встала, и медленно подошла к ней. Элизабет опустилась на корточки, протянула руку. Кошка обнюхала пальцы, потом ткнулась мордой в ладонь и… узнала! Замурлыкала — низко, глубоко, словно это был не звук, а вибрация, проходящая сквозь воздух и кожу.

— Мау, — прошептала Элизабет. — Ты вернулась ко мне.

Кошка посмотрела на неё золотыми глазами, и в них мелькнули отблески древней мудрости, словно она понимала каждое слово.

Элизабет поднялась, кошка последовала за ней. Не отставая, не убегая. Просто шла рядом, как делала тысячи лет назад.

******

Когда они дошли до дома, тётя Берта стояла у ворот с метлой в руках. Увидев кошку, она удивлённо подняла брови.

— А это ещё что за гости?

— Она… пошла за мной, — сказала Элизабет. — Можно я оставлю её? Мне… одиноко без Луизы.

Берта посмотрела на племянницу, потом на кошку, которая сидела у порога с королевским достоинством, и вздохнула.

— Ладно. Но почисти её хорошенько. И корми сама.

Элизабет кивнула, сдерживая улыбку.

Позже, когда она мыла кошку в тазу тёплой водой, Мау, в отличие от множества своих собратьев, абсолютно не сопротивлялась. Она сидела спокойно, с достоинством, иногда щуря глаза, словно понимала необходимость сего ритуала. И когда Элизабет вытирала её полотенцем, Мау замурлыкала — тихо, довольно, как если бы вернулась домой после долгого путешествия.

******

Ночь пришла медленно, и с ней — тишина. Тётя Берта удалилась к себе, и Элизабет осталась одна в своей комнате.