электронная
108
печатная A5
332
16+
Золотое озеро детства

Бесплатный фрагмент - Золотое озеро детства

Рассказы для детей и взрослых

Объем:
188 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-6196-2
электронная
от 108
печатная A5
от 332

Начало

Здравствуйте! Меня зовут Нинка, фамилия моя смешная, Моськина, я белобрысая коротко стриженная девочка приблизительно семи лет. Почему приблизительно? Потому что истории, о которых вы прочтёте в этой книжице, происходили со мной в возрасте от четырёх до десяти лет. Вообще, моё имя мне не нравиться. Вот бы назвали меня Белкой! Мне кажется, что это самое красивое имя для девочки. В пионерском лагере я познакомилась с девочкой по имени Изабелла, и все её называли Белка, с того времени я тоже захотела быть именно Белкой. Дома я сказала:

— Зовите меня Белочкой!

— Козявка ты, а не белочка! — обозвал брат.

И правда, Белка Моськина — это совсем смешно. Фамилия меня смущала везде, где и с кем бы я ни знакомилась. «Ну почему моя фамилия не Герман! — размышляла я. — Как красиво звучит — Нина Герман! Почти так же, как Анна Герман». Её песни звучали из каждого радиоприёмника, и мама часто тихо напевала, стоя у плиты:

Один раз в год сады цветут,

Весну любви один раз ждут.

Всего один лишь только раз

Цветут сады в душе у нас,

Один лишь раз, один лишь раз.

— Мама, а если бы я была Герман Нина Адольфовна?

— Почему Герман? Одна уже есть, а ты Моськина Нина, хорошая фамилия.

— Ага, хорошая. Почему тогда мальчишки смеются?

В общем, Имя, Фамилия и Отчество лежали на плечах как тяжёлый ненавистный смешной груз, от которого так хотелось избавиться.

— Слон и Моська! — смеялись ребята, когда в третьем классе проходили басни Крылова.

— Ах, Моська, знать она сильна, что лает на слона! — хором читали мальчишки, глядя на меня.

Я специально смеялась вместе с ними. Как смешно! Маленькая собачка нападает на большое животное, не понимая своей мизерности! Я смеялась, и ребята уже не так шутили, не понимая, почему мне, вместо того, чтобы огрызаться, обижаться на них, было также весело? Всё просто: смех и открытая улыбка — это не всегда демонстрация хорошего настроения, у меня порой это была защитная реакция. Иногда, чтобы не накалять обстановку, я улыбалась, шутила, смешила всех подряд, а люди говорили:

— Вот так Нинка, вот хохотушка!

Никто не понимал, что у этой хохотушки на душе. Да это и неважно. Важна сама картинка. Хотите, будет вам картинка! Помните, как вы в детстве в цирк ходили? Самый смешной клоун тот, у кого самые грустные глаза. А он смешит детей и взрослых, обливаясь слезами с двух фонтанчиков у висков, неуклюже спотыкаясь и падая на арене. Так и я, спотыкаясь и падая, вставала и вопреки ожиданиям ребят, которые смеялись над нелепой ситуацией, смеялась вместе с ними. А дома ревела, когда мама зелёнкой мазала коленки.

— Нина, ну почему ты такая невнимательная? — вздыхала она. — Ты куда смотришь, когда идёшь? Ворон считаешь? Мало того, что колготки порвала, ещё и до крови ободралась.

— Мама, а ты всегда Моськиной была? — спросила я.

— Нет, до того, как за твоего отца замуж вышла, Лельчук была.

— Как Олег?

— Это Олег, как я, — засмеялась мама.

— Нет, Лельчук я тоже не хочу. Мам, а можно поменять фамилию?

— Можно, вот вырастешь, выйдешь замуж и поменяешь.

— Ага, поменяешь! — засмеялся Олег. — Вот вырастешь, Нинка, подойдёшь к парню и спросишь: «Какая у тебя фамилия?». А он ответит: «Киськин». А ты скажешь ему: «Киськин? А я Моськина! Давай дружить!», — и Олег засмеялся во весь рот.

— Олежка, хватит, а? Нина, наша с тобой фамилия добрая, хотя и смешная.

— Вот именно, смешная! Меня ребята даже Нинкой Гитлер обозвали! Ненавижу! — и я от злости сжала кулаки.

— А ты чего им ответила?

— Да ничего. Засмеялась вместе с ними, вот и всё, весело же! Дураки!

Вообще ссориться я не любила, уж тем более драться. Драки — это вообще удел мальчишек, которые только и знают, что ставить друг другу синяки и ссадины. И даже смотреть на дерущихся пацанов не было никакого интереса. Вот брат у меня дрался. Дрался часто, с разными ребятами и по разным причинам.

— Эй, вы зачем к нам на Алтай припёрлись? — кричали мальчишки-алтайцы. — Катитесь к своим русским или тут живите по нашим правилам!

Олег дрался с алтайцами за право жить среди них. Я же с алтайцами дружила. Для меня они были такие же, как и все остальные ребята. И я для них тоже. Мы играли в прятки, догонялки, дочки-матери, просто болтали, и ни разу ни одна алтайка меня не прогоняла к русским.

— Стану постарше — боксом заниматься буду. Мамка перчатки купит, — говорил брат, стоя перед зеркалом в боевой стойке со сжатыми кулаками. — Всех их перелуплю.

— А я, когда вырасту, буду гимнасткой! — мечтала я, задрав нос к потолку. — Буду на бревне кувыркаться. Все будут говорить: «Вот идёт чемпионка мира Нина Моськина!», — и скорее со мной фотографироваться! И фотографии на стене вешать!

— Нина, ты по земле сначала научись ходить, а уж потом на бревне, — вздыхала мама.

Она была права. Вообще я редко ходила, в основном бегала или скакала: два шага пройду, на третий подпрыгну, или бежала. Поэтому колготки на коленях были всегда рваные, носки сандалий сбитые, а сами колени в незаживающих болячках. Но моя жизнь была самая интересная, и ни на одну другую жизнь я бы её никогда не променяла! Кроме фамилии, имени и отчества. С этого и начну…

Адольф

Для меня эта самая тяжёлая и до конца не понятая глава моей жизни, в которой я так и не дала ответ — кем же был мой отец, какую миссию он выполнял на земле и где прошли его последние дни. Попробую начать и рассказать то, о чём помню сама или что рассказывала мама. В тот далёкий тридцать восьмой год Моськин Николай и его жена Акулина произвели на свет в Каргопольском районе Архангельской области сына; долго думал отец, как же назвать ребёнка, чтобы он с гордостью нёс и прославлял своё имя. И решил назвать его Адольфом, в честь основоположника и основателя тоталитарной диктатуры Третьего рейха; в то время многие верили, что второй мировой войны не будет. Так в тяжёлое предвоенное и военное время грузом легло фатальное имя на маленького ребёнка. Моськин Адольф Николаевич! Не Иван, не Василий, не великий Петр, а АДОЛЬФ! Грянула война… Отец Адольфа ушёл на фронт, мать же, как и многие сельские женщины, стала работать на лесозаготовках. Тяжёлое было то военное время. Ходила страшная чёрная женщина по нашей необъятной Родине и имя ей было СМЕРТЬ. Не выдержала нелёгкой работы мама Алика (так ласково называла она сына) — суровой зимой слегла с чахоткой и в скорости умерла. Родной дядя мальчика жил тогда в Каргополе и воспитывал единственную любимую дочь. Взять ещё и осиротевшего пацана стало нерешаемой задачей и, подумав, сдал Адольфа в детский дом. Тяжёлая детдомовская жизнь началась у мальчишки: война, усмешки и побои от таких же сирот, как и он, ненависть к Гитлеру и отсутствие любящих родителей отложили на него свой отпечаток. Когда закончилась та страшная пора, овдовевший отец Адольфа уехал на Украину, обзавёлся новой семьёй и детьми. Шло время. Наконец, отец решился забрать уже взрослого четырнадцатилетнего подростка к себе, но оставленный сын, с чёрствой и израненной душой, отказался, объяснив, что боится ещё раз быть брошенным ребёнком. Злость и ненависть поселились в его голове не к отцу, а к родному дяде за то, что тот грел и кормил свою дочь, а его, родного осиротевшего племянника определил в детдом. Как рассказывал мне со злой усмешкой позже отец, сестра прожила недолго, умерла от болезни, а он, закаленный и битый парень, как камень, стал твёрдым и неуязвимым. В четырнадцать лет решил пойти в море матросом по Северному морскому пути, в то время много мальчишек бредили морем. В восемнадцать пришла пора идти в армию. Служил отец в Белоруссии, в городе Молодичное, где часто приходилось отношения с сослуживцами выяснять с помощью кулаков; спорить отец не умел и по два раза объяснять не любил, проявляя жестокость и злобу. По окончании службы приехал в Мурманск и поступил в среднее мореходное училище. Легко давалась учёба отцу, по окончании его в шестьдесят четвёртом году поступил на третий курс Высшего мореходного училища. Так, в шестьдесят девятом году из стен училища вышел молодой специалист, судовой электромеханик Моськин Адольф Николаевич! Казалось, жизнь определена, профессия нужная и интересная, друзья надёжные, шумные компании с песнями под гитару и к тому времени молодая жена, живи и радуйся! Не будем забегать вперёд….

Друг по училищу, Марик Лельчук, приехавший в Мурманск из Гродно, в шестьдесят четвёртом много рассказывал о своей невесте, двадцатидвухлетней красавице Ларисе, с которой у него были уже близкие отношения, походы в обнимку за грибами, нежные поцелуи на тёплом сентябрьском мхе. Рассказывал и о будущей свадьбе, а Адольф, зажав губами папиросу и прищурив глаза от едкого табачного дыма, слушал его, перебирая тонкие струны гитары. У Алика тоже была девушка, но связывать с ней свою жизнь он не торопился, и даже её беременность никак не повлияла на его жёсткий выбор.

— Пойдём к Ларисе? — приглашал Марк, — у неё мама портниха от бога, прострочит твои брюки, иначе ты скоро их оттопчешь! Часто потом они вдвоём приходили на улицу Воровского 13, в маленькую однокомнатную квартирку на втором этаже, где жила улыбчивая девушка с мамой Ниной Петровной. Отец девушки умер, не дожив и до сорока пяти лет ещё в далёком сорок девятом. Алик тогда уже обратил внимание на маленькую миниатюрную красавицу с вьющимися короткими волосами, собранными на макушке в боб, наблюдал, как Марк по-хозяйски и уважительно ведёт себя в гостях, и играл. Гитара была его другом долгие годы, пока он в пьяном угаре не разбил её вдребезги. Но это было потом. Он непростительно много стал думать о той девушке и ждать. Шло время. После нелепой ссоры Марк хлопнул дверью и ушёл. Наверное многие женщины знают, что такое расставание, особенно когда носишь под сердцем ни в чём не повинное дитя. Так случилось и с Ларисой: лишь спустя четыре месяца после расставания она неожиданно поняла, что уже не одна, что ответственна теперь за новую маленькую жизнь.

— Мамочка! — плакала Лариса. — Что же делать?

Нина Петровна всю ночь не спала и на утро отвела девушку в больницу на решение этой проблемы, но доктор лишь равнодушно покачал головой:

— Нет, помочь я вам ничем не могу. Слишком большой срок. Надо было раньше думать, мамаша! И риски есть — вообще больше детей не иметь…

Лариса всю дорогу домой проревела и решила: нужно встретиться с Марком и помириться. У ребёнка должен быть отец. Собрала волю в кулак и назначила Марку встречу, на которой узнала то, к чему не была готова.

— Ларочка, милая. Если бы немного раньше. Ведь я ничего не знал о ребёнке, ведь правда?

Лариса, опустив глаза, молча кивнула.

— Я сама, Марик, не знала. Но неужели нельзя всё вернуть? Поженимся, я летом рожу, мама сказала, что будем жить у нас…

— Ларочка. Я скоро женюсь…

Дальше Лариса уже ничего не слышала…

Речь шла о предстоящей свадьбе с Зиной, уверенной, красивой девушкой, с которой он познакомился в кафе «Юность», где та работала официанткой.

— Хорошо, — подумав, сказал Марк. — Только не плачь, пожалуйста, ладно? — Он обнял девушку. Давай распишемся, ты родишь, запишем ребёнка на мою фамилию и расстанемся… Лариса, только так. Я буду помогать, я обещаю. Ты мне веришь?

— Верю, Марик. — тихо прошептала девушка.

Так и случилось. Много Лариса плакала в те весенние месяцы, думая: «Почему так несправедливо? За что судьба так со мной?» Молодая, одинокая будущая мать не видела радости от ребёнка, слишком неуверенно стояла она на ногах, полностью зависима от мамы, без образования и средств. Спустя день после родов раздался звонок по телефону от Марка с просьбой назвать сына Олегом и обещанием всегда помогать ребёнку. Так на свет появился мой брат. Рос он слабым, болезненным мальчиком, но любимым самыми близкими — мамой и бабушкой! Нина Петровна души не чаяла во внуке, нянчась с ним, читала сказки, штопала штанишки — какое это было счастье — внук!

— Посмотри, как Олежка на тебя похож, — сравнивала бабушка. — Наша порода — Батырхины!

В то время и появился на пороге их квартиры Алик, заботливый и весёлый молодой человек. Он, как назло, рассказывал о счастливой семье Марка, об их отношениях, доставляя боль Ларисе. Зачем он это делал? Как в детстве, ябедничая на друга и при этом выставляя себя и бахвалясь своими поступками. Лариса молчала. Молчала и тихо плакала. Плакала от обиды и несправедливости, о другом, любимом сыне в полной и счастливой семье, о предательстве и одиночестве. Однажды всё перевернулось. Адольф, прищурив воспалённые веки, сказал твёрдо:

— Лариса, послушай, я один. Ты тоже одна. Олежке года ещё нет. Я готов стать ему отцом, а тебе верным товарищем. Я люблю тебя.

Так в марте шестьдесят шестого года мама снова стала женой и спустя пять лет второй раз матерью. Появилась я.

Сегежа

Мой отец часто ходил в море судовым электромехаником за границу: в Норвегию, Данию, Польшу. Мне было всего два месяца, когда мы с мамой впервые полетели в Гданьск, где отец ремонтировал судно. Оттуда мама привезла вещи, которые достать в Советском Союзе было невозможно: польские портьеры, скатерти, кофточки. Казалось, что мы благополучная советская семья. Одна мама так не думала. Папа начал безудержно пить. Всё закончилось в один день, когда на лестничной площадке пьяный отец ударил по голове спускающуюся старушку, которая по своей старческой непосредственности сделала отцу колкое замечание. Бедняжка от удара свалилась на лестницу и кубарем покатилась вниз. Суд признал отца виновным в нанесении тяжких телесных повреждений и отправил его на исправительные работы художником на целлюлозно-бумажный комбинат в Сегежу, маленький серый городок в Карелии. У отца был талант к рисованию: эскизы и наброски карандашом кучкой лежали под родительской кроватью.

Так мы всей семьей переехали из большого северного города на Баренцевом море вслед за нашим отцом. Мама с болью в сердце прощалась со своим родным городом, при этом отец успокаивал:

— Ничего, Лариска, через два года вернёмся!

Один Бог знал тогда, что мама попрощалась с Родиной навсегда.

Я, четырёхлетняя девочка, и мне все равно, куда мы переехали, в какой квартире живём, мы — вместе, и это главное. Мама сразу определила меня в детский сад, Олега в школу, а сама устроилась в местный книжный магазин продавцом. Какие книги стали появляться у нас дома! Большие и маленькие, с яркими иллюстрациями, я перелистывала их и как будто читала эти сказки: Шарль Перро «Золушка» «Конёк-Горбунок» Ершова, «Поросенок Плюх» и ещё много разных книг. Появилась целая библиотека! Мой брат обожал читать, порой, до самой ночи сидел, склонив голову над очередной сказкой, которую мама приносила из магазина.

— Учись, Нинка, читать, много книжек интересных. Будешь умная, как я, — с гордостью говорил Олег.

Из окна нашей двухкомнатной квартиры мы с братом часто наблюдали за парашютистами — много их спускалось из-под небес, как маленькие лёгкие белые одуванчики летели они на землю, слегка раскачиваясь в воздухе. С другого окна под нашей квартирой находился магазин, и крыша его служила нам балконом; я спускалась на неё и рассматривала прохожих, идущих по улице.

Вспоминаю, как в детском саду у меня появился первый жених Мишка. Он, сидя в песочнице и строя башни, отмахивался лопатой от нас, пытающихся залезть в песочницу детей. Не повезло, конечно же, мне. Со всего маху Мишка огрел меня по голове железным торцом лопаты так, что кровь хлынула и потекла тёплой струёй на бровь. Я схватилась за голову и села. Боли не было. И страха от заполненного кровью глазом тоже. Интересно, как я теперь буду жить с такой головой? Что скажет папа? В тот момент я поняла, что Мишка мне женихом никогда не будет… То был первый памятный «подарок» — шрам у виска длинной в палец, оставшийся на всю жизнь.

Или другой случай: такое бывает, наверно, в каждом детском саду, когда у воспитателя появляются любимые дети. Не то что их любят, а на тебя злятся и ругают, нет, просто к тебе равнодушны или не замечают вовсе, а любимчиков выделяют, ставят в пример, угощают, обнимают и целуют. Так было и со мной. В любимчиках я не была, скорее наоборот. Ну как можно любить маленькую некрасивую девочку без косичек, с торчащими во все стороны волосами и грызущую ногти? Однажды воспитатель сказала детям:

— Посмотрите, ребята, какой чайничек я вам принесла, — и весело показала металлический кукольный чайник. — Сегодня я подарю его ребенку, который целый день будет стараться и не получит ни одного замечания.

Этим счастливчиком должна быть я! По крайней мере, мне очень этого хотелось. Целый день я старалась, выполняя все указания воспитателя: подчищала хлебушком края тарелки, ложилась в кровать, заводя руки за голову, как учила нас воспитатель. Правда, не спала, а всё думала о подарке. После полдника воспитатель сказала:

— Я хочу чайничек подарить самой послушной девочке — Валечке!

Я нахмурила брови.

— Но я тоже старалась! — с горечью в голосе возразила я.

— Конечно, тебе, Ниночка, коробочка от чайничка, — сказала воспитательница. — Она тоже очень полезная.

Вечером я принесла коробочку домой.

— Папа, пожаловалась я, — я хорошо себя вела, но чайничек достался Вале!

— Ну и дура же ваша воспитательница! — сказал отец. — Так ей и передай. Не ной!

По выходным я часто гуляла во дворе дома с подружками, придумывая разные игры. Однажды увидела, как соседская девчонка что-то аккуратно складывает в ямку. Подбежала и спросила с любопытством:

— Что ты там копаешь? Можно мне посмотреть?

— Это секретик! — гордо ответила та. — Я взяла у мамы цепочку, положила её в ямку, сверху закрыла стёклышком и присыпала песком, а на бугорок воткнула камушек. Буду заглядывать туда, сколько хочу.

Она не знала, что это теперь был и мой секретик. Одна, попросившись у мамы погулять, выбежала на улицу, глазами нашла холмик с камушком, едва заметный среди деревьев, и тихо склонилась над ним. Огляделась по сторонам и робко отгребла песочек; я долго смотрела на цепочку сквозь прозрачное стеклышко… Через несколько дней секретик куда-то исчез. Долго рыдала соседская девочка, получив хорошего ремня за потерянную золотую мамину вещь.

В нашем серванте в вазочке лежали золотые часики, свадебный подарок маме. Стрелка у них давно сломалась, и часы тихо ждали своего ремонта. Однажды мой взгляд упал на них. «А что, — подумала я, — надену их на руку и пойду гулять». Прогуливаясь около магазина, я увидела мальчика, на груди которого был пристёгнут круглый значок-переливашка. О таком значке, огромном, со слонёнком, который при повороте подмигивал, можно было только мечтать!

— Мальчик, а можно у тебя взять поносить этот значок? — робко спросила я.

— Нет, — ответил тот. — Ещё чего! Он у меня один.

Я достала из кармана часы.

— А на часики поменяешься?

Незнакомец повертел в руках золотую вещь, приложил к уху и неохотно сказал:

— Не тикают. Сломаны, наверно. Ладно, меняемся, — и, отстегнув значок, протянул его мне. — На, держи.

Я, счастливая, помчалась домой.

— Мама, смотри, у меня значок со слоником!

— Красивый, — равнодушно ответила мама, — где же ты его взяла?

— На твои сломанные часы поменялась! — с гордостью воскликнула я.

— Часы?! — закричала мама.

Дальше я помню, как жёсткий ремень в руках отца обжигал мою ни в чём не повинную попу.

Тогда же я впервые напилась пива. Допьяна, так хотел папа. Он сказал мне однажды, слегка заплетающимся языком:

— Нинка, ты моя плоть и кровь, и ты пройдешь моей дорогой, хочешь ли ты этого или нет.

Я пробовала возразить:

— Но я же маленькая. Я девочка…

И вмиг была подстрижена наголо ручной машинкой.

— Всё, сказал отец, — ты лысая как я. Да не реви, лучше выпей!

Я глотнула горькую колючую противную жидкость, с виду похожую на лимонад, и сквасила лицо.

— Что, не нравится? — засмеялся папа. — Пей давай!

Я, зажмурив глаза, залпом выпила стакан. Через пять минут папа куда-то поплыл перед глазами, стало безразлично уже, лысая я или с волосами, еле доплелась до кровати и провалилась куда-то в тёплую сонную пучину.

Утром меня с братом кто-то ударил по голове. Ничего не понимая, спросонья, я заревела. Следом заревел брат. Напротив кровати стоял пьяный отец, сжимая от злости кулаки:

— Вставайте, сукины дети! Завтракать!

Мы со слезами сели за стол. Есть не хотелось. Я, всматриваясь в тарелку с творогом сквозь застывшую призму слезы, вдруг представила белый дворец, в котором живёт принцесса, и ложкой начала строительство. Не успев прокопать ров вокруг строения, получила второй удар ложкой по голове.

— Ешь, я тебе сказал!

Со страхом и болью я съела дворец бесследно.

Я представляла папу страшным Карабасом — Барабасом, когда он со всей силы пинал маму в живот, а меня за лямки комбинезона подвешивал на крючок от вешалки. Что я чувствовала тогда? Сложно вспомнить, мне жалко было её, маленькую полную беззащитную женщину, рано похоронившую мать, родившую на свет детей и не имеющую сил защитить их от «любящего» отца. Это были тяжёлые годы перемен в сознании нашего папы, власти алкоголя, описанные от страха матрасы, и безусловная служба и подчинение нашему великому мучителю — Адольфу.

Мы едем, едем, едем!

Шёл семьдесят шестой, второй год исправительных работ отца в Сегеже. Мама с нетерпением ожидала возвращения в родной Мурманск, мы с братом — новых книжек и игр, у отца же в голове зрели совсем другие планы.

Отец часто с товарищем по комбинату уезжал в карельские леса охотиться на зайцев. Однажды, заглянув в ванную, я увидела на полу бедолагу — тот лежал с окровавленным боком и безжизненно вытянутыми задними лапами. Я быстро закрыла дверь.

— Мамочка, мне страшно, — прошептала я, — пусть папа его вынесет!

Уже вечером безмолвно ели семьёй приготовленное мясо.

Не знала я в то время, что, со слов папы, мама была неизлечимо больна. Действительно, в послевоенном детстве перенесённый туберкулёз давал о себе знать. Ларочка росла очень болезненным и слабым ребёнком, часто ездила в санатории, Нина Петровна как могла поддерживала здоровье девочки. Но бабушка умерла, едва мне исполнилось девять месяцев, и за «лечение» взялся отец. Он точно знал, что мясо собак исцеляет от болезни лёгких, и многие туберкулёзники спасли свою жизнь, поедая именно собачатину. Оказалось, что наш отец таким варварским способом «лечил» всю нашу семью! Позже, понимая весь ужас того времени, я так и не смогла оправдать нашего «лекаря». Но в то время мы, не зная папиных идей, полностью слушались и подчинялись. И старались его не огорчать. Иногда это получалось.

Однажды отец разложил на столе географическую карту. Огромная, во весь стол, легла она поверх скатерти и раскрыла свои яркие границы: горы и леса, реки и синие моря. Мы долго с любопытством рассматривали её, затем отец сказал:

— Олежка, смотри вот сюда, — и пальцем ткнул в яркую разноцветную картинку. — Это Алтай! Вы представить себе не можете, что это за край такой! Кругом тайга, медведи, волки, и ты с топором идешь по лесу!

— А если без топора? — испуганно спросила я.

— Без топора, Нинка, тебя звери как соплю размажут! — и хитро прищурившись, продолжил: — я повезу вас в Сибирь. Только там Лариса излечится, вы будете закалёнными, я устроюсь на работу художником и маму куда-нибудь приткнём — работы всем хватит. Там, главное, людей мало, не то что здесь, ненавижу их! Чем больше познаю людей, тем больше нравятся собаки, — рассуждал он, стряхивая пепел в консервную банку.

Так за несколько дней родители в спешке собрали всю мебель, библиотеку и вещи в огромный контейнер и отправили его по адресу: город Бийск Алтайского края. Закрыли квартиру, и поехали в далёкую Сибирь. Начался следующий невыносимо тяжёлый период нашей жизни. Жизни в заповедной тайге.

Поезд! Какое спокойствие испытываешь, когда слышишь мелодичный перестук колёс, ощущаешь плавное покачивание тела, лёжа на твёрдой поверхности вагонной кровати, видишь мелькание ярких картинок за окном и неизвестность! Мы с Олегом не отходили от окна. Четыре дня играли в игру, которую сами придумали и назвали: «что вижу, то моё.»

— Моя корова! Мой грузовик! Мой мотоцикл! Мой дом! — орал в форточку брат. Я орала не меньше:

— Моя кошечка! Мои цветочки! Моя берёза!

Это была весёлая игра. Ещё мы хором пели песню, высунув лицо из форточки и, захлёбываясь встречным тёплым ветром:

Мы едем, едем, едем, в далёкие края.

Хорошие соседи, весёлые друзья!

Нам было интересно рассматривать нашу Родину — разноцветную, шумную, многолюдную. Москва! Каким ярким отпечатком осталась она в моей детской памяти. Эскимо на палочке, которое нам с братом купила мама, было самым сладким подарком. Мы облизывали гладкое холодное лакомство и урчали от удовольствия.

— Нинка, капаешь! — делал замечание Олег. — Держи ладошку как я.

Облизывая ладонь и палочку, долго потом вспоминала этот сладкий вкус московского лета… Зоопарк! Вцепившись с двух сторон пальцами в металлические решётки и просунув между ними лицо, мы кричали:

— Смотри, Олег! Пингвин смешно ходит! Ой, к нам идёт! Я сейчас со смеху лопну!

— Смотри, обезьяны вши ищут! Ой, умора!

Так мы с братом и мамой весело проводили время, ожидая пересадку на следующий поезд.

Снова поезд, снова перестук колёс, качающиеся стаканы с чаем и варёные яйца, картошка, хлеб и меняющиеся папины бутылки — так ехала наша семья в далёкое путешествие в августе семьдесят шестого года.

С удивлением обнаружили мы, что берёзы вместо кривых карликовых становились высокими и стройными, солнце ярким и тёплым. Менялся разговор и одежда людей, даже пирожки на разных станциях были по-своему неповторимые! Всё шло прекрасно, пока мы, медленно проезжая незнакомую станцию, не увидели идущую на забой корову. Огромной кувалдой мужик ударил бурёнку по голове, та грузно завалилась на бок и замычала. Сердце моё остановилось. Такого ужаса я не готова была видеть. Я закрыла лицо ладошками и уткнулась в подушку. Дальше я слышала, как отец уже с братом продолжал разговор про коровью шкуру и тушу.

А ещё через день в вагон зашли два милиционера и вывели под руки отца, бранившегося на них на чём свет стоит.

Через четверо суток поезд высадил нас одних, без папы, на последней незнакомой станции в Бийске. Мама долго бегала по платформе в надежде договориться с водителями грузовиков отвезти нас на намеченное отцом место. Какой-то дядька, заигрывая с мамой, забросил наши кульки в кузов, завёл двигатель машины, и мы поехали дальше. За долгие восемь часов, которые мы тряслись по колейной дороге в горный Алтай, мама рассказала водителю всю свою нелёгкую жизнь, вытирая ситцевым платком вспотевшее лицо.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 332