электронная
44
печатная A5
341
18+
Жизнь русского-2

Бесплатный фрагмент - Жизнь русского-2

Взросление

Объем:
152 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-9828-3
электронная
от 44
печатная A5
от 341

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и ее прожить надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества.

Николай Островский

Предисловие

Эта часть книги начинается с описания детстства и молодости. Автор не хотел книгу о жизни человека начинать с этого: как человека родили, вынянчили, воспитали и обучили. Хотя, конечно, интересно, откуда и что произошло. Как закалялась в нем сталь, и что не закалилось. Автор решил, что это не самое интересное для читателя, и отправил этот текст в конец.

Вообще-то историки и писатели склонны к идеологическим предпочтениям (ангажированности). Так, после революции 1917 года они рисовали тяжелую, безрадостную жизнь русского человека в «деспотическом, жандармском» государстве, а после революции 1991 года — очень плохую жизнь в «тоталитарном, репрессивном» государстве. Память русских о своем прошлом совершала очень крутые повороты, грубо говоря, примерно так:

Рюриковичи — это плохо, Романовы — хорошо,

Романовы — это плохо, Ленин-Сталин — хорошо,

Ленин-Сталин — это плохо, Романовы — хорошо.

В этом потоке случаются завихрения:

Сталин — это плохо, Ленин — хорошо,

Ленин — это плохо, Сталин — хорошо.

Многие, не вдаваясь в историю, считают, что Брежнев — это хорошо.

Запутаться можно.

Наш герой вовлекался во все эти варианты, естественно, кроме первого, исчезнувшего до его появления на свет.

Жизнь народных людей не документируется и со временем покрывается тайной. Теперь уже многие не понимают, как жили русские люди сто или даже пятьдесят лет назад.

Хотя источников много, но — о жизни знаменитостей. Они и их летописцы преподносят жуткие откровения — о падениях и взлетах, о предательстве и подлости. Народу интересно, но едва ли полезно как опыт жизни. Политики, артисты, писатели живут и зарабатывают по-своему, не так как все, они — малая и особая часть народа.

Автор своим сочинением хочет принести пользу человечеству. В то же время сильно сомневается. Даже скорее уверен — не было и не будет пользы от призывов и нравоучений. Лучшие люди прошлого уповали на лучшее будущее: скорбели о страданиях народа в голоде и холоде, призывали к добру и общему благу. Что бы чувствовали такие светочи как Толстой, Достоевский, Чехов и другие, если бы знали, что после них еще будут мировые войны, Освенцим, Хиросима, Вьетнам, Югославия…

Автору остаяется только маленькая надежда на то, что его записи о промелькнувшей в истории советской эпохе когда-нибудь и кому-нибудь пригодятся в будущем. Об этом времени некоторые изъясняются даже таким лозунгом:

«У нас была Великая Эпоха!»

И уточняют: «От Куликовской битвы до Беловежского переворота».

Глава 1. «Я рожден в Советском Союзе, сделан я в СССР…»

С Родиной повезло. Колесов — советский русский человек, считал, что ему повезло жить в самой лучшей в мире стране.

«Читайте, завидуйте, я гражданин Советского Союза!»

«У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока!»

Ему повезло родиться русским. Так он считает. Товарищ Сталин похвалил русский народ. В гимне сказано: «Союз нерушимый навеки сплотила Великая Русь». В песнях: «Это русская сторонка, это Родина моя». В кино: «Вставайте, люди русские, на славный бой, на смертный бой…».

Повезло жить в Ленинграде, Петербурге, Питере. Ученый мэр Собчак решил называть его по немецки. Народ не против, только поинтересовался: зачем по немецки, можно бы и по-русски: Петроград. Это нечто революционное, ответил он. Не знал, что после начала войны с Германией в 1914 году сам царь Николай II переименовал город в Петроград. Времени на переделку бумаг у Собчака уже не было, так и живем с ошибкой.

В детстве он испытал счастье Великой Победы. Повезло выжить в ленинградской блокаде. А отец погиб на фронте. Погибли четверо братьев отца и матери, его дяди.

Повезло со способностями: легко учился, получил медаль не простую, а серебряную.

По бедности (без отца) пошел в военную академию, и тут тоже крупно повезло — в 18 лет стал офицером (богатеньким).

А после академии попал на атомные бомбы: везение и невезение одновременно. Высокая зарплата, жилье, романтика Великой эпохи. Но — скучная работа.

Повезло через пять лет: под хрущевское сокращение сбежал из армии. Со льготой на квартиру. Хрущевку же и получил. В родном Ленинграде.

Перешел на мирную творческую работу — делать крылатые ракеты и стрелять ими с подводной лодки. В системе великого ракетчика Челомея работал вместе с великим Бабакиным, побывал в Арзамасе-16, в кабинете, где сиживали Курчатов, Харитон…

В свои 28 лет испытал гордость за первого человека в космосе — русского.

И он зарвался: захотел еще большего величия. Перестроить советскую экономику на базе компьютерных систем.

Защитил кандидатскую диссертацию — для прокорма семьи.

Считал, что повезло ему — родиться в СССР.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Да, у нас была Великая Эпоха. Так он считал полвека. Потом перерыв на 10 лет, и потом опять поверил.

Когда же в перерыве он столкнулся с русофобией, с ненавистью к русским, когда ему внушали: «Россия — тысячелетняя раба», «Россия — ты сука», «Холопская страна, холопский народ», то упал духом и страдал. Вернулся к себе прежнему после перерыва.

Везение в семье: любовь с первого взгляда, сын, дочь. Радости и печали. Невезение: заблуждения и ошибки. «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет».

Его не репрессировали. Повезло? Нет, в его рабоче-крестьянском окружении не было репрессированных. Иногда что-то говорили о вредителях и врагах народа, но говорили спокойно — их вовремя обезвреживали. Было немало сидевших, но за дело — за воровство, за спекуляцию и т. п. А слово «вредительство» вошло в обиход — для объяснения отдельных недостатков.

Когда же Хрущев рассказал о репрессиях, то это тоже было воспринято как исправление отдельных недостатков советского строя. И жизнь потекла дальше…

Он повторял фразу любимого писателя: «Я всегда симпатизировал центральным убеждениям». То есть тем, которые формировали партия и правительство. Он подправлял их своими домыслами, например, моральными уроками великого Наставника.

Забавная мистика дат, игра случая: он родился через девять лет после смерти Ленина и за девять дней до прихода к власти Гитлера, то есть 21 января 1933 года.

С одной стороны, повезло приобщиться к имени великого Ленина. Мальчик Валя был воспитан в уважении к нему, он даже в своих фантазиях мечтал вернуть Ленина к жизни. Небольшая неприятность: в свой день рождения стоять на траурных пионерских линейках,

Вскоре траур по Ленину заменили на празднование его дня рождения. Подсчитал — опять мистика, это же его день рождения по японски — день зачатия. Опять повезло? Но это также и день рождения Гитлера.

Повезло с происхождением — его материнская родословная восходит к известным именам графа Разумовского и барона Сиверса — первый продал второму его крестьянских предков.

Крестьянский дед Тимофей, истово верующий человек, не воспитал в своей дочери христианской строгости («Мой совет до обрученья ты не целуй его»). Дочь встречалась с красивым и сильным парнем из соседней деревни и вступила с ним в добрачную связь. А к брачной связи парень не был готов. Но его отец, неверующий дед Иван, заставил сына жениться. А матушка била сына палкой и приговаривала:

— Родил ребенка, так женись.

Сам же незаконнорожденный младенец ничего этого не знал и поэтому не огорчался.

Взрослея, он заинтересовался своим наследством: какие гены ему достались? Прежде всего, не повезло с нервной системой — очень уж он нервный, вспыльчивый, обидчивый. Такие гены у двоих в роду: у матери и у бабушки по отцу. Однако, твердо веруя в генетику, он засомневался. У матери были очень спокойные родители, хотя генетика допускает небольшой процент случайных изменений (мутации). А бабушка по отцу и сама была беспокойной, и передала это трем детям, но не его отцу. Вроде бы генетика допускает передачу генов прямо от бабушки, минуя отца.

Сын матери и внук бабушки рано стал нервничать: не часто, но глупо. Истеричность, вздорность, упрямство. Большая помеха в жизни. Ученые льстят ему, таков, мол, русский человек, терпелив, послушен, но временами взрывается, бунтует бессмысленно.

Родители оставили ему еще одно качество — по наследству и по воспитанию. Это — жизненная сила (витализм). Коллега по работе как-то сказал:

— В день вашего рождения хочу поднять тост за ваш неиссякаемый оптимизм!

Он задумался: действительно, пережив какие-то очередные потрясения, он впадал в депрессию, потом возвращался к своему обычному настрою: бороться и искать, найти и не сдаваться.

Дед по отцовской линии — рабочий, прораб-строитель. Он оставил замечательные памятники себе и своим потомкам: дороги в Ленинградской области — Киевское, Таллинское и другие шоссе. Строил дороги и кормил семерых детей. Был предприимчив: выписывал рабочим сверх нормы прибавку к зарплате, которую брал себе и немного давал рабочим. Почему-то был неверующим. Играл с детьми в лапту, учил их жить правильно и особенно предостерегал от зависти:

— Никогда никому не завидуйте. Если у вас нет того, что есть у других, то вы сами в этом виноваты.

Отец внука тоже не был ленив. Внук унаследовал предприимчивость, в том числе насчет зарплаты.

Крестили его в Ленинграде в церкви Бориса и Глеба на Калашниковской набережной. В церковь пошли старшая сестра (кока) и крестный — жених младшей сестры Валентины. Им наказали назвать младенца Игорем. Жених предложил назвать Валентином — в честь своей невесты. Тихая тетя не возражала. Младенцу имя не понравилось. В деревне пацан спросил:

— Тебя как зовут?

Он ответил. Пацан сплюнул:

— Не ври, это бабское имя.

Зато судьба порадовала отчеством. Дед Иван был в командировке, когда родился очередной сын. Он дал телеграмму: «Назовите как угодно, только не Иваном». Получилось как всегда. То ли почта напутала, то ли телеграмму не так прочитали. Назвали Иваном. Самое почетное русское звание: Иван Иванович. А его сын всю жизнь гордится своим отчеством.

Жизнь во младенчестве была очень радостной. Он стал первым внуком двух семей в составе семнадцати живых родственников. Младенца любили, ласкали и даже щипали — поочередно в обеих семьях.

Мальчик родился в Ленинграде, когда мать жила там у старшей сестры. Сестра первой покинула деревню, работала на прядильно-ткацком комбинате, который дал ей комнату (по правилам советского строя). Жилье страшненькое: пещерная лестница, кухня вместе с коридором без окон, комната полутемная, но зато большая — 28 метров.

Мать тоже работала на комбинате. Сын — в яслях, в детском садике. Временами в деревнях у дедов. В маминой деревне летом стоял с кружкой у дверей хлева, пока бабушка доила корову, и пил парное молоко. Был здоровенький и плотненький.

Мальчику очень нравились ясли и садик. Дружные дети, заботливые тети, пригорелые молочные каши. Вообще младенец жил сладкой жизнью. Черная тарелка репродуктора убаюкивает:

Даст тебе силу, дорогу укажет

Сталин своею рукой,

Спи, мой воробушек,

Спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной.

Первый родительский дом — узкую десятиметровую комнату в Ораниенбауме — родители получили по тем же правилам советского строя: жилье от морского порта. Зажили спокойно: мама — счетовод в порту, папа — снабженец на автобазе.

Двухэтажный деревянный дом стоит на возвышении, из окна — вид на залив и Кронштадт. Счастливое время, любимые мама и папа. Солнце, море, патефон: «Брызги шампанского» под гавайскую гитару. «Надо мною небо синий шелк, никогда не было так хорошо!».

Во дворе веселые игры с ребятами, рядом парк, зимой катание с горы.

Летом — в деревне. Жизнь привольная: игры в прятки, лапту, футбол, казаки-разбойники, городки, домино, карты.

Подружился с девочкой, тезкой, ровесницей. В беседке у ее дома играли в семью: готовили пищу, убирались, ложились спать.

Не повезло отцу: работая снабженцем на автобазе, он продал железо. Железо оказалось левым, сел на полтора года.

— По ошибке сел, — так говорили сыну в детстве.

— Заработать хотел, — позднее сказала мать.

Очевидно, счастливая пора детства длится до определенного года, потому что даже война не прекратила ее. Опять-таки мальчику повезло: Ораниенбаум оказался в двойной блокаде, но на его пятачке в полсотни километров вдоль залива остались деревни. Повезло и с родными — у них крестьянские навыки. В сентябре они выехали на грузовиках на колхозное поле собрать остатки картофеля. Появились немецкие бомбардировщики. В ясную солнечную погоду с них отчетливо были видны два десятка мирных людей на огороде. Но они стали бомбить. Мальчик забрался под машину, не испугался, а удивился: зачем немцам эта бесполезная затея? Очевидно, сбросили абы куда, тем более здесь зениток не было.

Набранные два мешка картошки спасли их до весны.

Тетя Валя и ее муж, крестный, жили в этом же доме, перед войной предприимчивая мать сделала комнату для них. Тетя Валя ходила по деревням, меняла одежду на еду. Еще в октябре не голодали: крестный, молча негодуя, отнес на помойку большой кусок конины.

В дом дважды попадали снаряды. Все жильцы переселились в подвал. Когда семейство обедало, горластая бой-баба садилась напротив и молча глядела в рот. С ней не делились.

Школьный учитель, оставшийся здесь один, был замечен в мелких кражах из чужих кастрюль. На сбор картошки он не выезжал.

Кока по-прежнему жила в Ленинграде. Перед войной она вышла замуж, родила сына Леньку. Муж бил ее, на фронте его убили. Тетя Валя добиралась до Ленинграда по льду через Кронштадт и Лисий нос, где пешком, где на попутках. Приносила еду, которую двухлетний Ленька ел за столом, потом сползал на пол и искал крошки.

Мальчик Валя не запомнил голода, правда, потом мать говорила, что он от голода опухал. Жизнь была интересной. Школа не работала, второй класс он пропустил. Всю зиму катались с горы, играли в парке.

Хорошо быть малолетком, просто лучше не бывает.

Как весело было бежать из парка, когда за спиной рвались снаряды и никого не задело. Вообще-то весело стало, когда добежали до дома. В соседнем здании хранилось военное имущество. Вместе с ребятами он воровал каски, фонари, взрыватели для гранат и т. п. Повезло — никому пальцы не оторвало.

Однажды, когда игры с ребятами были в самом разгаре, мать позвала его домой. Не пошел, потом от обиды и упрямства спрятался за сараем во дворе. Родители и соседи долго искали, отец ходил по городу по знакомым, когда нашли, отец ударил его по щеке — ударил впервые и единожды. Потом он понял почему: на город уже падали снаряды, а сын пропал. Так началась печальная история его нервных срывов.

В другой раз он просился на двор — покататься на коньках.

— Уже воздушную тревогу объявили, — сказала мама.

— А я все равно пойду, — канючил сын и прикручивал веревками коньки.

Страшный взрыв потряс их дом. Утром вышли: во дворе у самого подъезда огромная воронка от бомбы. Покатался бы…

Осенью отец ушел в армию. У него была бронь — освобождение от призыва, дается тем, кто нужен на работе. Он решил:

— Уже многих забрали, пойду добровольцем, у них льготы.

Писал матери нежные письма: «Здравствуй, Верунчик, дорогусенькая…» Он — разведчик, писал брату о том, как переправлялись через Неву, попали под обстрел, погибли все в лодке кроме него, насчитал в бушлате тридцать дырок, ни одна пуля не задела.

Весной 1942 года две семьи отправились в эвакуацию. На открытой машине ехали по льду в Кронштадт, здесь машину тряхнуло, бабушка и внучек упали на землю. На Финляндском вокзале отец пришел провожать. Сын ел полученную от отца булку, сидя на вещах. Вдруг видит: оборванный пацан ходит вокруг него и что-то подбирает на платформе. Изумился: пацан подбирает крошки от его булки. Понял и запомнил — он до такого не доходил.

Переезд по Ладоге: красивейшая картина — яркое солнце, машины по полколеса в воде, взрывы на льду — немцы стреляют всё мимо, да мимо.

После Ладоги — товарные вагоны, горячая пища на станциях. Вышел на остановке в поле — развороченные после бомбежки вагоны, трупы, один — голым задом вверх. Понял: убит, когда справлял нужду. Запечатлелось.

В Саратовской области, в деревне три сестры с двумя детьми получили отдельный дом. Огородничали, откормили свинью. Крестьянская закваска.

В 9 лет закончилось счастливое детство. Разум созрел: научился строить логические цепочки, предвидеть будущее. И он понял: все люди рано или поздно умирают. Значит, и он тоже умрет. Пусть даже проживет очень долго, но все равно умрет. Почувствовал себя в западне: заманили в нее и всё — назад ходу нет. Запустили в жизнь, не спрашивая согласия. Однажды в полусне полетел в черную бездну, в звездную пропасть — с тех пор ужас неизбежной смерти не отпускал его.

К вере в загробную жизнь его не приучали. Мог бы и сам приучиться ради успокоения. Однако его душа и разум по своей конструкции не принимали чуда.

В те свои девять лет успокоил себя по детски просто и ясно: пока вырасту, наука придумает лекарство от смерти, и люди будут жить вечно.

Стал молчалив и замкнут. Оказалось — в отца. «Молчун, — говорила о нем мать, — разговорится, когда выпьет».

В это же время начал много читать, смотреть кино. Мир раздвинулся, в кино были интересные, прекрасные люди. Они совершали подвиги, говорили красиво и благородно. Мальчик удивился тому, что люди в жизни не такие, как в книгах и в кино. Заботятся только о самих себе, говорят неприличные слова, пьют водку, скандалят… Ладно, решил он, это только здесь в саратовской деревне такие, вернусь в Ленинград, там встречу настоящих людей.

Осенью он собрался идти во второй класс. Деревенские сверстники сказали:

— Зачем? Иди вместе с нами в третий, догонишь.

Действительно, немного помучился, но освоился, закончил третий класс на отлично. Впоследствии ерничал: благодаря фашистам закончил десятилетку за девять лет.

Привязался к Шурке Гольштейну из Киева, лучшему другу.

В деревенской библиотеке ребятам доверили выбор книг на полках, часть книг попадала под рубашку за пояс. Нужды воровать не было, нравился беспроигрышный риск. И он тоже стал воровать. За компанию. Стыдился, но воровал. Стадное чувство — быть таким как все.

Однажды библиотекарша не дала ему книгу: «рано еще», он плаксиво уговаривал, потом схватил книгу и с плачем побежал на улицу. Она пошла следом: «Дай, я только запишу». Он остановился, она забрала книгу и вернулась к себе. Устыдился — за свои слабость и глупость.

В 1944 году отец на фронте пропал без вести: за восемь дней до 27 января — дня полного снятия блокады. Вся страна жила призывом поэта: жди меня и я вернусь! И мальчик радостно ухватился за эту надежду: не мог отец погибнуть, надо ждать.

Мать поехала в Ленинград одна. Через несколько месяцев выехали сестры с детьми.

В Ленинграде мать в очередной раз проявила свою предприимчивость. У нее хорошее образование — семь классов школы (у сестер по два) и сообразительность. Она устроилась управдомом и использовала служебное положение для того, чтобы занять освободившиеся комнаты, естественно, с пропиской. В ее ведении — три дома в центральном, Смольнинском районе, в одном доме она «сделала» комнату для себя, в другом — для младшей сестры и для сестры мужа. Они добились таки своего: закрепились в Ленинграде.

Фронт был еще недалеко, на эстонской границе. Однако советская власть уже сумела создать пионерский лагерь в Большой Ижоре, где он хорошо провел месяц. Здесь же был дом деда Ивана, который умер в эвакуации от рака на 64-м году жизни. Его дом, служебное жилье, пропал для семьи — заняли чужие люди.

Потом мать отвезла его в родную деревню деда Тимофея. До войны у деда был большой каменный дом, построенный после двух пожаров. Большое подворье: хлев, амбар, баня, гумно. Сад, огород, пятьдесят соток земли. Дом и подворье сожгли наши при отступлении. Из ста дворов сожгли десяток, так что для проживания здесь немецких и эстонских оккупантов дома нашлись.

Теперь по общинной традиции колхозники поставили деду сруб три на пять метров, куда втиснули даже русскую печь.

Семидесятилетний дед жил один. В молодости он почему-то поехал в Тверскую губернию брать жену из сиротского дома. Родилось шесть детей, как положено по тогдашней норме. Жена умерла от рака на 60-м году в самом начале войны. Три сына погибли на фронте, три дочери жили в городе.

В 11 лет мальчик стал домашней хозяйкой: готовил на себя и деда, а потом и на младшего брата. Нужда заставила: мать и тети работали в городе. Шел от простого — картошка, каши, макароны — к сложному: супы, хлеб, творог, крахмал из картошки для киселя и др. Творческая работа — пока осваиваешь процесс. Каждый день пища съедалась, и каждый день надо готовить снова. Тошно становилось. А как же домашние хозяйки? Привыкают и терпят? Или обретают удовольствие от процесса?

Дед не спорил с внуком, но иногда робко жаловался на какое-то его самовольство приезжавшим дочерям. «Чего же он мне прямо не скажет?», — возмущался внук. В разговорах матери и теток его кое-что настораживало:

— Когда начали раскулачивать, отец все отнес в колхоз, что нужно и не нужно.

Внуку такая осторожность деда не понравилась: не хочешь, так не вступай, а уж если вступать, так по правилам. Спустя много лет дядя Петя Кононов, бывший председатель колхоза, рассказывал, что раскулачивания у них не было.

Внук призадумался: излишняя осторожность — это плохо, но выживать-то надо.

Дед — набожный человек. Отвезя государству бочку колхозного молока, он водружал очки на нос и неторопливо читал Ветхий Завет и житие Христа с картинками. Внук тоже прочитал. «Иаков родил Иосифа, Иосиф родил Исава, Исав родил Иоанна…» и так на несколько страниц. Не понял. Легенды типа «Авраам приносит в жертву своего сына». Опять не понял. Чудеса, совершаемые Христом. Тоже непонятно, разве такое возможно? «В начале было Слово». А что же было до этого? Сам дед на религиозные темы с ним не говорил, да и на другие тоже.

Дед не матершинничал — блюл веру, самое сильное присловье «ёшь твою проналево». В то же время моче-фекальные слова употреблял как обычные.

Как-то дед собрал в своей избенке десяток мужиков и предложил восстановить церковь. Внук слушал их и молча негодовал. Нет, в те годы было ясно, что ничего преступного в их замысле не было, просто он возмущался их темнотой: зачем тратить силы на ненужное дело?

Через два года после войны дед умер от рака живота на 72-м году жизни.

Его дочери укоренились в городе, но не отрывались от земли. Картошка, овощи, сад — этим занимались все выходцы из деревни. Но они еще завели корову! Летом наезжали посменно, накашивали сено, доили, кормили пастухов. На зиму пристраивали корову к соседям. О великое русское крестьянство! Подвела (или выручила) корова: она давала всего лишь литр молока в день. Продали. А он получил почти полный цикл крестьянского бытия, включая покосную страду.

Каждое лето у него было крестьянским: верхом на лошадях в ночное. Падение с лошади на мякоть травы — хорошо! Купанье в бомбовых ямах (другого не имелось). Лес: ягоды, грибы, орехи. Игры с патронами: бросали в костер и разбегались под свист пуль.

В городской школе случилась первая драка. К нему пристал нахальный второклассник:

— Ты в каком классе учишься?

— В пятом.

— Чего врешь-то?

Он тогда был еще мал ростом.

— В пятом, говоришь. А ну выйдем во двор.

Второклассник начал драку, пятиклассник неумело махал прямыми руками.

— Бей прямо, — кричали болельщики.

У второклассника пошла кровь из носа, пошли мыться в туалет. Первая драка стала и последней. Многие известные люди, чуть-чуть смущаясь, но больше гордясь, откровенно признают грехи детства и молодости: да, мол, дрались, хулиганили. Он и его товарищи не могут этим похвастать. В их среде не было плохих компаний.

Глава 2. Одноклассники

В школе было скучно. Скучно просиживать неподвижно пять часов в классе, выслушивать рассказы учителей и ответы учеников. Скучно и тошно каждый день корпеть над домашними заданиями.

Раньше было лучше. Философ Аристотель беседовал с учениками на прогулках по полям. Наверно, и отметок не ставил. Платон затевал споры — диалоги. Онегин учился «понемногу чему-нибудь и как-нибудь», учитель его «слегка за шалости бранил, и в Летний сад гулять водил».

В школе он был пай-мальчиком. Тихо сидел на уроках, внимательно слушал учителя, старательно готовил домашние задания. Он хотел получать отличные отметки. Именно так: получать не знания, а пятерки. Знаний в него впихивают очень много, нужно ли столько? А пятерки позволяли считать себя не хуже других. Лучше всех не получалось: в классе было немало самых лучших. Дальше они именуются их будущими званиями:

«академик» Володя — действительный член Академии наук,

«артист» Валера — артист и режиссер Русского театра во Львове,

«биолог» Юра — доктор биологических наук, профессор,

«геолог» Лева — кандидат геологических наук,

«географ» Игорь — кандидат географических наук,

комсорг Рэд — кандидат филологических наук, руководитель отдела горкома партии по науке,

Зиновий Гуревич — кандидат педагогических наук,

Рем Тусеев — военный инженер,

По склонности к порядку Колесов был внимателен на уроке и поэтому меньше учил дома. У учителей свой порядок: надо за четверть опросить всех, поэтому вызывают по очереди. И он тщательно готовился только к очередному вызову. Экономил.

Вплоть до 7 класса все было хорошо. Круглый отличник ежегодно получал похвальные грамоты. В пятом классе был забавный эксперимент на уроках арифметики. Арифметика без алгебры требует хорошей логической смекалки. Через несколько секунд после прочтения учительницей условий задачи он давал ответ. Сначала она восторгалась, а затем уже привычно понукала его. На самом деле никаких чудес сверх-таланта не было — пока читался текст, он уже соотносил задачу с предыдущими аналогами, делал подготовительные расчеты и за несколько секунд выполнял окончательный расчет. Успех льстил самолюбию. Однако постоянно напрягаться тяжело, постепенно он стал задерживать ответ и сравнялся со всеми.

Он грамотно писал. Не столько от заучивания правил, сколько от хорошей по природе зрительной памяти. «Я всегда с тебя списывал», — говорил товарищ по парте Рем. На слух плохо запоминает телефоны и адреса. А написанное крепко оседает в мозгу. Изменения правописания запутывают его: как правильно писать — попрежнему или по-прежнему.

Лучшей учительницей была пожилая Прасковья Семеновна — доброжелательная, интеллигентная, вся сосредоточенная на своем предмете — русском языке. Впервые он встретил живую киношную героиню.

Директор школы Иван Евстафьевич, тихий, хромой инвалид войны, вел историю. Сидя за столом, он как бы незаметно читал прямо по учебнику, а ученики так же незаметно отслеживали его по своим учебникам. Ему прощали: занятой хозяйственник, человек положительный, спокойный.

Географ Логин Филиппович, во френче и галифе — тоже хороший человек. К старшеклассникам он был лойялен, а буйных младших пользовал линейкой. Нравился его мужской характер. Когда на экзамене один ученик запнулся и после паузы начал: «Франция…», Логин прервал: «Пес с ней, с Францией, ты мне ответь, какой вопрос тебе задать, на котором ты бы споткнулся?»

Попросил Зиновия показать на карте полуостров Юкаган. Тот не знал даже, в какой это части света. Логин подсказал: в Мексиканском заливе. Зунька закрыл залив своим телом от Логина и ткнул указкой наобум.

— Правильно, — сказал Логин.

Еще один мужчина — военрук — стал жертвой юношеской жестокости. Над добрым и наивным человеком издевались: кричали, бегали по классу, стучали по партам.

В городской школе случилась первая драка. К нему пристал нахальный второклассник:

— Ты в каком классе учишься?

— В пятом.

— Чего врешь-то?

Он тогда был еще мал ростом.

— В пятом, говоришь. А ну выйдем во двор.

Второклассник начал драку, пятиклассник неумело махал прямыми руками.

— Бей прямо, — кричали болельщики.

У второклассника пошла кровь из носа, пошли мыться в туалет. Первая драка стала и последней. Многие известные люди, чуть-чуть смущаясь, но больше гордясь, откровенно признают грехи детства и молодости: да, мол, дрались, хулиганили. Он и его товарищи не могут этим похвастать. В их среде не было плохих компаний.

По склонности к порядку Колесов был внимателен на уроке и поэтому меньше учил дома. У учителей свой порядок: надо за четверть опросить всех, поэтому вызывают по очереди. И он тщательно готовился только к очередному вызову. Экономил.

Вплоть до 7 класса все было хорошо. Круглый отличник ежегодно получал похвальные грамоты. В пятом классе был забавный эксперимент на уроках арифметики. Арифметика без алгебры требует хорошей логической смекалки. Через несколько секунд после прочтения учительницей условий задачи он давал ответ. Сначала она восторгалась, а затем уже привычно понукала его. На самом деле никаких чудес сверх-таланта не было — пока читался текст, он уже соотносил задачу с предыдущими аналогами, делал подготовительные расчеты и за несколько секунд выполнял окончательный расчет. Успех льстил самолюбию. Однако постоянно напрягаться тяжело, постепенно он стал задерживать ответ и сравнялся со всеми.

Он грамотно писал. Не столько от заучивания правил, сколько от хорошей по природе зрительной памяти. «Я всегда с тебя списывал», — говорил товарищ по парте Рем.

Учебная кутерьма началась с 8 класса. Учительницы старших классов — колоритные фигуры. До этого он получал только пятерки, иногда четверки. Здесь первая двойка стала для него катастрофой. А для этих учительниц двойка была привычным наказанием за малейшие провинности. Подсказал Зиновию: получил двойку по математике. Нет закладок в учебнике: двойка по литературе.

Нарастало отвращение ко всей этой неразберихе. Однако не все так переживали. В 8-ом классе Крединер заявил: «Школьные годы — лучшие годы моей жизни, поэтому их надо продлить», и остался на второй год.

Учительница литературы Фатинья Васильевна — полнотелая женщина среднего возраста, с добрым русским лицом.

Она забавна, когда сидит над журналом, поджав губы, как ребенок, подложив одну ногу под себя, оживляется, когда читают вслух тексты, повторяет их с выражением.

Описание судей в романе «Мать»:

«…ввалившаяся в рот верхняя губа…»

— Зубов нет, ввалившаяся губа, — поясняет она.

«…дряблая, красная шея, огромный живот, который он прикрывает поддевкой…»

— Ну вот, вы подумайте, это же эксплуататор, эксплуататор — дряблая шея, огромный живот, — она показывает обеими руками на свой живот.

Все, конечно, хохочут, у нее самой живот не маленький.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 44
печатная A5
от 341