электронная
115
печатная A5
427
18+
Жизнь прожить — не поле перейти – 1

Бесплатный фрагмент - Жизнь прожить — не поле перейти – 1

Деды. Книга I

Объем:
310 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-3845-6
электронная
от 115
печатная A5
от 427

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава первая

После масленицы, в первую неделю Великого поста Ефим наконец собрался сообщить домашним о принятом решении. Он долго колебался, мучительно искал выход, казалось, из безвыходного положения. Наконец, он пришел к единственно правильному, с его точки зрения, решению.


Поужинав, когда домашние уже насытились и готовы были встать из-за стола, Ефим обратился к отцу:

— Отец, — начал Ефим, слегка волнуясь, — я решил идти работать в уезд на железную дорогу.

— Кем же ты хочешь cтать? — мастеря самокрутку спокойно спросил Семён Петрович.


Спокойствие отца приободрило Ефима, и он уже более уверенно продолжил:

— Вначале кем возьмут, а потом, малость подучусь, стану кондуктором, а может и машинистом.

Отец сунул в рот самокрутку, зажег спичку и прикурил. Несколько минут в комнате висело тяжелое, томительное молчание. Ефим притих, в ожидании ответа, и лишь украдкой посматривал на отца.


Семён Петрович устало оперся натруженной рукой о край стола, молча, попыхивал самокруткой, обдумывая слова сына.

Клубы белёсого дыма тревожно вырывались изо рта, медленно поднимаясь к потолку.

Подумать отцу было о чём.

Ефим был у него первородным, главным помощником в крестьянском хозяйстве.

Парню в этом году должно исполниться восемнадцать лет. Ему скоро пора будет обзаводиться отдельным хозяйством, а там гляди, и семьёй.

Семёну Петровичу очень хотелось, чтоб старший сын был рядом. Он ещё не был стар, но хозяйство было крепким, хоть и земли мало. Если какая нужда, то можно, опереться на сына в любую минуту. Ефим мог подсобить, а то и выполнить какую работу за отца.

Но неволить старшего сына не хотелось.


Год назад Ефим уже уходил работать на Льговский сахарный завод чернорабочим, но проработав несколько месяцев, вернулся домой, и вот опять надумал уйти на сторону.


После долгих размышлений, Семён Петрович решил не отговаривать сына.

— Это дело, — проговорил он степенно, после томительного молчания, — но кто тебя возьмёт на станцию?

— Я уже с Колюхой — соседом сговорился. Он во Льгове работает машинистом, и меня обещал устроить, как земляка.

— Выходит землёй — кормилицей не хочешь заниматься?

— Я бы рад, да наше безземелье уже поперёк горла стало.

— Мужики на сходе разговор вели, что многие вышли из общины в чересполосное укрепление.

— Ну и шо хорошего? Вон, Митрофана Фролова отец, два года назад вышел в чересполосное укрепление. Дали ему четырнадцать десятин земли, а у него кроме Митрофана, ещё двенадцать душ детей, да он с бабой, да его родители. Едва хватает урожая прокормить всех. Так это в последние два года, а они ведь были у нас урожайными, но не дай Бог засуха, или дождями зальёт, так он может легко разориться, и пойти с сумой по миру.

— Правда твоя, но ведь можно уйти на хутора, или отруба.

— Здесь тоже не всё так просто. Хорошо, если будет большой отруб, расположенный как в низине, так и на возвышенности. Тогда получишь всегда хоть и малый, но урожай. А вон, еже ли сделают как в соседней деревне. Так ведь тоже будет тяжело прокормиться.

— Да, у них кажись, одним дали отруба только по взгоркам, а другим — в низинах.

— Во — во, у них в засушливый год с голоду пухнут те, кто отруб имел на взгорке, а в дождливый год разоряются те, кто имел отруб в низине.

— Знамо дело, иметь полосы в разных частях общественного надела куда сподручней. Можно обеспечить семью ежегодным маломальским урожаем. Ведь в засушливый год выручали нас полосы в низинах, а в дождливый год — на взгорках. Но наш староста говорит, шо уездные господа требуют разбивку на отруба для всей деревни, иначе грозятся расправой и другими карами небесными.

— Энто они нас пужают, на то они и господа, готовые семь шкур содрать с бедного крестьянина. Хотя чем черт не шутит, когда Бог спит.

— Так может, пойдешь в ученики к дядьке на мельницу? Ты ж знаешь, у него добротная мельница на речке имеется. Быть мельником, тоже нужное дело.

— Нет, я не спорю, мельничье дело — хорошая работа, но жить за счет тех, кто мелет зерно, это не по мне. Уж лучше мне податься на железную дорогу. Все, какую копейку заработаю, да и вам будет подмога.

— Когда ж ты намерен двинуться в путь?

— Колюха завтра звал на заре, он как раз идёт утром на смену.

— Тогда в добрый путь и да храни тебя Бог.

На том и порешили. Ефим довольный, что получил благословение отца, отправился спать.


Семен Петрович ещё долго сидел за столом, мурыжа давно потухшую самокрутку во рту. В душе всё споря с самим собой, правильно ли поступил, согласившись с доводами сына.


Рано утром Ефим уже был на ногах. Он быстро собрался и вышел из избы.

Робкий рассвет только собирался пробираться сквозь морозную мглу наступающего раннего утра. Неясные очертания соседних изб угадывались вдоль темной, ещё спящей улицы. Замёрзший за ночь ручеёк вешней воды звонко хрустел разламывающимися льдинками под ногами.

Весна 1911 года выдалась холодной и затяжной. Ночью ещё злились морозы, не давая земле скинуть надоевший за долгую зимнюю стужу покров. Днём же солнце слегка припекало, стараясь растопить остатки старого, давно почерневшего снега. Природа ждала обновления.


Едва Ефим подошел к ветхой, низкой избе Николая Сероштанова, покрытой позапрошлогодней соломой, как от покосившейся калитки отделился темный силуэт мужика.

— Ефим, ты не чай? — спросил силуэт.

— А то кто? — с удивлением в голосе переспросил Ефим.

— Я ужо собрался один уходить.

— Не Колюха, — обиженно проговорил Ефим, — я слово держу крепко. Раз решил идти с тобой, то назад оглоблями не поворачиваю.

— Вот и хорошо, — обрадовано подытожил Николай, — мне всё сподручней будет, да и там, знамо дело, веселей с земляком быть.

— Вот только сумнение у меня. Ты давеча сказывал, шо точно возьмут в Депо работать. А вдруг не возьмут?

— Не сумлевайся, мне сам господин Белохвостов обещался, а он хоть из господ, но слово держать умеет.

— Это хорошо, а то я уже домашним успел сказать, шо буду на железной дороге работать.

— А ане шо?

— Отец не очень был доволен, но благословение дал.

— Вот видишь, назад пятками ужо нельзя, надо идыть до последнего.

— И я так разумею.


Так разговаривая между собой, молодые люди быстро, дошли до железнодорожной станции. Дорога оказалась значительно короче, чем когда они ходили по ней в одиночку.

Около здания правления Депо Брянск — Льгов, Донецкой железной дороги они остановились.

— Погодь малёха, — сказал Николай, — я гляну, туточки господин Белохвостов, аль нет.

Николай отлучился на некоторое время, но вскоре вернулся.

— Пошли, — сказал он, — их благородие на месте.

Молодые люди вошли в здание, прошли немного коридором и завернули за угол.

Николай остановился у одной из многочисленных дверей, постучал в неё и робко приоткрыл.

— Ваше благородие, — подобострастно сказал он кому — то, куда — то вглубь комнаты, — дозвольте зайти?

Ефим не расслышал ответа, но Николай кивнул ему:

— Пошли!

Ефим сдёрнул с головы шапку и сжал в кулаке, сразу вспотевшем от сильного волнения. После этого он нерешительно последовал за Николаем.

Они вошли в просторную комнату. Около дальней стены разместился стол, за которым сидел представительный господин средних лет в шинели железнодорожника, над столом висел портрет царя — батюшки Николая II, вдоль других стен стояло несколько стульев.

— Вот, ваше благородие, — начал заискивающе говорить Николай, — мой земляк — односельчанин, о котором говорил я вам давеча.

— А, помню, — проговорил господин и, обращаясь к Ефиму, спросил, — Как звать?

— Ефим Ливанов, ваше благородие, — ответил Ефим, слегка тушуясь.

— Сколько же тебе лет Ливанов? — продолжил расспросы господин.

— Восемнадцать, — ответил Ефим, — но затем, немного замявшись, добавил, — на середу третьей недели Великого поста будет.

— Грамоту знаешь?

— Да, обучены мы.

— Уже где работал?

— На Льговском сахарном заводе.

— Кем?

— Рабочим.

— Где же у нас ты хочешь работать?

— Где прикажите, ваше благородие, но хотелось бы ближе к паровозам.

— Почему?

— Да уж больно мне паровозы нравятся, — искренне ответил Ефим.

— Что ж, пожалуй, мы тебя возьмем, для начала смазчиком вагонов, — задумчиво сказал господин и, обращаясь к Николаю, добавил, — введи его в курс дела.

— Благодарствуем, ваше благородие, — в один голос проговорили Николай с Ефимом и попятились к двери.


Ефим ни сколько не лукавил, говоря, что любит поезда. Ещё в детстве, однажды летом, отец взял его на станцию в уездный город, — посадил Ефима на сено в телегу, сел сам и они поехали.

От сена веял пьянящий, забористый дух степного разнотравья.

Ефим прикрыл глаза и стал с великим наслаждением вдыхать этот запах. От размеренного покачивания и ласково припекающего солнца Ефим заснул, а проснулся оттого, что они остановились.

Отец держал голову мерина под уздцы, а сбоку, пыхтя и отдуваясь, в клубах белого пара медленно двигалось огромное существо черного цвета. Мерин от испуга пытался вырваться и крутил головой, закусив удила, но отец крепко схватил голову, не отпуская.

Живое, неведомое существо, важно проплыло мимо завороженного Ефима, окутав его облаком пара, по каким-то жердям и скрылось за поворотом.

— Батя, шо это было? — с удивлением и испугом проговорил Ефим.

— Это паровоз, машина такая, — ответил отец, садясь снова в телегу и трогаясь с места.

— А шо за жерди, по которым он шел?

— Это не жерди, а рельсы. Паровозы ходют по рельсам.

С того дня Ефим тайно влюбился в паровозы, мечтая, что когда вырастет, обязательно будет управлять этими чудо — машинами.

Когда он немного подрос, у него даже сложилось четверостишье, посвященное паровозу:

Паровоз железный мчится,

Дым клубится из трубы.

Он как огненная птица

Пролетает по степи.

(В. Лиштванов)

Уже на следующий день Ефим приступил к выполнению непосредственных обязанностей смазчика вагонов. Работа была трудной, особенно в холодные и дождливые дни. Не всё сразу получалось, но Ефим всё выполнял добросовестно, стараясь четко следовать указаниям бригадира смены.

Через год, тоже по протекции Николая, Ефима перевели в кондукторы. Но на этом он не думал останавливаться, Ефим хотел стать машинистом.


Новая работа была значительно легче предыдущей, и он стал быстро с ней справляться, а через месяц — другой, уже начал прилично разбираться в новых обязанностях. У него выдавалось достаточно времени для отдыха во время поездки. Ефим часто проводил его в будке машиниста. Вот и сейчас он там ехал, а душа ликовала, от открывавшихся перед ним красот природы.

Мимо проплывали в пленительном великолепии поля и луга. Пригорки и долины ласкали взгляд весенним разнотравьем. Отдельные деревья и рощицы уже покрылись молодой листвой, ласково маня заглянуть под раскидистую тень.

Ефим наслаждался необъятными просторами Родины и на ум пришли только что сочиненные несколько строк:

Широка и привольна ты Россия моя,

Я люблю твои веси, леса и поля.

Ты прекрасна своею суровой красой,

И я рад, что могу любоваться тобой.

(В. Лиштванов)

Но вскоре мысли переключились на более прозаичное и обыденное, вернув к реалиям жизни.

Ему страшно захотелось напиться воды. Съеденная утром селёдка явно начинала давать о себе знать организму. Ефим хотел взять кружку, что бы налить воды из питьевого бака, но кружки нигде не было. Он поискал вокруг, но она как сквозь землю провалилась.

— Колюха, — обратился он к Николаю, — ты не видал моей кружки?

— Да ты шо? — ехидно улыбаясь, ответил Николай, — я её нигде не видал. Мобудь забыл ты где?

— Она ж туточки была, — растерянно проговорил Ефим.

— Могет быть и была, а могет и нет.

— А ты её случайно не спрятал? — подозрительно продолжал допытываться Ефим.

— Да ты шо? Да разве ж я позволю? Ей Богу не брал, вот те крест, — осенив себя крестом, с серьёзным видом, проговорил Николай, но в глазах его играли весёлые бесенята.

Ефим поискал кружку еще некоторое время в тесной будке машиниста, но нигде не мог найти.

Жажда охватывала его всё сильнее и сильнее. Уже мочи не было терпеть, пить хотелось неимоверно.

Без кружки нельзя было залезть в питьевой бак, а больше воды нигде не было.

Надо дожидаться ближайшей станции, там можно будет напиться воды. Но до ближайшей станции ещё часов пять езды.

Вдруг Ефим вспомнил про кран, через который заливали воду в паровоз. Он был снаружи, но можно было попробовать добраться до него.

Недолго думая, Ефим на полном ходу поезда, высунулся из будки машиниста и попытался дотянуться до нужного крана.

С первой попытки это не получилось. Лишь изловчившись, удалось достать до вожделенного крана и открыть его. Он стал жадно пить тепловатую воду, каждую секунду рискуя попасть, под бешено вращающиеся около головы огромные колёса паровоза.

Глава вторая

В конце июля 1914 года, после дальней поездки, Ефим возвращался домой, в село Верхняя Груня, Износковской волости, Льговского уезда, Курской губернии.

Жаркое летнее солнце уже клонилось к закату, но духота ещё не спала. Легкий ветерок приятно обдувал уставшее, но довольное лицо. Мысли Ефима были уже дома.

Он представлял, как вечером выйдет на улицу, встретится с друзьями, оставшимися в селе, а может, увидит и Дуняшу, дочь соседа, которая нанялась к какому-то купцу в прислуги в Курске.

Намедни — она обещалась обязательно приехать к родителям погостить.

Ефиму нравилась эта работящая и симпатичная девушка, да и она отвечала взаимностью.

Вскоре его нагнал возница на лошади с телегой.

— Здоров Ефим, — поравнявшись с путником, проговорил возница, остановив лошадь.

Это был Фролов Митрофан, односельчанин Ефима.

— Здоров Митрофан, — ответил Ефим.

— Ты домой направляешься?

— Да.

— Садись, подвезу.

Ефим забрался в телегу и поудобней устроился на душистом сене.

Сено было свежескошено. От него шёл чудесный аромат луговых трав. Пахло горьковато-сладким донником и слащавой медуницей, терпкой душицей и горьковатой полынью.

Митрофан стеганул лошадь и они, тронулись в путь.

— Был сёдне в уезде, так там сказывали, шо германец на нас войной прёт, — озабоченно начал разговор Митрофан.

— Да, — подтвердил Ефим, — ужо начали призывать в армию, мобилизация называется.

— Так сказывают, шо силища у него неимоверная.

— Но мы ж тоже не лыком шиты и не лаптем щи хлебаем, осилим супостата.

— И то верно, Рассея огромадная. Нас много. Мы ж его просто шапками могём закидать.

— Эко куда хватил: «шапками». Супостата принижать не стоит. Раз полез на нас, значит, силу чует. Но всё равно, нашей берёзовой каши он ещё отведает. Энто, как пить дать.

— Знамо дело мы его одолеем. Хотя ты вряд ли попадёшь в армию.

— Это ещё почему? — удивлённо, с обидой в голосе, спросил Ефим.

— Сказывали, шо старших сыновей в семье не призывают, а ты ведь старший в семье.

От такой новости Ефим даже опешил, это в его планы совершенно не входило. Он уже собрался идти в армию защищать Родину, а тут вот тебе какая незадача.

Да и что скажут сельские мужики, да бабы? «Здоровый бугай прячется за бабью юбку, да греет задницу на печке. Ходит по селу, сипом виляет» — так, поди, и скажут. Это ж срам то какой получается.

— Вот ещё! Ну и шо, шо я старший? Так шо получается: все наши мужики будут воевать, а я на печке сидеть, да за бабий подол хорониться! Так шо ли получается? Не, я не согласен! Я же не увечный, какой, али пришибленный, чтобы во время войны с супостатом, дома хорониться. Я тоже желаю защищать родную землю!

— Да ты не рви сердце, — стал утешать Митрофан, — дома ведь то же дел много. Кто ж будет хлеб растить для той же армии? Вот ты и будешь работать для общей победы над ворогом.

— Тебе хорошо рассуждать, тебя ведь должны взять, — удрученно проговорил Ефим.

— Была б моя воля, я бы и не пошёл. Ведь там и убить могут, а мне ещё пожить трошки охота.

— Как ты можешь такое говорить, когда супостат прёт на нашу землю? — возмутился Ефим.

— А шо я, шо я? — заюлил Митрофан, — Я человек маленький, мне шо скажут, то я и буду делать.

— Надо ж и самому башкой кумекать.

— Пущай господа кумекают, на то они и поставлены, да вуниверситеты заканчивали, что б кумекать, а наше дело десятое: сполняй, шо велят и баста.

— Зря ты так рассуждаешь, — начинал сердиться Ефим.

— Как могу, так и говорю, — зло ответил Митрофан и замолчал, хмуро уставившись на дорогу.

На этом их разговор прервался, и остаток пути проехали в полном молчании, сердясь друг на друга.

Прибыв в село, молча разошлись по избам, крайне недовольные друг другом.


В горнице Ефим столкнулся с отцом.

— Молодец Фима, вовремя приехал, — сказал озабоченно отец, — с Ванькой успеешь попрощаться, а то его завтра в армию забирают.

— А как же меня?

— Про тебя мне неведомо. Хошь, иди в волость, сам разбирайся.

— Обязательно пойду, — согласился Ефим, твёрдо решив, что если не призовут в армию, то добровольно пойдёт на фронт, драться с ворогом.

— Тогда иди, — зная, что первенцев пока не забирают и на призывном пункте ему дадут от ворот поворот, проговорил отец — Фроська вечереть соберёт, а завтра утром, с божьей помощью сходишь с Ванькой на призывной пункт и разузнаешь шо к чему.

Ефим вошел в комнату. Сестра Фрося слыша, что старший брат приехал домой, уже поставила на стол миску окрошки с квасом.

Мать у них умерла, когда Ефиму едва исполнилось четырнадцать, и теперь за хозяйку в доме хлопотала сестра. Ефим сел за стол, взял деревянную ложку и стал степенно есть, а насытившись, отправился спать.


Встав спозаранку, Ефим застал Ивана, среднего брата, за сборами на призывной пункт. Собравшись, братья вышли на улицу, и завернули к околице, направляясь в село Износково.

Вскоре их нагнало ещё с десяток односельчан, вызванных на мобилизацию. Идти сразу стало веселей и дорога, показалась не такой длинной.

Около призывного пункта уже столпилось много молодых и не очень крестьян из ближайших сёл и деревень. Стоял монотонный гул голосов, вносящий тревогу и неопределённость.

Время тянулось томительно долго, но вот вышел молодой фельдфебель и стал по списку выкликать по одному из прибывших крестьян и уводить в помещение.

Ефим предложил Ивану, что он пойдёт в армию вместо брата. Иван немного поколебался, но потом согласился.

Когда выкликнули Ивана, Ефим обратился к фельдфебелю:

— Господин фельдфебель, я хотел бы узнать, нельзя ли меня призвать в армию вместо среднего брата?

— Это надо спросить у господина прапорщика.

— А как это сделать?

— Следуй за мной, — сказал фельдфебель и вошел внутрь помещения.

Ефим пошел за ним. Вскоре они подошли к двери нужного кабинета.

— Жди меня тут, — властно проговорил фельдфебель и вошел в комнату.

Через несколько минут он вышел и небрежно проронил:

— Проходи.

Ефим неуверенно зашёл. Посредине кабинета стоял стол, за ним сидел прапорщик, листающий какие — то бумаги.

— Фамилия? — грозно проговорил прапорщик.

— Ливанов, — ответил Ефим.

— Иван?

— Ни как нет, Ефим.

— Зачем пришёл?

— Ваше благородие, я хотел бы пойти в армию вместо среднего брата Ивана, а то срам получается: старший брат будет на печке сидеть, а средний будет воевать.

— А ты что, старший из сыновей в семье?

— Так точно ваше благородие.

— Старших сыновей из семей мы пока не призываем.

— Вот и я говорю, что не справедливо так. Идёт война с ворогом, она может скоро закончиться, а я на неё не попаду.

— Не бойся, на твой век хватит. Но если желаешь, — немного подумав, сказал прапорщик, — можешь идти воевать вместо брата.

— При много вам благодарен, ваше благородие.

— Фельдфебель! Сделай замену в списках! Скажешь в канцелярии, что это я приказал, — скомандовал прапорщик явившемуся на зов фельдфебелю.

После выполнения всех формальностей, Ефим остался на призывном пункте, а Иван отправился домой.

Поздно вечером, после освидетельствования врачами, всех мобилизованных построили в четыре шеренги, и повели на железнодорожную станцию, где уже стоял пустой состав.

Новобранцев оказалось много, и вагоны были заполнены полностью. После того, как все погрузились, воинский эшелон простоял ещё некоторое время и только затем, как бы с неохотой, медленно тронулся в путь. Всё убыстряя и убыстряя с каждой минутой ход, унося Ефима и всех остальных от отчего дома, от родных и близких, в неведомую суровую даль.

Несколько часов Ефим с новыми товарищами трясся в прокуренном вагоне, а потом они прибыли на большую железнодорожную станцию губернского города Курска.

Их высадили из эшелона и расположили в казармах запасного полка, где предстояло освоить первые навыки военного искусства.


На следующее утро всех новобранцев распределили по ротам и взводам. Ефим попал во взвод вместе с Фроловым Митрофаном, которому так и не удалось отвильнуть от призыва. Митрофан был крайне удручён таким событием, но делать было нечего и он, старался подчиниться судьбе. Остальные односельчане попали в другие роты и взвода.

В тот же день новобранцев начали обучать построению, маршировке и винтовочным приёмам.

Особенно тяжело им доставалось на маршировке. Не все могли, с первого раза четко выполнять полученные приказы и это, приводило в бешенство взводного.

— Что ты как брюхатая баба раскорячился, ядрён твою кудель! — зло распекал он нерадивого новобранца, — я тебе чётко подал команду! А ты что творишь?

Новобранец хлопал глазами, краснел, как девица и потупившись, молчал от смущения.

Но особенно доставалось Филиппу Курочкину, по прозвищу «Курица», из соседней деревни. Он был очень невнимательным и когда командовали налево, он поворачивался направо, а когда же была команда направо, он поворачивался налево.

— Что ты, деревня, ядрён твою кудель, не знаешь где право, а где лево? — орал, сильно покраснев от натуги, взводный, — Где у тебя левая рука?

— Туточки, — говорил Курица и показывал правую руку.

— Какая ж она левая рука, ядрён твою кудель, — ещё пуще злился взводный, — это правая рука, а левая другая.

— Виноват, — огорчённо говорил Курица.

— Эх ты, деревня, привяжи к правой руке сено, а к левой — солому и вспоминай о них, когда будешь слышать соответствующие команды.

Но это мало помогло Курице, и он продолжал путать, лево и право.

Много нареканий получали новобранцы при изучении рукопашного боя при штыковой атаке.

Приёмы владения штыком они оттачивали на соломенных чучелах и опять, доставалось от взводного Курице, который никак не мог проткнуть чучело штыком.

— Ну, как ты колешь, как колешь, ядрён твою кудель, — орал взводный, — Чё, ты с ним возишься, как с писаной торбой? Это ж не писаная торба, и не баба, с которой ты собрался якшаться, а твой враг! Если не ты первый его заколешь, то он тебя заколет и, можно будет отпевать тебя, а тебе надобно живым остаться, чтобы дальше воевать с ворогом.

— Виноват, — повторял Курица всякий раз и вскоре снова допускал оплошности.

У Ефима тоже не всё сразу получалось. Как и многим, ему иногда доставалось от взводного, но Ефим старался добросовестно постигать воинские премудрости и вскоре преуспел в этом.

Учёба шла своим чередом, неделя сменялась неделею и наконец, настал день, когда новобранцы присягнули Царю — батюшке и стали солдатами Русской Армии.

После этого учеба продолжилась в усиленном темпе.

Лишь в середине сентября им сообщили, что они направляются на фронт в действующую армию.

В назначенное время их подняли по тревоге, построили повзводно, и повели на железнодорожную станцию.

На путях уже поджидал воинский эшелон. Их взвод и ещё несколько взводов роты поместили в один вагон, вскоре погрузились в эшелон и все остальные.

Состав постоял ещё некоторое время, как бы прощаясь с мирной жизнью тылового города, стараясь надолго запомнить, эти последние картины мира, и медленно двинулся на запад, на войну.

Глава третья

Известие о начале войны Григорий Иванович Михеев, купец первой гильдии, получил из газеты. В ней сообщалось, что в шесть часов вечера 18 июля 1914 года германский посол граф Пурталес посетил в Санкт-Петербурге министра иностранных дел С. Д. Сазонова и сообщил, что по решению его правительства с полуночи Германия находится в состоянии войны с Российской империей.

Эта новость сильно встревожила, Григория Ивановича.

Он грузно сел в кресло и задумался. Начало войны может много изменить не только в его судьбе, в судьбе близких, но и в судьбе всей империи.

Спустя час, как Григорий Иванович прочёл эту новость, приехал его друг и компаньон Филиппов Фрол Афанасьевич, держа в руке свежий номер газеты.

— Григорий Иванович, — начал уже с порога взволнованный Фрол Афанасьевич, — ты читал свежий номер газеты? Война началась!

— Да, читал, — ответил Григорий Иванович.

— Ну и что ты скажешь на это?

— А что сказать? Война уже давно зрела в Европе, но я не ожидал, что она начнётся так скоро.

— Я тоже. Но это даже хорошо, что мы будем воевать с Германией. Давно пора приструнить их! А то, поди ж, всюду у нас немцы. Куда ни кинь, на немца попадешь. В промышленности — немцы, в торговле — немцы, я уж не говорю о медицине и образовании, где их собралась тьма тьмущая, хоть пруд ими пруди.

— Ты совершенно прав! Это ж слыханное ли дело? Германия завладела почти половиной нашей торговли. Прав социалист — революционер Огановский, говоря, что Россия принимает черты германской колонии.

— Ну, это он, пожалуй, сильно сгустил краски.

— В том-то и дело, что не сгустил. Вон и в резолюции Союза южных российских экспертов указывается, что Россия должна освободить себя от экономической зависимости от Германии, которая унижает её как великую державу.

— Я что-то не слышал об этой резолюции.

— Как же, как же, о ней писали в «Биржевых ведомостях» ещё в марте сего года.

— Значит, я пропустил это сообщение. Но что же теперь будет?

— То-то ж и оно, что может многое произойти.

— Ну, немца мы быстро осилим.

— В этом нет сомнения. У меня есть знакомый в военном ведомстве, так он говорил по большому секрету, что у нас всего достаточно для ведения этой компании: и оружия, и боеприпасов, и обмундирования, и провианта, и фуража.

— Ещё б не хватало провианта! Только мы с тобой поставляем для армии несколько тысяч пудов в год. А сколько таких купцов по всей империи?

— Да, всего достаточно, да и людских ресурсов у нас много, так что немца мы должны одолеть и чем быстрей, тем лучше. Но что-то мы с тобой увлеклись разговором. Может чайку? У меня, Фрол Афанасьевич, есть превосходный английский чай, его мне недавно специально из Вест-Индии привезли. Он ни чем не уступает нашему Иван-чаю.

— Благодарствую, Григорий Иванович, с превеликим удовольствием откушаю чаю.

— Дуня! Дуня! — громко позвал горничную Григорий Иванович.

В комнату вошла скромно одетая, стройная, миловидная девушка, горничная Дуня.

— Дуня, сообрази-ка ты нам чайку.

Через несколько минут Дуня принесла горячий самовар с заварочным чайником и поставила на стол. Поставила сахарницу с кусочками сахара, два чайных блюдца, положила перед гостем и хозяином по чайной ложке, затем поставила по чашке чаю перед ними и вышла из комнаты.

— Отведай Фрол Афанасьевич настоящего английского чая. Наша Дуня его специально по английской методе заваривает.

— Откуда она их методу знает? Ведь явно Дуня из нашей губернии, из деревни, а в наших деревнях, англичан отродясь не бывало.

— Так это ж я её научил. Меня научил один английский купец, а я научил Дуню, вот теперь она и заваривает чай по всем правилам.

Над чашкой поднимался лёгкий пар, разнося по комнате своеобразный, но приятный аромат напитка.

Фрол Афанасьевич наклонился над чашкой и стал вдыхать, наслаждаясь непривычным запахом.

— Очень недурно пахнет, — отметил он.

— А ты отведай, отведай его, — потчевал гостя Григорий Иванович.

— Да, — проговорил Фрол Афанасьевич, отхлебнув немного напитка и почувствовав приятный, слегка вяжущий вкус чая, — отменный напиток, отменный.

— А я что говорил! Его пить — одно наслаждение. Ты вот ещё сахарку кусочек, другой возьми, попробуй в прикусочку. Это тебе лучше позволит, оценить сей напиток.

Фрол Афанасьевич, расколол сахар специальными щипчиками и маленький кусочек положил в рот, запивая чаем.

— Да, божественный напиток, — проговорил он, — действительно, сей чай ничем не уступает Иван-чаю, а аромат, пожалуй, лучше.

— Вот видишь, я, что зря тебе предлагать не буду, — самодовольно проговорил Григорий Иванович, продолжая с наслаждением прихлёбывать заморский напиток, — пожалуй, скоро англичане перестанут закупать у нас Иван-чай, а перейдут на чай из колоний.

— Вряд ли, наш чай закупается многими странами. Да и пользы человеку от него много. Он силу, бодрость и здоровье даёт, а английский чай, ещё неизвестно какую пользу несёт.

— Это верно. Наш чай очень полезем человеку, особенно мужеского пола. От него вряд ли кто откажется.

Компаньоны прервали разговор и сосредоточенно начали наслаждаться чаем, погрузившись каждый в свои думы.

— Меня вот что тревожит, — после некоторого молчания проговорил Григорий Иванович, — как бы война с немцами не повлияла на устои монархии.

— Монархия сама себя дискредитирует, — задумчиво проговорил Фрол Афанасьевич, — виданное ли дело, что б какой-то безграмотный мужик давал советы царственной особе.

— Да, — подхватил Григорий Иванович, — мне знакомый из военного ведомства тоже, что-то об этом сказывал. Это уж, совсем ни в какие ворота не лезет, совсем осквернили святую Русь.

— Поэтому чего удивляться, что все не довольны этим.

— Да ещё, вон пишут в газетах, опять бастуют рабочие в Петербурге и Москве.

— А этих я вообще не понимаю. Ещё лет десять назад, на крестном ходе в Коренной пустыне я встречался с Саввой Морозовым, так он сказывал, что для рабочих он создаёт все условия для жизни и работы. Есть возможность поесть на заводе. За полторы копейки там давали на обед борщ, кашу с мясом и компот из сушеных яблок.

— Так это очень даже неплохо.

— Не то слово, это хорошо по нашей жизни. Для рабочих из других мест, а особенно из деревень, Савва обустроил специальные дома. Там они могут жить не только в одиночку, но и семьями.

— Это тоже неплохо.

— Если же у кого из семейных, есть маленькие дети, то им создал детские заведения, где рабочие — родители могут оставить ребенка под присмотром воспитателя, там ребенок будет накормлен, напоен и под присмотром. Чтоб родители спокойно работали, а не беспокоились о чаде.

— Но ведь не все такие, как Савва. Многие промышленники не заботятся о рабочих.

— Хороший хозяин должен заботиться о работниках. Ведь когда у рабочих налажен быт и все хорошо в семье, то они лучше работают. Больше приносят прибыли хозяину. У них не возникает мысли бастовать.

— Это верно, вот только не все это понимают.

— Кто это не понимает, тот и получает кучу неприятностей на голову.

— Совершенно справедливо! Нет государственного мышления у многих промышленников. Да ещё эти смутьяны — социалисты, которые революционерами себя прозывают, продолжают народ искушать, как демоны — искусители.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 115
печатная A5
от 427