Бесплатный фрагмент - Жизнь нас поимеет

Долгими метаниями в поисках хорошей жизни меня занесло в кабаре. Он нашёл меня после ранения. Мне сразу показалось, что я стала для него чем-то большим посреди этого хаоса. Под утро, когда канкан разврата стихал и в воздухе оставался только горьковатый привкус кофе, он уводил меня в крошечное ночное кафе на углу. Я жадно ловила каждую его фразу, слова падали в моё воображение тяжёлыми каплями фронтовых будней. За первую ночь я исписала две упаковки салфеток — на них мелькали военные жаргонизмы и неожиданные лирические откровения. Каждая новая встреча была исповедью. Я брала блокнот и уже писала понемногу, а он, опёршись локтями о стол, медленно изливал свою душу — откровенный рассказ человека, чья жизнь теперь измерялась не часами, а звуками канонады. Я погрузилась в его мир «до» и «после», в котором сама жизнь обретала новый, острый смысл.

1. Сто лиц, а тут мы

Первые два дня дома стали откровением — меня никто не ждёт. Дети гостили у бабушки, окутанные её заботой и теплом. Местонахождение жены оставалось загадкой. В квартире, среди вещей и воспоминаний, царила леденящая пустота. Пазл жизни рассыпался, меня захлестнула волна отчаяния. Захотелось заглушить пустоту, погрузив себя на самое дно.

*

Вышел в сторону потребления иллюзий свободы. Сегодня снова за стойку, за шейкер, за чаевые. В бар попал к девяти. Народ только подтягивался. Атмосфера, пропитанная блаженной истомой отдыха, была как перегретый парник порока. Пятничная ночь пахла сигаретным дымом, дешёвыми духами и невыполненными обещаниями. Вот она, первая бомба ночи — юность прошедших будней, заблудившаяся в неоновых джунглях. Шот за шотом она тушила огонь внутреннего бунта.

— Малыш, может, тебе хватит? Твоя норма уже давно на пределе.

— Лей давай! Ночь только начинается!

В угаре её слова разбивались грохотом музыки.

— Тебе явно хочется поведать тайны. Я весь во внимании.

— Да что тут рассказывать? Жизненный треш и только…

— Ну, давай. Я готов. Жги.

— Да устала… Отец мозги выносит по учёбе. Братья — говно. Один — торчок, постоянно: «Денег займи»! Второй — нотации читает по поводу моего дружка. Просто устала…

— А мама?

— Мать? — вопросительно посмотрела она, отчётливо выплюнув: — Шляндра.

Некоторое время я молчал, наблюдая за раскалявшейся обстановкой в баре. Затем продолжил, пытаясь врубить дурачка.

— Мамка гуляет?

— Гуляет?! Вешает лапшу на уши отцу, а сама летает на Бали к хахалям! Отец типа не знает, хотя на самом деле закрывает на это глаза!

— В чём твои проблемы?

— Она пытается учить меня моральным ценностям! Братья в этом ей способствуют!

Вот оно, «облико морале», набравшее скорость, но замкнутое в себе. Бар наполнялся дымом безысходности.

К стойке прибивались прожаренные личности, как мотыльки, летели на свет в стакане со льдом.

— Паренёк твой где?

— Мудак обещаний, шоркается с моей подругой, — бросила она, закидывая очередной шот.

Меня отвлёк мужик с хриплым возгласом: «Налей виски с колой!» Механически выполняя заказ, я прокручивал разрозненные фрагменты её исповеди. Картина типичных событий большого города.

— Смысл цепляться за мудака?

Искренне удивлялся её гормонам саморазрушения.

— Ты сам мудак среди мудаков!

Она пристально смотрела пьяным цинизмом мне в глаза.

Я замешкался, пойманный в ловушку собственного вопроса. Стал подливать мужику виски. Он жадно глотал янтарную жидкость. Да, мы все здесь мудаки, любовь превращается в товар, дружба — в сделку, а счастье — в мимолетную иллюзию утреннего похмелья. Боимся увидеть в зеркале своё истинное лицо.

Стараясь поддерживать беседу, я закидывал незначительные фразы. К малышке подошел парень, обняв её сзади.

Вот и хахаль. Высокий, прокачанный, волосы цвета каштана, зализанные с пробором — брутальный альфач. Девочкам такие нравятся. Понятно, почему он гуляет.

Прислушивался к их разговору.

— Я на минутку в уборную, и можем ехать.

Как только она скрылась, решил проявить мужскую солидарность и лёгким движением дёрнул его за рукав.

— Мужик, твоя красотка в курсе, что ты гуляешь! Будь осторожен!

— Ты что, браток, спятил? — ухмыльнулся он, поправляя воротник. — Я «мужик на час». Она часто меня вызванивает.

Вот это поворот! Девушка вернулась из уборной. Обнявшись, они исчезли.

Слева на высоком стуле сидел коренастый мужчина, похожий на заводского рабочего, решившего спустить недельную зарплату в баре. Он смотрел сквозь меня, фокусируясь на пустоте.

— Эй, приятель, всё нормально? Перебрал? — спросил я, тревожась.

Он говорил медленно, взвешивая слова:

— Сижу, наблюдая, как пульсирует человеческий ритм вокруг тебя. Поражён увиденным.

— Москва всегда так живёт. Ты приезжий?

— Я местный, но потерял место. Что творится тут? Зачем мы там?

Допив содержимое стакана, он окинул бар тяжёлым взглядом и продолжил свою речь, направляясь к выходу.

— А я отвечу сам. Мы не способны понять друг друга, но упорно ищем смысл происходящего вокруг. Пока одни тут куражатся в пьянках, наши ребята там бьются за нас.

Что тут я могу сказать? Работа в баре неизбежно сталкивает тебя с безнадёжно больным обществом, и с каждым днём ему становится хуже.

2. Там, где нас нет

Безмятежное спокойствие овладело мной, взгляд застыл. Две маленькие бусинки погружались в дремоту усталости. Птицы спасения улетели вдаль. Я остался лежать, не в силах пошевелиться, убаюканный бессилием. Что это было? Бурно кипящая жизнь или смерть играла свою роль?

*

Четвёртые сутки земля стонала под лопатами. Окоп, словно змея, извивался вдоль линии соприкосновения. Гробовую тишину нарушал скрип металла о землю. Во время скудной обеденной трапезы царило молчание. Жевали медленно, без аппетита, ложки позвякивали о металлические котелки. Мысли тяжёлые, как комья земли.

Мне кинули две сопли на погоны, принял под командование второе отделение третьего взвода первой разведывательной роты отдельного штурмового батальона. Определили в подчинение две души с совершенно разными характерами. У каждого своё на уме, но лишних вопросов не задают. Война, о чём тут говорить. Вот и взводного нашего прямиком из институтских стен на передовую кинули. Лейтенант Любин Виталий Сергеевич — молодая, неокрепшая душа, и сразу мобиками командовать.

Он как слепой, растерянный щенок, только глаза продравший. Оторванный от материнской сиси, а тут целый взвод — двадцать бойцов.

После каждого совещания возвращался в окоп как тень, потерянный, будто пытали огнём. Эх, это не Ромка Антонин. Тот командовать умел, держал взвод в ежовых рукавицах. Жаль мужика: пуля — дура, снайпер — сукин сын.

Любин плёлся еле-еле, взгляд потухший, в землю.

— Добрыня Никитич, подойди ко мне, — произнёс он, не поднимая глаз. — Тут такое дело. Даже не знаю, как сказать…

— Командир, мы не на банкете! Говори как есть!

— На совещании озвучили продвижение по нашему направлению тяжёлой техники с поддержкой артиллерии. В любой момент ждём. Задача — удержать позиции. Запросили авиаподдержку…

— Да как так, командир?! Нас тут меньше сотни, одна рота! Нас же просто…

Буквально в тридцати метрах взметнулся фонтан земли и огня. Инстинктивно схватил взводного и рухнул в окоп.

Земля вздыбилась, содрогнувшись от оглушительного рёва артиллерии. Мы не смели поднять головы. Нас засыпало землёй с камнями. Собравшись с духом, я приподнялся оценить ситуацию. Боже! Кровь застыла в жилах — танки!

Резкий тычок. Че вырвал меня из оцепенения.

— Вон, глянь!

Я повернулся, увидев нашего взводного, сжавшегося в окопе. Его била дрожь, сквозь зубы — шипение, словно его вытащили из ледяной проруби.

— Мы все умрём, не хочу умирать…

Я подскочил к нему, схватив за плечи.

— Ты как, командир?!

Глаза впились в меня безумным взглядом.

— Умрём! Все умрём!

Каждый новый взрыв расшатывал его рассудок, стирая грани реальности. Голос Че прерывался грохотом прилётов по нашим позициям.

— Уходить надо! Скоро вплотную подойдут!

Вдоль линии окопа отчаянно отстреливалась наша рота. Силы слишком неравны: девять пулемётов, сотня гранат и автоматы против танков и артиллерии. Жалкое подобие сопротивления, ведущее к неминуемой гибели.

Взводный лихорадочно грёб землю под собой, бормоча бессвязные слова. Его колотило в эпилептическом припадке. Я сорвал с его разгрузки аптечку, дрожащими руками достал ампулу промедола, начал накручивать иглу. Че, заметив мои действия, схватил меня за руку.

— Ты что творишь?! Это на экстренный случай!

Я резко одёрнул руку.

— Знаю! Ты на него посмотри! У него этот случай! Ему край!

Обернувшись, вцепился одной рукой в плечо взводного, другой сквозь грубую ткань кителя вонзил иглу, впрыскивая промедол в бушующее сознание. Минута — и тело обмякло, голова безвольно откинулась вправо, как у сломанной куклы. Артобстрел продолжал молотить. Закоренелый атеист в эти минуты наверняка обратился к небесам.

Взрыв. Меня засыпало землёй, глаза залепило пылью. Сквозь боль и страх схватила сильная рука Че. Голос звучал как приговор: «Мы не жильцы, браток. Давай прощаться». По другую руку взводный, потерянный ребенок, бессвязно бормотал себе под нос, пуская пузыри слюны. Мир сжимался в ощущении неизбежного конца.

Небо разорвал резкий свист, размытым пятном рассекая воздух. Из голубой дымки проявились они — стрижи, спасение. С яростным криком они обрушились на врага, нанося сокрушительные удары по тяжелой технике и артиллерийским позициям. Противник вздрогнул от мощного авианалёта. Стрижи, разъяренные хищники, заходили на новые атаки, не давая противнику опомниться, обращая его в бегство.

В одно плечо упирался Че, в другое — обмякший взводный. Вокруг повисла тишина, пропитанная запахом гари и пороха. Мы выжили. С трудом выполз из окопа и тут же рухнул.

3. Реабилитация

Тихий шёпот ветра, пение птиц, неторопливые шаги персонала санатория «Фата-моргана». Атмосфера, сотканная предвкушением нового дня. Прекрасное место отдыха, не считая подмосковной духоты. Лето томило на медленном огне, добавляя специи из ароматов хвои и полевых цветов. В таком идеальном укладе реабилитируюсь вторую неделю.

Номер прост, без излишеств, советский стандарт. Именно в такой простоте кроется истинное счастье. На массивном комоде с потемневшим от времени зеркалом стоял виниловый проигрыватель, выполненный в стиле небольшого кейса с пожелтевшими металлическими застёжками. По слою пыли было понятно, как давно им пользовались. Рядом, на стеклянном столике, выдавал картинку телевизор. При включении я убрал звук до нуля, дабы не нарушать хрупкую тишину. Изредка исподтишка бросал взгляды на экран. Беззвучно мелькавшие кадры не вызывали ни малейшего желания поднять громкость. По утрам мне не хотелось отрываться от уютного стула на балконе. Солнце начинало свой путь, лениво выкатываясь. Интересно, где сейчас Любин?

*

Вчерашний день мёртв, сегодняшний сделал первый глоток воздуха. Момент наступил. Смысл просыпается не спеша, сонно потягиваясь под серовато-голубым небом. Нужно идти. Ноги привели меня в столовую. Утренний завтрак состоял из рисовой каши, отварного яйца и чая. Возле каждого места аккуратно лежал прописанный дневной рацион медикаментов. Разноцветные таблетки, среди которых выделялась пластинка, напоминающая по вкусу фруктовую пастилу. В описи на столе подробно расписан временной приём лекарств в течение дня, но такие мелочи — удел слабаков, слепо следующих предписаниям. Сгребая фармацевтическую радугу в горсть, прямиком отправляю в рот. Желудок разберётся. Едва успел проглотить первую ложку каши, за столик подсел прапорщик Филипп Филин — коренастый мужчина средних лет с залысиной и густыми усами. Честно говоря, даже не помнил его отчества, да и необходимости в этом не возникало. Филипп был большой любитель поговорить и всегда сам заводил беседу.

— Доброе утро, Добрыня Никитич! Как вам утренний дайджест?

— Доброе, доброе! Не понимаю вас, о чём речь?

— Ну как же! По всем новостям трубят, как наши разгромили целый танковый батальон, больше сотни единиц техники. Вы не в курсе?

За моей спиной раздался голос с лёгкой усмешкой.

— Вы верите во всякие фейки, уважаемый. Это нейропобеды, истина на передовой.

С этими словами за столик присел Климентий Петрович Капустин — командир 45-й штурмовой бригады, прошедший путь от лейтенанта до майора за три года, проведённых в самом пекле сражений.

Даже находясь на излечении, Климентий Петрович неизменно носил маскхалат чёрного цвета и ботинки болотного оттенка. При его худощавом телосложении и росте под метр девяносто одежда на нём развевалась, как флаг на флагштоке. Обменявшись рукопожатием со мной, он протянул руку Филину, который осадил Капустина.

— Разгром есть разгром, каким бы он ни был.

В этот момент таблетки начали действовать. Возникла необходимость покинуть столовую, дабы не оказаться втянутым в жаркую дискуссию. Самочувствие стало шатким. Совершив пируэт по-французски, я направился в парковую зону отдыха и рухнул на скамейку перед водной гладью. Надевая солнцезащитные очки, я ощущал полный контакт пилюль с мозговым отделом.

Солнце, не успевшее набрать силу, ласково касалось поверхности воды, которая, как полированное серебро, отражала нежно-голубое небо.

Возле заводи сидел мужичок, фигурка казалась едва различимой среди зелени. Его плавные движения удилищем создавали идеальный утренний пейзаж. Погружение в единение с природой. Меня захлестнуло неудержимое желание разделить прекрасное чувство — легкой охоты. Через мгновения я стоял напротив него — мужчины лет сорока, в песочной форме, жёлтые сапоги завершали образ. При невысоком росте голова казалась гигантской. Он напоминал деревенского мужичка, загоревшего от работ в поле.

— Клюёт? — тихо спросил я.

— Да как сказать… Рыбу в начале сезона запустили. Вялая, откормленная сильно, карп даже на кукурузу неохотно идёт.

В его словах было приглашение к диалогу.

— И давно тут? — продолжал я, чувствуя себя частью обстановки.

— Да, с полчетвертого. Вон, бери удочку на два колена, — кивнул он на чехол с запасными снастями.

Без раздумий взял удилище, представляя свой первый заброс. Вот она, жизнь! Уединение, пронизанное спокойствием души. Подойдя ближе, заметил толстый рубец, опоясывающий его шею.

— Кукурузой угостите?

— На пустой крючок удача к вам не пожалует, — ответил он с лёгким сарказмом. В обмен на его улыбку я протянул руку.

— Добрыня.

— Дайте угадаю, Никитич?

Мы рассмеялись. Пожимая руку сквозь смех, он представился:

— Пархоменко Пётр Сергеевич.

Нанизав кукурузу на крючок, совершил первый заброс. Присев на мягкую траву, расслабился, погрузившись в созерцание поплавка. Мой внутренний мир ликовал, купаясь в безмятежности. Время растворилось.

— Отдыхаете или лечитесь? — спросил Пётр Сергеевич.

Я медленно повернул голову к собеседнику.

— На реабилитации. Вы какими судьбами в этом прекрасном месте?

— Последний этап восстановления после трансплантации головы.

— Что?

Я застыл от его слов.

— У вас клюёт! Что вас так удивило? — спокойно говорил он, не отвлекаясь от процесса.

— Ну… гхм… — я перевёл взгляд на поплавок, скрывшийся под водой.

Резко подсёк. Блеснул карп, чуть больше ладошки. Маленькая победа казалась незначительной на фоне шокирующего откровения. Снимая рыбу с крючка, погрузился в процесс. Он повернулся ко мне.

— Вы не ответили на вопрос.

— Простите, но не каждый день услышишь такое.

— Понимаю вас. При обстреле моих позиций уцелела лишь голова, но ничего секретного, наши давно закупают искусственно созданные китайские образцы тел, — с гордостью проговорил он. — Новости смотрите чаще.

— Да… давненько звук на телевизоре не включал, — пробормотал я. — Вы такой первый?

Он рассмеялся, откинув голову назад.

— Что вы! Первый?! Первый тот, кто первый в нашем огромном болоте!

Он провёл рукой вдоль воды, продолжая расхваливать прогресс.

— Китайское тело, наша голова, мы сдерживаем полмира. Сами понимаете, люди в стране в дефиците, но самое главное — наши мозги.

Я задумался. Привычная реальность рассыпалась, уступая место невероятному.

— Сдерживаем? А раньше сдерживали нас!

Ей-богу, сюрреализм, но при этом захватывающий. Таблетки горстью лучше не пить!

4. Подработка в кабаре

Жизнь пропускает нас сквозь жернова событий, и в моменте перестаёшь ждать от людей конкретики. Разочарование уходит, непонимание тает, оставляя отстранённое удивление. Лес посреди каменных джунглей кажется чудом: вокруг небоскрёбы, эстакады, асфальт, а здесь — зелёный островок, заноза в теле мегаполиса. Вон БМВ с номером 911, вся во мху, страховка — 2005-го. На этом месте оборвалась чья-то история, а машина стала памятником прошлого, застывшим в настоящем.

*