Бесплатный фрагмент - Жизнь и приключения человека из Советского Союза

Повесть «Белое солнце пустыни»

Глава 1. Эдил и Райхан

Я и мой друг Эдик уже три месяца находимся на реке Или, в посёлке Джедели, это, не доезжая восемнадцать километров до рыбачьего посёлка Куйган, дельта Или. Здесь река и впадает в Балхаш.

Эдик, а по-казахски Едыл, профессиональный строитель, прораб, инженер, правда, последние годы у него что-то пошло не так, что-то надломилось. Как часто бывает в жизни: «Стакан, развод и потеря себя». Наша бригада тоже состояла из таких ребят, которым зелёный змей перешёл дорогу. Многие также были в разводе, должны были платить алименты своим детям, но постоянная пьянка, такие же друзья не давали выполнить эти святые для мужчины обязательства.

Мы все алмаатинцы, тринадцать человек, в бригаде сухой закон, но по воскресеньям полагается по две бутылки пива, банный день. Деньги на руки никому не даю, с почты отправляем родителям или жёнам. Рабочий день с шести утра до семи вечера, питание три раза в день и пачка сигарет «Прима».

Работа идёт слаженно, простоев нет, администрация колхоза довольна, ребята тоже. Здесь уже пять лет стоит заброшенный каркас длинного здания из кирпича и под крышей. Это должна была быть больница. Бывший глава колхоза разбазарил деньги, и его сняли. Мы заключили договор с новым председателем на полную отделку здания.

В эти жаркие летние дни приехала жена Эдика. До этого он целый месяц вечерами ходил на почту, звонил домой. Райхан была очень рада, что Эдик работает, постоянно трезвый и всю зарплату прислал им, в семью. Дорога не ближняя, пятьсот километров, зато автобус вечером подъезжает к нашей стройке. Счастливый Эдик встретил свою Райхан и познакомил нас.

Всю неделю мы с Эдиком показывали Райхан лучшие места, которые мы знали. Это были небольшие лесочки на разливах Или, с зелёными, заросшими сочной травой и разными цветами, а также множеством молодых деревьев и кустарников. Эти островки были как оазисы, как зелёные поплавки на фоне жёлтой полупустыни.

Мы выходили с утра пораньше, пока не так жарко. Шли по выжженной солнцем степи, переходящей в песок, обходя небольшие барханы. Я шёл впереди, в огромной соломенной шляпе, Эдик, чуть прихрамывая, шёл с Райхан под руку. Эти переходы, особенно ходьба по горячим пескам, сильно утомляли уже немолодую пару, но усталость сразу проходила, стоило нам подойти к берегу Или. После утомительной жаркой полупустыни нашему взору открывалась прекрасная картина.

Очаровательный зелёный оазис омывался с обеих сторон чистыми водами Или.

— Эдик! Я и не думала, что здесь такие красивые места, это же настоящий цветущий парк, — и, как молодая девушка, она быстро сбежала к реке.

Места здесь неглубокие, где-то по пояс, мы спокойно перешли на остров. Пока Райхан любовалась красотами, я накинул большое покрывало на молодые деревья, получился приличный навес. Вода была тёплая, вдоволь накупавшись, мы с аппетитом ели жареную рыбу, с утра приготовленную нашим поваром. Так мы развлекали нашу гостью.

Прошла неделя, часто Эдик с женой уходили сами на целый день куда-нибудь на пляж. Было видно, что у них всё складывается нормально. Как-то вечером за ужином Райхан спросила меня:

— Тимур, а мы на рыбалку пойдём? Я так и не видела, как вы рыбачите.

— Хорошо, давайте сходим, — согласился я. — Завтра идём на наше место.

Утром, после плотного завтрака, на котором всегда присутствует рыба, она лежит в огромном тазу, жареная с вечера, каждый берёт сколько хочет, мы, взяв снасти, отправились на рыбалку. До реки недалеко, метров двести, пройдя посёлок, мы вышли на своё место.

На реке не было никого, утро было не жарким, слегка дул ветерок. Разобрав снасти, мы с Эдиком забросили по удочке и стали ждать. Каждое утро мы на этом месте рыбачим, и всегда здесь хороший клёв.

Райхан внимательно следила за нашими удочками, у меня стало клевать.

— Клюёт, клюёт, Тимур! Ваша удочка, — она возбуждённо показывала на поплавок.

Действительно, поплавок скрылся под воду, леска натянулась.

— Райхан, возьмите удочку, резко подсеките.

Она удивлённо посмотрела — правда, можно? — и, не дожидаясь ответа, подняла удочку и дёрнула.

— Есть! — сказал Эдик и подошёл к жене. — А теперь тяни её.

Райхан неуклюже стала поднимать удочку, со словами:

— Там есть рыба, — радостная вытащила на берег килограммового сомика.

Её счастью и восторгу не было конца. Она радостная крутилась вокруг рыбы, пританцовывая босыми ногами:

— Я поймала рыбку, ура!

Радостный Эдик смеялся, вытирая появившиеся слёзы.

Потом Райхан вытащила ещё двух лещей, она радовалась, как молодая девочка.

— Эдик, почему ты не ловишь рыбу, почему у тебя не клюёт?

Удочка Эдика всё это время молчала, а он только курил и радостно смеялся:

— Тимур, смотри, — и прокуренным до желтизны пальцем показал на тот берег.

На том берегу, в метрах пятидесяти, на самой отмели, прямо возле берега, среди редких камышей, виднелась огромная спина рыбы.

— Это сазан, — определил я.

Он спокойно себя чувствовал на отмели, поедая молодой камыш. В этом месте река плавно переходила в небольшой пляж, шириной метров три, затем — отвесный берег.

— Далеко, Тима, не докинешь, — сразу понял Эдик мою затею.

Я быстро схватил сумку и вытащил Серёгин закид. Его мне оставил мой друг и одноклассник, мы с ним начинали эту работу, но через месяц он ушёл на вольные хлеба с одной молодой, но очень ушлой женщиной.

Быстро, но аккуратно разложил леску на песке. Достал жмых — это остатки от прессованных семечек. Нацепил на них пару крючков, стал боком, левым плечом вперёд, взял в руки свинцовую бляху, сильно раскрутил леску. Она запела, как струна, издавая нарастающий звон. Направил руку на цель и отпустил леску.

Мы все трое наблюдали за полётом свинца, как он набрал высоту и бесшумно упал на песок, прямо напротив заданной цели.

— Попал, Тима, — Эдик, Райхан, да и я сам радовались удачному забросу.

Свинец лежал на песке прямо напротив огромного сазана. Я стал осторожно перебирать леску, пытаясь не спугнуть рыбу. Вот, наконец, свинец дёрнулся, я стал подтягивать его к воде.

— Тима, потихоньку, — подсказывал мне с нетерпением Эдик.

Сазан был в трёх метрах от берега, и когда свинец достиг воды, я сделал три больших шага назад, чтобы точно подтянуть крючки к рыбе.

— Всё, крючки на месте, ждём.

Сазан оставался там же. Мы трое замерли в ожидании и безотрывно смотрели на рыбу. Пару минут всё было спокойно, но вдруг сазан встрепенулся и ушёл в глубину. Я быстро стал подтягивать леску, она шла без натяжки, потом резко рванула и потащила в сторону. Я слегка стал спускать, теперь она ослабела, я быстро стал вытягивать леску, стараюсь быстрей подтащить рыбу к берегу.

Вот она уже на отмели.

— Эдик, приготовься, заходи осторожнее, обойди её.

До берега оставалось уже пару метров, он стоял сзади неё, расставив руки как грабли.

— Выкидывай, давай, — кричал я, как когда-то также кричал мне Серик.

Эдик выкинул рыбу на берег. Мы все трое заорали от радости. Огромный сазан подпрыгивал и трепыхался перед нами. Райхан была в восторге:

— Я в жизни не видела и не знала, что можно спланировать и поймать так рыбу. Тимур, вы просто молодец.

— Нет, я только подвёл её к берегу, а Эдик её поймал, выкинул на берег. В детстве, восемнадцать лет назад, мой друг Серёга тоже поймал такую рыбу, а я не смог её выкинуть на берег. Да, я об этом помню всю жизнь.

Рыбу мы завернули в покрывало, спасая от мух, быстро искупались и отправились на свой стан:

— И всё-таки, я её поймал

Глава 2. Стройка

Совхоз «Джедели». Восьмидесятый год, начало июля, пекло. Вот уже четвёртый месяц мы, тринадцать алмаатинцев, строим посёлковую больницу. Работы в основном идут внутри здания, это спасает всех от страшной жары. Благодаря тому, что у нас сухой закон и удлинённый рабочий день, работа продвигается быстро и качественно.

Прошла Московская Олимпиада-80. Конечно, жаль, что мы её не посмотрели, да и электричества у нас не было. Правда, у нас был транзистор, подключенный к тракторному аккумулятору и настроенный на «Маяк», московскую станцию. Он работал круглые сутки, и все знали результаты соревнований. Между новостями и спортивными передачами слушали концерты советской и зарубежной эстрады. Вся эта цивилизация находилась в самом центре здания. Прикрученная лампочка от автомобиля хоть как-то освещала тёмный коридор в ночное время. Почти у каждого из нас был фонарик-жучок. Это как ручной эспандер: руку качаешь — свет горит и громко жужжит, как жучок, батарейки не надо.

После того как супруга Эдика, Райхан, уехала домой, мы вдвоём переехали в крайнюю комнату. Здесь всё уже было готово. Мы разувались на пороге и с удовольствием ходили босиком по свежевыкрашенным деревянным полам. Посередине было огромное окно, по краям стояли две кровати, и над ними повесили марлевые массаханы от комаров. Жить стало намного комфортнее.

Работа заканчивается в семь вечера, и мы всей бригадой шли на Или, на наш пляж. Пройдя метров двести через посёлок, выходили чуть левее. Здесь можно было порыбачить, а немного ниже, чтобы не мешать рыбакам, покупаться. После жаркого трудового дня ребята с удовольствием плавали и ныряли в тёплых прозрачных водах Или. Вдоволь насладившись чистой водой, остыв от изнурительной жары, они брали удочки и закиды, подымались метров на сто выше и рыбачили. Клёв всегда был отменный.

Пойманную рыбу тут же чистили и потрошили, а затем резали на куски для жарки. На столе у нас всегда была вкусная жареная рыба. Её было так много, что каждый ел сколько хочет и когда хочет. Каждый день у них было два часа счастья, плюс один день банный. Вместо бани опять была река. Но здесь они уже отдыхали с пивом. Купались, стирали, рыбачили. За деньги не переживали — я отправлял их в Алма-Ату: жёнам, родителям, родным. Всё было отлажено.

Местное население относилось к нам хорошо, правда, в начале были небольшие непонятки, но я быстро их уладил. Все с нетерпением ждали окончания стройки, людям нужна была эта больница. По вечерам, если в клубе было хорошее кино, мы всей бригадой, переодевшись во всё чистое, хорошо побрившись, ходили в клуб. Так прошло три месяца.

Как-то утром за чаем Эдик завёл разговор:

— Тимур, как ты думаешь, может быть, мы выпросим у председателя колхоза трёхдневный отпуск для всей бригады? Всё-таки мы работали всё это время почти без выходных, как говорится, от зари до зари. Здесь очень много разных красивых мест, где мы могли бы вдалеке от населения спокойно отдохнуть на природе, выпить.

При последних словах Эдика в нашей кухне стало совсем тихо, все взгляды были обращены в мою сторону. Все молчали, никто не ел, не пил чай. Я выдержал минутную паузу. Для меня это было впервые. Я привёз двенадцать человек с разных концов города, людей, которые не могли себя сдержать от беспробудной пьянки. И Эдик с Салакпаевым Сериком в том числе. Все они были бездельниками и беспробудными пьяницами. Почти у всех за плечами тюремные сроки. Как говорилось в то время, отбросы общества. Среди них я был самый молодой, тринадцатый. Мне было тогда двадцать пять лет.

Я понимал, что на мне большая ответственность за всех нас и за стройку. Я был полон сил, уверен в себе, бригада слушалась меня беспрекословно, меня уважали. Я ещё раз обвёл всех взглядом.

— Ну что, Эдик, мы все заслужили отдых. Я не против. Давай прямо сегодня с утра и зайдём после планёрки к председателю.

Сразу после этих слов в нашей кухне, после минутного молчания, воцарился весёлый праздничный настрой, ребята радовались, как дети. Мы с Эдиком вышли из-за стола и отправились к председателю.

После планёрки, которую каждый день проводил прораб, мы зашли в кабинет председателя. Администрация колхоза была очень довольна нами. Выслушав нашу просьбу, нам дали три дня отпуска, выделили машину, которая должна была отвезти нас и привезти обратно.

В тот же день в сельпо мы закупили продукты на три дня, спиртное, всё погрузили в бортовой ГАЗ-51. Затем накидали матрацы, посуду, в общем, всё для пикника. Бригада уместилась сверху, мы с Эдиком сели в кабину. Старенький бортовой ГАЗ-51, надрывно рыча, с трудом пробирался по занесённой песком улице. На ухабах машину кидало из стороны в сторону. Мотор так ревел, что казалось, вот-вот он заглохнет. Опытный водитель врубил первую скорость, и машина вырвалась из песочного плена.

Преодолев все препятствия, советский газончик выскочил на асфальт и бодро рванул в сторону Куйгана. Нас обдало горячим ветром полупустыни. В обед будет пекло. Но все эти аномалии природы нас не пугали. Впереди три дня отпуска на Или.

Проехав километров пять, машина свернула налево, на просёлочную дорогу. Опять старый газончик, рыча, уверенно продвигался по ухабам и песку. Через пару километров мы подъехали к берегу Или. Машина остановилась в трёх метрах от кромки обрыва. Стало совсем тихо. Эту тишину нарушал многочисленный щебет и пение птиц, доносившиеся откуда-то снизу.

Мы стояли в машине и, как заворожённые, смотрели на это райское чудо. Внизу перед нами протекала река Или. Видать, весеннее полноводье слегка подмывало берега, и в этом месте образовалась чаша. Посередине — небольшой остров в виде косы, метров сто длиной и шириной метров сорок. Он делил реку на два рукава. Река в этом месте была спокойная и омывала берега с обеих сторон. Весь островок зарос высоким кустарником ивы. Небольшие полянки были покрыты мягкой нежной травой со множеством разнообразных цветов, над которыми кружились разноцветные красивые бабочки и пчёлы.

Эта буйная, изумрудно-зелёная картина поражала нас своей девственной красотой на фоне жёлтой, выжженной полупустыни.

— Эдик, мы попали в настоящий рай. Жаль, что мы твою Райхан не привезли сюда. Хотя как бы мы дошли?

Наш разговор прервал Салакпай:

— Товарищи, господа, начальники! Нам сразу переходить на остров или, может, здесь расположимся, на этом небольшом пляжике?

Действительно, перед нами, под берегом, узкий уютный пляж, также заросший высокими ивами.

— Хорошо, Серик, давай останемся пока здесь. Перетаскивайте всё вниз.

Берег был пологий, не очень крутой, но довольно высокий, метров десять. Перетаскав всё вниз, мы стали обустраивать свой лагерь. Вкопали шесть стоек, заранее взятые вместе с лопатой, и натянули десятиметровый брезент. Сразу стало прохладно, свежий ветерок обдувал нас.

Мы уютно расположились под шикарным навесом. Курорт, мы отдыхаем! Все прыгнули в тёплую реку. Накупавшись, мы накрыли праздничный дастархан, скатерть. Помимо разнообразных консервов, у нас был целый таз жареной рыбы. Мы все выпили за хороший отдых, веселье началось.

— Эдик, сильно не налегай, мы должны всё контролировать.

В сельпо мы купили батарейки, транзистор играл на всю громкость.

Чтобы как-то отвлечь ребят от спиртного, я решил устроить соревнование. В детстве, на нашей речке, на Пархаче, мы постоянно ныряли, кто дальше. Вот и сейчас я решил повторить это. Всё спиртное было в распоряжении Серика Салакпаева. Немного выпив на обед, остальное всё убрали.

— Так, ребята, кто хочет ещё выпить? Устроим состязание. Кто дальше всех нырнёт вниз по течению, получает главный приз — сто пятьдесят граммов водки, второе место — сто и третье место — пятьдесят граммов. Остальные повторяют всё сначала.

Я даже не ожидал, но все с удовольствием решили участвовать в этих состязаниях.

Вся бригада, воодушевлённая моим призывом, с радостью стала обсуждать все условия этих приятных для них соревнований. Они отошли вверх на пятьдесят метров, отметили место начала заплыва, написав на пляжном песке «Старт», ждали сигнал с моей стороны. Я объявил свистом о начале состязаний.

Участники по одному стали нырять в реку, а мы с Эдиком отмечали каждый заплыв на сыром песке. Вода в реке прозрачная, было очень интересно наблюдать за пловцами, которые уже были под водой. Не меньший интерес представляли участники, которые были ещё на берегу. Они, как настоящие спортсмены, разминались, приседали, разводили руки в стороны, делали глубокий вдох и выдох, серьёзно готовясь к состязанию. Всё это они проделывали с озабоченным лицом, не спуская глаз с плывущих уже участников соревнований.

Недавно прошедшая Олимпиада-80 придавала всем спортсменам силы и энергию. Усерднее всех готовился к заплыву самый младший из участников, тридцатилетний Мухтар, Муха. Все возлагали на него большие надежды, вернее, он возлагал на себя все надежды.

Мы с Эдиком восторженно наблюдали за Мухтаром, обсуждая его возможности. Заметив наши любопытные взгляды, он, не переставая разминать руки и ноги, подошёл к нам. Выпучив свои чёрные, как у цыган, глаза, Муха серьёзно и изучающе смотрел на нас:

— Эрик ага, Тима, главное здесь не водка, главное — это соревнование.

Он продолжал размахивать руками, не спуская с нас своих чёрных глаз. Всё это было сказано так серьёзно, что нам с Эдиком поневоле пришлось с умными лицами подтвердить сказанное им.

— Да, да, соревнование, — и утвердительно, и серьёзно покивали головами.

Мухтар ещё раз зыркнул на нас глазами, повернулся и быстро пошёл к старту, бросив на ходу:

— Спорт есть спорт.

Дух прошедшей Олимпиады полностью завладел всеми участниками заплыва и даже всей судейской бригадой. Главный арбитр, Эдик Акчалов, в прошлом хороший боксёр, как все послевоенные мальчишки, с озабоченным лицом записывал в своём карманном блокноте фамилии участников заплыва.

Закончился первый круг, определились три финалиста. К сожалению, Мухтар не вошёл в эту тройку. Мы с Эдиком подбодрили было расстроенного Муху, мол, ничего страшного, ещё есть два круга.

Начался второй заплыв. Серик Салакпай и Геныч вспомнили про сеть, оставленную нам нашим водителем.

— Вы тут сами отмечайте, а мы с Генычем пойдём за тот лесок, поставим сеть.

Они, пройдя первый рукав вброд, глубина где-то по грудь, скрылись в лесочке на острове.

Наше внимание привлёк звук мотора. Подъехал новый бортовой ГАЗ-53, машина бригадира Сергея Комарова. Он здесь ветеран, работает от Алма-Атинского ПМК уже двенадцать лет. Машина остановилась напротив нас. Из кабины вышли трое: Сергей Комаров, водитель Петро, он работает уже третий год, и огромный детина под два метра — Отто Валентин, голубоглазый блондин.

Комаров строит четыре дома из блок-кирпича, и этого детину прислали в помощь, он профессиональный каменщик. Как говорил Комар, за ним одним не успевает бригада из шести человек готовить и подносить раствор с кирпичами. Эдик на днях видел, как он работает:

— Тимур, это не человек, это машина, очень сильный, как Геракл.

По словам Акчала, я понял, что он меня предупреждает: мол, будь осторожнее с ним.

Сам бригадир Комаров меня побаивался. У нас с ним был один конфликт. Ему срочно нужен был сварщик-сантехник, и мы выручили его, послав нашего мастера на неделю, предварительно оговорив всё об оплате. По окончании работы нашего мастера Комаров стал хитрить и затягивать оплату, постоянно обманывая Эдика. Прождав пару недель, я пришёл к нему ночью домой с Сериком и наехал на него. Комар сразу отдал деньги, извинился, и мы забыли про это недоразумение.

Глава 3. Банда Комара

Бригадир Сергей и его люди стояли на самой кромке обрыва и что-то разглядывали в лесочке на островке. Наверное, заметили Серика с Генычем, понял я. Затем они стали спускаться по косогору, невольно переходя на бег по инерции. Выбежав на узкий пляж, с трудом остановились, чуть не залетев в реку. Дело в том, что широкое место, где был хороший безопасный спуск, мы заняли, разбив свой лагерь. Белокурый гигант злобно выматерился, с трудом остановившись на самом краю узкого пляжа.

Сколько я себя помню, моё предчувствие скорой драки никогда не подводило меня. Вот и сейчас, увидев их ехидные лица, я знал — они с трудом сдерживают себя.

— Что это вы здесь делаете, на нашем месте? — улыбаясь, в шутливой форме спросил Комар, протягивая в приветствии руку.

Пожав ему руку, затем Петру, я ответил:

— Да вот, решили отдохнуть, и водитель завёз нас сюда.

Верзила подошёл ко мне, глядя в глаза, пожал руку с такой силой, что я с трудом сдерживал это рукопожатие.

— Валентин, — представился он, также с силой пожимая мою руку и злобно, криво улыбаясь мне в лицо.

— Тимур, — стараясь быть непринуждённым, спокойно ответил я.

Это была первая наша встреча с этим великаном. По их наглому поведению было видно, что они изрядно выпили.

— Они что, соревнуются? — удивлённо спросил водитель Петро, с интересом наблюдая за пловцами.

— В «зарницу» играют, тренируются, — также в шутливой форме ответил я водителю.

— Детский сад, — злобно произнёс великан и, быстро скинув одежду на песок, нырнул в реку.

За ним прыгнули Комар и Петро. Они переплыли первый рукав, вышли на остров и скрылись в лесочке. Мы переглянулись. В глазах пожилого друга была тревога.

— Здоровый гад, без лома не обойтись, — вроде бы шутя, но очень серьёзно прорычал Эдик своим пропитым и прокуренным, охрипшим голосом.

— Да, ты прав, Бродяга, — задумчиво ответил я, оглядываясь вокруг.

Под навесом лежала огромная алюминиевая кастрюля, прозванная в народе пятидесяткой. Она была доверху наполнена посудой для пикника. Сразу вспомнил алюминиевую корзину для молочных бутылок. В недавнем прошлом я был приёмщиком стеклопосуды, где мне пришлось отмахиваться от местного рэкета. Тогда она меня здорово выручила.

Я быстро освободил кастрюлю, накрыл её скатертью, а посуду перенёс в глубь палатки.

За это время наши спортсмены прошли второй круг. Определились ещё три финалиста. Наш Мухтар опять вылетел из второго круга.

Мы с Эдиком пожелали Мухе не падать духом.

— Мухтар, спорт есть спорт, — серьёзно процитировал я его же слова.

По правилам, тут же придуманным и согласованным всеми участниками, каждый должен был сделать три заплыва, засчитывается лучший результат. В пылу жарких споров, мы, все увлечённые состязаниями, не заметили, как Комар со своими людьми вышли из реки, поднялись по крутому косогору, сели в машину и уехали, даже не попрощавшись с нами. Это было очень подозрительно.

Я отправил ребят, Муху и Толика, узнать, где наши рыбаки. Через минут пять мы увидели Серика, его вели под руки, Геныч шёл сам. На берегу Салакпай поведал нам, что с ними случилось.

Оказывается, когда они установили сеть, к ним подошли Комар и ещё двое.

— Огромный детина сразу наехал на меня и с первого удара вырубил, — говорил Серик.

— А меня, — продолжал Геныч, — он тоже рубанул, но я не потерял сознание, притворился, что готов. Я лежал в траве и всё слышал, о чём они говорили. Комар сказал, что они теперь знают, где мы ставим сети на осетра.

— Надо их проучить, чтоб не совали сюда нос, — сказал детина, и они ушли.

Только что радостные спортсмены сникли и приуныли. Все с надеждой смотрели на меня, ведь я всегда находил правильное решение.

— Ну что ж, война войной, а обед обедом. Давайте, ребята, стелите дастархан, будем праздновать наших чемпионов.

Видя моё хорошее настроение, они успокоились. Опять в нашем лагере играла музыка, ребята накрывали на стол, открывали консервы, соления в банках, сладости — в общем, всё, что удалось достать в сельмаге.

Поздравили чемпионов. Муху тоже поздравили — стопка водки, воля к победе. Ребята расслабились, впервые за последние три месяца, и, угомонившись, уснули на своих лежанках под сенью палатки.

Я выключил транзистор. Стало тихо. Река почти бесшумно протекала в трёх метрах от нас, неся свои чистые воды в наш величественный Балхаш. Как говорится, до него рукой подать, всего десять километров. Мы находимся в самой дельте Или, настоящий оазис среди выжженной солнцем степи и жёлтой полупустыни. В двадцати метрах, с настоящего небольшого острова, из его миниатюрного леса, доносились трели птиц. Их было так много, что они заглушали все посторонние звуки. Это пение никак не влияло на этот блаженный покой.

Наоборот, вся эта красота и звуки убаюкивали своей чистотой и действительностью. Мы находились в настоящем земном раю. Каждый из нас заслужил это счастье, доказав самим себе, что мы можем приносить пользу в этом мире. Ещё месяц — и закончится эта стройка, и люди будут помнить о нас, у них будет своя больница.

— Тима, Тима, вставай, они приехали, — почему-то шёпотом разбудил меня Муха.

У меня сжалось что-то в груди, появилась тревога. Я смотрел на испуганного Мухтара, ничего ещё не понимая. Выпучив свои глаза, Муха быстро сообщил мне неприятную новость: он только что видел машину Комара. Бросив её за барханом, они идут пешком к нам.

— А ты что там делал, наверху? — ещё не сознавая всю серьёзность положения, спросил я у Мухи.

— Как что? Сам всем сказал: здесь не гадить, ходить наверх, под бархан, — сразу обидевшись на меня, выпалил Муха. — Тима, смотри, они уже здесь, с Комаром, их десять человек, — прервал наш разговор Серик.

Комар и его пьяная бригада стояли на самой кромке обрыва. В руках Комара была открытая бутылка водки. Отпив, он передал её огромному блондину. И так, по цепочке, она дошла до Ахмета, человека кавказской национальности, так называл его Эдик. Допив водку, Ахмет швырнул бутылку в меня. Затем они стали ломать кромку обрыва и кидать в нас земляные комья.

Наши спортсмены ещё спали, а Эдику и Мухе я велел встать под палатку. Мы с Салакпаем стояли вдвоём и уворачивались, как могли. Пьяная банда ликовала.

— Тимур, где твоя команда? — орал человек кавказской национальности.

Они свистели, улюлюкали и смеялись.

— Выходи сюда! Что, боишься? — издевались над нами.

— Тима, что будем делать? Они уже борзеют, — запаниковал Серик.

— Успокойся, Серёга, пусть радуются. Главное — заманить их сюда. Геныч, пузырь водки, быстро.

Он тут же вытащил пузырь и передал Салакпаю.

— Серик, дай сюда пузырь.

Взяв водку, я раскрутил её, опустил горлышком вниз и резко ударил два раза по днищу ладонью правой руки. Алюминиевая пробка вылетела на песок, пролив несколько граммов водки. Я снова крутанул бутылку пару раз и, задрав голову вверх, влил без остановки полбутылки, остальное передал Серику. Он повторил то же самое, затем перевернул её, показывая, что она пустая, и отбросил в сторону палатки. Это мы проделали быстро и профессионально, как заправские алкаши. Всё это время, пока мы пили, они стояли тихо и смотрели на нас.

— Ну что, шакалы, притихли, боитесь меня? — теперь мы с Сериком расхохотались.

И тут блондин не выдержал и, со словами:

— Прибьём их, — ринулся на меня.

Банда вместе с Комаром кинулась за ним. В два прыжка блондин был уже на середине. Его лицо выражало ужас и ненависть. Он сразу решил покончить со мной, а остальные ему не ровня. Я тоже обрадовался, когда увидел, что он летит прямо на меня. Понимая, что его сразу нужно вырубить, а остальные, алкаши, сами разбегутся, я ждал. Ещё секунда, две — и он врежется в меня и сметёт.

Но не тут-то было. Секунды мне хватило, чтобы схватить алюминиевую кастрюлю, откинув скатерть, размахнуться и встретить набегающего на меня великана. В последнюю секунду он всё понял — это я увидел по его испуганным и удивлённым глазам. Он хотел затормозить, уйти в сторону от надвигающегося страшного удара. Но огромная тяжёлая масса, сила инерции, да и вся природа со своей физикой, слава Богу, были на моей стороне.

Я со всего размаха, стараясь не покалечить и не попасть по голове, долбанул его по левому плечу. Удар был сильный. Его кинуло влево, чуть притормозив, он пролетел мимо меня. Я сразу же ударил его по правому плечу вдогонку, снова стараясь не попасть по голове. Он завалился, как раненый медведь.

Любому из банды Комара хватило бы одного удара, которые я нанёс ему. Никто бы не встал сразу. А этот гигант соскочил, пока я встречал набегающего Петра и Ахмета — они также получили по одному удару в плечо, правда послабее. Он быстро рванул вверх, карабкаясь и падая, и снова вверх. Остальные тоже рванули за ним. Салакпай пустой бутылкой добивал их вслед, не причиняя особого вреда.

Мы с Сериком преследовали перепуганных строителей. Они только что хотели разорвать нас, но, увидев поражение гиганта, разбежались как тараканы. На их глазах поверженный блондин заскочил в машину и, никого не подобрав, на всех газах скрылся. Пьяные алкаши разбежались по всей пустыне, спрятавшись за холмиками. Это уже была не банда, просто пьяный сброд.

Они метались от бархана к бархану, прячась в песках, и нам никак не удавалось их поймать. В основном мы хотели настигнуть Комара, но он был такой юркий, как настоящий комар. Жаркое белое солнце нещадно палило нас. Невыносимо находиться на горячем песке. Мы изнывали от этого зноя и уже хотели возвращаться, не поймав никого, как вдруг заметили Эдика. Он, прихрамывая, шёл по пустыне.

— Зачем он вышел сюда? — с удивлением спросил я Серика и направился к нему навстречу.

Из-за барханов выскочил газончик — это был Отто. Он, тоже заметив Эдика, резко остановил машину. Выскочил на песок, взял какой-то квадратный предмет и бегом побежал к нему. Бедный наш друг, ничего не подозревая, шёл к нам и махал руками. Мы с Серёгой стали кричать ему, но он нас не слышал.

На наших глазах, в ста метрах, безумный Отто подбежал сзади, держа неизвестный квадрат двумя руками, и с размаху ударил Эдика по голове. Он упал, как подкошенный, на песок. Бросив этот квадрат, страшный Отто бегом вернулся к машине и быстро умчался за барханы.

Подбежав к Эдику, мы увидели страшную картину. На белом горячем песке, в крови, с разбитой головой, лежал бездыханный, мёртвый Эдик. Рядом лежал неизвестный квадрат. Им оказалась новая чугунная дверца вместе с рамкой для печки.

Что он наделал, гад! Перед ним был обычный пожилой человек, инвалид, с переломанной, когда-то, шейкой бедра, поэтому он и хромал. Его можно было толкнуть — и он бы упал. Что я теперь скажу его жене и детям? У них с Райхан при мне начиналась новая жизнь. Они ведь были счастливы, после долгой разлуки. Эдик взялся за ум, стал зарабатывать. Все деньги переводил по почте домой, в семью. Целую неделю отпуска она провела здесь с Эдиком. При отъезде, она очень благодарила меня за мужа, а теперь как я им всё это сообщу?

Бедный Салакпай плакал. Они были всю жизнь друзьями, с одного района, с Дерибаса. Недалеко, на холмике, сидел бригадир Комар и тоже плакал, наверное, понимая, что за всё это будет отвечать он.

— Комар, ты что наделал, ты что с цепи сорвался? Мы же вас не трогали, специально уехали подальше от посёлка, у нас законные три дня отпуска. Теперь тебе не отвертеться, запомни это.

В руках у покойного была сжатая пачка сигарет. Видать, он нёс её нам. Салакпай аккуратно взял пачку «Медео», внутри была зажигалка. Мы закурили. Комар тоже попросил сигарету у Серика.

— Ладно, дай ему. Пусть курит — сказал я.

Серик прикурил сигарету и хотел уже оставить её под холмиком, так как Комар от страха боялся спуститься к нам, как вдруг громко закричал:

— Атас, Тима, валим, он раздавит Эдика!

Я обернулся и увидел сумасшедшего Отто. Комар тоже стал кричать:

— Бегите, бегите, он и вправду раздавит, точно он свихнулся!

Понимая, что нам надо спасать тело нашего друга, мы с Сериком рванули в обратную сторону от холма. Газончик повернул за нами, делая большой круг.

Задыхаясь от жары, мы бежали по горячему песку. Наши ноги были сильно обожжены. В пылу драки мы даже и не заметили этого, но сейчас мы испытывали нестерпимую боль. Мы оба были замучены этим проклятым Отто. Он постоянно нападал на нас неожиданно.

— Серик, надо кончать с ним, или он нас доконает. По команде разбегаемся в разные стороны: ты налево, я направо. Конечно, он поедет за мной и пойдёт на круг. Ты заскакивай на подножку и начинай его долбить. Постарайся вырвать ключ. Не бойся, я заскочу сразу за тобой с той стороны. Мы его сделаем, — задыхаясь, тяжело дыша, сказал я.

Серик мотнул головой:

— Понял, Тима.

Мы услышали приближающийся рокот мотора. Я обернулся и увидел в тридцати метрах страшное, искажённое в злобе белокурое лицо Отто. Наши глаза встретились. Он засмеялся диким смехом, дал газу. Машина рванула, вот-вот он раздавит нас.

— Серик, пора, — и мы быстро разбежались по сторонам.

Только мы отскочили на пару метров, газон с рёвом пролетел, обдавая нас горячим жаром. Машина резко затормозила и круто пошла вправо на разворот, пытаясь догнать и раздавить меня. Благодаря глубокому песку машина с трудом выполняла эти виражи. Здесь раскалённый песок тоже был нашим союзником.

Пока Отто разворачивался в погоне за мной, Салакпай успел заскочить на подножку машины и, открыв пассажирскую дверь, стал молотить своего врага. Машина замедлила ход, и я успел заскочить на газончик со стороны водителя.

Отто кое-как отмахивался от Серика. Стоя на подножке, я быстро открыл дверь, держась левой рукой за проём, правой нанёс два сильных удара по голове костяшками кулака. Это очень болезненные удары. От боли Отто бросил руль и закрыл голову. Машина остановилась и заглохла. Он не просил пощады, но очень громко кричал, закрывая голову.

А Серик всё продолжал молотить его, уже сидя в машине, вымещая на нём всю боль за Эдика, да и за себя. Ведь всё началось с него, с этого здоровяка.

Бригада у Комара была нормальная, пока не приехал на днях этот самодовольный бугай. Сейчас он уже не походил на того уверенного в себе здоровяка, который держал в страхе и повиновении всю бригаду, да и Комара тоже.

Я ещё не исчерпал свой дух справедливости и, так же как Серик, не мог успокоиться. Схватив Отто обеими руками за волосы, а ногами уперевшись в проём двери, с силой вытащил блондина и прицепившегося к нему Серика на себя, упал на песок. На мне лежал Отто, а на нём — Серик.

Запуганный Отто, как пушинку, откинул Серика и с окровавленным правым ухом заскочил в машину, завёл её и рванул прочь. Когда я его вытягивал, вместе с волосами захватил ухо и слегка надорвал, отсюда и кровь.

— Тима, он опять ушёл, — Серик с сожалением смотрел в сторону уходившей машины.

— Всё, больше не приедет, у него закончился весь дух. Давай найдём Эдика, отнесём его на берег.

Мы шли по своим следам. Дойдя до того места, где оставили нашего друга, опешили — его нигде не было. Озираясь вокруг, ничего не понимая, стали изучать следы. Как краснокожие индейцы, а мы, наверное, на них и походили, не хватало только перьев и луков, разбирали азбуку следов.

Вот следы Комара — он ушёл в сторону дороги. Вот наши следы — как мы пришли, как убежали, и затем снова пришли. Вот следы четвёртого человека. Они вели в сторону нашего берега.

Толком ещё ничего не понимая, мы отправились по этим следам. Пройдя метров сто, следы пошли вокруг бархана. Обойдя небольшой холм, мы заметили невдалеке одинокий старый саксаул. Под ним сидел живой наш Эдик.

Мы стояли, как вкопанные, не веря своим глазам. На сердце сразу отлегло, мы были искренне рады — наш Эдик живой. Он приветливо помахал нам рукой, улыбаясь своим беззубым ртом.

— Что, испугались? А я живой. Я знал, что вы по следам найдёте меня.

Оказывается, Эдик всё это время был без сознания. Очнулся в последний момент, перед нашим бегством. Последние слова Салакпая: «Атас, Тима, сваливаем», — он услышал, когда поднялся, но никого уже не было. Хотелось сильно курить, он пошёл к саксаулу. Здесь он спрятал сигареты и спички.

Мы все закурили, стараясь спрятаться в слабой тени ещё живого дерева.

— Когда вы погнались за Комаром и его людьми, я сразу понял, что это надолго. Геныч собрал мне сумку, и я пошёл за вами. По дороге я забрался на самый высокий холм, определил примерно местоположение, где вы можете быть, и, дойдя до саксаула, закопал сумку. Остальное вы уже знаете. Серик, копай здесь, — он указал место.

Мы вдвоём быстро выкопали сумку. Наш Геныч не поскупился — собрал Эдика как в поход. Здесь было две бутылки водки, три минеральные воды по 0,5, открывашка, две консервные банки, хлеб, две пачки «Примы» и два коробка спичек. Всё это было завернуто в полотенце.

Расстелив дастархан, хорошо выпили, закусили. Мы были счастливы за друга, остальное — мелочи. Жизнь продолжается.

Наше радостное застолье прервал неожиданно вышедший из-за бархана Ахмет. Это было так неожиданно и для нас, и для него. Он был в одних трусах, которые поддерживал рукой. Не сговариваясь, мы с Сериком рванули за ним. На ходу я бросил уже знакомую команду:

— Салакпай, ты слева, я справа.

Оббежав бархан с обеих сторон, мы поймали его. Хоть мы и были уставшие, раздавленные этими страшными, сумасшедшими событиями, обрушившимися на нас как снежный ком с горы, наш гнев перешёл все границы. Разогретые алкоголем и яростью, кипевшей в нас, мы изрядно отдубасили Ахмета. Мой последний — справа — был решающим. Он упал на песок и лежал тихо, не шевелясь.

— Готов, Тима, нокаут. Раз, два, три, — шутя начал отсчитывать Серик, но я прервал его.

— А почему у него разорванные трусы в клочья?

Салакпай улыбнулся:

— Это я хватался за него, когда они карабкались на гору. Из всей бригады только он оскорблял нас. Уж так сильно я хотел его поймать. Тогда он выскочил, а резинка и трусы порвались.

К нам подошёл Эдик. В руках у него была та же сумка. Не став дожидаться нас, он собрал остатки еды и присоединился к нам.

— А-а, человек кавказской национальности? Что с ним? Вы его вырубили? Правильно, пусть полежит, будет ему урок, как метлой мести.

Солнце склонилось немного к горизонту. Этого хватило, чтобы наша гора дала небольшую полоску прохлады. Мы снова расстелили свой походный дастархан, открыли вторую бутылку и продолжили прерванную трапезу.

— Эдик, ты сам вообще как, потерпишь до завтра? Если чувствуешь, что плохо, давай быстрей пойдём к нашим, отправим Геныча за машиной, — сказал я.

Эдик категорически отказался:

— Завтра к обеду и поедем. Сотрясение мозга точно есть, — поставил он свой вердикт. — Слушай, Тима, что-то он долго лежит. Серик, проверь его.

Как всегда хитро перевёл он разговор на другую тему. Салакпай побил Ахмета по щекам, потрепал слегка за плечи — никаких признаков жизни. Затем медленно повернулся к нам. По испуганному лицу Серика пробежала нервная дрожь.

— Тима, а он того, крякнул. Видать, твой последний удар был решающий.

Минуту мы молчали, каждый думал, во что мы вляпались. Серик встал, подошёл к нам. Я заметил, как Ахмет, человек кавказской национальности, приоткрыл слегка глаза. Всё понятно — так он решил обезопасить себя от побоев.

Никому ничего не говоря, я решил разыграть всех, вернее, Ахмета, своим не говорить — правдивее будет. У нас был один походный пластмассовый складной стакан.

— Серик, давай, наливай. Выпьем за него, не чокаясь. Хоть и был он дерьмо, всё-таки человек, наверное, жена и дети есть, что теперь говорить.

Я выпил водку, перевёл дух.

— Здесь и закопаем, наливай.

Не глядя им в глаза, боковым зрением я наблюдал за всеми тремя. Мои ребята переглянулись, выпили так же, не чокаясь, правда, речь не произносили. Про Ахмета и говорить нечего. Он нервно заморгал глазами, понимая, что ему крышка.

Мы закурили, все молчали. Они незаметно подавали друг другу какие-то знаки. Наконец и они увидели, что Ахмет живой. Они оба знаками показывали, чтоб он лежал тихо, иначе я его добью. Бедный Ахмет — что он только не передумал, наверное, за это время.

Кое-как сдерживая себя от смеха, я взял пустую консервную банку и стал копать могилу, приговаривая нарочно:

— Эх, жаль, Серик, что ты его там не поймал. Так бы утопили — и всё, мол, сам утонул, пьяный.

Все трое не знали, что делать от страха. Я сурово приказал им копать. Привыкшие к моим приказам, они молча стали копать. Через полчаса была уже огромная яма, правда, песок постоянно осыпался, и размеры были очень большие.

Мои ребята, понимая, что скоро придётся закапывать живого Ахмета, не могли найти правильного решения. Эдик всё-таки нашёл его:

— Тима, а что, если мы закопаем его, как в фильме «Белое солнце пустыни», сидя — голова будет сверху?

Я искренне обрадовался умному решению Эдика. Мне стало легче, как гора с плеч.

— А что, закопаем так, — я сделал вид, что мне понравилось.

Я много понял из этого инцидента. Оказывается, мой якобы суровый нрав, поддерживаемый мною для удержания бригады в строгой дисциплине, показал меня с плохой стороны, даже для моих ребят. Если даже они подумали, что я могу закопать живого человека.

Ребята закапывали Ахмета, а он, довольный решением Эдика, молча терпел, понимая, что сразу вылезет, как мы уйдём. Через полчаса страшная, грязная голова Ахмета лежала на поверхности песка. Жаль, что не было здесь фотографа — он бы сделал хороший портрет.

Пронеслась в голове блатная песня, с детства знакомая мне. Мы отправились к берегу. Серик замешкался, и я заметил, как он незаметно сунул Ахмету в рот остатки водки, затем минеральной воды. Ахмет с жадностью выпил всё — это я уже не видел, я шёл к берегу.

«Хорошие у меня ребята, мои старики».

Через полчаса мы были у своих.

Глава 4. Развод

В нашем лагере было спокойно. Правда, вся бригада была вдупль пьяная. Ребята лежали на своих матрацах и горланили песни, подпевая транзистору. Геныч был трезвый, развёл руками и всё объяснил нам:

— Тима, Эдик, я не уследил за ними. Они самовольно достали водку из реки и нажрались. Большую часть они выпили, остальное я спрятал.

— Ладно, главное, все живы. Комаровских не было?

— Нет, всё было тихо.

Мы с Сериком нырнули в прохладную реку. Ужасная жара и дикий кросс по раскалённому песку босиком сильно утомили нас. Чистая вода Или слегка успокоила наши обожжённые ноги и тела. Мы так просидели с полчаса. Эдик тоже обмылся, но сразу лёг под тенью палатки.

Геныч заново расстелил для нас дастархан и пригласил к ужину:

— Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, — радостно процитировал он из любимого знаменитого фильма.

Бригада угомонилась, уснула. Мы вчетвером сели ужинать, продолжая свой пикник, который так хорошо начался с утра, пока не приехала эта проклятая бригада Комара.

Солнце клонилось к закату. А тем временем в посёлке произошли странные события. В аул на бешеной скорости, поднимая клубы пыли и песка, заехал новый ГАЗ-53. Свернув на центральную улицу, он пролетел мимо клуба. Затем, проехав метров двести, резко остановился напротив дома участкового, капитана милиции Ерлана.

Из машины выскочил огромный, пьяный, окровавленный Отто. Подойдя к невысокому забору из веток тала, ивы, не осмеливаясь самовольно войти в калитку, стал кричать, сотрясая весь забор своими медвежьими руками:

— Товарищ участковый, помогите, помогите!

Крик обезумевшего Отто нарушил тишину и покой аула.

Участковый Ерлан, его мама и жена сидели на своём уютном топчане под массаханом и ужинали.

— Ты кто? — спросил участковый, подходя и оглядывая с опаской этого страшного, огромного, как медведь, человека.

— Я работаю у Комарова Сергея, я командированный. На нас напал Тимур со своей бандой. Мне порвал ухо, а я убил Эдика, — выпалил Отто и заплакал.

В трико, в майке и шлёпанцах участковый посадил рыдающего Отто в машину, сам сел за руль и отвёз его в местную больничку, скорее похожую на медпункт. Затем капитан заехал домой, переоделся в милицейскую форму, поехал в клуб и вызвал десять взрослых джигитов. Объяснил им ситуацию и рванул к нам, на реку, задержать опасного преступника, то есть меня.

Солнце склонилось к самому горизонту, вечерело. Ничего не подозревая, мы спокойно ужинали, выпивали. Бригада до сих пор спала, похрапывая в тишине уходящего, но тревожного дня.

Послышался знакомый нам уже с утра рокот мотора ГАЗ-53. Машина остановилась напротив нас. За рулём сидел капитан милиции Ерлан. Его мы хорошо знали. Он часто приходил по работе. Это был нормальный советский участковый — местная шантрапа боялась его, но уважала. Ведь он местный, из их краёв.

Из кузова выпрыгнули десять взрослых джигитов. Троих, самых хулиганистых, я хорошо знал. У нас с ними были прекрасные отношения, можно сказать, дружеские. Они также, как Комаровские, выстроились на краю утёса. У нас всё было спокойно и тихо, и лишь транзистор передавал новости.

— Тимур, где Эдик, что с ним? — строго спросил участковый.

Я вкратце объяснил, что случилось. Эдик тоже вышел и подтвердил мои слова.

— Хорошо, давайте, собирайтесь, уезжаем.

Мы разбудили ребят, собрали все вещи и погрузили в Комаровский газончик. Сами расположились впереди кузова, оставив заднюю часть для джигитов.

Откуда ни возьмись появился Комар:

— Ерлан, у меня не хватает Ахмета, наверно они убили его.

Над степью повисла тишина. Все молчали. Солнце скрылось за горизонтом, утонув где-то в Балхаше. Красное зарево озарило всё небо и редкие перистые облака в ярко-розовый цвет. На степь опустились сумерки. Целый хор ночных сверчков затянул свою песню.

Капитан поднялся на подножку машины и заглянул в кузов:

— Так, Тимур, Эдик, где Ахмет? Что с ним, отвечайте?

— Мы не знаем, — ответил я. — Их было десять человек, наверное, где-то пьют.

— Я здесь, — раздался голос из степи, сразу за спинами участкового и его ребят.

От неожиданности стоящие джигиты и Ерлан вздрогнули. Из темноты, под бликом луны, вышел страшный человек. Осветив его фонариком-жучком, ребята расступились.

Перед ними стоял совершенно голый человек, не считая трусов, которые больше напоминали набедренную повязку туземца. Он был чёрный от грязи и песка. Волосы стояли дыбом, он плакал, наверное, радуясь, что всё закончилось.

Наша пьяная бригада, участковый капитан Ерлан и его десять джигитов с удивлением и опаской смотрели на меня, понимая, что это я довёл его до такого страшного состояния. Бедный Ахмет никак не хотел влезать на борт машины. Всё-таки его подняли и усадили рядом с Комаром у заднего борта кузова.

Наконец все погрузились, и нас завезли на стройку. Так закончился наш выходной.

Я проснулся на рассвете от щебета и пения птиц и крика многочисленных петухов аула, которые так надрывно и протяжно кричали, что назвать это тоже пением не поворачивался язык. Окно было открыто и оббито марлей. Звуки просыпающейся деревни отчётливо неслись по песчаным улицам и дворам.

Как и во всех деревнях Советского Союза, жители, подоив коров, выгоняли их на улицу. Протяжно мыча, бурёнки собирались перед рекой. Пастух сгонял их в реку, щёлкая своим кнутом. Огромное стадо переходило реку вброд, а маленькие телята переплывали её. На той стороне берег пологий, и весенние разливы орошают это плоскогорье и впадины. Постепенно вода испаряется, и коровы поедают молодой, сочный, зелёный камыш.

Так и гоняет пастух частное стадо от одного высохшего озерца к другому на своей резвой молодой кобылке.

Колхозникам тоже много работы. Несмотря на страшную жару, они на комбайнах скашивают ещё зелёный камыш в тех местах, где высохла земля. Если промедлишь — камыш засохнет и станет почти непригодным. Так что все стараются заготовить молодой зелёный сочный камыш.

В этих местах пустыни травы почти не бывает, за исключением ранней весны, но она быстро выгорает.

Лёжа на своей кровати, я услышал, как стонет Эдик. Вспомнился вчерашний день. Стало плохо и обидно, что всё закончилось так плачевно. Слава Богу, все живы. А ведь вчера пьяная Комаровская банда могла наломать столько дров, не останови я их на утёсе. Неизвестно, чем всё бы закончилось, одержи они верх.

Видать, у этого Отто действительно что-то с головой. У него не дрогнула рука — чугунной дверкой ударить со всего размаху по голове пожилого человека. Это просто чудо, что Эдик остался жив.

— Эдик, тебе плохо? У тебя сотрясение, потерпи. После планёрки возьму машину, отвезу тебя в Куйган, там хорошая больница.

— Хорошо, я потерплю, только похмелиться бы.

В дверь постучали — это был Салакпай, услыхал, что мы проснулись. Я открыл дверь.

— Серёга, давай заходи. Ты уже умылся? Организуй что-нибудь.

Он быстро, по-хозяйски распорядился, налил Эдику сто граммов водки, приподнял его. Похмелье, а самое главное — травма, нанесённая придурком, по-другому его никак не назовёшь, — совсем ослабили бедного Эдика.

Выпив водку, он улёгся на подушку, не запивая и не закусывая.

— Серик, дай закурить, — попросил он.

Как всегда, водка творит чудеса. Ему стало легче, мы обсудили план действий. Самое главное — договориться с капитаном. Как говорится, развести всё без протокола.

Нашей вины особо здесь нет, за исключением Ахмета. Здесь я виноват, переборщил, всё равно надо улаживать. А про Комаровских и говорить нечего. Они попали по полной, так что надо разводить, пока не поздно.

Дав распоряжение Серику и Генычу похмелить бригаду, я сам остальное спрятал в железный шкаф под ключ. Похмелье меня не мучило. Я был молод, занимался спортом, всегда держал себя в форме. Бутылку допили Эдик, Геныч и Салакпай. Я же с непьющим поваром попил крепкого чаю, хорошенько позавтракал.

В шесть тридцать я отправился к участковому Ерлану. Солнце уже с утра начинало палить. В посёлке относительно тихо. Мычащее стадо уже далеко за рекой. Я иду по песку, обходя коровьи лепёшки. В обед солнце хорошо припечёт — они подсохнут.

Пожилая женщина каждый день выходит с двумя дочерями и собирает эти кизяки на тележку. Испокон веков степняки топили ими печи и самовары.

Эту картину мы с Эдиком наблюдали каждый день из окна своей комнаты. А однажды один пожилой аксакал пригласил нас на асар, который будет проходить в воскресенье.

Мы не могли отказать деду и всей бригадой, с раннего утра, не позавтракав, пришли на помощь. Три подростка на лошадях месили навозную огромную кучу. Другие подливали воду из фляг, привезённых на бричке с реки. Всё уже готово, можно приступать к работе. Кроме нас было ещё человек двадцать детворы, подростков.

Вся задача заключалась в том, чтобы мы вилами загружали сбитые деревянные рамки навозом. Ширина досок была десять сантиметров, толщина два сантиметра. Длина рамок — сорок и ширина двадцать сантиметров. На каждой рамке была кожаная ручка, как у чемодана.

Ребята брали по две рамки и переворачивали их чуть поодаль, ровными рядами, как домино, оставляя между ними расстояние сантиметров пятнадцать. Через пару дней их собирали в пирамидки, опять же с расстоянием, для хорошего проветривания. Этого семье хватало на долгую зиму, чтобы отапливать дом.

К двум часам всю кучу переработали в кирпичики, которые ровными рядами сохли под солнцем. Обед был шикарный. Нас всех накормили прекрасным, вкусным бешбармаком. Для этого семья зарезала хорошего барашка.

Вспоминая этот случай, я не заметил, как подошёл к дому участкового.

Я сразу заметил Ерлана. Он стоял перед умывальником, который был прибит к столбику недалеко от летней кухни, и в полголоса напевал какую-то мелодию. Не замечая меня, опасной бритвой аккуратно скоблил напененное лицо, глядя в небольшое зеркальце. Из одежды на нём были галифе, шлёпанцы на босу ногу и майка. Молодая женщина, наверное, его супруга, суетилась на кухне перед газовой плитой. Рядом стояла пожилая женщина, вероятно мама.

Они меня не видели. Я стоял перед хилой калиткой из тала, веток ивы. Не раздумывая, сразу открыл её со словами:

— Ассаламу алейкум, Ереке, — и решительно пошёл к участковому.

От неожиданности и удивления его очень намыленное лицо ничего не выказывало. Хотя видно было, что он хмурит брови, стараясь придать строгость своим видом. Но мыльная маска сводила на нет все его усилия.

На ходу я вытаскивал новую стёршуюся от складывания стёрточку — сто рублей — из кармана рубашки. Его нахмуренные брови сразу разгладились. Ерлан отложил бритву, принял мои рукопожатия.

Не отпуская его руку, я сказал:

— Ереке, ты меня прости уж за вчерашнее. Я немного выпил, нагрубил, — и вложил ему долгожданную купюру в ладонь, которую он всё это время пытался схватить.

Он, как фокусник, быстро сунул её в карман брюк. Не давая ему опомниться, сразу выложил ему свой план:

— Ереке, Комар попал по полной, совсем зажрался здесь. Как ты понимаешь, от нас заявления не будет, но проучить их надо. Вчера у них был аванс, по семьдесят рублей, вот они и напились. Я пошёл к ним, обработаю их, куда они денутся, возьму по пятьдесят рублей с каждого. Их десять человек, тебе ещё пятьсот, как с куста, как говорит Салакпай.

— Кто говорит? — радостно переспросил Ерлан.

Забыв от радости и счастья, внезапно свалившегося на него, смыть или вытереть пену с лица.

— Ерлан, я пошёл к Комаровцам, пока они не очухались и не смылись. А ты давай завтракай и подходи к ним.

Лицо капитана опять стало серьёзным — вернее, он так думал. Под густой пеной из тюбика для бритья лица видно не было, конечно, кроме бровей и глаз. Они и нахмурились.

— Хорошо. Давай, к восьми подходи к клубу и их всех приведи, — наконец серьёзно сказал он. — Давай, иди.

Он многозначительно закрыл глаза и медленно кивнул головой:

— Иди.

Я вышел из калитки, забыв закрыть её. Пройдя метров десять, понял, что он прожигает мне спину, не отводя взгляда. Я оглянулся. Капитан, а сзади чуть подальше его жена и мама, смотрели мне вслед. Глаза и брови капитана светились радостью. Я махнул ему рукой, он также ответил мне.

— Ну что, дело сделано, а теперь Комар, — облегчённо вздохнул я и отправился к дому вчерашних врагов.

Подойдя к открытой двери, на которой висела тяжёлая плотная штора, прислушался. В доме было совершенно тихо, только изредка кто-то тяжело вздыхал. Кто-то наливал в стакан спиртное, слышалось характерное бульканье. Эти кто-то курили и пили молча.

Поняв, что я здесь ничего не услышу, осторожно раздвинув шторы, тихо зашёл в дом. Я оказался в небольшой прихожей. В доме был полумрак, все окна были завешаны плотной тканью. Передо мной проём был также завешен. Раздвинув ткань, я оказался в большой комнате, где сидели комаровцы.

Никто не заметил, как я вошёл. Все курили. Комар стоял у стола, а рядом стоял Ахмет. В полумраке я заметил, что он оделся во всё чистое. Остальные сидели на стульях и диване. Справа был выключатель, я включил свет.

Все вдруг очнулись от своего забытья и, увидев меня, вскочили. Бедный Ахмет рванул в соседнюю комнату, пряча испуганный взгляд. Да, досталось вчера бедолаге. Отто виновато опустил забинтованную голову, стоял как пацан.

Я молча обвёл каждого взглядом. Все, опустив головы, молчали, понимая, в какое дерьмо они вляпались. В комнате стало тихо, только потускневшие от времени, наверное, ещё бабушкины ходики, висевшие на стене, чётко отбивали эту затянувшуюся в молчании минуту.

Бригада со страхом смотрела на меня, не понимая, что же будет дальше. Передо мной стояли вчерашние храбрецы. Мой взгляд задержался на главном зачинщике всей этой беды, которую он учинил вместе с Комаром.

Вчера у меня не было ни сил, ни времени это понять и осознать. Сейчас эта страшная картина ясно промелькнула перед глазами. В голове никак не укладывалось, по какому праву они испортили нам такой хороший праздник. Ведь у нас с этой бригадой были очень дружеские, тёплые отношения. Пока не приехал этот огромный, самоуверенный блондин.

Израненный, весь такой жалкий Отто, наверное, понимал — весь спрос сейчас начнётся с него. Поглядывая на меня, он быстро отводил глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу, как загнанный медведь.

Обычно бинты на голове украшали всех мальчишек и мужчин как героев, воинов. Но эта повязка на гиганте скорее унижала его. Она была повязана вокруг головы, ушей и подбородка, как будто бы у него болели оба уха или коренные зубы. Скорее она напоминала платочек старенькой бабушки, завязанный узелком под подбородком.

Я невольно запел, нарушив тишину:

— Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве…

В комнате снова повисла тишина, все молчали. И лишь опять древний раритет — старинные ходики — отсчитывали ритм времени так же, как когда-то давно, в гражданскую войну.

— Комар, Петро, или ты, карноухий, — кто-нибудь объяснит мне, что вчера это было? Я до сих пор не могу понять это. Вы что, с цепи сорвались, или вас муха укусила? — процитировал я фразы из знаменитого фильма. — Комар, ты что, крутой? И всё здесь застолбил, всё твоё? У вас у всех романтика блатной жизни прёт, как у юнцов. Поблатовать решили? Видать, дома, на районе, вас чмарили по-чёрному. Стрёмно смотреть на вас.

Я повысил голос:

— Герой, выходи, где ты там? Ахмет!

Из спальни, еле дыша, вышел Ахмет. Хоть он и переоделся во всё чистое, вид его был ужасный. Под глазами два огромных синяка. Нос и губы опухшие, как у афроамериканца.

— Ахмет, тебе сколько лет?

— Сорок два, — тихо, неуверенно прошептал он.

— Ты всегда такой борзый, как был вчера, или это проявляется только по пьянке, как у всех, у бакланов?

Он опустил голову и не смотрел в глаза.

— Герой, у тебя жена, дети есть?

— Да, есть и жена, и четверо детей.

— И как ты в таком виде поедешь домой?

После этих слов Ахмет взмолился:

— Тимур, брат, прости меня. Я только вышел год назад. Если капитан узнает, он меня посадит, или сильно начнёт крутить на бабки. Помоги, брат.

И тут они все наперебой стали просить меня о помощи.

— Стоп, тихо, хорош базарить. Вы вчера меня чуть под срок не загнали. А если бы я был пьяный и бил бы вас этой кастрюлей по правде, со всей силы? А вдруг попал бы по спине, или по голове?

Вся бригада, опустив головы, молчала.

— После нас капитан к вам заезжал? Документы забрал у вас?

Наконец бригадир Комаров Сергей заговорил:

— Да, как выгрузили вас, поехали к нам. Ребята уже были дома. Он собрал у всех документы и велел всем прийти к восьми в клуб.

— У меня забрал права, — горестно сообщил Петро.

Бригада и Комар с надеждой смотрели на меня. Водитель, поняв, что я уже спустил гневный пар, спросил:

— Давай вина налью, будешь?

Я уселся на единственное кресло бригадира:

— Наливай.

После этих слов бригада засуетилась. Кто-то схватил стакан и побежал в прихожую к умывальнику, сполоснуть его. Петро вытащил целый ящик вина из-под кровати. Кто-то умело открыл консервы. Комар налил полный стакан вина, подал мне. Вино — не водка. Я выпил полный стакан, закусил консервами. Вся бригада тоже выпила по стакану. И всех вдруг опять пробило.

Они наперебой просили меня помочь закрыть это дело. Конечно, они знали — просто так дело не закончится. Сразу спросили про Эдика, как он, в каком состоянии. Я пояснил им, что всё зависит в данный момент от его здоровья. Все понимали, каким сильным был удар, тем более от такого здоровяка, да ещё чугунной плитой.

— Сегодня перед вами у меня был разговор с участковым Ерланом. Пришлось дать ему стольник и пообещать взять с каждого из вас по пятьдесят рублей. Комар и карноухий — по сто.

Бригада собрала деньги и передала мне. Отложив свои сто в отдельный карман, а пятьсот в другой, я объявил бригаде:

— Через двадцать минут выходим. Всем привести себя в полный порядок.

Пока бригада и сам хозяин, бригадир Комаров, приводили себя в порядок для встречи с участковым Ерланом, я сидел на кресле, курил сигарету. По поводу предстоящей встречи с местным участковым на душе у меня было спокойно.

Все мысли мои перенеслись на Эдика. Как он там? Надо скорее везти его в больницу, в Куйган. Я понимал, что рана у него очень серьёзная. Я сам в детстве перенёс такую травму. Мне было девять лет, я упал с дерева на асфальт головой. Тогда я чудом остался жив. Дай Бог, Эдик выздоровеет.

Горестные мысли прервали старинные ходики, висевшие на стене. Тяжёлая продолговатая гирька на цепочке опустилась почти до самого пола. Ещё немного — и часы встанут. Весь механизм часов выполняет эта цепочка с грузом.

Сразу вспомнилось детство, маленький старенький саманный домик, в нём жила моя престарелая бабушка. Она постоянно подтягивала цепочку вниз, поднимая гирьку до самых часов. Металлический звук цепочки, издаваемый при трении металла о шестерёнки, приятно ласкал мой слух. Тогда, в детстве, он казался волшебным.

«Пока мои часы ходят, жизнь продолжается», — иногда говорила бабушка, ласково глядя на меня.

Я всё детство всегда следил за гирькой, не давая ей опуститься и наполовину. Подтягивал цепочку, наслаждаясь этим металлическим звуком.

В 1976 году, на свадьбе у моей двоюродной сестрёнки, в возрасте девяносто трёх лет, бабушка танцевала узбекский танец с полным блюдом плова. Несмотря на свой преклонный возраст, ей удавалось быть самостоятельной и энергичной. Держа над головой левой рукой блюдо с пловом, она весёлая кружилась в плавном красивом танце.

Но вдруг пошатнулась, остановилась, опустила блюдо и передала его молодой женщине, которая с ней танцевала.

— Что-то у меня закружилась голова, — сказала она.

Женщины под руки увели бабушку в спальню.

С самого утра бабушка находилась здесь. Она жила неподалёку, ей дали однокомнатную квартиру. Дома никого не было, и часы-ходики встали. Через несколько дней бабушка умерла.

Я встал, подошёл к часам и подтянул цепочку вниз, подняв гирьку к самым часам:

«Если бы я в эти три дня догадался, сходил бы к ней домой и запустил часы, то, может быть, она ещё пожила».

— Тима, Тимур, пора, все готовы, — я очнулся от грустных воспоминаний.

Передо мной стоял бригадир Комаров.

— Да, выходим.

На улице начиналось пекло. Жаркое пустынное солнце очень сильно слепило глаза. Я надел солнцезащитные очки. Идти недалеко, метров двести пятьдесят — триста, но рыхлый сухой песок затруднял наш путь.

На улице никого не было: колхозники с утра уладили свои дела и были на работе, а домочадцы сидели в прохладных домах и пили чай. Не встретив никого по дороге, вернее, по пляжной дороге — из-за песка она походила больше на пляж, — мы подошли к зданию клуба.

В тени здания было прохладно, там стояли лавочки. Усевшись на них, мы все закурили. Капитана ещё не было, дверь была закрыта. Своего кабинета у участкового нет, он использовал кассу клуба для допросов. Фильмы показывали вечером, днём она была свободна.

Вдали показался всадник. Нам, городским, всегда было интересно и любопытно смотреть на такие зрелища. Через пару минут всадник был уже у клуба. Резвый конь шёл «трапата, журга» — это на казахском, конь идёт рысью, не переходя в галоп. Так идут лошади на ипподроме, запряжённые двуколкой, тележкой с двумя колёсами.

Это был отличный конь, настоящая порода. И восседал на нём участковый, капитан Ерлан. Он резко осадил коня, сурово осмотрел бригаду. Всё это время конь горячился, не стоял на месте, быстро перебирал ногами, повернув шею в сторону бригады, закусив удила, кружился на месте.

Ерлан уверенно сидел в седле, чуть пригнувшись к голове коня, настоящий казах-джигит. Он одной левой рукой, не без труда, сдерживал красавца, а в правой руке держал красивую камчу, плётку. Форма, хромовые сапоги, галифе — всё сидело на нём, как на кавалеристе.

Наконец капитан соскочил с лошади и привязал поводья к привязи, специальному бревну. Сунув камчу в голенище правого сапога, подошёл к дверям клуба, открыл огромный висячий замок:

— Тимур, зайди, — и скрылся в здании.

Быстро проследовав за Ерланом, я вошёл в огромный вестибюль, или даже можно сказать зал. Наверное, здесь наши колхозники отмечают торжества, Новый год, ставят столы. Ведь другого такого огромного помещения здесь нет, так что этот клуб подходит для таких мероприятий.

Ерлан сидел в помещении кассы, дверь была открыта. Он из сейфа вытащил огромный портфель, из него выложил на стол стопку бумаг, ручки. Аккуратно сложил всё в сторонку, сел поудобнее, приняв вид следователя.

Наконец вежливо, на казахском, обратился ко мне:

— Тимур, как наши дела, как Комаров и его бригада?

Он внимательно смотрел на меня, стараясь понять, всё ли так, как мы договорились утром. Конечно, я поспешил его успокоить и заверил, что всё как решили.

— Тогда давай бригадира Комарова, с него и начнём. Вызывай.

Вся бригада уже находилась здесь. Они тихо сидели в уголочке на мягких стульях.

— Давай, заходи, ты первый, — позвал я бригадира, предупредив: — Не спорь с капитаном, всё уже решено, а это формальности. Да, это всех вас тоже касается, соглашайтесь, мол, больше не повторится.

Нам было хорошо слышно, как капитан строго, громко обвинял Комарова в групповом хулиганстве, что ему грозит уголовное наказание — не менее трёх лет колонии.

Бригадир, опустив голову, просил прощения. Наконец капитан сунул ему лист бумаги, велел писать объяснительную. Через десять минут Комаров вышел, взволнованно глядя на меня.

— Серёга, всё нормально, — успокоил я его, быстро вытащил новенький полтинник и вошёл к Ерлану.

Получив первый взнос, радостный участковый велел Комарову выйти.

— Серёга, — окликнул я бригадира.

Оставив их наедине, я вышел. Через пару минут радостный бригадир вышел с паспортом в руках, подошёл ко мне и крепко пожал руку. От души поблагодарил, извинился.

— Карнаухий, заходи, и не ври, говори всё, как было, не вздумай выкручиваться, бригада подтвердит правду. Верно я говорю?

Все, как один, закивали головами. Я сразу понял, что этот гигант хорошо попил им кровушки. Пробыв с бригадой неделю, он всех зашугал и подмял, даже бригадира. Ну, как говорится, против лома есть другой лом.

— Да нет, что ты, я всё понимаю, это всё водка, — опустив голову и плечи, Отто постучал в дверь.

Капитан так же провёл с ним строгую беседу, обвинив его в страшном преступлении. Первое — нанесение тяжких телесных повреждений Эдику, статья такая-то, срок — семь лет. Второе — угон служебного автомобиля. Ну и групповое хулиганство — восемь лет колонии.

Отто вышел весь разбитый, запуганный, со страхом смотрел на меня. Я также поспешил успокоить этого Геракла, вытащил новый полтинник и вошёл к Ерлану. Через минуту я вышел:

— Давай, заходи.

Через пару минут счастливый блондин вышел с паспортом в руках. Отто благодарил, извинялся так же, как Комаров Сергей.

— А теперь Пётр, водитель, заходи.

На удивление всех взволнованный Пётр перед дверью перекрестился, вежливо постучался и вошёл к капитану. Было слышно, что он также получил свою порцию упрёков и угроз. Капитан предъявил ему обвинение в передаче служебного автомобиля пьяному человеку и групповом хулиганстве, наказание — два года колонии.

Бедный Пётр вышел не на шутку взволнованный и сразу подошёл ко мне:

— Тимур, он сказал, права не отдам, что делать?

— Всё решим, успокойся.

Вытащил новый полтинник и вошёл к капитану. На этот раз я пробыл более пяти минут, уговаривая участкового вернуть права. Всё-таки мне удалось его убедить.

— Заходи, Пётр.

Теперь и Пётр пробыл больше пяти минут, но вышел счастливый, с паспортом и правами:

— Он велел мне, Отто и Ахмету, сегодня до обеда сваливать из аула и никогда не возвращаться. Все объяснительные бумаги он сохранит. Спасибо тебе, Тимур. Не поминай лихом. Хороший ты парень. Прощай.

Они быстро удалились с блондином.

— Герой, давай заходи. Серёга, задержи их, пусть захватят Ахмета, — сказал я тоже уходившему бригадиру.

Испуганный Ахмет залетел к участковому, быстро получил свою порцию упрёков и угроз, забрал свой паспорт, попрощался со мной, извинился за всё и умчался прочь.

Остальные шесть человек прошли как свидетели и с потрохами сдали всю четвёрку, обвинив их во всех грехах. Также все написали объяснительные. Участковый при них собрал целую папку документов, дав им понять, что в любое время он может пустить их в дело.

Затем выпроводил всех из клуба, закрыл двери на огромный висячий замок. Получившие статус свидетелей, также попрощавшись, ушли вслед за остальными.

Оставшись вдвоём с Ерланом, мы дружески попрощались. Он вскочил на своего коня и умчался домой.

Я сидел в тени здания на лавочке, понимая, что одну беду я отвёл, слава Богу. Теперь надо срочно отвезти Эдика в больницу, в Куйган.

Глава 5. Эдик и Салакпай

Я посмотрел на часы — 10:00. Ерлан за два часа уложился со всеми формальностями. Наверное, он уже сейчас, счастливый, с семьёй пьёт чай, радуясь такой удаче — свалившемуся ему, как снег на голову, полугодовому окладу участкового. Как говорит Салакпай: в масть, как с куста. Я мысленно снова процитировал слова Серика и был рад, что всё закончилось так, без протокола.

Планёрка давно уже прошла, в стройдворе, наверное, никого уже нет. В любом случае надо идти туда — там есть телефон. Выходить из тени не хотелось, всё-таки сказывалось вчерашнее веселье и бешеный кросс по раскалённой пустыне раздетыми и босиком.

Из-за переживания за Эдика я не заметил, что моё тело и ноги — всё горит. Наверное, это солнечные ожоги. Сил совсем не было, хотелось спать. Но кроме меня сейчас никто не поможет деду — так называли Эдика в бригаде. Надо срочно найти машину. Я в сердцах выматерил блондина, снова вспомнив, сколько он причинил нам бед, и решительно направился в стройдвор.

На моё счастье, в прорабской сидел мастер Талгат. Он красивым почерком переписывал все наряды, которые предъявлял Эдик за выполненные работы. Молодой мастер не скрывал этого и аккуратно всё записывал в общую тетрадь, надеясь в будущем применять эти знания. Вся администрация колхоза была в курсе, что Эдик — высокопрофессиональный инженер-строитель и может без труда доказать любому прорабу каждую строчку своих написанных нарядов. Мы всегда получали максимальную зарплату за свою работу.

— Ассаламу алейкум, Талгат. Ты уже в курсе, что учудил Комаров? Эдик в тяжёлом состоянии, надо срочно машину. Да, и позвони в Куйган, пусть сделают всё возможное, — выпалил я с порога и присел на диванчик, вытирая платком выступивший пот на лбу.

Сказывалась жара и моя слабость. Талгат глянул на настенные часы:

— Не переживай, Тимур, через десять минут подъедет Серик, с ним и отвезёте Эдика.

Мы закурили.

— Я позвоню в больницу. Главврач — мой двоюродный брат, всё будет хорошо, — слова мастера Талгата успокоили меня.

Во двор заехал старенький ГАЗ-51. Мы с мастером вышли из прорабской. Я сел в газончик, а Талгат вкратце объяснил водителю, что делать.

Подъехав к стройке, будущей больнице, я быстро вошёл в здание и прошёл к Эдику. Он был один в комнате, лежал и тихо стонал. Завидев меня, спросил:

— Тима, ты развёл с капитаном?

Было видно, что он тоже сильно переживает. Разборки с милицией ни к чему хорошему не приведут. Мудрый дед всё это понимал.

— Эдик, успокойся, всё нормально. Ерлан всем вернул документы. Петро, Ахмет и Отто уже в пути в Алма-Ату, он их прогнал, приказав не появляться здесь. Остальные работают. Как ты, братан? Я подогнал машину, сейчас поедем в Куйган. Заведующий больницей — родственник нашего мастера Талгата. Он ведущий хирург, сам будет тебя лечить.

В комнату зашли Салакпай и Геныч.

— Серик, у вас как, нормально? Все живы-здоровы, никто не нажрался снова?

— Нормально, Тима, бригада отдыхает. Я им всё объяснил, — отчитался Салакпай.

— Смотрите в оба, чтобы никто не выходил в аул. С Мухи не сводите глаз. А то я знаю его: сейчас с похмела утащит что-нибудь. Вся бригада на вас, я повезу деда в больницу.

Ребята помогли Эдику дойти до машины, и мы, наконец, выехали из посёлка на трассу.

Пока мы выезжали по песку и ухабам, старый газончик кидало из стороны в сторону. Эта тряска сильно причиняла боль и страдания деду. Но на асфальте машину перестало трясти, Эдику стало полегче. Опытный водитель старался как можно аккуратнее вести машину. Местные уважали Эдика. Все ждали окончания стройки, им нужна эта больница.

Брат мастера оказался молодым и приветливым человеком. Они уже ждали нас и сразу провели деда в приёмный покой. Через час заведующий Умар сообщил мне, что у больного сотрясение мозга, перелом черепа без смещения, трещина. Они поставили скобы, прочистили раны и зашили.

Состояние нормальное, но лежать будет не менее двадцати дней:

— Так что поезжайте, сильно не переживайте, ваш дед в надёжных руках.

Я попрощался с Умаром, и мы поехали к себе, в Джедели.

— Тимур, мы уже приехали, просыпайся, братишка, — сказал по-казахски и разбудил меня Серик.

Оказывается, я так устал, что всю дорогу проспал.

Поблагодарив водителя и для приличия пригласив отобедать с нами рабочей похлёбки, а на второе — жареной рыбки, я приветливо позвал его к столу. Но Серик вежливо отказался, ссылаясь на то, что дома его ждёт семья. Старенький газончик, пробуксовывая на рыхлом песке, сердито урча и подпрыгивая на ухабах, довольно резво помчался по засыпанной песком улице, свернул на повороте и скрылся за домами, оставив за собой клубы пыли.

Мне навстречу вышел Серик. Только сейчас я заметил, что он поддерживает левый бок рукой, словно что-то у него болит.

— Что с тобой, Серик, почему за бок держишься?

Я внимательно присмотрелся к нему. Было видно, что он ходит прямо, будто лом проглотил.

— Знаешь, Тима, в пылу сражений как-то не заметил, да и накидался изрядно вчера, а утром с трудом встал. Видно, блондин меня сильно отоварил. Видал, какие у него кувалды?

— Да, не говори, Салакпай, что есть, то есть. Под такие жернова опасно попадать. Меня Эдик сразу предупредил, как он появился у Комара. У деда хорошее чутьё, древний бродяга. Ну, ничего, блондин своё получил, на всю жизнь запомнит нашу встречу. Теперь дури-то поубавится у баклана.

— Это точно, будет знать наших. Обедать будешь, Тима? Супец классный, — перевёл разговор Салакпай.

— Нет, Серик, я спать, устал, вечером поужинаю. Если завтра тебе хуже будет, отвезу к Эдику, отдохнёшь малость, подлечишься, заодно присмотришь за ним. Ему двигаться нельзя, проследишь, — успокоил я Серика.

Проспав до вечера, проснулся, когда наступили сумерки. Я вышел из комнаты. В тёмном коридоре, в будущем вестибюле, тускло светила одинокая маленькая лампочка от автомобиля, присоединённая к огромному аккумулятору от трактора. Благодаря ей можно было передвигаться по коридору.

Старенький транзистор тоже был подключен к аккумулятору и настроен на московскую круглосуточную радиостанцию «Маяк». По радио передавали вечерние новости.

На кухне, при свете керосиновой лампы, сидел Геныч с затрёпанной книгой Ильфа и Петрова «12 стульев».

— А, Тима, проснулся, я тебя жду. Сейчас суп подогрею.

Пока Геныч готовил мне ужин, я сходил на улицу к умывальнику, умылся, привёл себя в порядок. На улице было очень хорошо, свежо и прохладно, если не считать надоедливых комаров. После изнурительной дневной жары даже полчища этих маленьких тварей не могли испортить это блаженство ночной прохлады. Правда, приходилось хлопать их на лице и руках.

Я привозил из города средства от них. Они были разные, хорошо помогала мазь «Тайга». Ну а спали мы всё равно в марлевых массаханах.

Пока я ужинал, Геныч рассказал мне о прошедшем дне. Всё было спокойно, бригада весь день отсыпалась, на обед выходили все. Завтра будут здоровы.

— Знаешь, Тима, сегодня вечером на ужине ребята уже более-менее очухались, и разговор пошёл о тебе, — Геныч растерянно смотрел на меня, пытаясь понять мою реакцию.

Я спокойно курил сигарету, не перебивая его.

— Дело в том, что все очень переживают за тебя и за Эдика. Ребята взрослые, понимают: беда свалилась на вас, ну и на нас тоже. Ведь никто не ожидал такой подляны от Комара и его бригады. Все очень благодарны, как ты уладил всё это, один, — улыбаясь, Геныч предложил мне чаю.

Перед сном я благодарил Бога, что всё обошлось, вспоминая эти кошмарные два дня. Конечно, будет очень трудно целый месяц без Эдика и, наверное, Салакпая. Но это меня не пугало. Главное, все живы, работа продолжается, ребят подлечат.

Сегодня я засыпал спокойно, не было той давящей тоски и безысходного страха за Эдика, за наше дело. Я — главный ответчик за всех ребят, которые доверились мне. Мы всей бригадой висели на волоске краха. Ещё немного — и страшная беда обрушилась бы на наши головы.

Бывают же такие страшные люди, приносящие столько зла. Наверное, это и есть тёмные силы. О них с детства предупреждала наша мама, внушая и мне, и сестре, и братишке быть всегда готовыми ко всему плохому, быть начеку.

Я с самого детства, сколько помню себя, постоянно вижу сны. Но самое главное — я их хорошо запоминаю. Я много знаю знакомых людей, которые говорят, что не видят ничего, или видят, но не помнят.

«Утро вечера мудренее», — с этими мыслями я спокойно уснул. В эту ночь мне снились хорошие цветные сны. Значит, всё наладится.

На следующий день, за завтраком, а сегодня он был поздно — в 8:30, всё-таки выходной, — вся бригада пожелала пойти на Или. Мы заслужили эти три дня. Всё, что с нами произошло в первый день, старались не вспоминать.

Ребята с утра были бодрые, за исключением Салакпая. Я зашёл к нему перед планёркой и успокоил:

— Серик, потерпи, я позвоню врачу, он тебя увезёт на скорой. В любом случае он обещал приехать до обеда.

В 7:00 я был на планёрке. Позвонил заведующему больницы Умару, попросил забрать Серика Салакпая на своей скорой помощи:

— Умар, ему стало хуже, он с трудом встал сегодня, видать, ребро сломано.

Врач, как обещал, подъехал ровно в 9:00 прямо к нашей стройке. Его рвение было похвально, но не бескорыстно. Ещё вчера, когда я отвозил Эдика, он говорил мне, что с утра заедет, и мы обговорим цену, за которую он будет лечить Эдика.

Осмотрев Серика, хирург определил, что перелом есть:

— Будем госпитализировать, — объявил нам доктор.

Геныч помог своему другу дойти до машины и уложил его на кушетку. Всё лечение за двоих мне обходится стройматериалами: половые доски — пятнадцать квадратов, краска для полов — банка два килограмма и гвозди — три килограмма. На том и порешили.

Снабдили Салакпая сигаретами и консервами.

— Геныч, не забудь глюкозы и чай, — как-то жалобно и театрально сам попросил Серик, как прожжённый чефирист. Одним словом — зэк.

Геныч тут же выполнил волю раненого друга, доложив в пакет конфеты, печенье, сахар-рафинад и пять пачек прессованного ароматного плиточного чая. Как говорят ходоки, с него лучший чифир.

На этом прощание с ещё одним раненым товарищем закончилось. Машина скорой помощи УАЗ-452, прозванная в народе буханкой, таблеткой, пробуксовывая на песке, бодро прошла все ухабы и рытвины на песчаной дороге, выехала на трассу и рванула в сторону Балхаша.

Верный Геныч присутствовал при нашем разговоре с доктором. Он обещал подъехать ровно к десяти часам ночи на своём УАЗике, с задней стороны здания, не доезжая метров пятьдесят. Значит, к этому времени мы должны вынести доски, краску и гвозди.

— Геныч, пока молчи об этом, чтобы никто не знал. Бережёного Бог бережёт.

Он утвердительно, понимающе кивнул головой:

— Понял, Тима.

Ребята уже собрались, держа в руках удочки и рыболовные снасти. Закрыв входную дверь, мы отправились на свой законный отдых.

К десяти утра мы уже были на своём пляжике, купаясь и наслаждаясь тёплой, чистой водой Или. На реке, кроме нас, как всегда, никого не было. В основном местные купаются после рабочего дня.

Приезжают на тракторном прицепе освежиться, искупаться, перед тем как идти домой. Они заходят по колено в воду, обильно намыливаясь куском хозяйственного мыла, затем ныряют, смывая пену, и уже чистые, обтеревшись своими же рубашками, опять садятся в прицеп трактора и уезжают домой.

Колхозная баня работает два раза в неделю — в субботу и воскресенье. Так что река Или не только кормит нас и местных, но и спасает всех в эти знойные, жаркие дни от пыли и грязи. Это просто счастье — жить и работать вблизи такой реки.

Вдоволь накупавшись, ребята разобрали удочки и снасти, отошли метров на сто выше по течению и каждый, удобно расположившись, стал рыбачить. Как я ранее говорил, клёв здесь всегда отменный. Не было такого случая, чтобы мы уходили без хорошего улова.

Река Или — это Клондайк для любого рыбака, даже новичка. Кто первый на удочку ловил небольшого леща, разрезал его на маленькие кусочки. Затем все рыбаки насаживали их на крючки — и сразу начинается хорошая рыбалка.

Хищные рыбы — судак, жерех, сом — сразу набрасываются на аппетитные кусочки. Ну а сазан хорошо клюёт на жмых от семечек. Раньше, до Джедели, я не видел такой азартной рыбалки.

Пойманную рыбу тут же потрошим, режем на куски для жарки, хорошенько моем. К двум часам сидеть уже невыносимо, очень жарко, и мы с хорошим уловом заканчиваем рыбалку. Сматываем удочки и идём домой.

В нашем кирпичном здании всегда очень прохладно. На двух огромных сковородках повар пережаривает всю рыбу. Ему помогает Геныч, обваливая её в муке. Через час мы сели обедать. Сегодня только второе — рыба жареная, без гарнира, зато по дороге мы купили целый ящик пива по 37 копеек и ящик лимонада «Буратино» по 22 копейки.

Продавец сельмага — наш хороший знакомый, мы ему помогали на асаре, заливали фундамент на его новый дом. С тех пор он всегда балует нас дефицитными продуктами и товарами, но и бутылки принимает у нас обратно по 12 копеек. Так что пиво и лимонад для нас были дешёвыми.

Как всегда, рыбы у нас много, она лежит нажаренная в большом эмалированном тазике. До этого я, да и вся наша бригада, никогда не ели столько свежей жареной рыбы. Каждый берёт сколько хочет.

После обеда я провёл небольшое собрание:

— Ребята, сегодня заканчивается у нас третий день выходных, больше никуда не уходим. Геныч будет бугром за Салакпая, пока он не выздоровеет. Вы понимаете, мне будет тяжело без Эдика. Так что давайте без косяков. Есть вопросы ко мне?

Все промолчали.

— Ну тогда всем отдыхать.

Бригада разошлась по своим комнатам, наслаждаясь остатками отдыха, выходного дня. Все понимали, что прекрасные три дня, проведённые с такими приключениями, заканчиваются.

Правда, события первого дня — с пьяной бригадой Комарова, а затем вмешательство милиции, участкового капитана с местными джигитами — сильно напугали ребят. Но когда на второй день всё утряслось, бригада успокоилась, поверив мне.

Итак, завтра начинаются рабочие трудовые будни. Для меня это тоже проверка. Эдика не будет минимум двадцать дней, значит, работа, дисциплина, снабжение продуктами и материалами, ежедневная планёрка — вся ответственность ложится на меня.

Предстоит выдержать тяжёлый месяц. Хорошо ещё, есть Геныч.

Я лежал на своей кровати, анализируя все эти события. За четыре месяца, как я сюда приехал и привёз первых рабочих, это второй неприятный случай, произошедший в бригаде.

Я вспомнил, как всё это начиналось. Ранней весной этого года ко мне на работу приехал мой старый друг и одноклассник Серёга. Тогда я работал приёмщиком стеклопосуды в районе «Татарки» — старое народное название района города Алма-Аты.

Работа у меня была хорошая, непыльная, с месячным окладом 70 рублей. Правда, помимо этого, не буду скрывать, я имел ещё не менее двадцати рублей в день. Устроил меня на это хлебное место по блату мой отец.

Работал я со сменщиком, моим ровесником. Имя моего напарника — Сеит. Мы были оба молодые, одного возраста и быстро сдружились. До меня на моём месте работал тесть Сеита. Как говорил мой новый друг, он долго болел и зимой скончался.

Всем премудростям моей новой работы Сеит обучил меня за пару недель. В мои задачи входило: каждый понедельник ходить в контору, сдавать в бухгалтерию недельный отчёт, получать деньги на неделю для работы, отгружать в машины рассортированную стеклопосуду и выполнять месячный план в пять тысяч рублей.

Разумеется, на эту сумму я должен был собрать и сдать чистую стеклопосуду. Рабочего склада по штату нам не полагалось, и у Сеита работал сосед, местный житель Федя. Он приходил с утра, сортировал посуду, мыл её, если находил грязные бутылки, и расставлял по складу, по местам.

Каждый вечер, перед уходом домой, Федя получал пять рублей. Работы у него было много.

По субботам и воскресеньям Сеит нанимал машину, договаривался с шофёрами, в основном с теми же, что работали у нас по вывозу посуды. Сеит с водителем за городом принимал бутылки. Теперь же я сменил напарника, и мы с водителем выезжали за город, по деревням и аулам, принимали посуду от населения.

У сельчан местные магазины редко принимали бутылки, и, завидев нас, люди радовались. Для них это был праздник. У каждого набиралось очень много грязной стеклопосуды.

Мы принимали у них по восемь копеек, так как чистой посуды у них никогда не было — она лежала годами в мешках, прямо на улице. Конечно, мыть им некогда, и они соглашались даже за эту цену, радостные тащили её к нам. Набрав полную машину, ехали обратно, приезжали на работу.

Там Федя приглашал ещё пару человек. Они разгружали машину, замачивали в железные ванны грязную посуду, тщательно мыли, складывали по ящикам. Сильно грязная посуда, обычно молочные бутылки, замачивалась на ночь.

Вот таким несложным, не криминальным образом и складывался наш месячный заработок.

Всё было хорошо, за исключением одного — наших общих друзей. Их было очень много, и в основном тунеядцы, которые с утра приходили к напарнику или ко мне. Понятное дело, денег у них не было, и по глупости, по молодости, мы тратили кассовые деньги.

Недостачу покрывали эти субботние выезды за город.

Проработав два года, я понял — надо уходить с этой работы.

В один из таких дней, как я уже говорил, ко мне и пришёл Серёга. Наша дружба складывалась, как обычно, как у всех школьных мальчишек. С ним я проучился с четвёртого по восьмой класс. Школа — восьмилетка — находилась в районе «Дормастера», старое название места в городе.

После окончания восьмилетки мы разлетелись и виделись очень редко. Так что во взрослой жизни мы друг друга почти не знали.

Серёга пробыл у меня целый день. На следующий день он опять приехал ко мне с утра и также просидел до вечера. Эти два дня он рассказывал, как работал прошлым летом с одним знакомым на стройке.

Этот знакомый, бывший спортсмен, набрал на районе безработных алкашей, человек пятнадцать, и всё лето, до холодов, строил кашары — зимние загоны для овец — в одном из колхозов. По словам Сергея, рабочим платил по 150–200 рублей в месяц, плюс трёхразовое питание и пачка сигарет «Прима». Ну а сам заработал пять тысяч рублей.

Так Серёга приходил ко мне с утра, как на работу, целую неделю и рассказывал про других знакомых, которые также занимались этим предпринимательством. Самое главное — не запрещённым законом, лишь бы у рабочих у всех были паспорта.

Все эти дни он уговаривал меня заняться этим доходным делом.

Я лежал на кровати в своей комнате, вспоминая эти недавние события. В дверь постучал Геныч:

— Тима, пойдём ужинать, ребята уже кушают, и до десяти нам надо вытащить доски, — прервал мои воспоминания Геныч.

— Да, Гена, я уже иду.

Поужинав с бригадой, мы с удовольствием попили чай с карамельками — подушечками с душистой начинкой. Самые дешёвые, но всеми любимые вкусные конфеты. Повар нажарил ароматные чельпеки — это национальные казахские лепёшки. Десерт удался на славу.

Вдоволь напившись чаю, все закурили. Я вкратце объяснил бригаде суть предстоящей работы:

— Сейчас девять вечера, через полчаса совсем стемнеет. Ребята, надо очень тихо, шёпотом, через окно вытащить половые доски. Затем отнести их к дороге, за пятьдесят метров. Машина скорой помощи подъедет ровно в десять. Не курить, не разговаривать, полная тишина и конспирация. Сами понимаете, вы взрослые люди, просто так ничего не делается. Эдик и Серик пострадали за всех нас, их надо хорошо лечить. Я всё сказал.

Ребята молча, все закивали головами, полностью соглашаясь со мной.

Операция по выносу стройматериалов прошла весьма успешно. В назначенное время подъехала машина. Бригада закинула — то есть тихо заложила — в скорую помощь доски, краску, гвозди, и наша небольшая взятка, для хорошего лечения друзей, отправилась по своему назначению.

— Дело сделано, рот всем держать на замке, иначе нам удачи не видать, — очень серьёзно произнёс я.

— Теперь всем спать, завтра с утра мы снова работаем. Подъём, как обычно, в шесть.

Мы разбрелись по своим тёмным кельям. Геныч отключил транзистор от аккумулятора, «Маяк» умолк, и в нашем лагере воцарилась тишина.

Ещё некоторое время кое-где раздавались тихие голоса, но затем и они стихли. Маленькая лампочка от автомобиля тускло светила в этом огромном коридоре, подавая большие надежды, что скоро дом оживёт и станет полезным для всех жителей этого аула. Недостроенное, надолго заброшенное здание потихоньку оживало.

Утро началось, как обычно, с завтрака. Кто-то пил крепкий чай с сахаром, а кто-то советский кофе с цикорием. На столе всегда была жареная рыба, сливочный маргарин и каша — либо гречневая, либо рисовая. Плотный завтрак. Бригада была всегда сытая. Но и работали они на совесть.

Опытного Эдика никто не мог провести. В строительстве он был ас. Халтуру сразу замечал и заставлял переделывать.

Мне невольно опять вспомнилась первая бригада, с которой началась эта стройка. Я снова вспомнил своего школьного друга Сергея.

Ему удалось убедить меня, и мы решили съездить на разведку. Договорившись на работе с напарником, что меня не будет несколько дней, в начале марта мы с Сергеем поехали в Джедели.

Здесь мы встретились с прорабом, обо всём договорились, переночевали у него ночь и утренним автобусом уехали в город. Весь март мы искали людей, по крупицам собирая бригаду. Дело для нас было новое, незнакомое. Людей набрали кого попало, одним словом — одну пьянь.

Из знакомых — Салакпай и Геныч, остальные четверо — какой-то сброд. Но по их рассказам все строители, штукатуры. Созвонившись с прорабом, договорились, что первого апреля прибудем на автобусе к четырём часам вечера.

Нас встретил мастер Талгат. Мы познакомились. Для жилья нам выделили старенький домик, но довольно крепкий и тёплый. Печь была затоплена, в комнатах стояли железные кровати, заправленные матрацами и постелью. Жить было можно.

С собой мы привезли продукты, приготовили ужин, поели и, уставшие, улеглись спать.

На следующий день в конторе мы оформили свои документы, договорились об оплате, получили инструменты, продукты на питание, сигареты «Прима».

Целый день ребята расчищали завалы мусора и выносили его из здания на улицу. В Джеделях я пробыл целую неделю. Салакпая поставили поваром, Сергей и пятеро рабочих приступили к работе.

Ребятам я объявил: у нас сухой закон, бригадир — Серёга, ну а я — главный над всеми.

Убедившись, что всё налажено, бригада работает, я уехал в город. Надо было договориться на работе с напарником, чтобы он отпустил меня на месяц. В городе я обошёл друзей и с их помощью нашёл ещё троих рабочих.

Через неделю я снова прибыл в Джедели с новыми рабочими. На мой взгляд, за неделю работы было выполнено совсем мало. На мой вопрос Серёге, в чём дело, он толком ничего не мог ответить: мол, бригада только формируется, ещё не приработались, и в том же духе.

Я опять пробыл неделю с бригадой. Сам расставил всех рабочих. Каждому дал дневную норму. В строительстве я шарил с самого детства и знал примерно, сколько можно сделать за день. Мастер Талгат по секрету сообщил мне:

— Тимур, при тебе всё нормально, но как только ты уехал, бригада запила, так что делай выводы.

Откровения мастера меня не удивили. Я сам это сразу понял по объёму работы, по объяснениям Серёги, а главное — я нашёл спрятанные пустые бутылки.

Вечером я поговорил с другом:

— Серёга, я всё знаю, что вы бухали несколько дней. В городе я оставил неплохую работу, думал, мы будем вместе заниматься новым серьёзным делом. Ты должен сделать выводы. Мы вместе или я один?

Он виновато опустил голову:

— Мы вместе, — не глядя мне в глаза, ответил Сергей.

Утром я уехал в город.

Глава 6. Серёга

Проехав 500 километров по нормальной асфальтированной трассе, в 16:00 алматинского времени, наш советский Икарус заехал в город. Девятичасовой маршрут по казахстанским степям в мягком междугородном автобусе был комфортным. Я, да и другие пассажиры автобуса, просыпались, поглядывая в окна на солнечную весеннюю Алма-Ату.

Проезжая район Дормастера, я с теплотой и тоской взглянул на свою восьмилетнюю 82 школу, в которой я проучился с 4 по 8 класс, а Серёга — все 8 лет. Здесь прошло наше детство. А вот улица Охрименко и сразу с угла третий дом Серёги. У него замечательная мама, она преподавала домоводство для наших девочек. Учила их шить, варить и быть будущими хозяйками. У Серёги очень хорошая добрая мама.

Через минут десять автобус заехал на районную автостанцию. В городе мне нужно было пробыть опять целую неделю. Я пока не увольнялся с работы, понимая, что у меня всё ещё шатко, нестабильно. Спасибо напарнику Сеиту, он держал моё место, да и сдружились мы с ним хорошо, он не хотел, чтобы я уходил.

По приезду в город я заехал к нам на работу и отпустил его домой на целую неделю. Сеит обрадовался неожиданному отпуску, с удовольствием завёл свою двадцать первую Волгу и радостный умчался домой.

Мы с Серёгой сразу договорились, что я организую всё, пробуду с ним дней пять-шесть и вернусь на работу. Приезжать буду каждый раз через неделю. С напарником мы работали по семь дней.

Теперь же, после этой пьянки, которую устроил Серёга с рабочими, не успел я отъехать, да ещё с трёхдневным запоем, я стал сомневаться в нём. Убедительные слова и рассказы, которыми он пичкал меня там целую неделю о дисциплине, сухом законе, сразу загнали меня в тупик. Я понял, он несерьёзный. Всю неделю меня терзали сомнения. Правильно ли я поступил, доверясь ему. Что он был моим школьным товарищем — это ещё ничего не значит. Всё-таки мы не виделись десять лет. У меня было очень много друзей с юности, которые так же, как Сергей, женились, но прожив год-два, почему-то разошлись. Некоторые из них припали на стакан. Здесь, в посудном ларьке, за два года я видел разных людей. Многие не выдержали жизненных испытаний. Потеряв всё — семью, работу, уважение друзей и родных, — они с утра торчали с собранными бутылками где-то по задворкам и скверам. Больше в этой жизни их ничто не интересовало. Похмелиться, подлечиться и опять искать деньги для пьянства. Никакие уговоры друзей, родных и близких больше не могли повлиять на эту касту людей, а по-другому их и не назовёшь. Они сбивались в самые обыкновенные банды, пополняя улицы нашего города безработной, вечно пьяной толпой тунеядцев.

Вот тогда-то Советская власть придумала лечебно-трудовые профилактории. Милиция вылавливала их, как взбесившихся собак, судила народным судом и отправляла лечиться на год, два. Это такая же обычная зона, где их ко всему ещё и лечили от пьянства, правда, судимостью это не считалось.

Перебирая события этих дней, у меня сердце сжалось от тревоги и тоски. В душу закрались сильные сомнения. Я не знал, что делать, может бросить, пока не поздно? Пусть Серёга сам занимается этим делом. Зачем мне это всё надо? Сразу вспомнились рабочие, привезённые прошлый раз, да и первые тоже. Они все поехали лишь потому, что компания по вылавливанию не хотевших работать достигла пика. В стране вышел указ. Лица, уклоняющиеся от работы более трёх месяцев без уважительной причины, преследуются по закону. Наказание — от года до двух лет лишения свободы в колонии общего режима. Вся моя бригада попадала под эту статью или в «ЛТП». У них у всех был последний шанс. В городе оставаться нельзя, за всеми охотятся участковые.

Прошла неделя. А я всё не решил, как мне поступить. Сдав смену Сеиту, всё-таки поехал. Хорошо, дам ему один шанс. Если ещё раз сорвётся, придётся расстаться, только кому — я не решил. Или я уйду, или он. А может, всё утрясётся, может, Серёга одумается, поймёт, я много поставил на кон по его просьбе. Ведь должен же он это понимать.

Я опять ехал в мягком Икарусе. Опустив своё кресло, сразу уснул. Бессонные ночи и моя тревога выбили меня из сил. Автобус мягко шёл по трассе, покачиваясь, как корабль на волнах, убаюкивая пассажиров. Все спали.

Проснулись мы все только тогда, как автобус сделал первую остановку: «Ченгильды!» — громко объявил напарник водителя автобуса, тоже спавший на первом сиденье за шофёром. «Все на обед». Здесь была хорошая столовая. Несколько автобусов уже стояли рядом с нашим Икарусом. Время было двенадцать. Мы проспали четыре часа.

Плотный обед в придорожной столовой был из двойных, почти домашних пельменей, неплохого бифштекса с яйцом, стакана хорошей сметаны и компота. В хорошем расположении духа я вышел на улицу. Яркое солнце припекало, и я с удовольствием наслаждался апрельским весенним теплом после долгой холодной зимы. Весна полностью вступила в свои владения, щедро осыпая землю первыми весенними цветами. Даже здесь, в этом небольшом ауле, по краям дороги расцвёл байшешек. Это красивое казахское слово обозначает в переводе на русский язык подснежник.

После часового перерыва пассажиры автобуса расселись по своим местам. Мы проехали половину пути, осталось ещё столько же. Автобус выехал на Карагандинскую трассу, свернул с неё направо, и мы помчались в сторону Джедылей и Куйгана.

Всё остальное время нашего пути я разглядывал просторы весенней степи. Повсюду на южных склонах, на небольших сопках и холмах пробивалась зелёная травка и множество огромных, по сравнению с нашими растущими под Алма-Атой, красивых подснежников. После однообразного зимнего пейзажа степь расцветала и оживала, наряжаясь в свой весенний яркий наряд.

Подъезжая ближе к Джедели, яркие цвета весенней степи стали постепенно угасать, превращаясь в небольшие холмики, песчаные барханы, покрытые жидкими невысокими сухими кустарниками и степным кураём. Здесь степь, как по мановению волшебной палочки, превратилась в полупустыню. Ну, даже здесь, среди песков, весна брала своё. На южных склонах пробивалась зелень и первые цветы. Одним словом, весна и в пустыне весна.

В четыре часа наш автобус свернул с трассы на засыпанную песком посёлковую дорогу и, раскачиваясь, как старый деревянный баркас, по неровной поверхности подъехал прямо к нашей стройке. Аул Джедели. Я и ещё несколько пассажиров вышли из автобуса. Серёга и Салакпай стояли на крыльце и курили, высматривая, приехал ли я. Заметив меня с тяжёлой сумкой, помахали рукой и быстро подошли ко мне:

— Тима, привет, как доехал, что нового в городе? — поинтересовался Серёга.

— Салам, Тима, — тоже поздоровался Салакпай и забрал сумку.

Настроение у них было хорошее, выглядели оба свежо, без признаков пьянки, не то, что в прошлый раз. Я успокоился:

— Доехал нормально, всё хорошо, ну а как у вас наши дела, как идёт работа? — теперь поинтересовался я.

Серёга обрисовал общую картину наших дел, вроде всё хорошо, по его словам. Ребята втянулись, работают. Пьянства больше нет, закончил этим Серёга. Мы прошлись по стройке, бригада работала, было видно значительное продвижение. Я со всеми поздоровался за руку, с каждым поговорил и похвалил за хорошую работу. Мол, молодцы, ребята, так держать, а к чаю сегодня ветчина колбасная:

— Я привёз пять палок с мясокомбината. Салакпай, твои пацаны загнали нам всем дачку.

Это на жаргоне сидельцев означает прислать передачу, посылку. Приятную новость бригада встретила криками ура и поднятым настроением. Наши напряжённые отношения с Сергеем развеялись. Мы постарались оба забыть те недоразумения. Видно было, Серёга осознал свои ошибки. Бригада работала слаженно. Зима закончилась, дни стояли тёплые, да и ночи с плюсом. Из дома мы переехали в наше здание, в заштукатуренные комнаты. По вечерам, перед ужином, мы всей бригадой ходим на Или рыбачить. Теперь к нашему столу всегда была жареная рыба.

В конце недели я опять уехал в город. Алма-Ата, третья декада апреля. В эти тёплые дни дома никак не усидишь. Дети и молодёжь все гуляют на улице. Скидывают тёплые вещи, переодеваясь во всё весеннее, лёгкое. Пацанята вытаскивают свои велики и счастливые гоняют по тротуарам и улицам, но не выезжая на проезжую дорогу. Другие, постарше, играют в асыки. Чертят большой круг, ставят в центр костяшки и выбивают их. Малышня запускает бумажных змеев, привязав их к длинной нитке и бегая по пустырям. Девочки мелом на асфальте чертят десять квадратов, нумеруют с первого по десятый и играют в классики. Или прыгают в скакалки. В общем, вся детвора занята своими играми, которых у них великое множество. В эти дни их не загонишь домой. Город проснулся от зимней спячки. Пришла весна! На этот раз мне надо возвращаться сразу. Я приехал за плотником. Пора начинать делать полы, а хорошего плотника нет. Салакпай посоветовал обратиться к Рахе, нашему общему другу.

Геныч уже как полчаса вывел бригаду на работу и расставил по местам. А я один сидел на кухне, всё вспоминая первую бригаду, Сергея, молодую юную зэчку, появившуюся как из табакерки ниоткуда и перевернувшую жизнь Серёги.

Пока я был в городе и искал плотника, появилась эта странная дева, очаровавшая собой не только моего друга, ну и всех наших мужиков. Никто так и не знает, откуда она взялась. Просто на второй день, как я отбыл в город, вечером они с Серёгой пришли вдвоём и остались в его комнате. С появлением этой особы в жизни нашей бригады произошли сильные изменения.

— Тима, Тима! — громко звал меня новоиспечённый бригадир Геныч, заменивший на время раненого Салакпая. — Доктор приехал опять, тебя спрашивает. Он там, перед входом ждёт.

Почему-то взволнованно, быстро выпалил бригадир, удивлённо приподняв плечи.

С трудом приходя в действительность от воспоминаний, я заметил беспокойство во взгляде Геныча. Эта тревога передалась и мне. Разные мысли и вопросы лезли в голову, пока я выходил на улицу.

Скорая помощь, таблетка, стояла перед зданием. Доктор Умар спрятался от утреннего солнца за свою машину, и, увидев меня, он вышел мне навстречу. Мы поздоровались, глядя друг на друга. Оба молчали. По виду врача было ясно, он волнуется. Я выдержал паузу, решив, пусть сам начинает разговор, раз приехал.

Затянувшаяся минута всё-таки подтолкнула заведующего больницей начать нашу беседу. Видя, как он волнуется, я ждал что-то нехорошее, боясь даже думать об этом. Его неуверенный разговор мог вывести любого:

— Тимур, ты знаешь… — он снова замялся, ещё больше пугая меня. Не глядя мне в глаза, не мог продолжить начатый разговор.

Здесь я не выдержал, у меня перехватило горло, не давая мне крикнуть. Я с трудом мог говорить только шёпотом и тихо спросил:

— Что с Эдиком, говори, не тяни?

Умар с удивлением смотрел на меня, явно не понимая моего вопроса.

— А что с Эдиком? Ничего, лечится. Я по-другому вопросу. Я насчёт досок, понимаешь, Тимур, мне не хватило немного.

Наконец Умар решился озвучить свой вопрос.

— Тимур, у вас раненых больше нет? А то я и их могу положить, а? Нет?

В его глазах и взгляде теплилась надежда. От волнения на лбу у меня выступил пот. На сердце отлегло. Я смотрел на врача, понимая, что это очень скромный человек. Правда, он сильно меня напугал.

— Хорошо, — только и сказал я, успокоившись. Ему не хватило пару квадратов на пол.

— Также вечером. Приезжай, — успокоил я Умара.

Радостный, скромный врач сразу умчался в свой Куйган.

Возвращаясь под тень здания, от волнения у меня не было сил обижаться на этого человека. На планёрку я сегодня не пошёл, пока не надо. Геныч снова подогрел кипяток и чай налил с молоком. Его приносит соседская девочка, а мы за это собираем им дрова. Отпив ароматный индийский напиток, память снова вернула меня в первый месяц нашей стройки.

По приезду в город по настоянию Салакпая я сразу, в тот же вечер, отправился к другу Рахе. Дом его находится в центре города, на перекрёстке улицы Карла Маркса и угла Пастера. Во внутреннем дворе, в самом углу, на огромной тахте из обычных досок, покрытой кашмой, на которой ровными рядами были застелены небольшие узбекские и казахские курпешки, матрацы, сидел Абдул, его друзья — Кайрат, Боря Баймулдин, Эдик Акчалов и его племянник Раха, мой друг. Мне повезло, что я застал их. Эти уважаемые люди могут мне помочь. Поздоровавшись с ними, справясь о здоровье родных, поговорив о том о сём, я наконец изложил свою просьбу. Выслушав меня, Абдул велел Рахе позвонить одному человеку. Он парковский. Пусть срочно подъедет, нужно по делу. Ждали недолго, минут двадцать. Им оказался их общий знакомый, хороший строитель, профессионал, Юра. Я быстро нашёл с ним общий язык. Мы обменялись телефонами:

— Через три дня выезжаем, я беру билеты, — сообщил я новому знакомому.

Поблагодарив старших товарищей и друга Раху, я отправился домой.

Через три дня на районной автостанции мы встретились с Юрием, и в семь ноль-ноль отправились в путь. За неделю наши бескрайние степи сильно изменились. Серый слежавшийся снег окончательно растаял везде, даже в лощинах. До самого горизонта чуть волнистая поверхность равнины, похожая на застывшее море, теперь покрылась изумрудно-зелёной травой. Сама природа сменила пейзаж, заменив светло-голубые подснежники, которые ещё недавно покрывали так щедро землю, на ярко жёлтые высокие тюльпаны. Эта волшебная подмена природы была бесподобна. Вид этой красоты завораживал.

Как обычно, по расписанию, автобус заехал в Джедели. На крыльце стоял один Салакпай, Серёги почему-то не было. У меня опять по телу прошёл какой-то холодок, беспокойство. Поздоровались с подошедшим Сериком, они с Юрием — старые приятели. После их дружеских приветствий, которыми они радостно обменялись, задал вопрос Салакпаю:

— Сорвался?

— Да, Тима. Только всё ещё хуже, — сразу ошарашил меня Серик. — Как только ты уехал, на второй день вечером он привёл бабу. Наглая, ушлая, прожжённая зэчка. Пару месяцев как откинулась с малолетки. Пятерик оттянула от звонка до звонка, — на привычном жаргоне выпалил бригадир. — После обеда каждый день ходят на Или купаться и рыбачить, скоро придут. Вечером бухают водяру. Пару дней назад в конторе взял аванс по 40 рублей каждому, всех споил, но сегодня завязал, приказал работать. Бригаде объявил, что он главный, — закончил свой рассказ Салакпай.

Мы молча вошли в здание.

Я, как всегда, обошёл рабочих, поздоровался со всеми. Хвалить их было не за что. После моего отъезда работы было выполнено очень мало. Было видно, что из четырёх рабочих дней они работают второй день. Ничего им не говоря, я прошёл на кухню.

Салакпай уже вскипятил чайник, налил мне обычный, а себе и Юрию купца. Это зоновский, очень крепкий чай. Бывает ещё чифир, простому человеку пить его невозможно. В алюминиевую кружку, на их жаргоне чефирбак, засыпают полпачки чая, а некоторые и пачку, желательно плиточный прессованный, на их языке плитняк, заливают полкружки кипятка и кипятят на очень медленном огне минуты три. Любители чифира пьют это зверское пойло по два-три глотка, передавая горячую кружку по кругу. «Жуть», сплошная горечь. Я достал из сумки домашнее вишнёвое варенье, конфеты карамельки-подушечки, печенье. Всё выложил на стол.

— Серик, будешь давать ребятам по утрам и на ужин.

Открылась входная дверь, и на пороге показалась наша влюблённая пара. Завидев меня на кухне, так как двери нет, они замялись, остановились, не зная, что делать дальше. Я же решил все разборки оставить на потом, не обострять обстановку. Как говорится, не рубить с плеча, понаблюдать за ними несколько дней, понять, что же хочет эта особа. Зная Серёгу с детства, я понимал, он не мог это всё придумать. Стараясь быть как можно спокойнее, доброжелательно обратился к ним:

— Ну и что встали, как неродные, проходите, будем пить чай, — громко позвал я.

Они были в растерянности, не понимая меня. Что это? Ирония или Салакпай не успел рассказать про пьяный угар, учинённый этой парой? Подойдя к столу, они скромно поздоровались и, потупив взгляды, застенчиво молчали. Прямо такие паиньки. Их вчерашний бунт, пьяный пыл и смелость сразу остыли. Хмельные высказывания по поводу меня, мол, не работает, только ездит туда-сюда, исчезли вместе с пропитыми деньгами. Сегодня наступило похмелье, пришло прозрение, и за свои поступки надо отвечать.

— Серёга, братан, так и будешь молчать. Может, ты познакомишь нас с девушкой? — постарался я успокоить их. — Как тебя зовут, дитя? — вежливо спросил я.

— Галя, — только и сказала она.

— Серик, давай налей им чаю, — как добродушный хозяин предложил я.

Боясь оставаться со мной, они оба любезно отказались. Понимая, что разговор не получится, я отпустил их.

— Хорошо, отдыхайте, завтра познакомимся, поговорим.

Они тут же ушли к себе. Никогда я не видел своего друга таким подавленным, было видно, ему неудобно, он сильно переживает. Сегодня он вёл себя как нашкодивший ученик перед учителем.

— Ты смотри, что делают бабы с хорошими парнями, — укоризненно в сердцах произнёс Салакпай.

— Да, сюжет, — подтвердил друг Юрий.

На ужин эта парочка не вышла.

Всю неделю я пробыл вместе с ними, стараюсь всегда быть рядом с Серёгой. Я ещё надеялся вернуть своего друга. Мама Сергея давала нам напутствие, она сильно радовалась, что мы будем работать вместе. Теперь я это хорошо понимаю. Зная характер своего сына, она, наверное, устала от его нехороших глупых действий только начинавшейся его юной жизни. Он совершал ошибку за ошибкой. Почти нигде не работал, много пил с местными бездельниками, не мог содержать даже самого себя. Одним словом, не успел начать жить, потерялся. Она очень верила мне, надеялась, что со мной сын одумается, будет работать на хорошей работе, будет зарабатывать достаточно. Она хорошо помнила наши школьные годы, нашу детскую дружбу. Сергей был третьим ребёнком в семье, самым младшим, и как всегда любимым. Я это хорошо понимал. Было видно, что эта юная особа крепко запала в сердце моего друга. Почти весь аванс целой бригады он истратил ей на одежду. Накупил ей шмоток и тряпок, многое пропили. Когда я задал ему вопрос по этому поводу, он виновато ответил:

— Тима, прости, так получилось. Эти деньги повесь на меня. Знаешь, я очень люблю её.

Это было всё, что он сказал в своё оправдание.

В Джедели стало тепло, почти лето, хотя на календаре самый конец апреля. Одним словом, полупустыня. Каждый день эту неделю мы втроём ходили купаться и рыбачить. Первый день Галя стеснялась и не купалась. Ну, я думал, нет купальника, и выделил им червонец.

— Серёга, сходите в сельмаг, купи Гале всё, что ей надо.

Через полчаса мы отправились на пляж. Пока мы с Сергеем переплывали реку Или, кто быстрей, Галя переоделась в купальник, накрыла небольшой дастархан, открыла бутылку пшеничной, и сама выпила соточку, наверное, для храбрости. Подплывая к берегу, я не поверил своим глазам. Всё тело малолетней девы было покрыто безобразными татуировками. Вот почему в первый день не купалась, а я-то думал, скромная, стесняется без купальника. Не обращая на меня внимания, эта что-то, не знаю, как её назвать, сидела и выпивала сам на сам, была уже весёлая, нагло и противно смеялась. Я глянул на друга, он молча и виновато смотрел в сторону, ему нечего было сказать. Я ещё сомневался в словах Салакпая, как он охарактеризовал её. Но сейчас все мои сомнения развеялись. Он был полностью прав, мой мудрый и преданный Серик. Чтобы не сорваться, жалея Серёгу, я вежливо отказался от выпивки, быстро оделся и пошёл на почту, якобы срочно позвонить в город. На следующий день, дав указание Салакпаю и Серёге, я отправился в город.

Новый бригадир Геныч обошёл ребят также, как это делал Серик. Стараясь подражать другу, быть таким же ответственным за бригаду. Все действия и работа бригады всегда были на виду у Салакпая, а теперь и у Геныча. В любое время Эдик мог спросить бригадира о любом рабочем, что он делает, сразу получал положительный ответ. Эту строгую дисциплину сразу ввёл Эдик, как принял на себя бригаду, а я и бригадир контролировали. Если человек не хотел выполнять эти обязательства в работе, его отправляли домой. Правда, таких не было, правила все хорошо знали. Никто не хотел терять эту работу, понимая, что ждёт их в городе.

Вернувшись на кухню, Геныч опять спросил у меня:

— Тима, у наших ребят в больнице всё нормально? Доктор Умар примчался с утра в такую рань — как-то издалека спросил новый бригадир, не осмеливаясь напрямую спросить, зачем приезжал врач. Затем тоже налил себе чай, продолжил. — Я так понял, всё нормально, ну и хорошо, пусть поправляются.

Опять схитрил он, не задавая вопрос напрямую. Я уже привык к этим двоим друзьям — ходоки, крученые, никогда не спросят прямо, а так, издалека.

— Ты прав, Гена, у ребят всё нормально, лечатся. Этот доктор меня здорово переволновал своим ранним приездом. По правде сказать, сильно перепугался за Акчала, боясь что-то даже подумать. Оказывается, у него просто не хватило пару квадратов досок на полы. Вечером в десять вынеси с ребятами потихоньку, также шёпотом, без единого шума. И чтоб никто не курил. Надо сделать всё тихо, не тебе объяснять, как это всё серьёзно.

Бригадир понимающе кивнул головой.

— Сделаем, Тима.

Взяв свою кружку с остывшим чаем, я побрёл к себе в комнату, бросив на ходу:

— Геныч, бригада на тебе.

Спать не хотелось, тем более шум стройки гулко отдавался по коридору. Стуки молотка и топора, а также звук визжавшей ножовки, разносившийся по зданию, не оставляли надежд на сон.

Занавешенное тканью окно создавало в комнате приятный полумрак. Лёжа на кровати, я опять вспомнил Серёгу с его непутёвой любовью. Тогда на пляже, после увиденного мной небрежно размалёванного тушью юного тела почти подростка, я опешил. И надо же было моему другу встретить это чудо.

— Бедный Серёга, где же ты, как покажешь её своей маме? — пронеслись в голове эти страшные вопросы.

Утром в автобусе я понял, что это конец. Больше я не могу доверять другу. За него всё решает эта особа. Перед отъездом Салакпаю дал строгие поручения.

— Серик, сам видишь, Серёга больше не может оставаться бугром, им правит эта баба. Еду за Эдиком Акчаловым, он будет старшим. Тем более Серёга, оказывается, обманул меня. Он совсем не умеет закрывать наряды, для этого специально должен быть обученный человек, мастер. У нас до сих пор нет договора с колхозом, нас могут просто обмануть. На что он рассчитывал, когда уговаривал меня заняться этим делом, теперь всё выясняется. Это всё мне объяснил Эдик Акчалов, когда я был у Рахи.

Салакпай полностью согласился с моим решением, ведь они друзья с детства, с одного района, с «Дерибаса». В прошлый раз, уезжая от друга Рахи, Акчал попросился ко мне бугром. Друзья, сидевшие на тахте, тоже поддержали его. Я пообещал заехать через неделю. Приехав в город, я тут же помчался к Рахе. Переговорил с Эдиком.

— Завтра выезжаем в семь утра, сегодня я ночую у тебя в «Рабочем посёлке».

Попрощавшись с Рахимом, мы с Эдиком на такси уехали к нему. Утром пешком за десять минут мы подошли к районной автостанции. Эдик был с похмелья, я взял на дорогу бутылку портвейна.

В четыре часа вечера мы благополучно приехали в Джедели. Салакпай по привычке встречал все автобусы каждый день. Увидев нас с Эдиком, быстро пошёл нам навстречу, здороваясь на ходу. По его виду я понял, сейчас ему не до приветствий.

— Тима, Эдик, салам. Приехали? — наскоро поздоровался и сразу приступил к главному. — Тима, у нас бунт, переворот. Вчера, как ты уехал, они с обеда споили всю бригаду. Заправляет всем эта мымра. Вечером в наглую продали 15 мешков цемента, да из аванса, наверное, все деньги припрятали. Сегодня за обедом эта малолетняя змея разъясняла нашим дуракам, как надо вести себя, когда ты приедешь. Так и сказала, чтобы тебя не боялись. Она начнёт первая, остальные должны поддержать. На её стороне из восьми работяг трое настроены решительно, остальные так себе, лишь бы бухнуть на халяву и не работать. Короче, тебя смещают. Теперь Серёга главный, а Галя будет бугром. С двух часов они на пляже бухают и купаются, обмывают новые должности, с ними эти трое, остальные спят.

Всё это Серик выпалил на одном дыхании, будто бы он репетировал.

— Тима, а вот и они.

Серёга, Галя и трое наглых работяг вразвалочку шли с пляжа.

— Серик, и ты, Акчал, не торопясь берите вещи и идите к зданию, стойте на крыльце. Я встречу их здесь один, не хочу марать нашу стройку.

Мои старики, зная меня с детства, понимая, что сейчас будет, спокойно удалились на крыльцо. Новая пьяная власть бригады, улыбаясь, окружила меня. Хмельная Галина с ходу объявила мне решение бригады.

— Тимур, мы не хотим, чтобы ты был главным. Давай без шума уезжай завтра утром. Всё-таки ты друг Серёги. Мы не хотим ругаться, мы все тут работяги. А ты здесь лишний, езжай в город, принимай свои бутылки, мы как-нибудь без тебя обойдёмся.

Три пьяных работяги уверенно закивали головами, соглашаясь с решением вновь избранного бугра, или бугрихи. Видимо, моё молчание на них подействовало как согласие или моя неуверенность. Они переглянулись, понимая, что дело почти сделано. Какой дурак попрёт против бригады мужиков, почти все сидельцы, бывшие зеки.

Распоясавшись, эти наглые алкаши стали смеяться надо мной, показывая на меня пальцами. Мой Серёга, хоть и был пьян, в глаза мне не смотрел, стоял чуть поодаль от этой пьяной толпы. Наверное, он чувствовал и понимал, что сейчас будет. Лицо его было серьёзным и очень грустным.

— Серёга, братан, ты тоже хочешь, чтобы я уехал завтра и всё это оставил вам?

Наступила тишина. Мой друг молчал, также не глядя на меня. Самый наглый и здоровый из них подошёл ко мне вплотную и, как Змей Горыныч, не сжигая, но отравляя воздух вокруг меня, заявил мне прямо в лицо, выдыхая страшную вонючую гадость из своей драконьей пасти:

— Ну ты что, чертила, рамсы попутал, совсем оборзел, не понимаешь, что тебе люди правильные базарят. Да у нас на зоне бугры как ты с чертями в одной шеренге стоят.

И он ткнул указательным пальцем мне в грудь, вернее хотел ткнуть. Я быстро схватил его за палец и подвернул кверху. В любое мгновение я мог просто сломать его.

Горыныч сразу замолчал и притих. Это было так быстро и незаметно. Двое его собутыльников и малолетняя Галя, чувствуя свою победу, которая по их, наверное, мнению так легко досталась им, радостно посмеивались, ещё не понимая, в каком положении оказался их Горыныч. Я нажал чуть сильнее, и грозный змей, почему-то я дал ему такую кличку, со стоном упал на колени. Не обращая на его боль и не смотря на него, придерживая его палец также, повернулся к только что смеявшейся Галине и двум его дружкам.

Новая ликующая победу пьяная власть бригады в шоке замолчала. С удивлёнными раскрытыми ртами они смотрели то на меня, то на Горыныча. С искажённым от боли лицом змей Горыныч на коленях продвигался за мной, вытянув правую руку, которую я держал за своей спиной, не глядя на него. Не обращая на страдания змея, я потихоньку шёл на Галину и её собутыльников. Змей как привязанный полз за мной следом.

Теперь их лица выражали не радость и ликование победы, а сильный страх. Ещё не понимая в чём дело, они с ужасом, глядя на меня, пятились задом. Даже Серёга, мой друг, не ожидал от меня такого расклада. Стоя чуть в сторонке, он также удивлённо смотрел на меня и ещё недавно первого бунтаря бригады, который больше всех поддерживал его Галину.

— Салакпай, на, держи змея на поводке, только не сломай палец, а я пока разберусь с этой поганой сукой и её шакалами.

Не отводя взгляда от Галины и её шавок, я передал Горыныча Серику. Я понимал, что сейчас будет. Преданный Салакпай не хуже меня знает, что такое отвечать за свои сказанные слова. И он сразу воспользовался честью, которую я предоставил ему.

— Ну что, чертила, на кого пасть разинул, баклан? За свои слова ответишь, чёрт. Я же предупреждал вчера всех вас, завязывайте, с Тимуром такие дела не пройдут, он с вас спросит.

За спиной раздались страшные стоны змея и злорадный базар Серика.

— Ты, наверное, на зоне был вязаный, раз до сих пор не понимаешь, что такие предъявы не делают незнакомому непроверенному человеку.

Сиделец со стажем знал, как надо спрашивать. Эта страшная картина развивалась так быстро, молниеносно, что пьяная Галина и её шакалы, поняв эту ситуацию, не дожидаясь развязки, рванули в сторону реки Или. Видать, эта малолетка за свой язык и глупый нрав часто получала.

Вот и сейчас, поняв, что сильно переборщила, сразу свалила по привычке, оставив любимого мне на растерзание. Серёга стоял весь дрожа от увиденного. Такой развязки от меня и Салакпая он не ожидал. Всё получилось, как в кино. Я шёл к нему, а он пятился назад.

— Тима, не надо, не бей меня, я виноват перед тобой, прости, я уеду с Галиной завтра на автобусе.

Слова моего друга запали мне на всю жизнь. Увидев его панический страх, я был сильно удивлён. Ведь я никогда даже повода не давал ему так сомневаться во мне. Я не ударил бы его, хоть он трижды был бы виноват.

Стараясь успокоить друга, я как можно спокойнее и вежливее начал с ним наш разговор.

— Серёга, ты что, братан? Ты что говоришь? Мы же друзья. Не собираюсь я тебя бить, выкинь это из головы.

Я заглянул ему в глаза.

— Успокойся, брат. Сам же видишь, кто она. Давай завтра посадим её на автобус, дадим ей денег, и пусть она уезжает, а мы продолжим работу. Я привёз Эдика, он прораб. Заключим договор с колхозом и будем работать. Ты будешь бригадиром с хорошим заработком.

Но мои надежды рухнули, я понял, всё напрасно, завтра он уедет с ней. Он виновато улыбаясь помотал головой.

— Нет, Тима, её не брошу, мы вместе завтра уедем, — и с надеждой посмотрел на меня.

— Хорошо, иди найди Галю и этих двоих, пусть не боятся, возвращайтесь, скоро ужин.

Я смотрел вслед другу, никак не понимая, что так неожиданно всё закончилось. Мне придётся заехать к Серёге домой, всё подробно объяснить его маме. Ведь она надеется только на меня. Получается, я не оправдал её надежды, доверия.

За моей спиной стонал Горыныч, ползая на коленях за Салакпаем и умоляя пощадить его. Видать, Серик решил спросить сполна. Сукно на окнах в комнатах, где жили работяги, было слегка приподнято. Это пьяные бунтари втихаря подглядывали за экзекуцией, которую учинил Салакпай над их блатным лидером, их боевым командиром.

Они прекрасно понимали, в ауле власть опять сменилась, вернулись красные и расправляются над пьяными махновцами. Следующими будут они, как всегда фантазировал я на ходу.

— Серик, хорош, отпусти его, пусть подойдёт ко мне. Выведи сюда остальных бунтарей.

Замученный Горыныч, вытирая грязные слёзы, с опаской подошёл ко мне и сходу начал извиняться, баюкая свой опухший палец. Мол, никогда он не сидел, а блататы нахватался от друга, соседа своего. Тот полгода просидел в тюрьме под следствием, но его оправдали. Друг и научил его по фени ботать. Салакпай сразу раскусил его, старого уркагана не проведёшь. У Серика общий срок отсидки лет двадцать. Бродяга.