электронная
441
печатная A5
568
16+
Живём и помним

Бесплатный фрагмент - Живём и помним

Объем:
264 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-5866-9
электронная
от 441
печатная A5
от 568

Аннотация

В книге вкратце освещена битва на реке Крапивна, произошедшая в 1514 году между ополчением русичей и войска литовского. В книге так же повествуется о жизни Урала в конце Х1Х века, поселении бывших каторжан, варнаков, в селе Заводоуспенское, которое посетил в 1888 году писатель земли уральской, Д.Н.Мамин-Сибиряк, его путевые очерки послужили прообразом многих произведений из жизни Урала и Зауралья. К 70-летию Победы 1941—1945гг опубликованы очерки по архивным материалам истории Великой Отечественной Войны. Показана героическая оборона города Могилёва в июле 1941 года, по воспоминаниям писателя К. М. Симонова. В книге показана жизнь сельских территорий России на постсоветском пространстве. Очерк «Далёкая и близкая Родина» номинирован на премию «Автор Рунета — 2015».

Глава 1 ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ БИТВА НА РЕКЕ КРАПИВНА

500-летию битвы под Оршей посвящается

История-свидетель прошлого, свет истины, живая память, учитель жизни.. Цицерон

Вместо предисловия

Волею судьбы, выделенные участки для садового товарищества, оказались расположены в дуге, между Днепром и его притоком, реки Крапивны. Бросовая земля, поросшая кустарником и мелким, смешанным лесом, быстро освоилась жаждущим труда народом. Проходят годы, наступают дикие 90-е годы развала большой страны СССР. Всплывают на поверхность жизни новые течения общественного устройства отделённых государств. Появляются так называемые свободные от всего и стремящиеся к власти «народные фронты». Начинаются поиски национальных приоритетов, в том числе и в историческом прошлом. В один из дней начала сентября конца 90-х, на высоком холме правого берега реки Крапивна, мы, дачники, увидели скопление пришлых людей за воздвижением высокого поклонного креста. Вечером того же дня, у костра собралось множество людей, слышна была речь на белорусском языке. Раздавались возгласы здравницы в честь свободы и независимости Белоруссии. Через некоторое время узнаём, что белорусский народный фронт из столицы, проводил здесь акцию памяти в честь победного сражения великого — княжеского войска Литовского, над войсками Московского княжества, которое состоялось здесь, на реке Крапивна под Оршей, 8 сентября 1514 года. Так мы узнали — в какое историческое место нас определили жить дачной жизнью. Прямо скажем, мы были в полном недоумении — где Литва, а где Орша, и как это войско сюда попало. Одним словом услышанное привело к желанию узнать истинную историю этой битвы и её подробности, а главное удивила победа войска Литовского над войском Московского княжества. Это событие вообще не укладывалось в рамки восприятия. Из учебников истории я не мог вспомнить эту битву, хотя учился в школе хорошо. Это и стало целью моего исторического исследования сейчас, когда появилось время и желание разобраться окончательно в завышенной оценке этой неизвестной битвы в далёком прошлом.

Много летописцев было в нашей истории, и среди них особняком, на почётном месте находятся Н.М.Карамзин, С.М.Соловьёв, В.О.Ключевский. За годы собирательства библиотеки, удалось приобрести полное собрание сочинений С.М.Соловьёва, в 36-ти томах и В.О.Ключевского, в 9-ти томах, ученика Сергея Михайловича, это поистине сокровище нашей исторической науки.

Тщательно и с большим интересом просматриваю тома Соловьёва, в томе 5, часть 2, глава 2, на странице 237, нахожу события, которые предшествовали Оршанской битве, описаны подробно, начиная с 1-го августа 1514 года. Учитывая многочисленные инсинуации, а порой и враньё, в многочисленных публикациях Интернет-сети, привожу полный текст историка. Он читается с интересом и не утомит терпеливого читателя, вознаградит его полнотой знаний о событии трагическом по своей сути в истории нашего Отечества.

1 августа 1514 года после водоосвящения Василий III вступил торжественно, за крестами в Смоленск вместе с владыкою и был встречен всем народом; после молебна и многолетия в соборной церкви владыка сказал ему: «Божиею милостию радуйся и здравствуй, православный царь Василий, великий князь всея Руси, самодержец, на своей отчине, городе Смоленске, на многие лета!». Князьям, боярам и мещанам (горожанам) смоленским Василий объявил своё жалованье, уставную грамоту, назначил им в наместники боярина князя Василия Васильевича Шуйского и позвал их обедать, после чего каждый получил дары.

Устроившись таким образом в Смоленске, великий князь выступил в обратный поход, к Дорогобужу, пославши воевод своих к Мстиславлю: здешний князь, Михаил Ижеславский, присягнул государю московскому, то же сделали жители Кричева и Дубровно. Для оберегания Смоленска на случай прихода Сигизмунда отправился к Орше князь Михаил Глинский; к Борисову, Минску и Друцку двинулись воеводы: двое братьев князей Булгаковых-Патрикеевых, Михаил Голица и Дмитрий Ивановичи, да канюший Иван Андреевич Челядин. Но король Литвы выступил уже к ним навстречу из Минска к Борисову: он надеялся на успех своего дела, и эту надежду вселил в него Михаил Глинский. Видно одно, что Глинский, хотя и не имел обещания великого князя Василия относительно Смоленска, тем не менее надеялся, что ему отдадут этот город, считая себя главным участником его взятия и вообще успеха войны, ибо по его старанию были вызваны из-за границы искусные ратные люди; очень вероятно, что знаменитый пушкарь Стефан был из их числа. Глинский при своём страстном желании получить независимое положение, особое княжество, думал, что имеет право надеяться Смоленского княжества, то со стороны Василия III было бы большою неосторожнастью выпустить из рук этот давно желанный, драгоценный Смоленск, ключ к Днепровской области, отдать его Глинскому хотя бы и с сохранением права верховного господства, отдать его Глинскому, характер которого-способность к обширным замыслам, энергия при их выполнении не могли дать московскому государю достаточного ручательства в сохранении этого важного приобретения.

Обманувшись в своих надеждах относительно Смоленска, видя, что ему надобно дожидаться завоевания ещё другого княжества в Литве, завоевания сомнительного, ибо король Литвы уже приближался с войском, Глинский завёл переговоры с Сигизмундом. Он очень обрадовался предложению Глинского, придавая советам последнего большое влияние на успехи московского оружия. Глинский решился покинуть тайно московский отряд, ему вверенный, и бежать в Оршу; но один из ближних его слуг в ту же ночь прискакал к князю Михайле Голице, объявил ему об умысле Глинского и указал дорогу, по которой поедет беглец. Голица, давши знать об этом другому воеводе, Челядину, немедленно сел на коня и с своим отрядом, перенял дорогу у Глинского и схватил его ночью, когда тот ехал за версту впереди от своих дворян; на рассвете соединился с Голицею Челядин и повезли Глинского в Дорогобуж к великому князю Василию, который велел заковать его и отправить в Москву. Королевские грамоты, вынутые у Глинского, послужили против него явной уликой. Распорядившись насчёт Глинского, великий князь Василий III велел своим воеводам двинуться против короля Литовского; тот оставил при себе четыре тысячи войска в Борисове, остальные под начальством князя Константина Острожского отправил навстречу к московским воеводам, у которых, по иностранным сведениям, было 80 000 войска, тогда как у Острожского — не более 30 000 войска.

После нескольких небольших стычек в конце августа Челяднин перешёл на левый берег Днепра у Орши и здесь решил дожидаться неприятеля, не препятствуя ему переправляться через реку, чтоб тем полнее была победа. 8 сентября 1514 года произошёл бой: русские начали нападение, и долго с обеих сторон боролись с переменным успехом, как наконец литовцы намеренно обратились в бегство и подвели русских под свои пушки; страшный залп смял преследующих, привёл их в расстройство, которое скоро сообщилось и всему войску московскому, потерпевшему страшное поражение: все воеводы попались в плен, не говоря уже об огромном количестве убитых ратников; река Крапивна запрудилась телами москвитян, которые в бегстве бросались в неё с крутых берегов. Сигизмунд, извещая литовского магистра об Оршанской победе, писал, что москвичи из 80 000 потеряли 30 000 убитыми; взяты в плен: 8 верховных воевод, 37 начальников второстепенных и 1500 дворян. По московским известиям, Острожский сначала занимал Челяднина мирными предложениями, а потом внезапно напал на его войско; первый вступил в битву князь Михайла Голица, а Челядин из зависти не помог ему; потом литовцы напали на самого Челядина, и тогда Голица не помог ему; наконец неприятель напал в третий раз на Голицу, и Челядин опять выдал последнего, побежал и тем решил судьбу битвы; но московские источники согласны с литовскими относительно страшных следствий Оршанского поражения.

Дубровно, Мстиславль, Кричев немедленно сдались Литовскому королю. Это предательство не прибавило силы войску литовскому — Смоленск, его граждане бились крепко; Острожский должен был отступить от города, московские ратные люди и горожане преследовали его и взяли много возов. Великий князь одобрил поведение Василия Шуйского, прибавил ему войска и выступил из Дорогобужа в Москву. После этих событий летописцы надолго прекращают рассказ о военных действиях между Москвой и Литвой. Понятно, что первая должна была отдохнуть после Оршанской битвы; но вредные следствия этой битвы для Москвы ограничились только потерею людей, потому что король не мог извлечь из неё для себя никакой пользы, не мог даже возвратить себе Смоленска, приобретение и удержание которого для Василия служили достаточным вознаграждением за все потери.

Вот всё, что изложил С. М. Соловьёв по сути исторической Оршанской битвы. Здесь ни убавить, ни прибавить нечего. На чём здесь возвеличивать Литву и тем более Беларусь? Надо обращаться к достоверным историческим источникам, напрягать ум и трезвое воображение, тогда отпадёт всякое желание ложно подыматься в своих постыдных амбициях и ратовать за «национальное превосходство». История изменяется, а циничные фальсификаторы остаются в тени и забвении.

Последствия поражения под Оршей.

Русские войска после битвы отступили к Смоленску. Литовская армия начала возвращение занятых русскими городов — Друцка, Дубровны, Кричева, Мстиславля, в это же время гетман Острожский, получив от епископа Варсонофия известие о намерении сдать Смолеск, подошел к городу с 6-тысячным войском. Однако московские воеводы, оставленные для обороны Смоленска, вовремя раскрыли заговор и повесили заговорщиков на городских стенах ко времени подхода Острожского. Как писал русский историк Соловьев: «Острожский посылал к смольнянам грамоты с увещаниями передаться Сигизмунду, тщетно делал приступы к городу: доброжелателей королевских не существовало более, и остальные граждане бились крепко; Острожский должен был отступить от Смоленска, русские ратные люди и горожане преследовали его и взяли много возов. Великий князь одобрил поведение Шуйского, прибавил ему войска и выступил из Дорогобужа в Москву»

Результатом сражения было практическое прекращение ведения военных действий в течении 3-х последующих лет.

Оршанская битва имела тактический успех для войска короля Сигизмунда, однако в стратегическом плане имела весьма ограниченное значение, главной цели похода — возвращение Смоленска они так и не достигли. Смоленск по договору 1522 года вместе с другими областями остался в составе Московского государства.

В то же время Литовское государство ловко использовало победу под Оршей в пропаганде — была развернута широкая пропагандистская кампания в Европе.

Историческое значение Оршанской битвы активно используется для пропаганды рядом политических деятелей Белоруссии, Литвы, Польши, т.к. является крупнейшей из немногочисленных побед над войсками Московского государства в ходе всех русско-литовских и русско-польских войн. При этом ряд белорусских историков и политиков мифологизируют это событие, называют воинов Великого княжества Литовского белорусами, отождествляют Великое княжество Литовское с Белоруссией и полностью отрицают участие поляков в сражении. Из других мифов можно привести утверждения, что в этой битве впервые использовался бело-красно-белый флаг (флаг белорусских нацистов), битва остановила продвижение русских войск на несколько десятилетий, что после битвы были отбиты у Московского государства Гомель, Чернигов и Брянск, что погибло не менее 40 тысяч русских. Потери в таких войнах неизбежны, возвращение утраченных земель вскоре наступит и Русь обретёт былую мощь. 10 сентября 2016 года.

Глава 2 Варнаки Путевые заметки

Вступление

В конце ХIХ века, в нашем красивейшем селе Заводоуспенское, Тугулымского городского округа, Свердловской области, проездом по Зауралью, находился несколько дней, знаток и исследователь старины Урала, впоследствии известный и любимый писатель местного населения, Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Вот как он описал наше село того далекого времени.

Осенью 1888 года мне случилось побывать в Успенском заводе (Тобольской губ.), и там между прочим я случайно наткнулся на очень интересный материал из недавнего прошлого, о котором стоит сказать несколько слов. Дело в том, что этот Успенский завод — место упраздненной каторги, и всё население сложилось из бывших каторжан. На Урале таких каторг существовало несколько: в Богословском заводе, в Березовском заводе, а затем в Камышловском уезде — Ертарский завод. Успенский завод служил преддверием уже настоящей сибирской каторге. В Богословском и Березовском заводах каторжане работали разную «горную работу», а в Ертарском и Успенском существовали казенные винокуренные заводы, сдававшиеся в аренду партикулярным лицам. Каторжная казенная водка — это уже одно достаточно говорит за себя.

Успенский завод был основан в семидесятых годах прошлого столетия знаменитым уральским заводчиком Максимом Походяшиным. В 1792 году наследники Походяшина передали завод «в казенное содержание», а казна устроила здесь каторгу: два острога — мужской и женский и казармы на 200 человек солдат. Этот винокуренный завод, обеспеченный даровым каторжным трудом, сдавался казной частным предпринимателям. В 1830-х годах его арендовали Медовиков и Юдин, в 1840-х — Орлов, Алексеев и Шнеур, в 1850-х — Поклевский и в 1860-х — Попов. В 1864 г. каторга упразднена, и завод закрылся. В «цветущее время» существования этого оригинального промышленного предприятия выкуривалось водки до 700 000 ведер, а после откупа производительность сразу упала на половину. Домов в заводе было до 500.

Коренное жительство было в деревне Земляной, а около неё уже разросся каторжный завод. Отбывавшие каторгу устраивались здесь в качестве поселенцев заводили дома, женились и вообще окончательно входили в состав мирных граждан. Таким образом сложилось оригинальное население больше двух тысяч, — были тут и поляки, и турки, и черкесы, и немцы, а главным образом свои расейские — москвичи, рязанцы, вологжане, донцы. Последний каторжный с рваными ноздрями умер в 1877 году, а сейчас еще остается человек 30 стариков и старух, бывших каторжных. Я видел двоих стариков «с знаками»: на щеках глубоко вытравлена и затерта порохом каторжная азбука. Таких знаков существовало несколько: Б — бродяга, К — каторжный, С. П. — ссыльно-поселенец, Б. С. К. — бродяга ссыльнокаторжный. Замечательно то, что это каторжное население, сложившееся из отбросов и отребья крепостной России, ничем не выделяется в среде других деревень и сел, и даже состав преступлений самый ничтожный. Это знаменательный факт, потому что Урал и Сибирь по части всяких нарушений закона, грабежей и вообще душегубства стоят очень высоко. Убийства в Успенском заводе случаются крайне редко, тогда как на других уральских заводах они, к сожалению, составляют почти заурядное явление. Конечно, такой малый процент преступлений в Успенском заводе объясняется не воспитательным влиянием каторги, а некоторыми исключительными условиями, о которых будет речь ниже.

— Чем же теперь живут в заводе? — спрашивал я одного старика.

— А как водку прекратили, ну, народ и побрел… Бабы ковры ткут, мужики деревянную посуду делают, а которы в Сибирь зачали уезжать. На Олекму, на золотые промысла ездят… Поживет там год-два артель — и домой. Большие деньги вывозят… Извозом тоже займуются, пашню пашут. У кого на что сноровка…

Каторга уничтожена в 1864 году, и 2 1/2 тысячи заводского населения остались без куска хлеба. Кажется, уж тут все поводы для «шалостей» — и тракт из Тюмени под рукой, но часть населения изобрела свое домашнее «рукомесло», а другая часть разбрелась. Года два тому назад Успенский завод опять ожил благодаря выстроившейся здесь громадной бумажной фабрике товарищества Щербакова и К°.

— Вот, когда Поклевский был — все хлеб ели, — единогласно утверждают все старожилы.

— Умственный был человек… И себя не обижал, и нам около ево тепло было. Конешно, Попов, который его заступил, тоже хороший был человек, да только денег у него не было… Светло уж очень жил. Арендатор Попов, при котором закрылся завод, оставил по себе легендарную память. Ездил в каретах, шампанское лилось рекой, и в господском доме постоянно веселилась толпа гостей, наезжавших к тароватому хозяину со всех сторон. Одних служащих в конторе было больше ста человек.

— Главная причина: добрый был человек, — объяснял ямщик, который вез меня в завод. — Этих гостей нетолченая труба, и летом каждый день на острова ездили с музыкой. И что за жисть только была! Например, у Попова кучер, под кучером другой, под другим третий — человек пятнадцать кучеров. Тоже вот прачка — кажется, последнее дело, а под первой прачкой другая, под другой третья, под третьей четвертая… Каждый вечер рабочим на фабрике порца водки. Добреющий был человек…

В шестидесятых годах в Успенском заводе образовалась целая колония из ссыльных поляков, и, как рассказывают старожилы, Достоевский, возвращаясь из Сибири, заезжал сюда и гостил недели две.

Наружный вид завода ничего особенного не представляет: большое селение точно заросло в лесу. Есть заводский пруд, есть развалины солдатской кордегардии с высокой деревянной каланчой; от острогов остались только фундаменты. На месте «винной фабрики» теперь валяются кучки щебня, старые бревна и разная другая ломь. На берегу пруда выросла новая фабрика, скрасившая своими новенькими корпусами весь завод. На площади, в двух шагах от фабрики, стоит каменная церковь, построенная каторжными; в ней старинный иконостас, пожертвованный Екатериной II. Улицы широкие, выстроенные по плану, дома на заводский лад — вообще внешний вид хоть куда. Кое-где у домов садики — это уж не по-сибирски, а по-расейски. Сибиряк вырубает всё около дома дотла, и садики занесены сюда с Волги, а, может быть, даже из Малороссии.

II

В Успенском заводе я прожил несколько дней и внимательно наблюдал каторжное население, по-сибирски — варнаков. Ничего особенного — люди как люди, хотя большинство попадавшихся физиономий не местного происхождения — такие лица попадаются только в коренной России, под Москвой или на Волге. «Желторотые» сибиряки красотой не блещут.

— У нас тут всякого жита по лопате, — говорил мастеровой с фабрики. — Со всей Расеи народ согнат… Все мы варначата, потому либо отец варнак, либо мать варначка, а у других дедушко или баушка.

Мне очень хотелось познакомиться с архивом, оставшимся после каторги, но он перевезен в Тюмень. В мои руки случайно попался список каторжан, сделанный по архивным документам одним любителем. Этот скорбный лист занимал десятки страниц, и я с особенным вниманием просматривал его — под этими фамилиями, датами и цифрами похоронено было столько ужасов… Но из разрозненных явлений и случаев постепенно выступали некоторые общие мотивы, для которых я и сделал выписки. Прежде всего, выделились такие преступления, которые более не существуют: преступления против помещичьей власти, нарушение соляного акциза, неисполнение разного воинского артикула и т. д. Остальные преступления хотя и носили общий характер — воровство, поджог, грабеж, разбой, всевозможные формы душегубства, но всё это имело своей подкладкой жестокий крепостной режим. Именно здесь, в этой архивной пыли, воочию можно было видеть то вопиющее зло, которое наполняло до краев тогдашнюю жизнь, и каторга являлась только продолжением нормального существования. Мы слышали такой отзыв от одного варнака, что они только здесь, на каторге, «впервые увидели свет» и возблагодарили бога за избавление от крепостного житья.

В списке было пометено 950 каторжан, из них 20 женщин.

Рассматривая состав бабьих каторжных грехов, мы нашли, что половину их составлял поджог — это легкое средство мести бессильного и бесправного человека. Большинство поджигательниц — крепостные: Евдокия Опечуркова, 35 лет — за поджог 5 лет каторги и 50 розог; Ксения Борисова, 17 лет — за подстрекательство к поджогу дома своего помещика 5 лет каторги и 100 розог; Анисья Грабинская, 25 л. — 4 года каторги и 30 плетей; Василиса Исидорова, 30 л. — 4 года каторги и 30 плетей; Василиса Лаптева, 18 л.– 3 года каторги и 35 плетей; Василиса Сидорова, 30 л.– 4 года каторги и 30 плетей; Вера Ильина, дворовая девка, 22 лет — 3 года каторги и 35 плетей. Целых три крепостных Василисы… Сюда же попала крепостная крестьянка Анна Пладде, она же Циммерман, 18 лет — за поджог 2 года каторги и 40 розог. Из некрепостных поджигательниц занесены в список всего две: крестьянка Пелагея Кручинина, 27 лет, и крестьянка Евдокия Ильина, 30 лет. Дальше следуют убийцы: Екатерина Нестерова, 23 лет, солдатка — за детоубийство 4 года каторги и 15 плетей; Ксения Шестакова, кр., 44 лет — за убийство 19 лет каторги и 10 кнутов; Аполлинария Иванова, кр., 30 лет — за отравление мужа 38 лет каторги и 5 кнутов; Марианна Гринич, крестьянка, католичка, 35 лет — за убийство дочери 4 года каторги. За кражу со взломом всего две женщины: Марианна Маевская, мешанка, 40 лет — 4 года каторги, и Наталья Васильева, кр., 50 лет — 2 года каторги и 20 розог. Отдельно стоят в этом списке две преступницы: Анжелика Чувашева, вдова подполковника, 60 лет, католичка — 5 лет каторги «неизвестно за что», и Мария Рубленова, кр., 25 лет — «за ограбление у помещика своего денег с насилием и укушением пальцев его» 5 лет каторги и 40 плетей. Этот скорбный лист заключается двумя женщинами-бродягами: Ольга Васильева (она же Рыбицкая), 41 года, православная — «за кражу младенца и название себя еврейкой, а младенца сыном и принятие второго крещения» 5 лет каторги, и просто «Матрона» — бродяга, 30 лет, православная, — «за бродяжничество и сокрытие своего звания» 4 года каторги и 40 розог. Заметьте, как тепло звучит у этих несчастных бродяг: православная — всё потеряно, даже имя, но осталось это одно.

Список относится к 1850-м годам и к началу 1860-х. Преступления, особенно поджог, дают основание предположить самозащиту или месть, а так как большинство преступниц все молодые, то можно подозревать здесь самые обыкновенные жертвы помещичьего темперамента… Это так же просто и естественно, как то, что молодая солдатка Нестерова прижила без мужа ребенка и со страху убила его. По части наказаний мы видим, что с бабами не церемонились: розги — самое легкое, а дальше следовали плети и даже кнут. Единственным преимуществом было то, что баб не наказывали шпицрутенами.

Переходим к списку мужчин, подавляющее превосходство которых в численном отношении бросается в глаза и сейчас.

Просматривая имена татей, грабителей и убивцев, прежде всего удивляешься большому проценту «святотатства» — тогда святотатством считалась каждая кража из церкви. Таких святотатцев из 930 человек я насчитал 54 души, а, вероятно, в действительности их было гораздо больше, потому что не у каждого каторжного имени значится состав преступлений. Вот несколько примеров таких святотатств: пономарь Наумов, 22 лет, «за присвоение себе 65 коп. дохода, общего всем членам причта, и кражу из церковного ящика 30 коп.» наказан 10 розгами и присужден к 4 годам каторги; другой пономарь, Пахалович, 23 лет, «за кражу из церкви» — 30 плетен и 1 года каторги. Но больше всего преступников против власти помещиков. Одних «убийц своих помещиков» в списке 26 человек, а кроме того масса других случаев — неповиновение, сопротивление, побои, истязания. Вот характерные образцы: Аггей Фомин, крепостной крестьянин, 33 лет, «за неповиновение помещице» — 5 лет каторги и 1 500 шпицрутенов; Вас. Михайлов, 39 лет, крепостной крестьянин — «за истязание помещика» 18 лет каторги и 20 кнутов, Иван Андреев, крепостной крестьянин, 35 лет, «за неповиновение помещице» — 5 лет каторги и 1 500 шпицрутенов, и тут же Ивет Евлампиев, крепостной крестьянин, 30 лет, «за кражу сахару у своей помещицы» — 6 лет каторги и 40 плетей, а крепостной крестьянин Александров, 25 лет, «за кражу из ульев меду» — 5 лет каторги и 40 плетей. Этих крепостных преступлений масса, и с ними в ряд могут быть поставлены только нарушения воинского устава, субординации и вообще воинской чести. Таких попавших в каторгу солдат особенно много: Алексей Змеев, ратник, 30 лет, «за оскорбление порудчика» — 4 года каторги; рядовой Влас Космин, 55 лет, «за грубость офицеру и намерение убить себя» — тоже каторга; рядовой Лаврентьев «за беспорядки 60-го года» — каторга; Антоний Некипелов, «военный» — «за желание сорвать эполеты с майора» — тоже, но Некипелов бежал; «военный офицер» Игнатий Рябинский, 52 лет, «как вредный для службы», получил 3 000 шпицрутенов, да еще «за разные поступки» уже в каторге 25 кнутов. Пред глазами проходит бесконечный ряд жертв аракчеевской муштры и николаевской военной выправки — в результате каторга, плети, кнут, шпицрутены. И всё это происходило не далее, как в 1850-х и 1840-х годах… В списке есть рядовой Максим Паскевич, православный, 62 лет, который «как вредный для службы» получил 4 000 шпицрутенов, а потом рядовой Кулишенко, 52 лет, «за побои офицера» получил 3 000 шпицрутенов.

За выделением этих двух самых больших групп, остальные преступники разбиваются на небольшие кучки. Совершенно изолированно стоят «политические», против фамилий которых, ввиду канцелярской тайны, стоит в большинстве случаев отметка — «неизвестно за что»; это жертвы завоевания Кавказа и польских смут. Так, «магометане» Лбдул-Манав-Аллах-Верды-Оглы и Азыс-Ага-Гаджи-Измаил-Оглы, оба 20 лет, оба судились «за бунт и грабеж» и оба приговорены к 8 годам каторги и 1 600 шпицрутенов; затем польский дворянин Франц Кохановский, 38 лет, «за принятие участия и тайном обществе, обнаруженном в Варшаве в 1848 г., имевшем целью восстановить демократический образ правления в Польше посредством бунта 1852 г.», приговорен к 4 годам каторги. Главный контингент политических образовался уже в 1860-х годах, но в находившемся у меня под руками списке фигурировали преступники только 1840-х и 1850-х годов.

За контрабанду соли пострадали двое крестьян: Иван Исаков, 61 года, и Прокопий Игнатьев, 35 лет; число лет каторги первому не отмечено, а второй присужден на 18 лет.

Вышеприведенные группы преступников являются результатом исключительных обстоятельств своего времени, теперь уже не существующих или значительно смягченных. В Успенском заводе именно такие преступники составляли большинство, а за ними уже следовали заурядные тати, грабители, душегубы и вообще насильники. Из этой последней группы необходимо выделить, отдельные случаи, которые существуют сами по себе. Так, преступников против веры всего двое: раскольник Степанов, 35 лет, за распространение раскола и сорвание иконы св. Митрофания с произношением слов: «кому вы молитесь?» — 4 года каторги, и государственный крестьянин Толоконников, 38 лет, «за совращение в молоканство православных» — 40 плетей и 7 лет каторги. За ними следуют жертвы темного суеверия: крепостной крестьянин Пылаев, 47 лет, «за кражу и достачу сала человеческого для колдовства» и крепостной крестьянин Павлов, 44 лет, «за кражи и вырытие могилы для достачи человеческого сала для колдовства» — оба присуждены к одному году каторги. В заключение остается сказать о смешанных преступлениях: Андриян Сагалянов, из дворян, 26 лет, «за похищение из банка общественного призрения 1 750 р.» — 5 лет и 8 месяцев каторги; барабанщик Рысков, 34 лет, «за оскорбление монахини» — 4 года каторги; Викентий Габриолатис, католик, 38 лет, «за нанесение побоев дворянину и самоуправство» — 3 года каторги; купеческий сын Клавдий Руднев, 29 лет, «за делание фальшивых ассигнаций» — 4 года каторги; дворянин Михаил Дурасов, 35 лет, «за подложное действие при доставке рекрут» — 18 лет каторги; Яков Ожаровский, уроженец Варшавы, «за злостное банкротство» — 1 год каторги; мещанин Порфирий Поленов, 32 лет, «за фальшивые. ассигнации, бродяжничество, ношение ордена Станислава 3-й степ., побег и убийство» — 3 000 шпицрутенов и т. д.

Нам остается еще сказать о наказаниях, которым подвергались в то доброе старое время. Если уж женщин наказывали плетями и кнутом (заметим в скобках, что русская женщина, если не имеет многих гражданских прав, то по части наказаний достигла почти полной равноправности), то о мужчинах и говорить нечего. Па первом плане стояли здесь шпицрутены, перещеголявшие даже национальные батоги, — немецкая обезьяна кусалась больно… Отсыпали их нещадно, и счет шел прямо на тысячи. Высшая мера — 4 000 шпицрутенов. В списке только трое получили такое возмездие: уже упомянутый выше рядовой Паскевич (заметьте, рядовой 62 лет), потом Алексей Копьев, «из мещан», 25 лет, «за грабеж почты и пьянство» и крестьянин Шелковский, 38 лет, «неизвестно за что», как помечено в списке. Эти трое прошли «зеленую улицу» насквозь… Получивших по 3 000 шпицрутенов значительно больше, и мы насчитали их до десяти: крепостной крестьянин Ант. Степанов, 43 лет, «за убийство солдатки»; рядовой Павлов, 46 лет, «за грабеж и истязание»; рядовой Григорьев — «причина неизвестна»; Василий Рыжих, военного звания — «за убийство»; Иван Михайлов, «из арестантов» — «за убийство и побег»; рядовой Евдокимов, 41 года, «за неприличные наименования высочайших особ; рядовой Кулишенко — «за побои офицеру»; унтер-офицер Илларионов, 62 лет, — «за убийство»; крепостной крестьянин Морозов, 35 лет, — «за поджог»; крепостной крестьянин Харитон Иванов — «за сопротивление власти» по высочайшему повелению был наказан 3 500 шпицрутенов.

III

Из Успенского завода вез меня ямщик «из варначат».

— Все мы тут варнаки, — улыбнувшись, заметил он. — Теплое место было прежде-то…

— А нынче как?..

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 441
печатная A5
от 568