Бесплатный фрагмент - Жил-был вор

ОБ АВТОРЕ

Живет на земле Тульской писатель Владимир Кочерженко. Сорок с лишним лет создает он рассказы, очерки, повести. Проза его столь изумительно талантлива, что его творчеством заинтересовался в свое время аж сам Михаил Александрович Шолохов.

Тысячи и тысячи публикаций в газетах, журналах, книжных сборниках и отдельных книгах, публикаций, от каждой из которых горло захлестывает. Прозу Владимира Кочерженко не стыдно с великими русскими классиками поставить в один ряд, ибо она будет актуальна и сегодня, и через века!

Александр Меситов,

член Союза писателей России

На моей памяти еще ни одному писателю не удалось показать современное ему общество изнутри, как это удалось Владимиру Кочерженко. Житейские драмы, трагедии, взятые им из жизни, из самых ее потаенных глубин, не угнетают, не вызывают чувства безысходности, а, как это ни парадоксально прозвучит, вселяют надежду на выход из тупика и для конкретной нации, и для всего человечества. В этом я вижу великий дар истинного писателя.

Ак Вельсапар,

шведский писатель,

почетный член международного Пен-Клуба

Владимир Кочерженко-это настоящая литература, не конъюнктурная, не вымороченая. Добрая. Берущая за душу. Такая литература, которая нужна нам и будет нужна нашим детям и внукам.

Людмила Литвинова,

член Союза журналистов России

КАША В КАРМАНЕ

У Жанны было четверо детей. Трое своих, насколько она помнила, а один, Никитка, приблудный. Когда Жанна трезвела, она изо всех сил пыталась понять, откуда взялся заморыш Никитка. Она ведь его не рожала, это точно. У нее всегда девки получались. Погодки. Двенадцатилетняя сучка Настя — раз, одиннадцатилетняя балбеска Розка — два, десятилетняя дурочка Оксанка — три! А может, родила она Никитку каким-то образом. Родила и забыла? Да нет! Это сучка настырная Настя его с помойки притащила… Она настырная, эта Настя. То деньги отберет, да еще и по шее матери родной даст. Нам, мол, жрать нечего, а ты пропиваешь! То, зараза, бутылки пустые соберет и сдаст, а ты, мать, мучайся, помирай с похмелья в тот момент, когда вспомнишь, что у тебя на похмелку бутылки из-под пива в заначке есть. Вспомнишь, полезешь на радостях под ванну, а там хрен ночевал! То этой сучке взбредет в башку блажь, и тянет она в дом котят, собачат всяких. Сами порой за корку чуть не дерутся, а скотину голодную в дом волокут. Вот и Никитку, как того собачонка, в семью притащила. А может сама, сучка, его и нагуляла? Нет, не похоже. Никитке четыре года, а Насте двенадцать; в таком возрасте вроде бы не рожают. Ладно, хрен с ним, пусть живет…

В прошлом году Жанне несказанно повезло. Она удачно и очень выгодно продала свою московскую квартиру и купила дом, в котором они теперь живут. Это ничего, что в трехстах километрах от столицы, зато приволье кругом, и менты не беспокоят. Городок крохотный, ментов мало, да и ленивые они за какой-то бабой гоняться. Один раз вызвали в ментовку, принялись там пугать, что лишат за антиобщественный образ жизни материнства, детей отнимут. Напугали ежа голой задницей, как же. Она так и заявила начальнику райотдела; лишай, хрен с тобой, не очень-то они мне и нужны, дармоеды. Еще и кошку, проститутку Зоську прихвати до кучи… Отстали менты. Это московские, бывало, прицепятся, будто репей к жопе, не отдерешь. Потому, кстати, и съехала Жанна в провинцию, от греха подальше.

А выручила она за свое московское жилье совсем нехило. Двадцать пять тысяч баксов! Две тысячи за дом отдала, а на остальные, — пересчитала да и перевела на бутылки, — жить можно до самой смерти припеваючи. И жила как хотела. Даже девкам с Никиткой всякие разные харчи сумками носила, тряпки покупала. А гуляла-то, гуляла! Весь городок, считай, у нее перебывал, все друзьями закадычными стали, все ее любили и нахваливали.

Через год деньги закончились. Раз и навсегда! И друзья, понятное дело, тут же закончились. Отвернулись враз: хоть на коленках ползай, ни одна собака не похмелит. И стало вдруг еще хуже, чем было. В Москве-то девки с ихним заморышем Никиткой не приставали со жратвой, сами себе находили пропитание. Еще и ее подкармливали. Пусть Настя и сучка вредоносная, а для матери кусок не жалела. На водку, правда, хрен давала. Ну, тут с ней ничего не попишешь, сучка она и есть сучка…

Время близилось к осени, надо было покупать дрова, уголь на зиму, но Жанна, естественно, об этом меньше всего думала. Она принялась продавать мебель, бытовую технику, ребячьи вещи, все, что накупила, будучи валютной богачкой. По ночам становилось зябко, но Жанне и это было нипочем. К вечеру она набиралась под завязку, а, как известно, пьяниц какие-то высшие силы берегут надежно. Алкаши могут часами валяться на промерзшей до нутра земле, могут со всего маху грохаться затылками об асфальт — и хоть бы что! Сам был очевидцем, когда вусмерть пьяный мужик свалился под колеса электрички. Состав прошел над ним, мужик лежал в колее между рельсами и… мирно себе спал.

В общем, топливом на зиму Жанна так и не запаслась. Девки с Никитой сами бегали на заброшенную шахту, рылись там в отвалах, собирали уголь, дощечки, коробки всякие картонные. Тем и обогревались, пока Настя не отрыла под породой полную трехсотлитровую бочку солярки. Два дня вчетвером вся эта шпана перетаскивала в сарай дармовое жидкое топливо, затем Настя приспособила в печку детское ведерко. Нальет в ведерко солярки, поставит его в грубку, тряпочку окунет туда и поджигает. Тряпочка займется огнем, Настя дверцу прикроет, солярка горит всю ночь. Тепло. Вот сучка какая…

День 15 октября выдался для Жанны поначалу довольно удачным. У соседа Витьки Грекова баба уже третью неделю валялась в больнице с прострелом позвоночника, и Витька восхотел секса. Не надурил, как это частенько случалось в последнее время с другими мужиками в сходных ситуациях. Налил стакан самогона до и стакан после. Еще жареной курятиной угостил. Самогоночка, сказать по правде, была третьяком, слабенькой на градус, но на старые дрожжи булькнула в организм без задержки. И закусь пошла без привета, то есть не выскочила из нутра, а безальтернативно адаптировалась в брюхе. В обед Жанна сперла у зазевавшейся аптекарши пузырек боярышника и хлопнула его за углом прямо из горлышка. Потом ей очень кстати подвернулась Светка Ханша, такая же захлеба, как и сама Жанна, но покруче ее по понятиям. У Светки за плечами было две ходки за разбой. Ханша пригласила Жанну раскумариться у нее на хате. Пили какую-то червивку, орали песни, затем подрались, поскольку Светка начала приставать полизаться, а Жанна этого не любила. Снова пили, плакали, жаловались друг дружке на судьбу и ментов позорных. Помнится, Ханша предложила Жанне избавиться от детей: либо в детдом их окунуть, либо в пруд на карьере. Жанна не согласилась. Как-никак ей платили детские и пособие на каждую душу как матери-одиночке. Плохо только, что деньги в собесе отдавали Насте. Жанна лишь в ведомости расписывалась, а денежки загребала Настя. Сучка! Молодая, да ранняя… Вино у Ханши кончилось, снова подрались, попадали на пол и заснули.

Домой Жанна добралась к ночи. Для нее это было обычным делом, и дети оставляли ей дверь открытой, чтобы не грохала. Все спали крепким сном. На столе в кухне стояла кастрюлька с тушеной капустой. Жанна подняла крышку, принюхалась. Капуста была с мясом. Третьего дня они с Настей получили пособие, и до Жанны дошло, откуда такое пиршество. Она разозлилась. Нажрались, паразиты, и спят мертвым сном — из пушки не поднимешь, а матери хоть бы чекушечку купили, душу полечить… Жанна присела на корточки у печки (Светка научила зековской позе), открыла дверцу, запалила от мирно горевшей солярки огрызок газеты, прикурила. Вдруг ей примнилось, будто из печки лезет огромная кровавая змеища, клыкастая и почему-то лохматая, мордой смахивающая на младшую дочку, дурочку Ксюху. Жанна изо всей силы стукнула печной дверцей, на четвереньках кинулась к люку, ведущему в погреб, нырнула туда. Люк за ней захлопнулся.

От удара чугунной дверцы ведерко опрокинулось, горящая солярка потекла сквозь колосники в поддувало, оттуда на пол. Огненный ручеек проложил себе дорожку в зал, плавя линолеум. Удушливая вонь мигом заполонила дом. Возможно, дети пытались выбраться наружу, но прежний хозяин построил не дом, а крепость. Все окна были обрешечены, замок на входной двери, как это всегда и случается в самый неподходящий момент, заклинило. Жанну спасло то, что полы во всем доме были из плотно пригнанных железобетонных плит, а погребной люк сварен из шестимиллиметровой стали. Огонь в погреб не проник, угарный газ тоже. Потолочный накат, также из плит, удержал шиферную крышу, не дал ей рухнуть внутрь дома. Остальное, все, что могло гореть, выгорело в прах.

Ополоумевшую Жанну пожарные вытащили из погреба. Детей, вернее, обугленные трупики, вынесли во двор еще прежде. Брандмейстер, распоряжавшийся командой, не мог сдержать прорвавшегося рыдания, когда на брезент положили Настю. Она почерневшими култышками рук прижала к груди тщедушное тельце своего названного брата, и бойцы не осилили их разъединить. Говорили потом люди: накрыла, мол, Настя Никитку своим телом. Пыталась спасти…

Х Х Х

Жанну отправили в районную больницу с психозом, попросту именуемым в народе белой горячкой. На следующий день, когда ее раздели догола и пытались привязать к кровати, она вырвалась, прокусила врачу ухо и сбежала, как была голяком, в город. Поймали ее в продуктовом магазине, накачали успокоительными уколами и тут же отвезли на милицейской «буханке» в областную психиатрическую клинику.

Второй год обитает Жанна в восьмом отделении. Была щепка щепкой, а на больничных харчах маленько округлилась, приобрела приятные глазу формы. Ее соседка по тумбочке, басовитая усатая Машка-Мишка, убежденная в том, что она не баба вовсе, а красный командарм Михаил Фрунзе, шлепает иногда Жанну по заднице и говорит при этом, что у той вполне блядские кондиции, хотя с сексуальными домогательствами не пристает.

С точки зрения посторонних людей, Жанна достаточно адекватна, ничем не отличается от любого прохожего. Встретишь такую где-нибудь на воле, нипочем не догадаешься, что она психохроник. Только медперсоналу восьмого отделения известен пунктик Жанны, из-за которого ее и продолжают-то держать в больнице. Остальным сорока семи постоянным обитательницам восьмого отделения Жаннин пунктик не кажется прибабахом, поскольку у каждой из них есть свой собственный прибабах, у некоторых даже не один и не два.

Каждую ночь перед рассветом к Жанне приходят ее дети. Все четверо: Настя, Роза, Оксана и Никитка. Приходят и просят есть. Сперва Жанна пряталась от них под кровать, прогоняла, ругалась матом. Потом привыкла. Украдкой стала потаскивать из столовой кашу, макароны, картофельное пюре. Проследит глазами за столовской нянькой, дождется, когда та на миг отвернется, и опрокидывает содержимое своей тарелки в объемистый карман серого больничного халата. Детей она теперь ждет. Разложит кашу в четыре пластиковые коробочки из-под сыра «Янтарь», поставит их под кровать и ждет. В Никиткину коробочку побольше кладет. Он ведь задохлик совсем, ему усиленно питаться надо. Кстати сказать, Машку-Мишку навещают родственники, так она тоже подкармливает Жанниных детишек разными сластями. Не сама, конечно. Жанне отдает — с наказом угощать всех поровну, без обид, да чтоб не объедались шоколадом, а то ведь и до золотухи недолго…

Дежурные медсестры, няньки, даже заведующий отделением обалдели, когда уборщица Валентина Андреевна, кандидат физико-математических наук, человек советской атеистической закалки, сказала им по секрету, что по утрам коробочки из-под сыра под Жанниной кроватью оказываются идеально чистыми. Куда ж, мол, пища-то девается, коль никто из дежурных сестер не заметил, чтобы Жанна сама съедала эту пищу? Не иначе как приходят все-таки дети в гости к своей матери. Заведующий собрал медперсонал отделения в своем кабинете, накричал на женщин, пригрозил им всем психиатрической экспертизой, но Жанну тревожить не стал. Пусть себе кормит своих детишек…

МОРОК

«-Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.»

Уильям Шекспир.

Вечерело. Иван Алексеевич вышел со двора на улицу и устало опустился на лавочку перед палисадником. Денек нынешний выдался колготной. Намедни прикатили в деревню скупщики земельных паев, навешали народу лапши на уши, и бывшие колхозники огулом расстались со своим богатством. По тысяче рублей за гектар огребли! Ивану Алексеевичу с женой и дочерью набежала аж двадцать одна тысяча. Бабы радовались, дуры набитые. Мол, слава Богу, хоть что-то поимели от виртуальных, как внучка выражается, тех гектаров. С утра, ни свет, ни заря, заставила бабья команда Ивана Алексеевича завести древний «москвичонок», и рванули они скопом на районный ранок-барахолку. Деньги, видите ли, карман жгут. Приехали, а там уже, почитай, вся деревня новоявленных скоробогачиков! Ну, бабы и давай носиться меж ларьков-комков и развалов, будто пыль в мешке, друг перед дружкой выпендриваться, барахлом трясти. Иван Алексеевич, понятное дело, промеж них заместо грузовика. Короче, упыхался чище мерина на распашке целины, а выходной день — коту под хвост! Дуры бабы-то, как им откажешь?..

Иван Алексеевич закурил «беломорину» и задумался. Блин, это что же получается? По телевизору уже который раз долдонят про цены на жилье в Москве. Мол, цена одного квадратного метра достигла четырех с половиной тысяч. Не «деревянных», а ихних «зеленых»! А тут тысяча рублей за гектар. Паи у деревенских были по семь гектаров на нос. Ежели прикинуть, выходит на эти деньги по пять сантиметров квадратных? Может, чуть больше. Ни хрена себе, лоханули! А напели-насвистели заезжие перекупщики, будто конезавод учинят на их кровной земельке, газ проведут крестьянам, водопровод с канализацией, бассейн крытый построят, автобан с подогревом до самого райцентра, всех местных жителей работой на тыщу долларов минимум обеспечат. А Колька-участковый, засранец сопливый, им подпевал: дескать, не сомневайтесь народ, власть гарантию дает! Пьяненький уже был, фуражку свою форменную где-то потерял. Он, говнюк, за бутылку тебе чего хочешь пообещает…

Весь в подсчетах и тихой грусти по утраченной безвозвратно землице, Иван Алексеевич лишь краем сознания ощутил легкое, словно дуновение теплого ветерка, прикосновение к плечу:

— Вань, ты малого мово не видал?

— Не-а, — машинально обронил Иван Алексеевич и поднял опущенные долу глаза. Перед ним стояла, верней висела в предвечерней туманной дымке знакомая старуха с нижнего края деревни, мать его бывшего школьного друга. Висела в неизменной своем одеянии: черной сатиновой кофте с двумя рядами перламутровых пуговиц и такой же сатиновой юбке-восьмиклинке, колоколом спадавшей до самых щикилоток. Голову старухи покрывал бело-голубой платок в черный горошек, завязанный двойным узлом под подбородком. Ноги… А вот ноги-то были босыми, ежели не брать коричневые чулки «в резинку» из дыр которых торчали белые как первый снег большие пальцы.

— Слышь, Петровна, — как-то отрешенно, тихим и враз охрипшим дискантом просипел Иван Алексеевич, — чего-то ты босая? Зазимок ведь уже, почитай, у околицы…

— Сопрели, Вань, тапки-то. Сопрели. Китайские были, бумажные… Так ты малого-то мово не видал?

— Чего тебе малый? Он же тебя удушил подушкой… — и вдруг почувствовал жуткую ледяную пустоту в груди. В народе говорят: «Сердце в пятки ушло», а у Ивана Алексеевича оно будто и вовсе рухнуло под землю:- Ты ж мертвая, Петровна. Третий год уже…

— Мертвая, Вань, мертвая… -прошелестела старуха, — Токо вот малой-то, сам знаешь, простудится где-то в канаве спьяну-то…

И старуха пошла, верней, поплыла в сгущавшуюся ночную тьму вниз по улице, заунывно призывая:

— Малай! Где ж ты есть, малай?…

Всю ночь напролет Иван Алексеевич пытался избавиться от ужаса и проанализировать, коли это возможно, ситуацию, но у него практически ничего не получалось. Убежденный, как ему всегда казалось, атеист, он сходил в кладовку, достал из сундука бабкину икону Христа Спасителя, поставил ее перед собой на стол в горнице, нашел в серванте бутылку водки «Московской» по два рубля восемьдесят семь копеек, открыл ее и только тут вспомнил, что с самого рождения не брал в рот ни капли спиртного и на дух не переносил алкогольного запаха. Не пробовал и навеки зарекся не прикасаться с того памятного момента, как вытащил из пруда своего друга Сашку, упившегося в лом на выпускном вечере в школе-восьмилетке.

Х Х Х

А Сашка наоборот в дурь попер лет с двенадцати, и дружба их с Иваном начала помаленьку гаснуть. Мать Сашкина, Лидия Петровна, по имени сына никогда и не называла; все малый да малый, либо малой. Так и прилепилось к нему на деревне это самое наименование. А после того как Сашка с Иваном закончили восьмилетку, пути их и вовсе разошлись. Малый вскорости угодил в колонию для несовершеннолеток, а Иван поступил в СПТУ, выучился на механизатора, отслужил в армии, был принят в ряды КПСС и к тридцати пяти годам, когда рухнул «единый и нерушимый», имел четыре ордена и пять медалей за доблестный труд. Малый тем временем трижды успел отсидеть за хулиганство и окончательно спился. Болтался по деревне с утра до ночи, канючил у баб «хоть глоточек». Бабы жалеючи наливали, да и мужики по доброте душевной не отпихивали. Алкаш не алкаш, а свой ведь, деревенский…

По зиме позапрошлого года соседка нашла старуху Петровну мертвой с подушкой на лице. Грешили на Малого, но следствие ничего не смогло доказать, и власть от него отступилась…

Х Х Х

Утром жена еле добудилась Ивана Алексеевича. Картина, увиденная ею в горнице, привела женщину в изумление, или почти в шок. Неделю после с открытым ртом ходила. Да и то сказать, впервые мужик спал сидя за столом. Спал и вздрагивал поминутно, дыша прерывисто, со стонами. А более всего жену поразила бутылка водки, купленная еще лет двадцать, а то и раньше, назад. Не упомнить уже по какому случаю.

Еще раз Петровна посетила Ивана Алексеевича в день рождения. Юбилейный для него; он разменял шестой десяток. Вплыла в горницу, улучив момент, когда дочка была на работе, внучка в школе, а жена возилась в хлеву со скотиной. Вплыла Петровна и целую лекцию Ивану Алексеевичу прочитала:

— Ты, Ваня, верь в Бога-то, верь. Повесь иконку, что спрятал в комоде, в Красный угол и молись. Да гляди, водку-то не пей — пропадешь! Тебе еще долго жить, Ваня. А меня не бойсь, я больше тебя не потревожу… Скажи только, ты малого мово не видал? И где его нечистая носит?… Никак не найду…

При последующем размышлении вконец огорошенный Иван Алексеевич в недавно отреставрированную и действующую церковь не пошел. Постеснялся. Не нашел ничего лучшего и решил навестить древнюю бабку Потылиху, коротавшую свой век одна-одинешенька в соседней деревне, от которой остались лишь развалины и далекие уже воспоминания. Когда-то из этой деревни он привел в дом жену…

Потылиха встретила Ивана Алексеевича неласково. Вообще довольно-таки вредная бабка была, а тут, видать, совсем одичала. Правда, многие болячки умела лечить и заговаривать, предсказания всякие давала людям.

— Ну чего приперся, ёрш красный? (Не любила бабка коммунистов: погоняли в свое время вдосталь. Всех ершами красными называла.) Петровна тебя, чо ли, запужала? А поделом вам, разрушителям и антихристам!

А потом Потылиха вдруг пригорюнилась и сменила гнев на милость:

— Иди-ка ты, Ваня, завтрева утречком на погост. На, вот, водички наговорной, брызни на могилку. Да не пугайся, ежели чего увидишь. Чего их пугаться, мертвяков. Живых остерегайся…

Иван Алексеевич послушался бабку Потылиху. Собрался рано утром, затемно еще, и скоренько, огородами, чтобы никто не видел, не останавливал, побежал к деревенскому кладбищу. И еще один шок пришлось ему пережить. Рядом с холмиком, под которым покоилась мать, он обнаружил закостеневшего уже Малого.

Нашла-таки Петровна своего сына.

НЕ ТАКОЙ

Сашок по прозвищу Колдун на поселке был личностью известной. Это в стародавние времена каждая деревня могла похвастаться собственным дурачком, а нынче они в дефиците. Сдвинутых в той или иной степени полно. Считай, через одного, а вот таким, кондовыми, классическими дурачками матушка Россия сегодня не шибко богата. А жаль, конечно. При собственном-то дурачке народ себя потише вел, поблагостнее. Любому было приятно ласковым словом блаженного одарить, кусочек ему какой ни то сунуть в руки, надеясь, что Господь увидит и в актив зачтет. Да и себя самого умником почувствовать, перед соседями покрасоваться лишний раз было в след: вон, какой я жалостливый и добросердечный, не обижаю придурошного, снисхожу до него. А уж пнуть дурачка — ни Боже мой! — ославят люди на весь мир, после чего хоть в омут головой.

Сашок обитал на отшибе, у самой речки, протекавшей в полукилометре от окраинных домов прилепившегося на взгорке поселка лесозаготовителей. Когда покойные Сашковы родители надумали строиться, места им на взгорке уже не нашлось, ибо там дома были понатыканы, будто семейство опят на трухлявом пне. А может, простора им хотелось, родителям Сашковым, завербованным в леспромхоз из Таврических неоглядных степей…

Наступили новые времена, леспромхоз захирел, многие работники оказались ненужными. Да и какие, спрашивается, в наших-то краях дебри дремучие, какой у нас, в самой российской середке на хрен строевой лес? Еще бы лет пять-семь плановой экономики и остохреневшего социалистического соревнования и область запросто могла превратиться в ту же таврическую степь, а то и вообще в пустыню. Короче, спились от безделья и тревоги Сашковы предки и, как говорится, умерли в один день, вернее, в одну ночь от самогонки, настоянной на курином помете. Девятилетний Сашок проснулся, а родители уже холодные. С того прискорбного момента парнишка и «поплыл» в сумеречное состояние.

Вроде как шебуршились поначалу социальные защитники из раскрепощенных райсобесовских совслужащих определить его на казенные харчи, но, ежели кто помнит из уважаемых читателей исторический отрезок девяносто второго-девяносто третьего годов, когда наступило безвластие, и те же совслужащие кинулись хапать все подряд: должности, заводы, машины, детские сады, спорткомплексы и т.д., всем стало не до Сашка. О нем просто напрочь забыли. Родственников из близких у него тоже не сыскалось, а дальним, понятное дело, он был по барабану. Самим бы выжить…

В общем, Сашок остался при своем домике без средств к существованию и в помрачении ума. На поселке о нем тоже как-то позабыли. Мужики в массе своей пили по-черному, дрались, растаскивали последние железяки с пилорамы, фанерной фабрики, цеха народных художественных промыслов, где когда-то вытачивали матрешек, резали деревянные ложки для туристов, долбили ендовы под мед. Их жены колготились с темна до темна, разыскивая своих благоверных по пивнушкам, кюветам и оврагам, гоняясь за отбившимися от рук сопливыми, золотушными отпрысками, придумывая, какие бы еще «щи из топора» сварить. Не до Сашка людям, как уже сказано, было.

Как же выживал потерявший связь с реальностью сирота? В первый год выкопал на своем огороде картошку и до весны продержался исключительно на ней. С той поры картошка стала для него главным и почти единственным продуктом. Когда поселковые женщины все-таки приметили дурачка Сашка, то стали покупать у него посадочный картофели, поскольку его картошечка вырастала на зависть крупной, гладкой, рассыпчатой при варке. Сашкову картошку ни фитофтора не брала, ни жук колорадский. Как ему удалось такое, по сию пору остается загадкой.

В десять лет Сашок научился ловить рыбу. Благо, речка чуть не у порога протекала. И опять-таки народ пришел в недоумение. Речушка-то никогда рыбной не слыла. Рыболовы ее стороной обходили, мотались за тридцать с гаком верст на водохранилище, действительно богатое рыбой. Настолько богатое, что никакие браконьеры, неправедно трудясь денно и нощно, не могли вычерпать рыбку до конца, хотя и слетались на халяву со всей области. А Сашок в той самой речушке, которая и питала водохранилище, открыл себе рыбное царство. И что поразительно, рыба давалась только ему, бралась только на его самодельные снасти. Умные пытались ловить, да пустые уходили, а дурачку рыбка сама в руки шла. И подуст, и лещ, и налим, и жерех, не говоря уже о плотве, пескарях и уклейке. Сашок и щуку нередко вытягивал на обычный одинарный крючок с червяком. Кто знает, какая это морока — щуку зацепить, да на тройник с живцом, да на поводок из витой стальной струны, может и не поверить. Может не поверить, но тем не менее Сашок щучку ловил. За картошку, которая у других толком и не росла-то на супеси, да за рыбу в безрыбной речке Сашка и нарекли Колдуном. И стали побаиваться, придумав себе самим всякие страшилки про дурачка-отшельника и его связь с нечистой силой.

А еще Сашка обожала всякая мелкая голопузая пацанва, скопом удиравшая из поселка на речку. Сашок их очаровывал тем, что умел из влажного песка строить совершенно фантастические крепости, замки, целые города с крохотными человечками на улицах и в окнах домов, как две капли воды похожими на поселковых пацаняток. Откуда у дурачка взялось такое развитое художественное воображение, коли он отродясь дальше своего дома и его окрестностей нигде не бывал? Загадка.

На улицах поселка Сашок начал появляться где-то лет в пятнадцать. Он не попрошайничал. Собирал банки из-под пива и прочих тоников-отравок, бутылки, целлофановые пакеты, упаковки от чипсов, шоколадных батончиков. И улыбался. Зачем ему весь этот мусор понадобился, людям было невдомек. Да и чего тут голову ломать: дурак он и есть дурак! И только когда улицы вдруг стали чистыми, и люди с удивлением это заметили, они тоже начали улыбаться в ответ на Сашкову хроническую, будто приклеенную к лицу улыбку. Не идиотическую, кстати сказать, как у олигофренов и даунов, а мягкую и пушистую, как кроличий хвостик, улыбку.

Народ к Сашку привык. Дурачок существовал сам по себе, жители сами по себе. Никто никому не мешал, всем было удобно. Так оно и тянулось вплоть до прошлой зимы.

ХХХ

…Жил на поселке хулиганистый пацан Костя Пучков по кличке Борман. И дадена ему была эта кличка вовсе не из-за идеологического сходства с прототипом, поскольку прототип никого, собственно, не колыхал, да и кто он такой был, знал, пожалуй, лишь учитель истории в поселковой школе. Костя, малый мордатый, с огромным животом, широченными плечами, короткой шеей, такими же короткими кривыми ногами и пудовыми кулачищами смахивал на перекормленного борова — отсюда и Борман.

Умишком Борман не блистал, но как говориться издревле, сила есть, ума не надо! Вокруг него постоянно кучковалось пять-шесть примерно такого же пошиба переростков, бывших двоечников, ныне безработных лоботрясов. Весь поселок и даже их собственные родители мечтали об одном: скорее бы эту шпану в армию забрали. Дня не проходило, чтобы без бедокурства обойтись, подышать спокойно. И управы на Бормана и его дружков не находилось. Милиция в поселке отсутствовала. Изредка из соседнего районного центра наезжал живущий там участковый, да в кои веки заскакивали другие стражи порядка. В основном — разжиться какой-нибудь столярной поделкой, на которые местные мастера, выкинутые родным государством в кустари-одиночки, были большими доками. Вот вам и вся милиция.

Правда, однажды по осени Борману и компании дали внушительный окорот. К безногому инвалиду (на мине подорвался в Чечне) Ивану Баеву на день рождения приехзали друзья из дислоцированной неподалеку дивизии ВДВ. Ребятки, между прочим, крепкие, мускулистые, однако не броские, не в пример тому же студенистому Борману. Приехали хоть и на камуфлированном армейском «козлике», но в цивильной одежке, что и ввело впоследствии местную шпану в заблуждение.

Ивановы родители расстарались на славу, и вина, и закуски было вдоволь, а тут еще и однополчане полный багажник припасов и двадцатилитровую канистру спирта с собой захватили. В общем, веселье затеялось нешуточное — с песнями и плясками. Мало-помалу и соседи начали подгребать на огонек, а к вечеру гулял уже, почитай, весь поселок.

Борман с дружками тоже забрели к Ивану. Народ российский незлопамятен, особенно в моменты нечастых праздниничных гуляний.

Хоть и недолюбливали на поселке Бормана и иже с ним, хоть и насолила шпана дурная практически каждому мирному жителю, а все ж и их пригласили за стол. Ну и, так уж заведено, после нескольких стопок Борман сошел с тормозов. Начал приставать к женщинам, по-хозяйски лапать их, несмотря на то, что они пришли в гости с мужьями, принялся орать и грохать кулачищами по столу, привлекая к себе всеобщее внимание и откровенно рисуясь перед дружками. Его пытались остепенить, унять. Тщетно. Назревало побоище. И тогда Ивановы однополчане по знаку старшего мигом вынесли всю шарагу на пинках во двор, кинули мордами в грязь. Очухавшиеся гости высыпали вслед и стали свидетелями ирреального зрелища. Вся Борманова компания во главе с вожаком, ковыряясь в грязи, усердно вылизывала языками ботинки десантников. Жестоко, конечно, но после такой показательной экзекуции шпана надолго угомонилась. Тем более, что друзья Ивана пригрозили в случае чего закатать персонально каждого и всех скопом в асфальт…

Затаенная злоба искала выхода. И нашла! На поселке, где народ получил наглядный урок по успокоению беспредельщиков, шпане уже ничего не светило, ибо мужики, объединившись, совершенно прозрачно дали понять Борману, что терпение кончилось, что за любую проказу всю его компанию вместе с ним отныне будут бить смертным боем, либо вообще «мочить», а посему, дескать, лучше им сидеть тихо и не возникать. Угроза была вполне реальной: в бывшем леспромхозе каждый имел дома ружье.

Как-то студеным январским утром, мрачным под нависшим серым небом, Сашок появился на главной улице поселка. Но выглядел совершенно потерянным, его покачивало, бросало от забора к забору. Улыбка на лице осталась, но из глаз текли крупные прозрачные слезы, застят свет, мешая ориентироваться в пространстве. Сашок улыбался и плакал, и это было страшно. Прохожих пробирала дрожь при виде дурачка. Люди проходили мимо, потом оборачивались и провожали Сашка недоуменными взглядами. А он вдруг качнулся вправо, споткнулся, просеменил на середину дороги и повалился боком на промороженную бесснежную проезжую часть. И люди услышали тоскливое, безысходное поскуливание, перемежающееся невнятным бормотанием. Кое-кто поспешил помочь Сашку подняться. Неровен час — задавит какой-нибудь «чайник». Дорога –то шла через поселок в областной город, и машины часто проносились по улице на полном газу. Сколько кур подавили — не счесть!..

Сашка подняли под руки, повели к тротуару. Он не сопротивлялся. Он никогда никому и ничему не сопротивлялся. Он послушно шел и повторял сквозь слезы всего два слова: «Мама» и «Печка». Причем эти слова складывались у него воедино. Что-то вроде «мамапечка». И такая неизбывная тоска сквозила в его бормотаньи, что и женщины, поспешившие вслед за мужчинами на помощь дурачку, не выдержали и прослезились.

Сашка отвели в медпункт. Заведующая Ирина Юрьевна сделала ему укол, дала несколько таблеток, и несчастный парень успокоился. Толку от него так и не добились: Сашок привалился на клеенчатую кушетку и уснул.

Муж Ирины Юрьевны решил сходить к нему домой, посмотреть, что к чему. С ним отправились еще несколоко человек. Когда спустились к речке и двинулись по припорошенному снегом льду в сторону Сашкова дома, приметили несколько следов рифленых подошв. Такие сапоги армейского типа носили Борман и его компания. У всех они были одинаковыми, в подражание вожаку. Следы тянулись туда и обратно, а след Сашковых валенок только в одну сторону, к поселку.

Все стекла в окнах были повыбиты, дверь терраски валялась на снегу, вторая, что вела в дом, болталась на одной петле. Внутри царил полный разгром. Печь, настоящая русская печь, представляла собой груду кирпича.

Мужики долго стояли молча, переваривая увиденное, потом начали соображать, выстраивать факты в логическую цепочку. И поняли в конце концов, почему Сашок бормотал: «Мамапечка». Печь его кормила, печь его обогревала, печь помогла ему выжить. Печь напоминала ему маму в те времена, когда он был маленьким и вовсе не дурачком, а мама не пила водку и любила своего сыночка отдавала ему тепло души и сердца…

Мужики вернулись в медпункт, взглянули на мирно спящего Сашка и подались разыскивать Бормана с шарагой. Не обнаружили. Попрятались герои на свое счастье…

А еще через пару дней Сашок исчез из поселка. Навсегда исчез. Куда он подался, этого уже никому не узнать. Вместе с Сашком исчезла и его знаменитая картошка. Люди-то ту, что покрупнее, еще в начале зимы продали, а мелкую, семенную, сами подъели. Надеялись весной, как всегда, у Сашка разжиться.

И вот еще какое дело. Без Сашка поселок осиротел. Снялась с насиженного места заведующая медпунктом Ирина Юрьевна и уехала с мужем и двумя детьми куда глаза глядят. За ними потянулись и другие, те, кто мог и умел работать, кто был нужен на любом новом месте. Остались старики и горькие забулдыги. Сашок ли стал тому причиной? Кто знает…

ПОНОМАРЬ

Встретил я его в крохотной деревенской церковке на самом краешке области. Десяток старушек, две-три молодайки в беленьких ситцевых платочках в горошек, неумело накинутых на модные нынче прически разноцветными «перышками» и средних лет кряжистый мужик, судя по застарелым ссадинам на руках и въевшемуся под ногти мазуту, сельский механизатор, с почтением слушали батюшку — древнего благообразного старичка с реденькой бородкой клинышком и огромными бездонными глазами, из которых на каждого прихожанина изливалось физически ощутимое тепло и какое-то блаженное успокоение. Я подивился еще про себя, откуда он взялся в деревне, такой вот классический Божий человек из старинных русских хроник? Сейчас подобных священников, пожалуй, и не встретишь; все больше молодые, крепкие, с ухоженными скороспелыми бородками «под Хемингуэя», бывшие младшие научные сотрудники и прочие аспиранты, пришедшие к служению даже без соответствующего духовного образования, по оргнабору, так сказать. Знаю даже одного прежнего председателя парткомиссии райкома КПСС, подвизающегося ныне в роли духовного пастыря. Ну да ладно, не мне обсуждать кадровую политику иерархов нашей православной церкви.

Наряду с похожим на библейского старца священником мое внимание привлек помогавший ему отправлять службу добрый молодец в черном, похожем на монашеское, одеянии. Контраст с батюшкой был разительный. Огромный детинушка, косая сажень в плечах, кулачищи — только быков глушить на бойне, и лицо… О лице надо сказать подробней. Высокий, чуть скошенный лоб, крутые надбровные дуги, мощные скулы, почти квадратный подбородок; прямо-таки вылитый «бригадир», ежели не выше.

По окончании службы я дождался, пока разойдутся прихожане и церковь опустеет. На всякий случай спросил у просвирни (она же церковная уборщица), не погонят ли меня, коли я тут постою в одиночестве, поразмышляю?

— Что ты, миленький, кто ж тебя погонит из святого места-то. — женщина еле уловимо, краешками губ и морщинками вокруг глаз, улыбнулась: — Стой себе, сколько душа просит. Можешь и присесть, вон, на лавочку. Не возбраняется. Хочешь, с батюшкой поговори. Батюшка наш любую беду, любую болезнь отведет словом Божьим…

Я ответил, что от бед пока Бог милует, а к болячкам своим я уже привык, потому и не хочу батюшку беспокоить, а вот с помощником его пообщался бы, только не знаю, удобно ли приставать к человеку?

— Это с Илюшей-то, пономарем нашим? А чего ж не пообщаться, он человек добрый, образованный… — просвирня оценивающе глянула на меня: — Ты его, мил человек, толечко не обижай, не береди душу…

— А чего так?

Женщина прикрыла рот ладошкой, сокрушенно качнула головой:

— Вот уж, прости Господи, язык-то бабий. А, ладно, скажу: татем Илюша наш, вором церковным, значит, был когда-то… Но ты не подумай, не подумай чего лихого… — зачастила женщина: — Господь его вразумил, а сам он по себе человек ласковый, букашки не обидит…

Заинтриговала меня, в общем, просвирня. Настолько заинтриговала, что я решил непременно познакомиться с пономарем. Слава Богу, мне это удалось…

В прошлом году Илье исполнилось тридцать, так что он еще успел нахвататься атеистического воспитания сперва будучи октябренком, затем пионером, впоследствии комсомольцем. До партии не дотянул, ибо партия (единая направляющая и управляющая) благополучно скончалась, во многом благодаря своим собственным вождям. Илья по этому поводу вообще-то нисколько не сокрушался, понеже на примере родного семейства убедился (и не раз!) в том, что «рыба тухнет с головы». Папенька, партийный вождь внутримосковского районного масштаба, постоянно талдычил о бескорыстной любви к народу, а его шофер еженедельно доставлял на дом к хозяину огромные сумки и коробки с деликатесными продуктами, В то же время одноклассница Анютка, представительница горячо любимого папенькой народа (отец — слесарь, мать — крановщица), после занятий в школе дотемна давилась в очередях, отоваривая талоны на двухсотграммовую пачку бутербродного масла, мокрую колбасу и пшено. На те самые, с позволения сказать, продукты, что и собаки жрать не станут. Домработница Илюшиных предков, к примеру, семейную суку Ирму кормила сервелатом и отварными в молоке телячьими почками…

Маменька, преподаватель марксизма-ленинизма в ВПШ, тоже любила порассуждать о приоритете класса-гегемона над вырождающейся интеллигенцией, откушивая перед японским телевизором трюфельки и презрительно фыркая на мелькающих в экране ударников коммунистического труда и победителей социалистического соревнования, косноязычно выдавливающих из себя наспех заученные лозунги и призывы.

Не то чтобы Илья осуждал образ жизни, дарованный ему системой. Тем паче, не рвал на груди рубаху и не пытался «уйти в народ». Нет, он пользовался всеми преимуществами номенклатурного Олимпа и особо не комплексовал, однако подспудно в нем все эти нестыковки между словом и делом вызревали в протест, ибо, не в пример многочисленным представителям столичной «золотой молодежи», он обладал недюжинным интеллектом. Последней каплей, перевернувшей, подобно прорыву плотины, мировоззрение Ильи, стали дни ГКЧП. В день первый папенька с маменькой цвели и благоухали, злорадно потирая руки в предвкушении кар небесных и кагебешных на головы выползков-демократов и, особенно, ренегатов-правителей, в дни второй и третий ошарашенно метались от телевизора на кухню, лебезили перед домработницей, впервые за долгие года величая ее по имени-отчеству, а на четвертый день, прихватив знакомого телерепортера с камерой, поехали, как простые рядовые граждане, в общественном транспорте на площадь трех вокзалов сжигать принародно свои партбилеты. Для Ильи это был финиш!

В наступившем затем безвременье Илья закончил МГИМО и… растерялся! Страна бурлила, бродила и блукала. Папенька, оттаяв от страха и «отряхнув ейный прах со своих ног», подсуетился и принялся торговать морепродуктами, маменька подалась в политику, заняв крайнюю правую позицию, а Илья остался не у дел, поскольку научен был дипломатическому расшаркиванию и словоблудию, а на данном этапе исторического развития требовались кулаки, нахрапистость, пронырливость и абсолютное отсутствие совести. С последней, конечно, у прежней власти тоже было негусто, но по крайней мере такое понятие, как совесть, декларировалось и хоть кому-то западало в умы.

Ну, а поскольку Илья был продуктом своего времени, в котором переплелись как пороки, так и кое-какие достоинства, он решил от нечего делать заняться изъятием «предметов культа» из возрождавшихся храмов. Воровать у таких, как Анютка, вроде неприлично, у скороспелых новорусских типа папеньки — башку отшибут, а у церкви — почему бы и нет? Атеист!

Таким образом на подмосковной российской почве объявился один из вариантов слезливо-сопливого «Бонни и Клайда», понеже одноклассница Анютка, современная деваха-атеистка, пошла к Илье в напарницы.

Ограбить они успели два храма. На третьем, на той самой никем не охраняемой деревенской церковке, прокололись. Вернее даже будет сказать, не прокололись, а остановились. Навсегда остановились.

На отстегнутом папенькой от щедрот в пользу и во владение Илье джипе «Хюндаи-Санта Фе» подкатили они на холостом ходу к церкви глубокой ночью, когда и собаки брехать устают, и алкоголики напрочь вырубаются. Висячий замок на двери даже ломать не пришлось — Илья не успел взяться за него как следует, только дернул слегка, дужка и отскочила. Удивившись на миг, зачем он это делает, Илья снял в притворе ботинки. Анютка последовала его примеру, тоже удивившись: никогда ведь обувь не снимали…

В церкви таинственно мерцали две-три лампадки: одна из них — перед иконой Владимирской Божьей Матери с Младенцем Иисусом на руках. Проходя мимо глянули на нее грабители, и обоих взяла оторопь, у обоих вспотели и задрожали ладони, чего с ними раньше — в двух предыдущих храмах — тоже не случалось. Илье вдруг захотелось перекреститься и поскорее унести из церкви ноги, но довольно-таки внушительным усилием воли он переломил себя. Не праздновать же труса перед Анюткой….

Напарница едва шагнула на амвон, как Илья вдруг закричал не своим, а каким-то страшным громовым голосом:

— Не сметь!!!

— Ты что? — Анютка споткнулась на приступочке амвона и больно ударилась коленями о дощатый пол. — Сдурел?

— Никогда не касайся царских врат, не оскверняй храм! — прохрипел Илья.

— Да что ты, правда? — Анютка заплакала. — Я ж в алтарь и не собиралась, не тупей тебя!..

А дальше случилось вот что. Батюшка Макарий, монашествующий священник, пришедший к заутрене, нашел открытыми церковные двери, две пары обуви в притворе и стоящих на коленях перед иконой Божьей Матери Владимирской двух незнакомых прихожан, мужчину и женщину, кои со слезами покаялись ему в совершенных ранее грехах и в злоумышлении на ограбление его приходского храма. Святой отец, по моим мирским понятиям, отменный психолог, не стал нравоучительствовать, а благословил раскаявшихся татей и отпустил их с миром.

Минуло полтора месяца, разверзлись хляби небесные и затосковала земля по ушедшему лету. Церковка деревенская совсем было затерялась за густой пеленой стылого дождя, когда к ее оградке подкатил серебристый сверху, но по самые дверцы заляпанный черно-рыжей суглинистой грязью джип. Из машины выбрались мужчина и женщина. Пока они доставали из багажника объемистые спортивные сумки, по виду тяжеленные, промокли насквозь.

Дома у батюшки Макария Илья с Анной расстегнули свои сумки и бережно выставили на стол чаши, кубки, кресты наперсные, иконы, все до последней вещи, что безуспешно разыскивала милиция второй уже год. Выяснилось, что воры-романтики, а скорее дилетанты, воровали не для наживы, а ради самого процесса. На жизнь Илье и его верной подружке Анне и без того хватало, ибо разбогатевший на крабовых палочках, креветочной пасте и прочей экзотике папенька оказался вовсе не жмотом и отстегивал Илье довольно приличные суммы регулярно.

Всю ночь проговорил батюшка Макарий со своими гостями, а наутро свел их к одинокой старушке Матренушке, в доме которой нашли они приют и тепло и где живут и поныне. Бабушка Матрена благодарит Бога и не может нарадоваться на своих квартирантов. Илью она числит своим внуком, а их с Анной новорожденную дочурку своей правнучкой. Анна, венчанная батюшкой Макарием законная жена Ильи, ведет младшие классы в сельской школе. Не беда, что на три класса всего четыре ученика. Бог даст, своя дочка подрастет, да молодые фермеры понаедут. Вон, две семьи уже обживаются…

Илья пономарствует в церкви и готовится к принятию сана. Во всех науках, потребных для этого, он преуспел весьма и весьма похвально. Да дело не столь и в науках, сколь в вере его православной, коей он проникся должным образом и навсегда поселил ее в душе своей. Отец Макарий старится уже не по дням, а по часам, а потому и поспешает передать Илье, коль на то будет благословение митрополита, приход.

БРУСНИКА В СИРОПЕ

Главные действующие лица этой истории живут в трех шагах от нас с вами, уважаемые господа читатели. Они сами рассказали мне о себе и своей судьбе, но просили не называть их истинных имен и точного адреса. Я с пониманием исполняю желание моих отныне добрых знакомых.

Беда пришла к Полине, как это всегда и бывает, без стука, без спросу, без предупреждения. Теплым сентябрьским вечером две тысячи третьего года она пораньше отпросилась у владелицы ателье с работы, дабы успеть на рынок. Причина образовалась уважительная: сегодня у них с Николаем третья годовщина свадьбы. И подарок Полина мужу приготовила именно такой, о котором он мечтал. Третьего дня посетила женскую консультацию, и доктор обрадовал: она на третьем месяце беременности. (Цифра или слово «три» будет встречаться в данной истории весьма навязчиво. Не обессудьте, уважаемые мои господа читатели, так уж карта легла. –В.К.)

К вечеру Полина успела запечь в микроволновке внушительный кусок свиной вырезки. Да не просто шмяк и ума не надо, как это нынче принято в молодых семьях, а с разными приправами, да на малиновых листочках, привезенных намедни с дачи. Настригла впридачу три разных салата, винегрет, поскольку ее любимый Коля-Колокольчик был приверженцем всяких «силосов» и ее самое приучил к потреблению витаминной еды. Полина, между прочим, за три года навострилась из любых овощей и фруктов такую вкуснотищу стряпать — пальчики оближешь и уши проглотишь!..

Волноваться Полина начала, когда увидела в вечернем выпуске программы «Вести-Тула» репортаж о дорожно-транспортном происшествии на перекрестке возле цирка. Хоть и мельком показали место аварии, но одна из машин врезалась в память. Смятая в гармошку, с вывернутыми враскоряку передними колесами, она, тем не менее, смахивала на их семейный «фордик». И маршрут этот — из Криволучья в Привокзальный район — был обычным для Колокольчика…

Первым делом Полина позвонила в больницу. Дежурная медсестра ответила, что доктор Колокольцев уехал с работы в седьмом часу вечера. И все! Сердце заколотилось так, будто вот-вот выскочит из груди, разум и логика зашкалили, в голову настырно полезли мысли одна страшней другой. Из ГАИ успокоили: машина принадлежала совсем другому владельцу, и в случившемся ДТП обошлось без трагических последствий. Но и это Полине не помогло. Время приближалось к полуночи, Колокольчика не было! Куда бежать, где искать? Пальцы уже заколодело — крутить диск навороченного ретротелефона. Родные и друзья успокаивали, пытались что-то советовать типа «потерпи до утра», «куда ты сейчас поскачешь», «ночь на дворе — кругом наркоманы и бандиты»… Короче, запугали до ужаса, и образовалась в Полине такая безысходность, хоть головой об стенку бейся, хоть с восьмого этажа прыгай…

День уходил за днем, месяц за месяцем. Все мыслимые и немыслимые шаги были предприняты Полиной по розыску мужа. Были даже задействованы милиция, прокуратура, даже частное сыскное агентство, но Колокольчик как в воду канул. Кстати отметить, водолазы с городской спасательной станции, нанятые Полиной за отдельную плату, тоже, буквально, протраили дно окрестных водоемов. К счастью, безрезультатно. В конце концов Николай был объявлен пропавшим без вести, Полина родила мальчика. Но с потерей мужа так и не смирилась. Сердце подсказывало, жив он, жив!

Маленькому Николаю Николаевичу Колокольцеву пошел третий годок, когда возвращавшуюся с работы Полину остановила у подъезда незнакомая женщина. Одета она была довольно-таки странно: кожаная куртка красноватого оттенка, смешной желтый детский беретик с зеленым помпончиком и джинсы с блестюшками заправленные в валенки с галошами. И это в середине мая, при двадцатиградусной жаре… Не менее странной, если не сказать больше, была и ее речь:

— Ягодка-брусника далеко растет. И сладкая она, и кисленькая, и горькая она! Осыпенная она нынче будет. В сентябре созреет, как три года исполнится. Поедешь ты до Вологды, да к северу пойдешь, помолясь Деве Марии. Три дни будешь идти без хлебца, без воды, да все прямо и прямо, никуда не сворачивая. Ты ягодки-бруснички мне жменьку привези. Привези ягодки-то!..

Странная женщина поклонилась Полине в пояс, захихикала, пошла было по тротуару вдоль дорогои, затем обернулась, погрозила пальцем:

— Не забудь! Как три года минет… А ягодки-бруснички привези…

Еле дождалась Полина конца лета. Взяла отпуск в сентябре, маленького Колокольчика оставила на свою маму и поехала в Вологду. Когда рассказала о встрече со странной женщиной подругам, те в унисон принялись отговаривать. Мол, будешь ты слушать всяких помешанных. Их, вон, развелось-то как тараканов. И все поголовно мошенники и жулики… В общем, поддержала Полину только мать. «-Поезжай, дочка, поезжай! Чует сердце, что-то во всем этом есть. Не злое что-то…»

Поезд к Вологодскому перрону подтянулся аккурат в три часа ночи. Еле дождавшись рассвета, Полина через силу плотно позавтракала в привокзальной кафешке, помятуя о наказе странной и загадочной то ли гадалки, то ли прорицательницы. С собой в запас ни крошки на взяла и, сориентировавшись по яркой утренней заре, отправилась в путь.

Страха не было. Места хоть и дальние, почитай, край земли, и природа, вовсе не похожая на ту, к которой мы привыкли в своей Тульской губернии, а держава-то все-таки родная. Прежде Полина никогда не задавалась вопросом, есть ли в ней чувство патриотизма, а тут вдруг поняла наедине с самой собой, что земля наша, не особо щедрая на красоты, греет душу, успокаивает, утоляет печали и воздыхания. Главную-то печаль, конечно, не утолит, но о Коленьке уже думается без надрыва. Появилась надежда.

На исходе третьего дня вконец измотанная голодом и холодом Полина набрела на неохватную взглядом брусничную поляну. Кустики чуть повыше обычного маленького травостоя сплошь устилали мягкую, податливую под ногами почву и, темно-красные, тронутые вечерней росой ягоды на них были поистинне осыпенными. Набить бы этими ягодами полный рот, упиться всласть удивительным соком, но… нельзя! Не было такой установки.

Поперек поляны, строго на север, пролегала еле приметная тропка. По ней Полина и пошла. Затемно уже услыхала отдаленный перестук колес по стыкам железнодорожного пути и вышла к станции под названием Вожега. Как потом оказалось, длинное и долгое путешествие свое она проделала, практически, вдоль железной дороги, что пролегла от Вологды до Архангельска. И ни разу, ни единого разочка ей не пришлось сворачивать в сторону, обходя многочисленные озера, ручьи и речушки, которыми богата Вологодчина.

Ноги сами привели Полину к будке путевого обходчика, что километрах в трех от вокзала. Но уже полностью накрыла окружающую действительность, и только яркие звезды усеивали провальную черноту над головой, отблескивая драгоценными камнями и, не давая, впрочем, абсолютно никакого света. Желтоватым пятном светилось лишь крохотное окошко в сложенной из старых просмоленных шпал будке.

Долго не решалась Полина приблизиться к этому окошку. Сердце снова, как и три года назад, бешено колотилось в груди, то обмирая, то проваливаясь куда-то вниз, к пяткам, то подскакивая к самому горлу.

Постучала ровно в три часа ночи. Дверь открыл бородатый дядька. Ее собственный муж, ее любимый навеки Колокольчик!

Не буду, уважаемые мои господа, рассказывать о первых минутах встречи, понеже нет у меня подходящих слов. Сплошные эмоции, которые не выразишь словами! Скажу только, что ко всеобщему благолепию Полина и Николай вернулись в Тулу и живут нынче счастливо. Полина поменяла работу, устроилась нянечкой в больницу и теперь не отпускает от себя Колокольчика ни на шаг. А история исчезновения Николая из дома требует еще долгого и кропотливого осмысления. Она ирреальна, эта история, и я не в праве вам ее поведать до тех пор, пока Николай сам до конца не разберется в хитросплетениях собственной судьбы.

И еще. Брусники Полина набрала сколько смогли они с Колокольчиком унести, но женщина за своей данью так и не объявилась. Пришлось законсервировать счастливую ягоду в сиропе и поставить ее на хранение в кладовку. Может, еще придет странная и добрая незнакомая благодетельница…

Ш А К АЛ

Приятные хлопоты

Аркадий готовился к свадьбе. Уже солидный двадцатишестилетний мужик, немало повидавший и переживший, он и не думал, что на него враз рухнет непомерная уйма забот и хлопот, разгрести которую одному человеку, пожалуй, и не по силам. Спасибо будущим тестю и теще, взявшим на себя львиную долю приготовлений, иначе труба! Да и того, что оставалось на долю самого Аркадия, то есть, жениха, с лихвой хватило бы на весь его бывший разведвзвод.

Собственных родственников у Аркадия — шаром покати! Детдомовский. После окончания педагогического училища и срочной службы в армии поболтался маленько в областном городе. Звали братки в бригаду. Не пошел. Твердо решил, что не его это дело, хотя, честно сказать, и не осуждал подобный образ жизни и подобную трудовую деятельность. Рынок в родном отечестве и не такие еще выверты с профессиями творит: за что раньше сажали, ныне в депутаты выдвигают… Прибился в большую, дворов на двести, деревню Маслово учителем начальных классов. Вот только поначалу ситуация сложилась вовсе не масляная. Три молодых семьи съехали в одночасье на сторону, забрав, естественно, своих детишек-первоклашек, и Аркадию стало некого учить. Без дела он сидеть был не приучен, а по сему и подался в военкомат, где с бывшим десантником, во время мирной срочной службы награжденным боевой медалью «За отвагу», без проблем и напряга подписали контракт на войну с Чечней, до сих пор стеснительно именуемую антитеррористической акцией. Скромники, блин, голубые воришки из Ильфа и Петрова. Аркадий пришел к такому однозначному выводу, как только принял первый бой с отлично обученными, прекрасно вооруженными и экипированными бандитами. Тут с официальной пропагандой не поспоришь: духи, действительно, были бандитами, отморозками, не признающими доводов разума. Во время срочной службы он на месяц попал в Тад жикистан /где, кстати, и медаль получил/. Вот там была акция: помогли пограничникам обезвредить афганских наркокурьеров, обнаглевших до стрельбы по нашим ребятам. А в Чечне — ад, где прорва регулярных войск и других силовых структур до сих пор не могут справиться с двумя-тремя тысячами отморозков…

Ладно, нечего Бога гневить. Пусть себе политики крутят-мутят, обзывая эту войну хоть акцией, хоть экспедицией, а он живым вернулся. Живым и практически здоровым, что само по себе за полтора года боев, стычек, зачисток и погонь было щедрым подарком судьбы. К своей первой медали прибавил еще две таких же и орден Мужества. Не слабый «иконостас» для нормального мужика, что ни говори.

И с работой повезло. Пока он воевал, в Маслово наехали переселенцы, и в первом-третьем классах у Аркадия набралось аж двенадцать учеников! Колхоз напрочь развалился, но переселенцы из того же Таджикистана, Казахстана, Киргизии (или как их там нынче величают), сплошь русские люди из бывших до умильной сопливости братских республик, выдавленные «новоихними» ханами и баями на историческую родину, взяли, как говорится, быка за рога. Пока деревенские приглядывались, фыркали да шипели вслед непрошенным соплеменникам, те позабирали в аренду у них же, горе-колхозничков и лохо-акционеров, порушенные фермы, машинный двор, мельницу, земельные наделы и принялись хозяйствовать. Да так не хило, что местным осталось лишь руками разводить и завидовать черной завистью. Будущий тесть Аркадия, к примеру, кирпичный заводик соорудил, благо, глины вокруг деревни было немерянная пропасть. И кирпич у него получался отменный, ярко-красный и звенящий. Стукнешь легонько молоточком, и он мелодичным звоном откликается. Из этого кирпича Аркадий, фактически, уже сложил себе дом. Всю жизнь мечтал о собственном доме, и теперь вот он, красавец, стоит! В полтора этажа, с двумя зубчатыми башенками по фронтону, черепичной крышей, водопроводом и прочими коммунальными прибабахами. На деревне этому дому пока что равного нет. В заглубленном первом этаже Аркадий решил разместить гараж, мастерскую, кладовки. Машину надо непременно в хозяйстве иметь, ибо без нее в деревне никуда. В город с женой съездить, на рыбалку, да мало ли какая нужда приспичит, а колеса они и есть колеса: сел, завел, погнал — и никаких проблем.

Тесть настаивал сам оплатить и дом, и машину в приданое своей единственной дочери, но тут уж Аркадий уперся. Не мужик, что ли? И деньги есть; в Чечне за полтора года заработал, а родное оборонное министерство наконец-то расплатилось с ним сполна. Потому он и надумал сегодня слетать в районный центр за своими кровными. Надо было расплатиться со строителями, купить невесте свадебный подарок и приглядеть заодно в автосалоне подходящую тачку. Вообще-то Аркадий уже решил, что лучшей машины, чем русский. джип «УАЗ-3160», для деревни не сыскать. Да и на людях, допустим, в столице на такой тачке не стыдно показаться. Автомобиль хоть и принадлежит к семейству прыгучих «козликов», но внешним видом смахивает на крутую иномарку. На нем и грузы для хозяйства можно возить, и запчасти легче доставать…

Война

Поехать в банк договорились с Колькой Матросом, тоже бывшим контрактником и сослуживцем Аркадия. У Матроса была подержанная, но вполне приличная «Ауди-сотка», которую он приобрел по сходной цене сразу же, как только получил «боевые». Жил Колька в соседней деревне, а познакомились мужики в учебке, где из контрактников за две недели сляпали разведвзвод. Быстренько сляпали: кое-что показали, кое-чему обучили, кое в чем поднатаскали и галопом отправили в Грозный, решив, что не хрена с ними долго валандаться — не маленькие, не салаги, армейскую закалку получили, а за деньги, причем немалые, повоюют и без основательной, фундаментальной, так сказать, подготовки.

Кликуху свою Колька получил по собственной инициативе. Когда знакомились, решил, видимо, показать понт и представился взводу, ударив себя кулаком в грудь, прикрытую тельняшкой:

— Колян Пучков! Бывший урка, а теперь матрос!

Не сказать, что Аркадий с Матросом были дружбанами. Так, здоровались, когда встречались, да чисто по-земляцки иногда оказывали друг другу мелкие услуги. Могли бы, возможно, и подружиться, ежели б не случай…

Взводу между делом приказали сопроводить к месту дислокации транспорт с пополнением, в котором не было ни одного обстрелянного воина, хоть и прослужили ребята в глубинке уже по году. На хрен бы этот детский сад не упал разведчикам, однако приказы не обсуждаются.

БМП разведчиков шла впереди, за ней обшитый по бортам толстыми стальными листами «Урал» с пополнением, вести который вызвался добровольно Матрос. На подходе к базе, когда до места назначения оставалось километров пять, из зеленки стволов в десять-пятнадцать лупанули по колонне автоматные очереди. Командир тут же по рации приказал ответить разрывными из крупнокалиберного пулемета «бээмпешки» и скорострельной пушки, установленной в кузове «Урала». Ситуация складывалась, в общем-то, штатная. По всей видимости, у духов было только стрелковое оружие, иначе они в первую очередь ударили бы из гранатометов. А так решили просто попугать федералов, нервишки пощекотать. Партизаны, блин, борцы за независимость на исконной русской, казачьей земле, мать их пузырями! Волки позорные!..

«Бээмпешка» огрызнулась длинной трассирующей очередью вдоль зеленки, а «Урал», блин, молчал. Чтобы привести пушку в действие, надо было развернуть машину задним бортом к лесу, однако она так и стояла, подставив бок под горох автоматных пуль. Аркадий вывалился из чрева «БМП», кинулся к «Уралу», на бегу опустошив по зеленке весь рожок «АКСУ» и напоследок саданув туда же гранатой из подствольника. В кабине грузовика находился один командир пополнения, молоденький лейтенант, получивший касательное ранение в голову и вырубившийся по этому поводу из окружающей действительности. Его рация валялась на полу. Матроса не было. Аркадий вскочил в кабину, резко крутанул баранку, развернув в считанные секунды на счастье не заглушенную машину для прицельной стрельбы. Матроса он обнаружил потом, когда грохот разрывов начал стихать, а духи, как выяснилось впоследствии, при прочесывании зеленки, поспешили смыться, оставив в кустах семерых убитых. Матрос, засранец, при первых выстрелах тормознул машину, вывалился из кабины и забился в придорожную канаву. Очко сыграло…

Закладывать его начальству Аркадий не стал. Объяснил командиру, что пуля, ранившая старшого группы пополнения, сорвала затем солнцезащитный щиток водителя, который маленько и контузил Матроса по черепушке. На том все и обошлось…

Тачка у Матроса и вправду оказалась комфортной, не то что наши «колуны». По раздолбанной дороге, бывшей когда-то асфальтом, плыла будто лодочка на ласковой волне. До города доплыли за полчаса- рекорд скорости на сорокакилометровом расстоянии по колдобинам. Матрос высадил Аркадия у подъезда районного отделения Сбербанка, а сам маханул по своим делам. Встретиться договорились в четыре часа пополудни у автостанции.

Аркадий снял со счета восемьдесят тысяч рублей, двести сорок оставив на будущую тачку. Неплохо заработал на войне. Такие бы заработки, да на гражданке!

Хрен за всю жизнь с учительского оклада накопить, хоть убейся. Подвез его как-то из Москвы до Шереметьева частник-бомбила. В дороге разговорились, и поведал мужик, что дочка его замуж вышла за американца и живет теперь припеваючи. Преподает буржуинским сынкам с дочками русский язык и получает за это пять тысяч баксов в месяц. Пять тысяч, мать их пузырями! За пару, считай, месяцев бабе поганые империалисты отстегивают столько, за сколько он полтора года под пулями дергался. Деревенские еще и завидуют: богачом вернулся…

Десять тысяч Аркадий потратил на подарки теще и тестю. Людмилке, лисичке своей рыженькой, купил огромного, почти с себя ростом, лохматого тряпочного медведя. С умыслом купил. Пусть покуда молодая жена повеселится, а потом детки будут играть.

Подлый удар

Матрос опоздал почти на два часа. Аркадий уже потихоньку беситься начал, уговаривая себя, что «с чужого коня и в грязь слезешь», когда, наконец-то, увидел подкатывающую к автостанции «Авдотью». Колька так искренне принялся нахваливать медведя, что злость у Аркадия как рукой сняло. Матрос уговорил его обмыть подарки. В принципе, Аркадий и сам был не против пропустить с устатку стаканчик и поесть как следует. За целый день основательно проголодался, потому на уговоры Матроса особо и не жеманился.

В кафе засиделись до сумерек и выехали из города уже почти в полной темноте, В августе вечерние зорьки обманные: было светло и вдруг словно одеялом небушко укрылось… Аркадий разомлел от обильной и, надо признать, вкусной еды, что для современных забегаловок большая редкость, и задремал под мягкое покачивание машины. Очнулся, почувствовав, что тачка останавливается.

— Приехали?

— Да нет еще… — Матрос нервно хохотнул: — Что-то движок троит. Глянуть надо…

Аркадий вылез из салона, потянулся, зябко передернул плечами. Надо же, остановились в самом паршивом месте, над урезом Машиного оврага, глубокого, заросшего до самого дна колючим барбарисом. Легенда в окрестных деревнях ходила, будто в незапамятные времена спихнул обманутый муж свою неверную жену Марью в этот овраг, и с тех пор время от времени зовет она к себе припозднившйхся шоферов и пеших мужиков, а они, дурни околдованные, сигают на ее зов обольстительный. Так, не так, а аварии здесь случаются, и путники тоже изредка падают с кручи. Не было, как толкуют старики, еще случая, чтобы кто-то выжил.

— Ну что там у тебя? — Аркадий подошел к открытому капоту.

— Хрен ее знает, железяку нерусскую. Глянь сам, кажись, бобина горячая… — Матрос отодвинулся чуть в сторону, давая Аркадию место. Тот наклонился над движком, и в этот миг широкий десантный нож вошел ему в спину. Удар был настолько силен, что пробил лопаточную кость. Аркадий рухнул лицом на двигатель.

Очнулся он на дне оврага от жгучего солнечного луча, нашедшего все-таки лазейку в непролазных кустах. Как выбрался на дорогу, Аркадий не помнил. Запомнил только, что прохрипел нашедшим его на обочине грибникам два слова: «Матрос» и «медведь»… Не судьба, видно, была погибнуть. В областной больнице, куда его срочно доставили санитарным вертолетом, хирург, делавший операцию, даже перекрестился окровавленным скальпелем, зажатым в левой руке. Нож-тесак убийцы задел одной стороной лезвия, на которой была насечка-пилка, позвоночник, проломил лопатку и острием остановился в одном-двух миллиметрах от аорты, зацепив сердечную мышцу..

Бывший командир бывшего разведвзвода, узнав о случившемся, подсуетился и Аркадия перевели на долечивание в окружной военный госпиталь. Людмилка сняла в городе квартиру и фактически долгие полгода дневала и ночевала у постели своего суженого, выхаживая его, обездвиженного инвалида, всеми мыслимыми способами. Здесь же, в госпитале, они и поженились.

Расплата

Суд над Матросом по факту покушения на убийство с целью ограбления и причинения тяжких телесных повреждений, повлекших долговременное расстройство здоровья и инвалидность потерпевшего, состоялся почти через год после предательского удара в спину. К тому времени Аркадий уже освоил костыли и понемногу начал передвигаться самостоятельно.

На заключительное заседание суда явились почти все ребята, с которыми Аркадию довелось нахлебаться в Чечне полной мерой. В перерыве перед оглашением приговора командир, Герой России, подошел к клетке, где сидел Колька. Конвоиры не препятствовали. Командир буквально прожег мерзавца бешеным взглядом и тихо произнес:

— Ты не Матрос, ты шакал! Не сдохнешь на зоне, заройся в нору где-нибудь на краю земли и носа не высовывай. Иначе,..взводу дана команда на твою ликвидацию.

Суд вынес приговор: двенадцать лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.

КАРА

Роману, как он сам неоднократно заявлял своей последней жене Лидии, всегда везло на тещ. Их у него, считая мать Лидии, Алевтину Демьяновну, было четыре, и все они, по твердому убеждению Романа, прямо-таки обожали горячо и нежно любимого зятя…

История эта, уважаемые мои читатели, жестока, трагична и все же в ее изложении я решил взять несколько фривольный тон, дабы не наводить на вас тоску. Не ругайте меня, ладно?

Не буду тянуть резину и коротенько обрисую, кто такой был Роман. Было ему от роду тридцать два года и являлся он, прошу пардону, кобелем-перехватчиком, верней, альфонсирующим кобелем-подборщиком, поскольку подбирал для хозяйства исключительно разведенок и непременно старше себя возрастом. Остальных разновозрастных представительниц слабого (в другом смысле) пола удовлетворял сотнями и сотнями в разных местах и в разное время, в любых условиях, либо вовсе без условий. Эдакий, блин, Казанова, отечественного разлива…

И все несчетные девки, бабы, женщины, проститутки, жены, вдовы и прочие искательницы приключений на то место, которым сидят, поголовно его любили. За что конкретно, понять не могу (в силу обычной мужицкой испорченности могу лишь предположить, но скромно умолчу). Ведь согласитесь, любят не столько за «это», сколько, на мой консервативный взгляд, за сумму достоинств; как то — интеллект, добропорядочность, честность, благородство, умение, в конце концов, заработать деньги и безбедно содержать семью. Естественно, и «это» не исключается, ибо без него никак нельзя. Дело-то балдежное, особливо если в нем знать толк…

Интеллектом Роман не грешил, существовал по принципу: «Читать-писать не можем, а жрать-кувыркатъся давай!». Вся его «добропорядочность» заключалась в том, что он никогда не охаивал предыдущую «давалку» перед очередной. Зато, ничтоже сумняшеся, в угоду дамам сердца и к собственному спокойствию, обливал помоями и вываливал в говне родственников со своей стороны: отца, мать, сестру, теток и пр., после всего, когда припирало, с невинным видом прося у них же защиты, совета, а чаще материального вспомоществования. Кстати, отец ему не раз в сердцах говаривал: «- Малый, тормози! Заразу какую-нибудь скорей поймаешь, а «штучку» с колокольчиками все равно не найдешь…» Честность и благородство вообще отсутствовали в его, если можно так выразиться, миропонимании, ибо эти две эфирных категории мешали врать, на что Роман был великий мастак, и жить исключительно на потребу физиологическим запросам организма.

И все-таки Роман был существом неоднозначным. Кроме баб его, к примеру, с детства снедала пламенная страсть к машинам. Водитель из него получился виртуозный. Даже пьяным в разнос он управлял машиной по ниточке, не видя, но нутром чуя каждый изгиб дороги, каждую колдобинку, любой дорожный знак. За двенадцать лет, как получил водительские права, ни разу не нарвался на штраф, паче того, на изъятие удостоверения. Любой грузовик, любая легковушка были для него открытой книгой, на слух и всегда безошибочно он определял не только случившуюся, но и предстоящую неисправность в двигателе, ходовой части, шасси, чем приводил в изумление и восхищение даже старых, собаку съевших в своем деле водил.

Романа любили не только женщины, но и животные. Липли к нему собаки, кошки, лошади, коровы, даже крысы. Он мог подозвать к себе дикую крысу, взять ее на руки, почесать за ушами, погладить брюшко и, эта дикая тварь затем становилась ему преданной навсегда. Все бабы, с которыми он, как говорится, имел контакт, ненавидели и разносили его в пух и прах заочно, однако стоило ему появиться перед любой из них въявь, мгновенно забывали обиды, таяли и сами собой укладывались в постель. Была у Романа одна изумительная особенность: стоило ему повести на женщину своими волоокими, на редкость огромными и ласковыми глазами, как у той мгновенно отказывали все мыслимые и немыслимые тормоза и она напрочь забывала, к примеру, о любимом муже, детях и отдавалась тут же, без остатка, душой и телом желанному, неповторимому соблазнителю. Надо отметить, в процессе подготовки данной истории к публикации с некоторыми из романовых женщин мы пооткровенничали, и они в унисон мне заявляли, что лучшего любовника на всей земле не сыскать. Вот так-то, блин, не хочешь, а позавидуешь…

Теперь о его последней жене Лидии. Сорок четыре года от роду, невысокая, симпатичная, зеленоглазая, стройная, правда, ноги немножко кривоваты, но на вкус и цвет товарищей, как известно, нет. Интеллект примерно Романова уровня, но самомнение гипертрофированное: считает, что знает буквально все и обо всем имеет право судить безапелляционно. Авторитетов не признает. Кумир, икона и смысл жизни (после Романа) — автомашина ГАЗ-24 «Волга». Все скандалы, разборки, а зачастую и мордобития начинались у них с муженьком с упоминания «Волги». Пять лет назад, когда либо Роман устряпался жениться на Лидии, либо она его захомутала каким-то образом, Лидия продала свою однокомнатную квартиру и купила любимому (без ёрничества) мужу эту самую злополучную подержанную «Волгу», а жить молодожены перебрались в квартиру матери, на оставшиеся деньги приобретя ей сравнительно неплохой домик в деревне. С того момента «Волга» в устах Лидии стала главным аргументом «надавливания на совесть» Романа за его еженедельные скачки в сторону. Притащив муженька от очередной зазнобы, Лидия устраивала грандиозные скандалы на весь огромный двор, опоясанный четырьмя девятиэтажками, и все жильцы невольно были в курсе того, что ради паршивого кобеля она лишилась квартиры, что теперь под колеса своей кровной машины ляжет, но не даст мерзавцу и душегубу больше ни одной «соски» на ней возить. Грозилась отобрать ключи, сжечь права, проколоть шины. И так каждый раз, словно в той сказочке про белого бычка…

Теперь о романовой теще. Шестьдесят девять лет, пятьдесят три килограмма весу. Крепкая старушка, злая и очень хитрая. Внешне — божий одуванчик, прикидывается простушкой, но палец в рот не клади! Прижимиста, любит «прокатиться» на халяву, ради чего и больной скажется и несчастной. Здесь дочь — точная копия матери, хотя обе любую работу ломят, трудятся от зари до зари и, по сути, благополучие семьи и привольная жизнь трутня Романа на их бабьих плечах держится.

Детей у Романа с Лидией нет. Тут расклад такой: лично Роману по фигу, будут у него дети, либо не будут, он себя любит и обожает и этого достаточно, а Лидия считает, поезд уже ушел, возраст у нее недетородный, ей под завязку хватает Романа, который для нее «един в трех лицах»: муж, любовник и сыночек, коего нужно опекать, прощать шалости, когда и отшлепать, а когда и по головке погладить, к груди прижать.

Так они и жили, пока не случилось то, что случилось. Роман пропал на целую неделю. Вместе с машиной. Такое и раньше неоднократно происходило и Лидия примерно знала, в каком районе и по каким каналам искать своего неверного и до безобразия любимого муженька. Через сеть осведомителей, коими являлись многочисленные тетки, дяди, племянники, сваты, девери, две бывшие свекрови и т.д., рассеянные по всей области, вычислила она супруга и на сей раз. Нюх у нее, между прочим, не в обиду будь сказано (хотя некому уже обижаться), и у самой был отточен на зависть любой собаке, выдрессированной на поиск мин, либо наркотиков.

Обычно, когда она вытаскивала Романа из постели очередной соблазнительницы, он прикидывался овечкой, а на этот раз заартачился и Лидии пришлось заехать ему в лоб подвернувшимся под горячую руку половником. Вот тут и понеслось. Разлучница, крыса драная, вместо того, чтобы сидеть тише воды, ниже травы, полезла, стерва, в пузырь. Дескать, какого хрена ты в моем родном доме распоряжаешься и глушишь своего же мужика моим любимым половником? Кто тебе, дуре кривоногой, такое право дал? Не можешь мужика к собственной жопе приклеить, так не хрена и волну гнать!

Короче, разборка получилась классная. Бабы долго таскали друг дружку за волосы, визжали и пинались, кусались, а когда упыхались в прах, обратили внимание, что Роман-то лежит без движения. Не хило засветила ему по лбу обманутая и дважды оскорбленная женушка. Вырубила мужика основательно.

Минут двадцать кудахтали над ним бабы-соперницы, забыв о собственных обидах; приводили в чувство примочками, нашатырем и водкой. Потом Лидия запихнула своего шкодливого супруга в машину, сама села за руль и повезла его не домой, как обычно, а к матери в деревню. Роман не возражал. Знал, что в такие моменты жене лучше не перечить и вообще давно по жизни усвоил простую истину: «Обкакался — обтекай и помалкивай».

Доведенная до бешенства не столько самим фактом измены мужа (привыкла), сколько его неожиданным непослушанием в момент изъятия у той рыжей оторвы, Лидия всю ночь напролет проплакалась матери о своей загубленной жизни. Мать тоже плакала, жалеючи, свою единственную дочку, а умытый, побритый и переодетый в чистое белье (чтоб заразу от сучек подзаборных не заносил в дом), накормленный и напоенный любимой тещей всласть, Роман, как безвинный ребенок, дрых в соседней комнате и не подозревал, что злоумышляется на него казнь лютая.

Отчаявшиеся женщины, подогревая себя время от времени стопкой-другой первача, на изготовление которого Алевтина Демьяновна была великая мастерица, действительно, перебирали варианты выхода из создавшейся ситуации и, как водится, лукавый их попутал, подсказав адовым своим шепотком наилучший выход: напоить Романа до бесчувствия, уложить в постельку и… подушечку ему на дыхалку!

Грех решила взять на себя теща. Старая, мол, я уже, коль посадят, так посижу. Авось много-то и не дадут, зато доченьку свою ненаглядную одним махом от супостата избавлю. Тебе, Лидушка, еще жить да жить, а он тебя раньше срока в гроб вобьет, так пусть уж сам в него ляжет. Семь бед — один ответ!..

И Лидия согласилась. Все доводы разума, способные остановить ее, в данный момент были утоплены в слезах и самогоне… Романа подняли с постели ни свет, ни заря, однако он опять ничего не заподозрил, ибо такие гулежи устраивались и прежде. Подивился лишь мельком, что жена с тещей изрядно навеселе и разодеты, будто на ярмарку. Алевтина Демъяновна нажарила огромную сковороду мяса с любимым Романом луковым гарниром, что при ее-то прижимистости и куркульстве тоже было удивительным, выставила на стол полную, под пробку, четверть самогона. Роману за эту музейную посудину сулили немалые деньги «зеленью», но теща берегла ее пуще глаза и коли уж поставила, это тоже должно было насторожить Романа. Не насторожило, застило содержимым.

Потчевали бабы Романа часа три, не меньше. Крепкий он мужик был. Как на баб, так и на алкоголь. Свалился без памяти лишь в тот момент, когда у четверти дно оголилось. Перенесли его злоумышленницы на диван, уложили навзничь. Теща отчаянно охнула и накрыла ему лицо подушкой. Лидия уже не видела, как села ее мать Роману на ноги и придавила подушку поплотней. Она в этот страшный миг завыла дурниной, кинулась в сени и забилась там в погреб. Соседка, гонявшая с огорода кур, услышала душераздирающие вопли в доме Алевтины Демьяновны, перепугалась и побежала к участковому. Милицейский капитан, как и все на деревне, хорошо знал историю взаимоотношений Романа и Лидии (Демьяновна в свое время постаралась), а потому не очень-то и торопился на бытовой конфликт, где, вполне понятно, очень непросто определить правых и виноватых. Тем более, и прав-то у него, участкового уполномоченного, нарушать неприкосновенность жилища уже давно не было. Мало ж что заявительнице, то бишь, соседке Алевтины Демьяновны, примнится со скуки деревенской…

Собственно, торопиться по-любому уже не было никакой необходимости. Перешагнув порог, участковый застал женщин в глубоком шоке, а Романа остывшим, с засохшей и дурно пахнущей пеной на обескровленных губах. Пришлось вызывать оперативную следственную бригаду из района, хотя и так было ясно, захлестнулся мужик от неумеренного потребления «трех свеколок».

Судебно-медицинская экспертиза подтвердила: смерть Романа наступила в результате заполнения дыхательных путей рвотными массами. Попросту, подавился мужик собственной блевотиной. На том следствие по факту смерти гражданина Плешакова Р. С. и закончилось.

Но на том не закончилась данная история. После похорон мужа и поминок Лидия, оставив собственную «Волгу» у матери, на попутке уехала в район. Дежурному по райотделу милиции она долго пыталась втолковать, что Романа удушила с ее же согласия ее собственная мать. При этом она принималась то плакать, то смеяться, то просила сигаретку и обещающе подмигивала дежурному майору. Женщина была явно не в себе. Пришлось искать того самого следователя, что проводил дознание. А у него как на грех был выходной и отыскали его уже ближе к вечеру.

Мальчишка-лейтенант, без году неделю как назначенный на должность, еле отделался от назойливой старухи. Для него женщина за сорок была уже старухой. Он чуть мозоль на языке не набил, доказывая глупой бабе, что заключение патологоанатома сомнению не подлежит, поскольку это наука, а с наукой не поспоришь, и что она сама до сих пор находится в состоянии аффекта, а по сему и наговаривает на мать и на самое себя, чему в УК РФ есть, между прочим, соответствующая статья. Может, она хочет сесть годика на два за дачу заведомо ложных показаний, оговор и самооговор?..

Последний автобус в деревню давно ушел, и Лидия отправилась пешком. На выезде из районного центра ее сбил пьяный в дым водитель автомашины ГАЗ-24 «Волга». Умерла Лидия мгновенно.

Мать ее, Алевтина Демьяновна, как, делая страшные глаза, оглядываясь и крестясь торопливой щепотью, до сих пор рассказывают деревенские старушки, именно в момент смерти дочери полезла за чем-то в глубокий, вырытый еще прежним владельцем подвал, сорвалась с верхней перекладины подгнившей лестницы и сломала себе шею.

Что это? Рок? Судьба? Провидение? Козни нечистого?

Я не знаю.

ЧАСТНЫЙ СЕКТОР

Бытие у Татьяны вязалось броде бы складно, петелька к петельке, без обрывов и узелков. Попервам девке повезло пять лет назад, по окончании средней школы. Получив аттестат зрелости, она растерялась. Куда податься? Колька, старший брат, сидел в тюрьме за изнасилование малолетки, отец по осени угодил спьяну под собственный трактор, — в лепешку раздавило, — мать день ото дня спивалась так, что уже принялась ловить по хате чертиков. Работы в деревне не было и не предвиделось. И в этот унылый момент Татьяна вдруг получает весточку из города. Тетка ее, материна сестра, не знавшаяся с деревенской родней долгие годы, приказала долго жить, а напоследок сотворила доброе дело: отписала Татьяне дом!

Таким образом, Татьяна стала горожанкой. При доме был участок сотки четыре для областного центра прямо-таки роскошь! В самом трехкомнатном доме газовое отопление, водопровод, на краю участка, у забора соседней усадьбы, колодец для полива морковки-петрушки и прочей зелени. Чего еще желать-то деревенской девчонке? И трамвайная остановка в тридцати шагах…

Вот со средствами, как говорится, к существованию какое-то время образовались проблемы. Устроилась продавщицей на рынок, но ее самое хватило на полтора месяца. Хозяин торговой точки, горячий южный горец, буквально со следующего дня начал приставать к смазливой девчонке, как банный лист к заднице. Татьяне подобный тип ухажеров: напористых, самоуверенных, вовсе, так сказать, не импонировал. Хотелось ласки, нежности. Хотелось любви. Короче, всего того, чем была обделена в детстве. И она ушла с рынка.

Правда, без работы долго не маялась. Соседка, тетя Лиза, добрая душа, кастелянша городской больницы, пристроила Татьяну уборщицей в морг. Поначалу было страшно, душа обмирала, а потом привыкла. И выгоду ощутила. Во-первых, зарплату давали повышенную, а во-вторых, и это важней, приработок образовался очень даже весомый. Покойника обмыть — деньги, губки подкрасить, щечки побрить, коли потребно — опять отдельная плата!

И наконец Татьяне враз и сходу повезло в любви. Однажды вечером постучался к ней в окошко сосед, живший напротив через улицу. Татьяна мало чего о нем знала, но сохла, почитай, с момента, как поселилась в городе. Запал он ей в душу. Знала, что зовут его Антон. Что ему тридцать два года, что женат он на склочной и заносчивой бабе по имени Люба, и что семья эта бездетная. Вот и все, ежели не считать уличные сплетни.

Как-то вечером Татьяна, девка, надо отметить, не гулящая, сидела у телевизора за вязанием, и вдруг раздался стук в окошко. Это был Антон. Ушел, короче, мужик от нелюбимой супружницы и после недолгих объяснений и выяснений остался у Татьяны.

А где-то месяца полтора спустя случилось вот что! Ранним мартовским утречком, затемно еще, Татьяна отправилась на работу. Ко времени выдачи покойников родным и близким надо было успеть прибрать помершего намедни из-за врожденного отсутствия поджелудочной железы трехмесячного младенчика.

Сунув ключ в замок железной двери (чего или кого воровать-то?) морга, Татьяна углядела в неверном свете луны полоску бинта, болтавшуюся на ручке. Машинально сдернула этот бинт, сунула его в карман, открыла дверь, выбросила бинт в мусорную корзинку. Не придала она никакого значения данному факту. И начала сохнуть. День за днем здоровье ухудшалось, напрочь пропал аппетит, появился сухой изматывающий, какой-то лающий кашель.

Перемену в Татьяне заметила тетя Лиза. Привела девку вечером к себе да повыспросила дотошно. Когда услыхала про бинт, сразу встрепенулась:

— Это Любка хворь-засуху на тебя наслала! Ты когда того младенчика обряжала, не заметила, ножки у него связаны были?

— Нет. Ручки подвязаны были, а ножки нет…

— Любкино это дело. От прабабки-колдуньи, видно, в наследство получила.

— Да как Любка-то сквозь железную дверь прошмыгнула за тем бинтом?

— Ну, не знаю. У них, выродков ведьмачьих, великая пропасть всяких уловок… Не надо было в руки тот бинт брать. Которым ручки подвязаны, тот можно, он, говорят, даже хвори всякие выгоняет. А вот который с ножек, тот лучше в перчатках снимать, чтобы кожи не коснулся…

Такой вот загадочный случай. Тетя Лиза сводила Татьяну в церковь, отстояла с ней заутреню. Татьяна приняла причастие и снова начала поправляться. Живут они с Антоном и доныне. А Любка привела во двор нового мужика, такого же злющего, как и сама. На том, надо полагать, и успокоилась, оставив Татьяну и изменщика Антона своей дурной ворожбой.

ДЫРКА В ГОРСТИ

Они ушли, оставив дверь в сенцы нараспашку. Тот, что повыше и поплотнее, видно, главный, предложил мордатому, который привязывал ее к подпорке, держащей посреди избы прогнутую потолочную матицу, удавить старую, но третий, плюгавенький и суетный, сказал, весело хихикнув:

— Дверь закрывать не будем — сама сдохнет. Дедушка Мороз ухондокает. Сдохнешь бабка, не подведешь? — оскалился он желтыми с черной гнилью зубами.

Главному идея понравилась, он загоготал, потом резко оборвал самого себя и внес дополнение:

— Тогда водички на нее плесни. Будет у нас бабка генералом Карбышевым.

Они ушли. Дарья Никитична осталась одна, привязанная к столбу и мокрая с головы до ног. От пережитого ужаса у нее вдруг пропал голос. Да и кому кричать-то, кого звать на помощь? Дед Николаша жил на другом порядке, за огородами, а тетка Фрося хоть и недалечко, так глушня сплошная, не услышит и пушечного гама. Больше никого и не позовешь — это все, что осталось от их деревни Парамоновки.

Что еще оставалось делать Дарье Никитичне Парамоновой, кроме как молить Бога о спасении? Она уже и настроилась в душе помолиться, да на грех перемкнуло (слово не мое — Дарьи Никитичны. — В.К.) ее на одном воспоминании двадцатипятилетней давности. Так перемкнуло, моченьки никакой не стало о чем-то еще подумать…

ХХХ

Тогда, в восемьдесят втором году, аккурат под самый Новый год очутилась она в громадном зеркальном ресторане. Припозднилась на приеме у первого секретаря обкома, отстала от своей делегации, да и поперлась сглупу в этот ресторан одна. Сиди вот теперь, как та кукла, и лупай глазами на собственное отражение в зеркальной стене, жди пока давешний молоденький официантик вспомнит о тебе. Ежели вспомнит… Попервости-то рысью подскакал, в дугу изогнулся, мелким бесом рассыпался: «Что будем пить? Какими закусочками изволим побаловаться?» Какими там еще закусочками… Подала ему обкомовский талон на дежурный комплексный обед, так он, шельмец, вмиг скукожился. Прыщик его напудренный, угнездившийся на самой дюбочке утиного нося, запунцовел что твой светофор. Хмыкнул, стрекулист, презрительно и сквозанул меж столиков — только она его и видела…

«Сударыня», как же… Руки вон под шалькой приходится прятать. За столиком напротив две молодайки с парнишками сидят, так у них пальчики, будто перья на крыльях у лебедушках. А тут? Не руки — крюки, на раков клешнястых вареных похожие.

Вот уж попала так попала! Можно сказать, жизнь прожила, всего повидала, а в ресторанных компаниях бывать как-то не приводилось. Тут же — на тебе! — сподобилась, да уж радости от того никакой. Кругом жуют, пьют, гамят, словно дети малые, а она голову лишний раз повернуть боится. Растерялась, оробела. И шею, точно, судорогой свело, и коленки от напряжения стукотят одна о другую…

Раньше-то, когда собирали передовых животноводов на совещания или семинары, кормили обычно в столовой областного управления сельского хозяйства. Туда хоть и серьезный народ приходил, солидный, начальники всякие, а все же было попроще, без выкрутасов вроде вот этого немыслимого набора, что красовался перед ней на столе. Сколь долго ни прикидывала в уме, вилке с ложкой да, пожалуй, еще ножу могла найти приминение. А разным щипчикам, трубочкам, каким-то нахально блескучим лопаточкам ума придать так и не сумела. Понавыдумывали.

Со своими-то не оробела бы она. Дело привычное. Люди, правда, на совещание со всей области понаехали, так то даже незнакомцы все знакомые. Одним словом — крестьяне. И что это удумало начальство областное харчить их теперь в ресторане? Поди ведь, накладно… Вон прошлым годом Дарьина старинная подружка Настя поехала в Москву дочку проведать. Отпуску ей в колхозе аж два месяца дали. Вроде как в премию за ударный многолетний ударный труд на ферме.

Недели не прошло, прикатила Настя обратно. Вышли бабы ранним утречком, позатемку еще, коров доить, стали подниматься от овражка к ферме, и вдруг, слышь-ка ты! вроде Настиным голосом кто-то корову шалавую первотелку Зорьку матюками кроет. На миг доярок аж оторопь взяла, мурашки к всех до пяток побежали. Все разом примолкли, будто на страшном рождественском гадании о девичьей судьбе, потом загомонили вразлад для храбрости и, толкая друг дружку, толпой вломились в коровник.

Глядят, Настя-то и впрямь на скамеечке юлой под Зорькиным брюхом крутится и матюками почем зря скотину кроет… Разбежались бабы к своим группам буренок, за дело вроде принялись, а любопытство у каждой чертиками в глазах прыгает, зудом в голове зудит. Одно только и держит: к Насте под горячую руку лучше не подступайся, жди, покуда охолонет. Не то так обложит — неделю потом будешь ходить, глаза в землю уставивши…

Настя сама первая и заговорила, когда закончила дойку. Посунулась в красный уголок, хряснула об пол ведро, в котором комбикорм коровам разносила, и с ходу завелась, что твой тракторный пускач:

— Это что же за жизня такая пошла? На кого чертоломим? Стрекулисты бессовестные? Я им посылки, я им деньги! Как же: у нас, дескать, мамочка дорогая, на Москве все с копеечки: каждая минутка денежки просит… — очень похоже передразнила она свою дочку. А в сам деле чего? Задницы портками заморскими обтянули и виляют… Глядеть прям срамотища. По тыще рубликов за эту спецовку несуразную отваливают, а ты тут убивайся в коровьем говне!..

Доярки понимающе похмыкивали, сочувственными взглядами как бы подбадривая Настю на продолжение. Пускай уж, мол, душу отведет… Почти у каждой из них были дети, сбежавшие из деревни на сторону, и каждая в день получки спешила первым делом на почту, чтобы послать сотню-другую чаду своему на подогрев. К такому положению вещей уже все давно притерпелись, в том числе и Настя. Стала бы она ершиться с подобной мелочи. Видать, что-то поважней задело бабу за живое, раз так особачилась на родню столичную.

— В ресторан повели, лимита хренова! Зятек-то прям на шустрой козе подъехал. Ты, грит, мамаша, у себя там в Рятуевке — это он, обсосок, Ретюнь нашу так перекрестил, — стабильно наращиваешь сельскохозяйственное производство, валовый продукт выдаешь для нашего блага, так надо и тебе хоть разок вкусить от сих благ…

Настя перевела дух:

— Ну, падлы, вкусила! Половину, считай, моих отпускных корове под хвост кинули!.. Что пили-жрали, там же, на танцульках, дергунцы припадочные, растрясли. Домой пришли, курдюки давай набивать салом деревенским. После ресторана-то! И чтоб я им теперь, гундосикам паршивым, сосунам мордатым, деньги слала — да ни в жисть!..

Дарья расслабилась. Конечно, накладно, поди, гулеванить в ресторанах, но ведь не бедные по нынешним временам, чтобы над каждой копейкой трястись. Вон у них на ферме доярки до четырех тысяч в месяц получают. С надбавками за качество молока и того больше. Куда их, деньги-то, — солить? Было времечко — приходилось над копеечкой трястись: на трудодень палочки, корове веточки. Кто теперь помнит. Те палочки?..

Не денег жалко. Хватает нынче на все про все. Настя вон тоже попсиховала, да на то место и села… Только и делов, что на почту бегать перестала, зато через почтальонку повадилась отсылать «детишкам на молочишко». Тревожит, что к нелегким этим деньгам люди как-то несерьезно, без уважения относиться стали. И те, кому они дуриком достаются, и те, кто горбом и мозолями кровавыми зарабатывает. Кидают напрво-налево, гребут в дом, что ни попадя: и нужное, и, паче того, ненужное. Лишь бы подороже было. С книжками хоть взять. Коли в бумажной обложке, нипочем из магазина не уйдет. Так и будет преть на полках до морковкина заговенья. Может, в той книжке ума палата, да виду нет. Подавай разодетую в коленкор, с золотым тиснением. Не глядя хватают, а полистай — там читать нечего. Зато для форсу в самый раз.

…Шугануть, что ль, официантика этого напомаженного? Ишь, как носится — что твой жеребчик-двухлеток. И все мимо ее столика…

«Поди-ка, расхрабрилась… — смущенно подумала Дарья. –Это тебе не на коров орать…»

Дарья выпростала из-под шали руки, положила на колени вверх ладонями. По лицу ее скользнула грустноватая улыбка, зацепилась и осталась на кончиках все еще красивых, пухловатых губ.

Когда это было? Почитай, уж лет сорок с лишним тому назад. Принесли на отца похоронку. Дашутка ее за пазуху да бегом к матери на ферму. Эх, знал бы, говорят, где упасть, соломки бы постелил… Мать-то и крикнуть не успела, родимая. Подкосилась прямо в навоз, хватанула ртом воздух, а выдохнуть уже не смогла. Пришлось впрягаться Дашутке самой в работу на ферме. Ох, изламывала та каторга все косточки: никакого тебе продыху. Шел-то ей девчонке, тринадцатый годок всего, а что делать? Надо было трудиться-кормиться самой и деда Афоню кормить. Последняя родная душа — дед — при Дашутке осталась. Он ведь после того, как мать на погост отнесли, совсем немощным сделался. Спасибо хоть книжки ей на слух читал, к умному слову приохочивал. Мало в школе-то учиться пришлось. Четыре класса — вот и вся наука, войной отрезанная…

Как-то раз собирала Дашутка на стол вечерять, да не удержала в руках ухват. Опрокинула на ноги чугунок с горячей похлебкой и разревелась — не столько от боли, сколько от жизни горькой, недетской. Подковылял дед Афоня к сидящей на полу внучке, принялся утешать как мог, а она ему сквозь рыдания долдонит: «Дырка в горсти, дырка…»

Дед-то не сразу докумекал, в чем дело, а когда понял, посмурнел да сам чуть не заплакал… Пальцы ведь у Дашутки совсем не гнулись: от коровьих сосцов навовсе заколодели. Гладил старик Дашутку по голове, ворошил шершавой ладонью жидкие волосенки и приговаривал сквозь удушливый комок в горле:

— Ну будет, будет тебе, девонька… Больно, дак ты все одно жми, жми пальчики в кулачишко. Как сожмешь — любую беду одолеешь.

ХХХ

…Дарья встрепенулась. В углу огромного зала музыканты настраивались играть. Пробовали инструменты, и трубач неожиданно пустил такого «козла», что вмиг отлетели все воспоминания. Хотелось есть. Раздражение быстро копилось в Дарье, вот-вот готово было выплеснуться наружу, когда пробегавший мимо официантик вдруг застыл у ее стола с открытым ртом. Дарья проследила за его остановившимся взглядом и сжала губы в ниточку. Вон оно что! Шалька-то сползла с плеч и открыла весь ее блестящий «иконостас». Женщине стало вдруг не по себе. Знала уже, что официантик начнет сейчас оправдываться, егозить, бисер метать. Встречала она таких. Пустоглазых. Не раз встречала… Дарья поднялась из-за пустого ресторанного столика и скоренько посеменила обочь ковровой дорожки к выходу.

В гостиничном киоске купила пару булочек с колбасой, поднялась к себе в номер. Переоделась в халат. Бережно расправила на плечиках свой безызносный бостоновый жакет, на лацкане которого переливался пурпуром депутатский флажок и тепло поблескивала звездочка Героя Социалистического Труда, а вся левая сторона была увешана орденами. Убирая костюм в шкаф, Дарья подумала вдруг впервые в жизни о цене, что заплатила за свои награды. И семью не завела, ибо времени на то никогда не хватало, и авторитета особого в своем колхозе не заслужила. Односельчане либо завидовали, либо злились на нее, выскочку…

Аппетит пропал напрочь, как отрезало. Дарья забралась на кровать, зябко поджала под себя ноги. Она долго не могла согреться, хотя в номере было почти жарко. Хотелось зареветь, как тогда, в давнем-предавнем детстве. Зареветь и почувствовать на своей голове шершавую ладонь деда Афонии…

Так что ж перемкнуло-то Дарью Никитичну на ресторане том немыслимом? Говорят, перед смертью у человека в голове вся его жизнь мгновенно проносится, а тут ресторан? Дарью Никитичну мучила загадка: тот из грабителей, что облил ее напоследок водой, плюгавенький и суетный, с гнилыми зубами, один в один был похож на давнишнего официантика. И прыщик у него на самой дюбочке утиного носа был точной копией. Мистика?

…Дарью Никитичну спас дед Николаша. Как только грабители убрались, поднялась пурга — свету белого не видно. Дед Николаша, ровесник, между прочим, Дарьи Никитичны, посунулся в этот момент по какой-то надобности в сенцы и порывом ветра задуло у него стоящую на кухонном столе керосиновую лампу. Спичек Николаша не нашел. И фиг бы с ними и со светом, да без курева дед уже через полчаса пропадать начал. Пришлось грестись по огородам к Дарье Никитичне за спичками…

А грабителей нашли только по весне, да и то случайно. Кувырнулись они на машине с высокого крутояра в речку, а пурга быстренько все следы замела. Вот такие дела.

ЗИНА МАНАЕНСКАЯ

Мне едва исполнилось пять лет, когда я впервые увидел эту высокую и тонкую как жердь старуху с непропорционально маленьким личиком, смахивающим на печеное в русской печи яблочко.

На редкость теплым майским вечером пятьдесят второго года мы с бабушкой ехали побираться в Белев, относительно сытый и незлой город на нищенском нашем маршруте от Тулы. Аккурат в День Победы позвала нас, как говорится, нужда в дорогу.

Будоражащие душу и веселящие ароматы зацветающей акации проникали сквозь щели в дощатых стенках дореволюционного еще вагона и было бы вовсе благолепно, кабы не хронический голод, преследовавший меня, задохлика, с первых минут появления на свет Божий. Тем паче, что сидевшие через проход молодые мужики пили водку «сучок» и насыщались здоровенными ломтями духмяного ржаного хлеба, сдабривая его нарезанными крупными «с слезой», кольцами репчатого лука и слегка желтоватым салом.

Бабушка дремала, привалившись боком к узкому окошку, а я во все глаза мечтал о тающем во рту сале, о набитом хлебушком животе, будто мои глаза каким-то волшебным образом могут обратить видимое в осязаемое. И до такой степени я дофантазировался, что пузцо мое, прилипшее к позвоночнику, принялось сыто урчать. Только вот мозг не желел мириться с подобной обманкой и упорно напоминал мне о пустом брюхе.

Она возникла из тамбура словно призрак. Вот только что обшарпанная дверь была плотно утоплена в дверной коробке и вдруг нереально бесшумно в привычном скрипе, грохоте и людском гаме, раззявилась в полную ширь, и проем заполнила она. Оплывшая стеариновая свеча в старинном фонаре, подвешенном под притолокой над дверью, мгновение назад холодная и скучная, затеплилась желтоватым язычком огонька и, будто в этом нет ничего поразительного, принялась себе гореть, шаловливо подмигивая крохотным солнышком.

А может это мне примнилось, насчет свечки-то? Может и примнилось, понеже я настолько был ошарашен самим видением, что на какое-то время и о пустом своем брюхе забыл. Оно того стоило; старуха-видение, призрак из тамбура! На голове ее красовался огромный тюлевый тюрбан, расшитый елочными бусами, стеклярусом и бисером, и сморщенное желтоватое личико старухи терялось под этим немыслимым нагромождением и выглядело по размеру не больше моего кулачка. Белая юбка до пят, сшитая из кружевного подзора, тоже была унизана елочными звездочками из крашеного картона, теми же стеклянными бусами, вырезанными из жестяных банок из-под американской тушенки зайчиками, собачками, рыбками. На лаптях и онучах красовались разноцветные ленточки, а кацавейка без рукавов, надетая на исподнюю солдатскую рубаху, едва просматривалась из-за кольчужного изобилия значков и прочих блестящих висюлек.

«Зина!» — волнистым шелестом пронеслось по вагону: — «Зина Манаенская!». И от этого шелеста, враз обрубившего привычный дорожный гомон, мне вдруг стало страшно и как-то, что ли, торжественно-тревожно.