Бесплатный фрагмент - Жест двух сердец

Жест двух сердец

Глава 1

Запах был первым, что возвращалось к ней в память годы спустя. Не дым пожарищ, не смрад крови и пота, а густой, медовый, опьяняющий аромат цветущих вишен. Он наполнял собой весь мир, превращая замок Эльсфорд из суровой каменной твердыни в легкий замок из снов, утопающий в бело-розовой пене.

Лиане, десяти лет от роду и уже два года как приставленной к маленькой принцессе служанке и товарищу для игр, этот сад казался единственным местом, где стирались границы. Здесь она была не девчонкой из прачечной, а просто Лией. А принцесса Илария, на год младше ее, была просто Лари.

Их обнаружили в самой чаще, под самым раскидистым деревом. Лиана, проявив недюжинную для служанки смекалку и недюжинную для ребенка ловкость, стащила из кухни два пирожка с вишней. Они ели их, зажмурившись от наслаждения, смакуя каждый кисло-сладкий кусочек. Сок стекал по пальцам, пачкал простые рукава Лианы и дорогой муслин платья Иларии.

— Мама опять будет ворчать, — без особой тревоги констатировала Илария, облизывая пальцы. — Скажет, что я веду себя как конюх.

— А ты скажи, что это я виновата, — немедленно предложила Лиана. Она уже усвоила этот урок: вину за любую шалость принцессы должна была нести она. Это была плата за ее место возле нее. Честная плата.

— Не скажу, — упрямо помотала головой Илария. — Мы же одна команда. Вместе съели — вместе отвечаем.

Она вытерла руки о траву и принялась копаться в складках своего пояса. Через мгновение ее лицо озарилось торжествующей улыбкой. Она разжала кулак. На ладони лежала большая, чуть неровная деревянная пуговица, вырезанная в форме сердца. Вероятно, оторвалась от камзола какого-то заезжего купца.

— Смотри! Нашла на лестнице. Она же похожа на сердце!

Лиана взяла пуговицу. Дерево было гладким, тепло от ладони принцессы. Наше, — подумала она с внезапной острой нежностью, которая больно кольнула где-то под ребрами.

— Одна, — с сожалением сказала Лиана. — Половинка.

— Мы найдем вторую! — глаза Иларии горели решимостью первооткрывателя. — А пока будем хранить эту. Она будет нашим знаком. Секретным. Знаком того, что мы — одно целое. Как два сердца, что бьются в унисон.

— Сердца у всех бьются по-разному, — практично заметила Лиана, вспоминая, как стучало ее собственное сердце, когда ее впервые привели в светлые покои принцессы.

— Но они могут биться за одно и то же! — парировала Илария. Она встала, отряхивая платье. — Мое — за отца, мать и Эльсфорд. Твое — тоже. Значит, они — союзники.

Она подошла к Лиане вплотную, ее лицо стало серьезным, почти взрослым. Она взяла руку служанки и прижала ее ладонь к своей груди, поверх тонкой ткани. Лиана замерла, почувствовав частый, легкий стук.

— Чувствуешь? А теперь свое.

Смущенно, Лиана приложила свободную руку к собственной груди. Под грубым полотном ее простой рубахи билось другое сердце — сильнее, чаще, взволнованно.

— Видишь? — прошептала Илария. — Разный ритм. Но одна цель.

Она отпустила ее руку и сделала простой, но выразительный жест: два кулака, поднятые на уровень сердца, мягко стукнулись друг о друга два раза. Тук-тук.

— Два сердца. Один стук. Одна клятва. Запомнила?

Лиана повторила. Ее движения были менее грациозны, но полны сосредоточенности.

— Запомнила.

— Это только наше. Никто не должен знать. Никогда.

Лиана кивнула. В этот миг, под сенью вишневых ветвей, пахнущих детством и свободой, была заключена сделка куда более серьезная, чем детская игра. Они поклялись друг другу на языке, который не требовал слов. На языке, который однажды станет единственным мостом через пропасть утрат, лжи и крови.

— Держи, — Илария сунула ей в руку теплую деревянную половинку сердца. — Ты ее храни. Пока мы не найдем вторую.

Лиана сжала пуговицу в кулаке. Она была шероховатой и настоящей. Как их дружба. Как клятва.

С башни донёсся рог, возвещающий скорый закат. Пора было возвращаться. Принцессе — в свои покои, служанке — на кухню, помогать с ужином. Они выбрались из-под дерева и побежали к замку, смеясь, спотыкаясь о корни. Запах вишен провожал их, цепляясь за волосы и одежду.

Они не оглядывались. Они не знали, что это их последний совместный побег в страну безмятежного детства. Что вишни следующей весной будут цвести пеплом, а их тайный жест станет спустя годы приговором и спасением одновременно.

Лиана, сжимая в потной ладони половинку сердца, уже тогда, неосознанно, клялась защищать. Защищать эту девочку, этот смех, этот запах. Она еще не знала, что цена этой клятвы окажется равна всей ее жизни, ее имени и ее сердцу, которое навсегда останется спрятанным под чужим именем и чужим доспехом.

Глава 2

Годы, последовавшие за тем днём в вишнёвом саду, стёрли резкие грани между службой и дружбой, сплавив их в нечто прочное и неразделимое. Лиана взрослела рядом с Иларией, как тень, отбрасываемая пламенем. Её мир сузился до размеров принцессиных покоев, коридоров, ведущих в библиотеку, и, конечно, их тайных уголков в саду, который с каждым годом казался меньше.

Она научилась не просто помогать Иларии одеваться или приносить еду. Она научилась предугадывать. Знала, когда принцессе нужно было молчаливое присутствие после строгого выговора от королевы-матери за излишнюю, по её мнению, резвость. Понимала, когда та, напротив, жаждала смеха и беготни, чтобы сбросить с себя груз этикета. Лиана стала живым щитом от скуки, а позже — и от первых, ещё неясных тревог юности.

Однажды, когда им было двенадцать и одиннадцать, они забились в глубокий оконный проём в старой части замка, затянутый паутиной. Шёл дождь, стекая по свинцовым переплетам стёкол, за которым мир расплывался в серую акварель.

— Лия, — тихо спросила Илария, рисуя пальцем на запотевшем стекле. — Ты когда-нибудь боишься?

— Боюсь, — честно ответила Лиана. — Когда экономка кричит, что я плохо выгладила простыни. Или когда конюший Гарт гонится за мной с метлой, если я замечусь у жеребят.

Илария слабо улыбнулась, но её глаза оставались серьёзными.

— Нет. Не этого. Ты боишься… того, что будет? Завтра. Через год.

Лиана прислонилась спиной к холодному камню. Отзвуки тех самых далёких слухов о войне уже не были просто слухами. Они просачивались в замок вместе с гонцами в запылённых плащах, с озабоченными лицами советников, с более долгими и тихими разговорами её отца-капитана стражи с королём. Она видела, как по ночам в покоях Иларии горит свет — принцесса читала свитки по истории и военному делу, что было не совсем прилично для девушки её положения, но король, занятый угрозами с Востока, не запрещал.

— Иногда, — призналась Лиана. — Но я больше боюсь не того, что будет. А что не смогу… что не справлюсь.

Что не смогу защитить тебя, — мысленно договорила она, но не произнесла вслух. Эта мысль, твёрдая и тяжёлая, как булыжник, поселилась в ней с того самого дня обмена пуговицами. Она была служанкой. Её оружием были игла, щётка и быстрые ноги. Как этим можно защитить наследницу трона?

Илария повернулась к ней. Дождь за окном отбрасывал на её лицо беспокойные, бегущие тени.

— Ты справишься. Потому что мы — одна команда. Помнишь?

Она не сделала их тайный жест — здесь, в потенциально уязвимом месте, это было бы неосторожно. Но она прикоснулась к груди, где под складками платья, на тонкой цепочке, висела её половина деревянного сердца. Лиана кивнула, сжимая в кармане свою половину. Дерево за годы стало гладким, как речная галька.

— А ты? — спросила Лиана. — Боишься?

Илария долго смотрела в дождливую муть.

— Я боюсь подвести. Отца. Мать. Королевство. Все смотрят и ждут, что я буду… правильной. Спокойной. Мудрой. Как на портретах. А я хочу бегать по саду и кричать. Или учиться фехтовать, как ты вчера показывала на палках.

Лиана фыркнула. Их тренировки с ветками вишни были ещё одной опасной шалостью. Если бы кого-то из стражников угораздило увидеть принцессу, размахивающую палкой в позе, отдалённо напоминающей стойку фехтовальщика…

— Ты и так правильная, — сказала Лиана. — Просто твоя правильность… другая. Она живая.

Живая. Это слово повисло в сыром воздухе ниши. Внезапно с нижнего двора донёсся резкий, металлический звук — лязг десятков мечей, выхваченных из ножен одновременно. Учения стражи. Звук был привычным, но сегодня, сквозь шум дождя, он приобрёл зловещий, не терпящий возражений оттенок.

Обе девочки вздрогнули и притихли, слушая. Затем Илария выпрямилась, смахнула со лба непослушную прядь. В её позе появилось нечто от матери — королевы, принимающей послов.

— Когда я стану королевой, — сказала она тихо, но чётко, глядя не на Лиану, а в окно, на расплывающиеся башни, — я сделаю так, чтобы звук меча был нужен только на таких учениях. Чтобы он никогда не звучал… по-настоящему.

Это была детская мечта. Наивная и прекрасная. Лиана посмотрела на неё — хрупкую, в мокром от дождевых брызг платье, объявляющую войну самой войне, — и её сердце сжалось от любви и ужаса. Она поняла в тот миг, что её страх не справиться был ничтожен. Страшно было другое — что этот свет, эта наивная, огненная вера в добро и порядок, может погаснуть. Мир за стенами Эльсфорда становился всё темнее, и Лиана инстинктивно чувствовала, что хрупким мечтам в нём нет места.

— Тогда мне и палка не понадобится, — попыталась шуткой разрядить напряжённость Лиана, вставая. — Пойдём. Сколько можно тут сидеть? Замёрзнешь, и экономка меня в очередной раз за уши оттаскает за дурное влияние.

Илария позволила себя поднять. Детская серьёзность мгновенно соскользнула с её лица, сменившись озорной усмешкой.

— А ты убеги. Как в прошлый раз. Гарт до сих пор хромает после того, как споткнулся о твое ведро.

Они выскользнули из ниши и побежали по пустынному коридору, их шаги и сдавленный смех эхом отражались от каменных стен. Но даже смеясь, Лиана не отпускала пуговицу в кармане. И не отпускала мысль. Мысль о том, что однажды простой деревянный щит может оказаться прочнее железного. Или что единственный способ сохранить чью-то мечту о мире — это самому научиться воевать.

Они не знали, что это их последняя общая осень, когда страхи ещё были призрачными, а угрозы — далёким гулом за толстыми стенами. Осталось меньше года до того дня, когда стены рухнут, дождь будет смывать не пыль, а пепел, а детская клятва «двух сердец станет для одной из них не игрой, а единственной правдой во всём мире лжи, в который они скоро шагнут.

Глава 3

Весна, следующая за той дождливой осенью, пришла в Эльсфорд с подчеркнутой, почти дерзкой красотой. Вишни зацвели так пышно, будто торопились, будто знали что-то, чего не знали люди за стенами. Воздух в саду снова был густым и сладким, но теперь в него вплетались иные запахи — дым кузниц, работающих день и ночь, запах кожи от новых уздечек и стягов, терпкий аромат конской сбруи, которую готовили для дополнительных отрядов конницы.

В замке царило странное, двойственное настроение. С одной стороны — предвкушение большого праздника: день рождения Иларии исполнялось тринадцать лет, возраст, когда девочка начинала считаться девушкой. Готовился скромный, по королевским меркам, но всё же пир для своих. С другой стороны — как тяжёлый камень на дне чистой воды, лежала тревога. Вести с Востока становились всё хуже. Королевство Валерон, молодая и голодная держава, жаждавшая расширения, перешло от пограничных стычек к открытым захватам приграничных крепостей. Иллюзий не оставалось: война стучалась в ворота.

Лиана, теперь тринадцатилетняя, ощущала эту двойственность каждой клеткой своего тела. Её обязанности при Иларии стали почти что обязанностями фрейлины, хотя титула ей, разумеется, не полагалось. Она помогала принцессе облачиться в новое, изысканное платье для пира — синее, цвета ночного неба, с серебряными нитями по подолу, символизирующими звёзды.

— Тяжело, — проворчала Илария, стоя неподвижно, пока Лиана застёгивала крошечные пуговицы на спине. — И неудобно. Я как закованная в праздничные доспехи.

— Ты выглядишь как настоящая принцесса, — отозвалась Лиана, ловко управляясь со шнуровкой. Сама она была одета в простое, но чистое серое платье служанки, её единственное украшение — грубая нитка на шее, под платьем, на которой висела её половинка деревянного сердца. — Почти как королева.

— Почти — не считается, — вздохнула Илария. Она ловила взгляд Лианы в зеркале. — Я бы лучше надела старое платье и пошла с тобой в сад. Сегодня там должно быть особенно красиво.

— После пира, — пообещала Лиана, но в её голосе прозвучала фальшивая нота. Она знала, что после пира у принцессы будут обязательные беседы с гостями, с матерью, с отцом. Времени на побег в сад не найдётся. Это был, возможно, последний их общий праздник в старом, понятном мире, и он был расписан по минутам церемониалом.

Пир в Большом зале был светел и шумен. Горели сотни свечей, отражаясь в полированных щитах, развешанных на стенах в знак готовности к обороне. Звучала музыка, но и под неё прорывался низкий гул мужских разговоров — о поставках зерна, о мобилизации, о прочности стен. Король, могучий и седеющий, сидел на своём троне с улыбкой, но глаза его, устремлённые куда-то в пространство над головами гостей, были жестки и озабочены. Королева, рядом с ним, держалась с ледяным, безупречным спокойствием.

Илария исполняла свою роль безукоризненно. Она сидела прямо, улыбалась, благодарила за поздравления, отвечала на вопросы взрослых с достойной умеренностью. Но Лиана, стоявшая в тени колонны среди прочей прислуги, видела, как пальцы принцессы время от времени судорожно сжимают край скатерти. Видела, как её взгляд, скользнув по лицам советников, говорящих с отцом, тускнел от непонятной ей, но ощущаемой опасности.

В самый разгар пира, когда жар от свечей и тел стал почти невыносимым, Илария вдруг подняла глаза и нашла в толчее слуг Лиану. Их взгляды встретились. В глазах принцессы была не детская просьба, а отчаянная, тихая мольба о спасении. Хоть на мгновение.

Лиана, не раздумывая, сделала едва заметное движение. Под предлогом поправить складку своего платья, она поднесла руку к груди и, скрытая от посторонних глаз телом колонны и полутьмой, быстро воспроизвела их жест. Два сердца. Тук-тук.

Илария увидела. Мгновение — и её лицо преобразилось. Напряжение спало, плечи расправились. Она едва кивнула, уголки её губ дрогнули в почти неуловимой, но самой настоящей улыбке. Она была спасена. Их клятва, их тайный язык работал. Он был сильнее давящего груза платья, важности пира и нависшей в воздухе угрозы.

Позже, когда пир пошёл на спад и гости начали расходиться, им удалось украдкой выскользнуть в почти опустевший внутренний дворик. Ночь была тёплой, звёздной. Воздух, наконец, был чист от запахов еды, пота и воска.

— Спасибо, — выдохнула Илария, прислонившись к прохладной стене. — Я там чуть не задохнулась. Все смотрят, все ждут… а папа думает о чём-то своём. О страшном.

— Не за что, — тихо ответила Лиана. Она вытащила из-под платья свою половинку пуговицы на нитке. — Вот. Наш талисман. Работает.

Илария последовала её примеру, доставая свою половину. Две части деревянного сердца лежали у них на ладонях, бледные в лунном свете.

— Знаешь, мне сегодня подарили шкатулку, — сказала Илария. — Внутри бархат. Идеальное место, чтобы хранить целое сердце. Если бы оно было целым.

Она соединила половинки. Они идеально сошлись, шероховатые срезы образовали единое целое. На мгновение оно было завершённым. Затем Илария разъединила их.

— Нет. Пусть лучше так. Каждая хранит свою часть. Пока мы не встретимся, чтобы сложить его снова. В мирное время.

Она протянула Лиане её половину. Их пальцы встретились, и Лиана почувствовала, как что-то сжимается у неё в горле. Предчувствие. Острое и леденящее.

— Лари… — начала она, но не знала, что сказать. Будь осторожнее? Не бойся? Всё это было бессмысленно.

— Всё будет хорошо, — сказала Илария, как будто угадав её мысли. Она сделала их жест, уже открыто, под сенью ночи. — Пока у нас есть это. Два сердца, один стук. Никто не отнимет.

Она была так уверена. Так безрассудно, так по-детски уверена в силе их тайной клятвы. Лиана повторила жест, стараясь вложить в него всю свою преданность, всю немую обеспокоенность.

Им пришлось вернуться. Прощаться они не стали — это было бы слишком похоже на прощание, а они ведь должны были увидеться утром, как всегда. Как всегда, но уже никогда.

Проводив принцессу до дверей её покоев, Лиана пошла в свою каморку на нижнем этаже. По дороге она услышала обрывки разговора двух стражников в нише у поста:

— …гонца из Крепости Ясеня не дождались. Опоздание на трое суток.

— Тише ты. Не для всех ушей.

Лиана прижалась спиной к холодной стене, сердце бешено колотясь. Крепость Ясень была ключевой на восточном рубеже. Если она пала…

Она сжала в кулаке свою половинку сердца. Дерево впивалось в ладонь, напоминая о боли, которая может быть острее и реальнее любой детской клятвы. Она посмотрела в узкое окно-бойницу в конце коридора. На чёрном небе горели те самые звёзды, что были вышиты на платье Иларии. Но теперь они казались ей не украшением, а холодными, бесстрастными точками, взирающими на мир, который вот-вот должен был перевернуться.

Той ночью Лиана заснула, не выпуская из руки деревянную половинку. Ей приснился вишнёвый сад. Но деревья в нём были чёрными, обугленными, а вместо запаха цветов стояла тяжёлая вонь гари. И она одна бежала по этому саду, крича имя Иларии, но в ответ слышала только эхо собственного голоса и далёкий, нарастающий гул, похожий на топот тысяч копыт.

Глава 4

Пир в честь дня рождения Иларии стал последней вспышкой света перед надвигающейся тьмой. Уже на следующее утро замок Эльсфорд погрузился в лихорадочную деятельность, более похожую на улей, готовящийся к нападению. Вести подтвердились: Крепость Ясень пала после двухнедельной осады. Войска Валерона, ведомые королем-завоевателем Гавейном, не остановились для перегруппировки. Они шли на запад, сжигая всё на своём пути. До Эльсфорда оставалось меньше пяти дней пути.

Лиана почти не видела Иларию в те сумасшедшие дни. Принцессу готовили к возможной эвакуации, а Лиану бросили на общие работы: таскала воду, помогала перевязывать раненых с передовых дозоров, которые уже вступали в стычки с разведчиками врага. Она спала урывками, в одежде, и её мир сузился до боли в мышцах, металлического привкуса страха во рту и вездесущего гула — стук молотов из кузницы, лязг оружия, тяжёлые шаги солдат по камням.

На третью ночь после пира её разбудил отец. Капитан стражи выглядел на двадцать лет старше; его лицо, обычно такое строгое и спокойное, было искажено усталостью и чем-то, от чего у Лианы похолодело внутри — предвиденьем конца.

— Вставай, — его голос был хриплым от недосыпа. — Принцесса. Тебе нужно быть рядом с ней. Сейчас.

Он не объяснял, но Лиана поняла. Не время для вопросов. Она накинула плащ поверх потрёпанного платья и побежала за отцом по спящим, но неспокойным коридорам. В покоях Иларии горел свет. Король и королева были уже там. Король в походных доспехах, королева — в тёмном, строгом одеянии, её лицо было маской из белого мрамора.

Илария стояла у окна, глядя в предрассветную тьму. Она была одета не в роскошные платья, а в простой тёплый камзол и штаны для верховой езды, её волосы туго заплетены в косу. Увидев Лиану, она чуть дрогнула, но не сдвинулась с места.

— Время пришло, дочь, — сказал король, и его голос, обычно громовой, звучал приглушённо и устало. — Ты должна уезжать. Сегодня. Сейчас. Тропой через северный лес к аббатству Святой Элизы. Это безопасное место.

— Я не хочу уезжать, — тихо, но чётко произнесла Илария, не отворачиваясь от окна. — Я хочу остаться. Помогать.

— Твоя помощь — выжить, — жёстко парировала королева. — И продолжить наш род. Ты — наследница. Ты не имеешь права на героизм. Ты имеешь долг.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Лиана чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле. Она смотрела на спину Иларии, такую хрупкую и непокорную.

— Лиана поедет со мной? — спросила принцесса, наконец обернувшись. Её глаза были сухими и очень взрослыми.

Король и королева обменялись взглядом. Капитан стражи, отец Лианы, тяжело вздохнул.

— Нет, — сказал король. — Её место здесь. Она дочь капитана стражи. И… нам нужны все руки. Она будет помогать в лазарете.

Это был приговор. Вежливый, но бесповоротный. Лиана увидела, как лицо Иларии побелело. Принцесса шагнула вперёд, словно собираясь возражать, но Лиана быстро, почти незаметно, покачала головой. Не надо. Это бессмысленно.

— Хорошо, — прошептала Илария. Потом, глядя прямо на Лиану: — Мне нужно собрать кое-что. Лиана поможет.

Король кивнул, давая им последние минуты наедине. Они вышли в смежную маленькую комнату — будуар. Дверь закрылась. Илария схватила Лиану за руки, её пальцы были ледяными.

— Я не поеду без тебя, — зашептала она отчаянно. — Я не могу. Мы… мы же команда.

— Ты должна, — сквозь ком в горле сказала Лиана. Она пыталась быть сильной, как её отец. — Ты слышала королеву. Твой долг — выжить. А мой… мой долг — помочь тебе это сделать. Даже если это значит остаться.

— Но что с тобой будет? — в глазах Иларии стояли слёзы, которые она отчаянно сдерживала.

Лиана не знала. Страшные картины рисовало воображение: пожары, резня, плен. Она вытащила из-под платья свою половинку пуговицы на шнурке.

— Со мной будет это. И наше обещание. Два сердца, помнишь? Пока мы обе живы, пока мы помним… оно живо. Ты должна добраться до аббатства. Выжить. А я… я сделаю всё, что смогу здесь.

Она говорила больше, чем чувствовала уверенности, но слова, казалось, немного успокоили Иларию. Та кивнула, сжав губы, и достала свою половину сердца.

— Держи. Возьми мою тоже. — Она сунула деревяшку в руку Лиане. — Пока они вместе, с тобой ничего не случится. А когда всё закончится… ты вернёшь мне.

Лиана хотела отказаться, но видела в глазах подруги такую мольбу, что не посмела. Она взяла вторую половинку, соединила их в ладони. Цельное, пусть и разделённое, сердце.

— Хорошо. Я сохраню. Обе.

Снаружи послышались шаги. Времени не оставалось. Илария внезапно обняла её, крепко-крепко, так, как будто хотела запомнить на ощупь.

— Будь осторожна, Лия. Обещай.

— Обещаю, — прошептала Лиана в её волосы. Пахло лавандой и страхом.

Дверь открылась. Вошёл отец Лианы.

— Принцесса, пора.

Илария оторвалась от неё, выпрямилась. Она больше не выглядела испуганной девочкой. Она была принцессой, наследницей трона. Она кивнула капитану и, не оглядываясь, прошла мимо него в главные покои.

Лиана стояла, сжимая в кулаке две половинки сердца. Она не пошла провожать её до потайного хода. Ей не позволили бы. Она осталась в будуаре, слушая, как за дверью звучат последние тихие слова прощания, шаги, и затем — тишина.

Она подошла к окну. На востоке занимался первый, холодный проблеск рассвета. Железный рассвет. В его свете она увидела, как из потайной калитки в северной стене выскользнула небольшая группа всадников и скрылась в предрассветном тумане, окутавшем лес.

Она поднесла кулак с сердцами к губам.

— Возвращайся, — прошептала в пустоту. — Возвращайся живой.

Но даже тогда она смутно чувствовала, что прощается не с Иларией, а с собой. С Лианой, служанкой и подругой принцессы. Девушка, которая стояла у окна в опустевшем замке, с двумя половинками разбитого сердца в руке, уже была кем-то другим. Кем-то, кому предстояло родиться в огне, чтобы однажды, возможно, спасти ту, что только что скрылась в тумане. Ценой всего, что у неё было.

Глава 5

Предрассветная тишина оказалась обманчивой. Она длилась не больше часа — время, за которое группа всадников с Иларией могла уйти достаточно далеко по лесной тропе. Потом мир взорвался.

Сначала это был низкий, нарастающий гул, словно сама земля застонала. Потом — пронзительный вой боевых рогов Валерона, незнакомый, леденящий душу звук, врезавшийся в привычный перезвон эльсфордских колоколов, бивших тревогу. И наконец — первый удар тарана о ворота. Глухой, рокочущий удар, от которого задрожали камни под ногами Лианы.

Она уже не была в покоях. Она бежала по коридорам, держа в одной руке половинки сердца, в другой — кувшин с водой, по приказу экономки направляясь в лазарет, устроенный в Большом зале. Воздух гудел от криков, команд, топота бегущих людей. Всюду мелькали лица: перекошенные страхом, собранные в холодную решимость, пустые от ужаса.

Лазарет уже наполнялся первыми ранеными — защитниками внешней стены, на которую обрушился град стрел и камней из катапульт ещё до основного штурма. Запах крови, пота и жжёного мяса ударил в нос. Лиана, онемев, застыла на пороге, глядя, как цирюльник-хирург отсекает окровавленную руку солдату, который кричал, прикусив кляп. Её стошнило прямо там, в углу, от слабости и отвращения.

— Не стой! — крикнула ей какая-то женщина в окровавленном переднике, сунув в руки груду тряпья. — Режь! Тащи воду! Двигайся!

День превратился в кошмар наяву. Лиана не думала, она действовала на автомате: резала бинты, прижимала тряпки к ранам, чтобы остановить кровь, поила тех, кто мог пить, отводила глаза от тех, кто уже не мог. Грохот битвы доносился сквозь стены, то отдаляясь, то нарастая. Вести были только плохие: пала восточная башня, проломлены ворота нижнего яруса, враг в городе.

Она увидела отца лишь мельком. Он промчался через зал в полных, исцарапанных доспехах, его лицо было чёрным от копоти и гнева. Их взгляды встретились на секунду. В его глазах не было страха. Было отчаяние и бесконечная усталость. Он крикнул что-то, но слова потонули в общем гуле. Он просто резко кивнул ей — как будто прощался, как будто благословлял, — и скрылся в дверном проёме, ведя за собой последний резерв — два десятка королевских гвардейцев в синих плащах.

После этого в замке начался ад.

Сначала в окна полетели горшки с зажигательной смесью. Пожары вспыхнули в трёх местах сразу. Дым повалил густыми едкими клубами, смешиваясь с запахом смерти из лазарета. Потом послышались первые звуки ближнего боя прямо во дворе — лязг стали, хрипы, предсмертные крики. Враги были внутри.

Кто-то закричал: Король пал! Королева держит тронный зал! Крик подхватили, но в нём уже не было надежды, только последняя ярость обречённых.

Лиана, прижавшись к стене у входа в зал, сжимала в кармане деревянные половинки. Её разум отчаянно цеплялся за одно: Илария уехала. Она в безопасности. Она далеко. Это была единственная мысль, которая не давала сойти с ума.

И тут она увидела её.

Сначала не поверила. Показалось в дыму. Но нет. Это была она. Илария. В том самом тёмном камзоле, её лицо было бледным пятном в полутьме заполненного дымом коридора. Она шла, точнее, её почти тащили двое стражников в порванных синих плащах. Они отступали к тронному залу, отбиваясь от наседающих солдат Валерона в чёрной и багровой форме.

Как? Почему? Мысль ударила, как обухом. Группу перехватили? Тропу обнаружили? Илария споткнулась, и один из стражников, прикрывая её, принял на себя удар алебарды. Он рухнул, обливая её кровью.

В этот момент их взгляды встретились сквозь дымовую завесу. В глазах Иларии был не просто страх. Было опустошение, крах всего мира. И понимание. Понимание, что всё кончено.

Лиана действовала, не думая. Инстинктивно. Она увидела шлем её отца, валявшийся на полу рядом с телом убитого гвардейца. Увидела его синий плащ, забрызганный грязью, но ещё узнаваемый. И поняла, что есть только один шанс.

Она рванулась вперёд, подхватила шлем и плащ. На секунду её взгляд снова нашел Иларию. Та смотрела на неё, широко раскрыв глаза, не в силах понять.

И тогда Лиана сделала это. Быстро, отрывисто, прижав кулак к груди под плащом. Два сердца. Тук-тук.

Жест. Их тайный, детский, спасительный жест.

Илария ахнула, будто её ударили. В её взгляде мелькнуло ошеломлённое узнавание, а затем — леденящий ужас. Она поняла. Поняла, что замышляет Лиана.

Нет! — казалось, кричали её губы, но звук потерялся в грохоте.

Лиана уже натягивала на себя тяжёлый, пахнущий кровью и потом плащ. Надела шлем — он был велик, спадал на глаза, но это было даже кстати. Она подхватила с пола окровавленный меч, не для того чтобы сражаться, а для вида. И закричала — низким, надорванным голосом, как кричали солдаты вокруг:

— Принцессу — в зал! Закрыть двери! Я прикрою!

Она бросилась вперёд, не к Иларии, а мимо неё, в сторону прорывающихся врагов, размахивая мечом и издавая нечеловеческий вопль. В её фигуре, в синем плаще капитана, в решительном порыве было столько обманутого отчаяния, что несколько солдат Валерона инстинктивно обратились на неё, приняв за важную цель, за последнего защитника королевской крови.

— Это принцесса! В синем плаще! — завопила Лиана, указывая мечом… на себя. — Берегите принцессу!

Это была ловушка, поставленная её собственным отчаянием. Солдаты врага клюнули. Они увидели хрупкую фигуру в дорогом хоть и испачканном камзоле, которую яростно прикрывает орущий боец в плаще капитана. Логика осады была проста: где самое отчаянное сопротивление — там главная добыча.

Иларию, в её простой, немаркой одежде, почти затолкали в захлопнувшиеся двери тронного зала вместе с последними защитниками. На неё уже не смотрели. Все взгляды были прикованы к принцессе в синем плаще, которая, отбиваясь, отступала в противоположный, тупиковый коридор.

Лиана бежала, спотыкаясь, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Она слышала тяжёлое дыхание преследователей, их рычащие команды. Она знала, что не сможет драться. Её цель была иной.

Она вбежала в маленькую, когда-то уютную комнату для шитья — ту самую, где они с Иларией однажды прятались от нянек. Окно было разбито. За ним — внутренний дворик, заполненный врагами, и дальше — главные ворота, уже захваченные.

Она обернулась, спиной к окну. В дверном проёме возникли трое солдат Валерона, тяжёлые, закованные в сталь, с жадными глазами.

Лиана отшвырнула меч. Он с лязгом упал на каменный пол. Она подняла руки, показывая, что сдаётся. Потом, медленно, с дрожью, которую не могла скрыть, сняла шлем.

Тёмные, коротко остриженные для удобства в работе волосы Лианы, её юное, испачканное сажей и кровью, но явно женское лицо, вызвало у солдат удивление, затем грубый смех.

— Куда девалась принцесса, сучка? — прошипел старший из них, делая шаг вперёд.

Лиана не ответила. Она смотрела поверх их голов, туда, где в конце коридора были плотно закрытые двери тронного зала. Где была настоящая принцесса. Она вложила в этот взгляд всё: прощание, обещание, клятву.

Потом её взгляд упал на руки, всё ещё поднятые в жесте сдачи. И почти непроизвольно, скрыто от глаз врагов, её правый кулак дрогнул и едва заметно стукнул два раза о ладонь левой, прижатой к груди, где под платьем и чужим плащом лежали две половинки деревянного сердца.

Два сердца. Один стук. За одно.

Затем один из солдат грубо схватил её за плечо и рванул на себя. Мир пошатнулся. Последнее, что она увидела перед тем, как её выволокли из комнаты, — это свет утреннего солнца, пробивавшийся сквозь дым и пыль, и падающий на пол синий плащ её отца, на котором алела чужая кровь. Плащ, в котором она только что перестала быть Лианой и стала тем, кого враги хотели захватить. Пленницей. Призраком. Никем.

Снаружи, уже в колонне пленных, её руки грубо скрутили за спину верёвкой. Боль была острой и ясной. Она не плакала. Она сжала в левой, ещё свободной на мгновение ладони, деревянные половинки. Потом одну из них, свою, ту, что была с неё с самого начала, она сунула за пазуху, под грубую ткань рубахи. А вторую, Илариину, ту, что ей доверили на хранение, она, стиснув зубы, выбросила в придорожную грязь, под копыта чужого коня. Пусть ищут. Пусть думают, что это просто мусор.

Что с принцессой всё кончено.

Она подняла голову. Захваченный, пылающий Эльсфорд был позади. Впереди — дорога на восток, в неволю, в сердце вражеского королевства. Дорога, по которой она уходила, чтобы Илария могла жить. Чтобы однажды, возможно, вернуть себе всё, что было потеряно в этот железный рассвет.

Она была больше не служанкой. Не Лианой. Она была пленницей. И это было только начало её преображения.

Отлично. Принимаю рабочий план и правила. Продолжаем создание истории, строго следуя намеченному пути. Все ключевые элементы и тон будут соблюдены.

Глава 6

Пыль. Она въелась в горло, в кожу, в раны на запястьях, сквозь тонкую ткань платья, которое было когда-то праздничным. Пыль дороги, смешанная с пеплом. Пепел её дома, её мира. Он висел в воздухе едким туманом, который не рассеивался даже под холодным утренним солнцем.

Лиана шла, спотыкаясь о камни. Толстая, грубо сплетённая верёвка кусала её кожу, связывая её запястья с запястьями других пленных. Они были живым, стонущим существом, многоножкой из горя и страха, которую гнали на восток, в самое сердце Валерона. Впереди, на рослых конях, ехали всадники в латунных кирасах, с тяжёлыми плащами на плечах. Их смех, грубый и уверенный, резал слух. Это был смех победителей. Смех тех, для кого она и сотни таких, как она, были не людьми, а живым товаром, дополнительной добычей после золота и земель.

Она пыталась не смотреть по сторонам, но глаза цеплялись за ужас, как занозы.

Старик, не поспевавший за колонной, получил удар древком копья в спину и упал лицом в грязь. Его не подняли. Верёвку просто перерубили, оставив тело на обочине для ворон. Женщина, которая всю дорогу безутешно плакала, вдруг закричала, увидев на дороге окровавленный детский башмачок. Её крик оборвал короткий удар кулаком стража. Тишина после этого крика была страшнее любого шума.

Лиана сжала зубы до хруста. Боль в челюсти была реальной, осязаемой, она помогала не думать. Не думать о Лари, о её последнем взгляде, полном ужаса и мольбы. Не думать о тёмном пролете потайной двери. Не думать об отце. Особенно не думать об отце. Его образ, его последний крик — Беги! — были как раскалённый слиток в груди. Касаться этой памяти было невыносимо.

Вместо этого она смотрела под ноги. На стоптанные башмаки женщины перед ней. На корни деревьев, выпирающие из-под земли. На камни. Она сосредоточилась на простом механизме: шаг, вдох, шаг, выдох. Жить — значило двигаться вперёд. Остановиться — значило умереть, как тот старик.

Но её внутреннее состояние было далеко от покорности. В глубине, под слоями страха, боли и отчаяния, зрело нечто новое, чужеродное. Твёрдое и острое, как обсидиан. Ярость. Не детская обида, а тихая, всепоглощающая ярость. Она направляла её на всадников, на их смех, на их уверенные спины. Она копила её, капля за каплей, как драгоценный яд.

Её волосы, некогда длинные и шелковистые, цвета спелой пшеницы, были обрезаны до плеч грязным ножом одного из солдат ещё в Эльсфорде — чтоб вши не завелись. Теперь они сбились в колтуны, покрытые пылью и сажей. Лицо было исцарапано, платье порвано. Она видела своё отражение в луже — бледное, искажённое лицо незнакомки с огромными, горящими изнутри глазами. Лианы в этом лице уже не было.

Два сердца, бьющихся как одно.

Жест. Он всплыл в памяти сам, как спасительная доска в бурном море. Она не сделала его — руки были связаны. Но она прочувствовала его. Сжала воображаемые кулаки, прижала их к груди, туда, где под грязной тканью лежала её половинка пуговицы. Это был её талисман, её якорь. Это была причина. Причина терпеть. Причина не сойти с ума. Причина жить.

— Эй, ты, мальчишка! — грубый голос заставила её вздрогнуть. К ней подошёл один из конвоиров, мужчина с лицом, изборождённым шрамом. Он ткнул пальцем в её плечо. — Не отставай! Или хочешь остаться тут со стариком?

Он говорил с ней как с мальчиком. Из-за коротких волос, из-за угловатых плеч, из-за того, что она шла, не сгибаясь и не плача, сжав кулаки. В его глазах она увидела не похоть, которую бросали на других пленниц, а презрительное равнодушие. Она была для него мальчишкой. Не угрозой. Не ценностью. Ничем.

И в этот миг в её сознании, отточенном страхом и яростью, щёлкнул первый механизм будущей мимикрии. Быть никем было безопаснее, чем быть девушкой. Быть мальчишкой — безопаснее, чем быть никем. Это давало призрачную, но защиту.

Она не ответила, лишь кивнула, опустив голову. Не взгляд жертвы, а взгляд загнанного зверька. Конвоир хмыкнул и пошёл дальше.

Колонна двигалась весь день. Сухая пайка чёрного хлеба и глоток мутной воды из бочки стали пиром. Ночь они провели в поле, окружённые кольцом стражников и костров. Пленных, как скот, загнали в общий круг, связанных попарно. Лиана прижалась спиной к холодной земле и смотрела на звёзды, такие же яркие и безразличные, как над вишнёвым садом Эльсфорда. Она искала среди них силуэт Льва — созвездие, которое Ларис всегда показывала ей. Но его не было видно. Небо здесь было другим.

Рядом с ней, привязанный той же верёвкой, лежал немолодой уже мужчина. Он не стонал и не плакал, а просто лежал, уставившись в небо. Его лицо было измождённым, но спокойным. На его груди, поверх рваной рубахи, был старый, потёртый шрам — след от копья или меча. Раб? Солдат? Он заметил её взгляд.

— Не смотри на них, — прошептал он хрипло, не поворачивая головы. Его голос был похож на скрип несмазанных петель. — Смотри в землю или в небо. Но не в их глаза. В глазах они видят душу. А душа сейчас — лишний груз.

— А что им нужно? — выдохнула Лиана, и её собственный голос показался ей сиплым и чужим.

— Руки. Сильные руки для камня и железа. Послушные тела. Всё остальное… — он слабо махну рукой, и верёвка дёрнула Лиану за запястье, — всё остальное они выбьют, выжгут или вырвут с корнем. Главное — дать им понять, что выбивать уже нечего. Пусть думают, что внутри пусто. Пустота не боится, пустота не ненавидит. Пустота работает.

Он замолчал, и Лиана почувствовала странное холодное понимание. Старик говорил не о покорности. Он говорил о маскировке. О том, чтобы спрятать всё, что дорого, всё, что жжёт изнутри — в самый дальний, самый тёмный угол, куда не достанет взгляд надсмотрщика. Спрятать, чтобы сохранить.

— Как вас зовут? — спросила она.

Он наконец повернул к ней голову. Его глаза, серые и потухшие, скользнули по её лицу, по коротким волосам, по сжатым кулакам. В них мелькнуло что-то вроде слабого интереса.

— Было имя. Теперь нет. А тебя? Мальчишка?

Вопрос повис в воздухе. Лиана умерла в огне Эльсфорда. Девочка была опасна. Она заставила свой голос звучать ниже, грубее.

— Элиан. Меня зовут Элиан.

Она сказала это впервые. Имя родилось из пепла, из необходимости, из инстинкта. Оно было похоже на её настоящее, но срезанное, изменённое, мужское. Это был первый шаг. Первая ложь, которая должна была стать правдой.

Старик — Торгрим — молча кивнул, как будто ожидал именно этого. Он снова уставился в небо.

— Спи, Элиан. Завтра дорога будет длиннее, а хлеб — черствее. А яма, в которую нас везут, глубже, чем ты можешь себе представить.

Лиана закрыла глаза. В ушах стоял гул усталости, в ногах горели мышцы, а в груди, под наростами грязи и ярости, стучало одно-единственное, разделённое надвое обещание. Она мысленно повторила жест. Два сердца. Одно — здесь, в плену, закалённое ненавистью. Другое — там, в неизвестности, затерянное, но живое.

Я жива, Лари. Я иду в яму. Но я выберусь. Ради тебя. Ради нашего жеста. Я выберусь, даже если мне придётся стать кем-то другим. Даже если мне придётся стать тенью.

А на востоке, за холмами, уже виднелись чёрные силуэты вышек и дым рабочих печей. Лагерь. Яма. Дно мира.

И на его дне, в грязи и отчаянии, начинала свою ковку будущая тень принца.

Глава 7

Лагерь не был похож ни на что, что Лиана — нет, Элиан — могла бы представить. Это был не город и не крепость. Это была рана на теле земли.

Его окружал частокол из заострённых брёвен, высотой в три человеческих роста. За ним, на платформах, день и ночь дежурили лучники с тупыми, безразличными лицами. Внутри — море грязи, даже в редкие солнечные дни. Бараки, слепленные из гнилых досок и потёсанных камней, ютились вдоль центральной улицы, ведущей к каменоломням. Воздух был густым и едким: запах пота, экскрементов, дыма от печей для обжига извести и вездесущей каменной пыли, которая покрывала всё белесым, мертвенным налётом.

Их, новую партию скота, загнали в середину лагеря, перерезали верёвки и бросили под навес, где уже толпились сотни таких же потерянных душ. Никто не объяснял правил. Правила были просты и вбивались кулаками и плетьми.

Работа начиналась с рассветом. Каменоломня. Гигантская, ступенчатая яма, выгрызенная в склоне холма. Элиан, вместе с другими, спускалась вниз по скользким тропам, получала тяжелый, тупой кирку или лом и должна была откалывать, таскать, дробить. Стража стояла наверху, у костров, попивая что-то горячее из кружек.

Здесь умирали быстро. Не от казней — труд был дорог. Умирали от тихого, будничного истощения. Старик, пытавшийся сдвинуть слишком тяжелую глыбу, хрипло вздохнул и осел на землю. Его унесли за пределы ямы, и больше никто его не видел. Молодая женщина, у которой ещё в дороге началась лихорадка, однажды утром просто не проснулась. Её место у барака занял другой.

Элиан выживала. Она выживала, потому что превратила свое тело в машину, а разум — в холодный, наблюдательный островок посреди хаоса. Она ела всю скудную пайку — жидкую баланду из брюквы и заплесневелый хлеб, — заставляя себя глотать, даже когда тошнило от усталости. Она спала, прижавшись спиной к стене барака, в самой дальней, темной углу, где её меньше всего могли задеть. Она молчала.

Но внутри не было покоя. Там бушевала ярость. Каждый удар кирки по неподатливому камню был ударом по лицу вальеронского солдата. Каждая ноющая мышца напоминала о силе, которой у неё не было. Каждый взгляд надсмотрщика, скользивший по ней с равнодушным презрением, подливал масла в огонь. Она лелеяла эту ярость. Она была её топливом, её ядром. Без неё она бы раскрошилась, как слабый известняк.

Однажды, возвращаясь с работ, обессиленная до состояния почти что забытья, она увидела сцену у колодца. Двое стражников, видимо, от скуки, окружили молодого пленника, хрупкого и испуганного. Они толкали его, смеясь, выхватили у него деревянную кружку и разломили её о его голову.

— Плачь, щенок! — рычал один. — Покажи, как ты скучаешь по маменьке!

Мальчик, а он был действительно почти мальчишкой, зашмыгал носом, сгорбился. Слёзы потекли по его грязным щекам. И это, казалось, только раззадорило мучителей. Унижение было для них слаще побоев.

Элиан замерла, стиснув пустые руки. В груди закипело. Она сделала шаг вперёд — и тут же почувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. Из тени у стенки барака за ней наблюдал Торгрим, тот самый хриплый старик с дороги. Он не шевелился, но его серые глаза, казалось, говорили: И что ты сделаешь? Умрёшь красиво?

Она остановилась. Дыхание стало частым, неровным. Она смотрела, как мальчика, всхлипывающего и пристыженного, наконец оттолкнули, и он поплёлся прочь, теребя разбитую кружку. Стражники, посмеиваясь, разошлись.

В тот вечер, сидя на своей холодной постели из соломы, она впервые позволила себе тихо заплакать. Не от жалости к себе, а от бессилия. Слёзы текли беззвучно, оставляя чистые полосы на запылённой коже. Она плакала по мальчику, по себе, по всему этому миру боли. А потом, вытерла лицо жёстким рукавом, она поймала на себе тот же взгляд. Торгрим сидел в другом углу барака, чинил какую-то сбрую. Он смотрел на неё без осуждения, но и без сочувствия. Как на интересный феномен.

Именно тогда она окончательно поняла. Слёзы, сострадание, открытая ярость — всё это было слабостью. Слабостью, которую здесь вынюхивали и использовали, чтобы сломать. Её прошлое, её имя, её любовь к Лари, даже её справедливый гнев — всё это делало её уязвимой. Всё это было Лианой. А Лиана в этой яме была обречена.

Она сжала в кармане свою половинку пуговицы. Острые края впились в ладонь. Это боль была реальной. Как и решение, которое созрело в ней, холодное и твёрдое, как валун в каменоломне.

Лиана должна умереть. Окончательно. Здесь и сейчас.

Она не имела в виду физическую смерть. Она имела в виду смерть внутри. Похороны девочки из вишнёвого сада, её мечтаний, её способности открыто чувствовать. Чтобы выжить, чтобы однажды найти Лари и отомстить, ей нужно было стать кем-то другим. Стать никем. Пустотой, на которую стражники не обратят внимания. Тенью, которая скользит, не оставляя следа. А чтобы стать никем в этом месте, где ценят только грубую силу, лучше всего было стать кем-то. Кем-то жёстким, безжалостным, полезным. Орудием.

Она вспомнила философию Торгрима: Пустота не боится, пустота работает. Но одной пустоты мало. Нужна сталь внутри этой пустоты. Нужно стать оружием. Но оружием, которое кажется всего лишь тупым орудием труда.

Она подняла голову и встретилась взглядом с Торгримом. В её глазах уже не было слёз. Там была только решимость, чёрная и бездонная, как ночное небо над лагерем. Она кивнула ему, едва заметно. Это был не вопрос, а констатация. Констатация того, что она готова.

Старик медленно, почти неощутимо, кивнул в ответ. Сделка, о которой ещё не было сказано ни слова, была заключена.

Позже, когда бараки погрузились в храп и стоны, Элиан лежала без сна. Она мысленно проделала жест Два сердца, но на этот раз это было не воспоминание о нежности. Это была клятва. Мантра выживания.