электронная
60
печатная A5
314
18+
Женщина в жутких розочках

Бесплатный фрагмент - Женщина в жутких розочках

Объем:
106 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-6207-1
электронная
от 60
печатная A5
от 314

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ДЕКАБРИСТКА

Мне идёт жёлтый цвет разных оттенков. Насыщенный — зрелого одуванчика, нежный — только вылупившегося цыплёнка, золотистый — болотной купальницы. Но упаси бог надеть что-нибудь жёлтое из гардероба на приём в больницу. Хмуро-усталые врачи, заполняя бумаги, вдруг оживляются и вспоминают что-то при виде жёлтого цвета.

— Желтухой болели?

Благодаря одуванчиково-цыплячьей кофточке я познакомилась с мужем. Он работает терапевтом в поликлинике, ведёт наш участок. Моя жёлтая кофточка также навеяла ему смутные ассоциации. Он вскинул набрякшие от писанины, озарённые, спохватившиеся глаза:

— Желтухой болели?

Это была последняя капля. Глядя в его глаза, я отчеканила:

— Да. Я люблю жёлтый цвет. И что из того? При чём тут желтуха? Что у вас, у врачей, за странная логика? Вы все сговорились, что ли?

— То есть записываем: пациентка желтухой переболела, — невозмутимо подытожил лысоватый терапевт Павел Сергеич — так извещала визитка на халате.

— Я в жизни не болела желтухой! — взорвалась я.

— Но вы сами только что сказали «да»… Вот медсестра подтвердит.

— Я сказала «да», что люблю жёлтый цвет, что…

— Не знаю насчёт желтухи, но нервишки у вас шалят. Успокоительное вам точно не помешает.

— Да как вы смеете меня оскорблять?!

И так далее. Эпизод, начавшийся столь малосодержательным диалогом в терапевтическом кабинете, через месяц закончился торжественной регистрацией брака в районном загсе. За спиной сорокалетнего лысого жениха смахивала счастливые слёзы его мама Екатерина Семёновна.

Месяц назад мы официально познакомились с будущей свекровью. В принципе понравились друг другу и даже расцеловались на прощание. Писклявым умильным голосом и подвижным носом-пятачком она походила на моего любимого мультипликационного поросёнка из «Винни Пуха».

Я застёгивала босоножки у двери, поджидая задерживавшегося в кухне Пашу. И вдруг услышала:

— Так не забудь, Павлик. Прежде чем подавать заявление, девочка должна принести справку из СПИД-центра. Потом, из психдиспансера: нет ли дурной наследственности. И от гинеколога насчёт бесплодия.

Перегородка между прихожей и кухней была тонкая, из гипсокартона. Я отчётливо слышала каждое слово.

Я могла застегнуть последние перепонки на босоножках и выпрямиться. Строптиво топнуть каблучком: ладно ли сидят — повернуться и уйти, хлопнув дверью. И моя жизнь круто повернула бы в совершенно иное русло.

Хотя, прямо скажем, к тридцати четырём годам осталось не так много свободных русел. Да и те заболотились, обмелели и забились илом, ветками и мусором. В мутной воде просматривались смутные очертания, похожие на давних утопленников.

Я осталась стоять у двери как приросшая. К чести Паши, он даже не заикнулся об обязательном наличии трёх справок перед свадьбой. Не знаю, какие домашние баталии ему пришлось вынести, но он похудел — это было видно по ещё более торчащим костистым ушам. И лысина слегка расширила свой ареал.

Более того: Паша отвоевал у мамы право на мальчишник. У Екатерины Семёновны страшное слово «мальчишник» ассоциировалось со стриптизёршами на столе и пьяной оргией. Стриптизёрши и оргия действительно были.

Но самым ярким впечатлением для Паши осталось проигранное им пари. На спор с подвыпившими друзьями он проехал в вечернем трамвае несколько остановок в чепчике и с пустышкой во рту. Пустышка была в форме мордочки Микки-Мауса.

Это мне безжалостно рассказал сам Паша. Мужчины, никогда, никогда не рассказывайте подобные вещи о себе новоиспечённым жёнам. А если рассказали, не удивляйтесь потом началу их охлаждения.

Моё охлаждение началось ещё до того, как Паша стал моим мужем. С подслушанных в прихожей строгих медицинских гарантий, требуемых Екатериной Семёновной. Я тогда не догадывалась, что, выходя замуж за Пашу, я официально выхожу замуж и за Екатерину Семёновну. Она шла с ним в комплекте.

Вы хотели бы противоестественно сожительствовать с 65-летней женщиной, которая совершенно точно знает, как устроен этот мир? Которая готова щедро, ежеминутно по телефону, и лично делиться жизненным опытом с невесткой?.. А вот я сожительствую.

Хотя у нас отдельная квартира. Мы с Пашей объединили мою комнату и имеющиеся у Екатерины Семёновны на книжке накопления.

На новоселье она принесла огромную напольную глиняную свинью-копилку. На загривке у свиньи было написано: «Гость, не будь жмотом. Подай хозяевам на бумер». Копилку следовало установить в прихожей на видном месте у двери. И ведь не выбросишь эту пошлость и безвкусицу несусветную: смертная обида

Первые слова, какие произнесла Екатерина Семёновна, озабоченно свесившись через перила нашего балкона на пятом этаже:

— Павлик, Леночка. Вам непременно нужно держать на балконе прочный канат. Думаю, метров двадцати до земли хватит.

— !!?

— Ах, Леночка, ты не смотришь новостную ленту. Сколько в городе происходит пожаров! Сколько семей на верхних этажах не могут спуститься по охваченным пламенем лестницам. В результате задыхаются и сгорают заживо. У Павлика ответственная работа (ещё бы: участковый терапевт оптимизированной районной поликлиники!). Так ты, Леночка, уж наведайся в хозяйственный.

Теперь на нашем балконе пылится бухта толстого, волосатого, колючего каната. Она похожа на свернувшегося в клубок дикобраза. Хвост дикобраза (конец каната) намертво морским узлом примотан к железным перилам.

Канат терпеливо ждёт своего часа. Когда глупые недальновидные соседи будут метаться в клубах огня и дыма, мы с Павликом просто перекинем его через перила и — вж-и-и-их! — с ветерком и комфортом съедем на газон. Вместе с предусмотрительно захваченными документами и ценными вещами («Которые, Леночка, на такой случай должны храниться вот в этом ящичке секретера»). Секретером Екатерина Семёновна называла шкаф-горку в спальне.

В комплекте с канатом прилагались две пары брезентовых рукавиц: чтобы не обжечь при съезде с балкона на землю ладони.

***

… — Леночка, неужели так трудно регулярно освобождать почтовый ящик от корреспонденции? — с порога мягко журит меня Екатерина Семёновна. Она сгружает сумки, полные живыми витаминами: овощами и фруктами. — У вас газеты, журналы, платёжки торчат и прут из всех щелей вашей ячейки.

Я стараюсь отвечать ровным голосом. Я говорю, что только вчера отправила в мусоропровод килограмм глянцевой макулатуры. Но рекламные агенты не дремлют и тут же забивают ящик новыми проспектами и буклетами.

— Однако соседние ячейки пустуют, — с грустным достоинством парирует Екатерина Семёновна. — Хорошенько запомни, Леночка: переполненный почтовый ящик — это приманка №1 для домушников. Это зелёный свет для грабителей. Это разрешающий сигнал, это колокол, призывно бьющий и извещающий, что хозяев сто лет нет дома. Добро пожаловать в пустую квартиру, районные воришки и форточники.

— Но квартира не пустая. Мы сидим дома, — ровным голосом объясняю я.

— И воры обнаружат это, подобрав ключ к дверям, — Екатерина Семёновна торжествующе поднимает редкие бровки. — И ворам придётся устранить вас как нежелательных свидетелей, как досадную помеху. Не исключено, устранять будут с особой жестокостью.

Екатерина Семёновна — опытный страте. Она просматривает возможное развёртывание событий на три хода вперёд. С её фантазией писать бы детективные романы. Глядишь, свободного времени бы поубавилось и денежки к пенсии приросли.

Говорят: предупреждён — значит вооружён. Ещё говорят: пессимист — хорошо проинформированный оптимист. Екатерина Семёновна при всей информированности ухитряется оставаться восторженной оптимисткой.

Она шумно радуется выползшему из изюма червяку: значит, изюм не травленый! Восторгается хрустнувшей в торте скорлупой: значит, кондитер использовал не яичный порошок, а живое яйцо. Особую радость вызывает заплесневевший кетчуп: значит, без консервантов!

В триллерах часто показывают: чтобы человек перетерпел боль (отрезают без наркоза конечность или делают другую какую-нибудь операцию на живом теле), ему дают закусить какой-нибудь подручный предмет. Палку, нож, ветку дерева, кусок резинового шланга, толстый карандаш. Бедняга отчаянно сжимает челюсти: карандаш и зубы скрежещут, ломаются, сыплются.

Когда у нас с Пашей предстоит секс, я также мысленно сильно-сильно стискиваю зубами воображаемый предмет. Я удивляюсь, как Паша не слышит моего скрежета зубовного. Эмаль крошится и осыпается на простыню.

— Леночка, что за студенческая привычка есть в постели? Всюду закаменелые крошки, — пеняет потом Екатерина Семёновна, встряхивая и внимательно просматривая на свет простыни. В квартире не осталось места, куда она не засунула бы свой любопытный пятачок.

«Я дико устала». «У меня нечеловечески болит голова». «У меня эти дни».

Скудный набор дежурных отговорок быстро иссяк. И однажды, глядя в близко наклонённое, сопящее от страсти Пашино лицо (до боли, до рвоты напоминающее рыльце Екатерины Семёновны) я отчётливо сказала в это лицо: «Нет». И упёрлась обеими руками в его грудь.

— Как же так, — заныл Паша. Он ещё не понял всей серьёзности происходящего.

— Хватит. Надоело. Отстань. Насовсем отстань. Навсегда.

У Паши был вид обиженного ребёнка. Мне его стало жалко, я решила его развеселить и растормошить. Приложила его ладонь к верхней точке его живота, к солнечному сплетению. Некоторые думают, там живёт душа. И спросила раздумчиво:

— Слушай, а что, по анатомии, тут у человека находится? У меня это место всё болит и болит, ноет и ноет.

Я думала, он меня поймёт. Он вырвал руку и завизжал:

— Не смей показывать на мне где болит, сколько можно повторять!

Паша страшно суеверен, как все врачи.

Я думала, Паша будет бунтовать, скандалить. Может, даже разведётся после моего решительного и окончательного отказа исполнять супружеский долг. А он… виновато смирился, как побитая собака. Решил, что проблема в нём самом, и тихо закомплексовал. Завёл пару порно дисков и каждый вечер на десять минут запирается в своей комнате.

Дорогие жёны! Если ваши мужья подозрительно уединяются у компьютера и, как на амбразуру, грудью бросаются на монитор, чтобы заслонить от вас стонущих белугами дебелых немок — возрадуйтесь и успокойтесь. Это стопроцентная гарантия, что они не бегают налево.

Заводить женщину на стороне, поддерживать отношения, врать тут и там, изворачиваться… Это так хлопотно, утомительно, муторно — а мужчины так ленивы и инертны.

***

— Леночка, не стоит в дорогу надевать дорогие украшения. Даже выходя в магазин через улицу, с человеком может случиться несчастье. ДТП, например, или обморок. А нечистых на руку людей всегда хватает. Среди прохожих, в полиции, в скорой помощи. В морге, наконец. Под шумок снимут с беспомощного, бесчувственного тела драгоценности, цепочки, кольца — и поди потом докажи. Вон в новостной ленте, были случаи…

Вообще-то, когда я буду в морге, мне будет плевать, кому достанется моя бижутерия.

Екатерина Семёновна зорко наблюдает, как я наряжаюсь перед зеркалом. Вдеваю в уши любимые длинные серьги с хризолитами, которые так идут к моим зеклёным глазам. Надеваю на чёрный глухой свитер серебряную, тонкой вязи цепочку с кулоном- хризолитовым глазком. Натягиваю на палец тяжёлый перстень из чернёного серебра. Я должна выглядеть на все сто.

Чемодан уже собран. Я собираюсь не в магазин через улицу. Редакция командировала меня в далёкий сибирский город И.

Я еду писать материал о самой что ни на есть настоящей прапрапра… внучке декабристки. Почти два века назад её юная прапрапра… бабка оставила светские цепи и блеск ослепительный бала. Держалась прозрачными от холода ручками (из овчинного тулупа высовывались венецианские кружева) за край тряской мужицкой телеги. В телеге метался в горячке, бряцая ржавыми кандалами, её муж-декабрист. Она перебирала субтильными ножками в тонких козловых башмачках, спотыкалась о мёрзлые комья глины…

С ума сойти: неужели я запросто встречусь с её потомком, легендарной старушкой? Буду дышать одним с ней воздухом, беседовать, засматривать в мутные катарактные глаза? Может, даже бережно — чтобы не рассыпалась в прах — трогать мумифицированную аристократическую лапку?

Неужели я, наконец, вырвусь из квартиры с волосатым канатом, Пашиным немецким порно с сантехниками и домохозяйками, и вездесущей Екатериной Семёновной?!

***

И. — старинный купеческий город. Тороватый, добротный, сдержанный, несколько угрюмый. Город-острог. Стоит, задумался и ждёт. Седой мшистый камень, красный кирпич, серый чугун и гранит. С набережной тянет сырым рыбьим ангарским воздухом. Тяжёлый грязный весенний снег лежит на обочинах мостовых.

Кажется, фонарщики вот-вот полезут на столбы тушить запотелые, смуглые от газовой копоти фонари. Вкусно зацокают по брусчатке копыта, зашуршат колёса пролёток с толстозадыми пахучими ваньками на облучках. Впрочем, пахнет от них приятно: кислой квашнёй, овчиной, земляникой, сеном и тёплыми сладкими лошадиными яблоками.

Квартира декабристки меня не обманула. Арочные сводчатые потолки тонули далеко вверху, в пятиметровой пыльной полутьме. Когда-то здесь был танцевальный зал. Позванивали хрустальные люстры в тысячи свечей. По вощёным, медовым янтарным полам молодецки прищёлкивали гусарские сапожки. Юлами раскачивались и кружились вокруг божественных талий невесомые юбочные кисеи. Боязливо летали ножки в остроносых атласных туфельках.

Потом зал перегородили на тесные пролетарские клетушки. Забили фанерными комодами и койками с пахучим тряпьём. Наполнили матюгами, угаром керосинок и чадом жареной рыбы и лука.

После войны перегородки сломали, вывезли десятки грузовиков хлама. Громадную коммуналку перестроили в просторные двух- и трёхкомнатные квартиры для номенклатуры.

В самой большой угловой квартире с башенкой жила моя декабристочка: на своё счастье забытая железным, лязгающим веком, веком-мясорубкой. Некогда отпочковавшаяся, истончившаяся, поникшая веточка с вялой и томной, многажды, до прозрачности разбавленной прохладной голубой кровью.

Декабристка оказалась никакая не старушка, а моя ровесница. Свитер грубой вязки и джинсы. Бледная и сутуленькая, если не сказать горбатенькая — оттого что совершенно равнодушна к современным плебейским трендам. Она была выше всех этих повальных пошлых, плебейских увлечений спа-салонами, тренажёрными залами, фитнес-клубами и соляриями.

У неё было детское лицо: носик уточкой и кроткие серо-голубые глаза. Она походила на актрису Ирину Купченко. И звали её Ирина. А её мужа, добродушного голубоглазого золотобородого гиганта и красавца сибиряка звали Арсений.

Ирининых бабушку с дедушкой в начале перестройки поселил в этот частный музей-квартиру анонимный меценат. Оказываются, такие в природе ещё существуют: увы, не в России. Аноним-благотворитель руководил процессом из-за океана, через адвокатов.

И со времён перестройки меценат спонсировал музей-квартиру. Держал оборону перед периодическими захватническими наскоками областного управления культуры. С буржуазной пунктуальностью и скупостью выплачивал Ирининым родителям, а потом и Ирине с Арсением ставки музейных смотрителей. На хлеб с маслом хватало. Но без икры.

Квартира и без декораций была готова к съёмкам фильма о декабристах. Я беспрерывно щёлкала «сонькой». Тёмные в золотых ромбиках, засаленные обои. Протёртая на углах добела, до дыр, бархатная вишнёвая скатерть с кистями. Светлый лунный поднос. Крепко заваренный чай в старинных треснувших чашках. Чай из них следовало пить осторожно, чтобы не порезать губы.

Тяжёлые плиты альбомов. Распухшие папки с грязноватыми шнурками, с записями в фиолетовых кляксах и «ятях». Каждая страница упакована в тонкую папиросную бумагу: в уголки насыпались точенная жучком, хрупкая жёлтая бумажная крошка.

Мне лично никогда не стать аристократкой. Можно вытащить девушку из деревни, но деревню из девушки — никогда. Это про меня.

Аристократизм — это высочайший уровень простоты, естественности и благожелательности. Я будто знала этих людей тысячу лет. С ними можно было говорить, говорить, говорить до бесконечности.

Здесь можно было запросто забраться в стоптанных тапках, выполняющих роль музейных бахил, на антикварный бархатный диван — и слова тебе не скажут. Можно курить не в форточку и густо осыпать пеплом колени, плед и ковёр.

Гору грязной посуды оставили на ночь в раковине. Во мне тут же с готовностью воспарила, взмыла деревня в девушке. Я радостно предложила свои услуги посудомойки (Екатерина Семёновна была бы довольна дрессировкой).

«Ах, право, не стоит беспокоиться. Арсюша завтра вымоет».

Как жаль, что хозяева-смотрители ничем не выделят меня среди прочих посетителей. И когда за мной закроется старинная дверь, они столь же мило, добродушно и ненавязчиво обласкают следующего гостя. Много званых, да мало избранных.

В коридоре возвышался стеклянный саркофаг. Под ним просматривался тот самый паркет, уложенный искусными паркетчиками конца XYII века. Я расплющила нос, возя им по захватанному стеклу, пытаясь разглядеть, что под ним.

Я всё же была ВИП-гостьей. Хозяева-экскурсоводы, переглянувшись, вздохнули и любезно отвели меня в потайное место. Отвернули изысканно-блёклый, плоский старый ковёр.

Здесь вообще всё было такое: блёклое, старое и бесценное. Даже воздух точно припорошён позолотой, затянут дымкой ушедших времён, как на антикварных полотнах. А может, просто давно не вытирали пыль. Чувствовалось: Ирина и Арсений особо не заморачивались насчёт такой ерунды, как влажная уборка и соблюдение температурного режима. Не опускались до этого.

Арсений отковырнул с пола плитку ПВХ, убрал кусок суровой ткани, пропитанной средством против жучков. Под защитными ископаемыми слоями открылся артефакт: драгоценный кусок стёртого, покоробленного, кое-где вспученного пола, иссечённого тысячами пар вальсирующих ног и ножек.

Я сидела на полу, приложив ладонь к некогда медовым, пропитанным мазурками и контрдансами трухлявым, источенным жучками дощечкам — и… Рыдала, рыдала исступлённо, до истерики, до соплей — пока меня не подняли под белы рученьки и не водворили в кухню.

Меня пытались отпоить водой, но вода не помогала. Тогда Ирина и Арсений деликатно переглянулись и извлекли из буфета бутылку водки. Потом ещё одну. И ещё. И мы потихоньку в течение ночи все трое налакались в зюзю. Даром что аристократы (это я про хозяев).

***

По себе знаю: десять гостей придёт и всё будет прилично, воспитанно, в рамках. И вдруг на одиннадцатом заурядном госте-забулдыге — приличных, интеллигентных хозяев сорвёт с резьбы. Забулдыга — получается, это я.

Мы обнялись за плечи, раскачивались и кричали песни на три голоса, отбивая ритм пятками по полу, и дирижируя вилками и ножами. Сначала, само собой, про бродягу, который бежал с Сахалина. Потом про баргузин и омулёвую бочку. Потом гимн декабристов: слова замученного студента-революционера Вермишева, музыка народная:

Угрюмый лес стоит вокруг стеной.

Стоит, задумался и ждёт.

Лишь вихрь в груди его взревёт порой…

Когда, сжимая и выбрасывая кулачки, мы трагически выкрикивали рефрен: «Вперёд, друзья! Вперёд, вперёд, вперёд!» — меня в жаркой кухне пробирал настоящий сибирский, байкальский мороз.

Когда запели о бьющем молотом под землёй узнике и о камне, из которого золото течёт — у меня фонтаном брызнули слёзы. Я вновь разревелась так горячо, сильно, сладко, горько и очищенно, как никогда в жизни не ревела.

У Арсения в глазах тоже сверкала слезинка. А у Ирины, наоборот, сухие глаза горели, а бледное худенькое личико фанатично напряглось, заострилось и ожесточилось. Что значит: кровь декабристки.

И никто не колотил нам в стенку, что мы устроили среди ночи бурную революционную сходку, потому что стена была выложена в три кирпича. Это вам не жлобский гипсокартон, из-за которого вас посылают прямым текстом на три буквы. За анализом на ВИЧ.

***

Я думала, мы все после этого завалимся спать, как три медведя. Но Арсений сказал, что на Ирину в таком состоянии нападает удивительное, нечеловеческое творческое вдохновение. И она за одну ночь может накатать половину диссертации. Чтобы ей не мешать, он повёл меня смотреть гравюры в пустующую детскую (у них был маленький сынок, живущий по очереди у двух бабушек).

Я, сонно задрав голову, рассматривала бронзовые с зеленью гравюры, а Арсений для удобства стоял сзади. Он мною в прямом смысле руководил: взял мою руку и водил ею по гравюрам. А потом вдруг провёл моей рукой по своему лицу, по шёлковой бороде. И осторожно, и страстно закусил мои пальцы с перстнем. Забрал их в рот.

Моя фигура, прекрасно знакомая с пошлыми соляриями и фитнес-клубами, гибко струилась, обтекала и идеально встраивалась, как недостающая мозаика в пазлы, в тело Арсения. В мощные богатырские выпуклости его груди и впадину твёрдого как камень мускулистого живота.

Я запрокинула голову, мы хватались и впивались губами исступленно, пока хватало дыхания. Я двигалась спиной и бёдрами, чтобы освоить каждый сантиметрик его тела.

В любой самой фригидной женщине природой заложена опытная стриптизёрша. Просто не всегда подворачивается случай этот талант продемонстрировать.

Я думала, что женщина во мне давно умерла. Вернее, вообще не просыпалась. А оказалось, она просто дремала, как спящая красавица. Или как батарейка дюрасел, копившая, аккумулировавшая в себе неизрасходованное чувство.

Мы вовремя очнулись от безумия. Заняться этим на полу в детской у деревянной кроватки, где трогательно пахнет молоком и глаженым маленьким бельём, — кощунство.

За стеной Ирина пишет диссертацию или книгу. Отбрасывает благородный дворянский локон с бледного лба. В окошке встаёт заря во мгле холодной.

Мы трясущимися порочными руками оглаживали друг на друге растрёпанные волосы, оправляли одежду. Отныне нас объединила одна, но пламенная страсть. Животная в прямом смысле: от слова живот. Из низа живота к солнечному сплетению жаркой волной поднимался всепожирающий огонь, которого так боялась Екатерина Семёновна. И от которого не уберегла меня.

***

Действуем следующим образом: Арсений немедленно вызывает такси. Я несусь в ближайшую гостиницу, снимаю первый предложенный номер и жду Арсения. И дожидаюсь… Неважно, под каким предлогом он вырвется из дома.

Потом уже всё неважно. Я буду тайно, нелегально, подпольно жить в гостинице неделю, год или сколько понадобится. Если выгонят — в деревянной избе. В землянке. Как декабристка.

Буду ждать, не сводя преданного взгляда с двери. Потом мне всё же придётся уехать. И тогда Арсений приедет ко мне, и будет тайно ждать свидания в гостинице или на съёмной квартире.

А если всё откроется — я пойду за ним на край света, увязая сапожками в снегу, держась прозрачными от холода руками за край телеги. За морозное ржавое железо, в которое Екатерина Семёновна и Паша закуют Арсения.

***

Ирина сидела в кухне, как мы её оставили. Утомлённо оторвалась от бумаг, откинула локон с бледного лба. Протянула мне для прощания узкую руку: кверху тыльной стороной, как для поцелуя. Очаровательно смутилась: «Ах, простите!». Она не виновата, этот жест передался ей через кровь десятков поколений.

Потом Ирина вскинула виноватые глаза на Арсения.

— Арсюша, прости, ради Бога. Ты увлёкся и забыл: когда мы нанимали через фирму няню, в детской установили видеонаблюдение. Оно до сих пор не отключено, Арсюша. И монитор всё нечаянно подсмотрел, — она недоумённо и беспомощно пожала плечами. Ещё минута, и она начала бы просить прощения за бестактность монитора. — Что это было, Арсюша?..

***

— Леночка, ты потом сама мне скажешь спасибо. Лучшие пелёнки и подгузники для малютки — это ветхое, многажды стиранное постельное бельё — просвещает меня Екатерина Семёновна. — Простыни, наволочки, пододеяльники. Они становятся тонкие и мягкие, совершенно как батист. Для детского тельца самое то.… У меня полные шкафы белья, ещё советского: я раскроЮ его и подрублю вручную. Не вздумай покупать эти ядовитые китайские конверты для новорождённых.

Одновременно Екатерина Семёновна тревожно, трагически кричит Паше:

— Павлик, ты взял для командировки бумагу? Как какую?! Об отказе в трансплантации твоих органов в случае, тьфу, тьфу, какого-нибудь ЧП! Всякое может быть: автобус опрокинется или, не приведи бог, ещё что случится. Ты точно заверил отказ у нотариуса: что ты категорически против, чтобы у тебя изымали органы для пересадки? Вчера в новостной ленте показывали…

— Мама, это у тебя уже переходит всяческие границы. Это паранойя…

Паша уезжает на три дня на областную конференцию эскулапов. Он становится передо мной на колени и нежно, благодарно целует меня в выпуклый живот. Обкладывает его ладонями и прижимается ухом.

Я мысленно сжимаю зубами невидимый твёрдый предмет. Зубная эмаль скрипит и крошится на Пашину лысину. Ему слышится, что я произнесла сквозь зубы какое-то отрывистое нецензурное слово.

— Ты что-то сказала?

— Ничего. Тебе показалось.

Паша, чистая душа, приникает губами к моему пузу, что-то шепчет своему Палычу. Мы уже знаем, что родится мальчик.

Мы вместе перелистали именник. Под моим руководством Паша, по собственной инициативе, выбрал нашему будущему сыну имя Арсений. Оно ему понравилось своей особенной, необыкновенной красотой и мужественностью. Екатерина Семёновна подвигала пятачком, будто что-то унюхала, но промолчала.

Паша стал твёрже, когда узнал, что скоро станет отцом. Екатерина Семёновна смягчилась, узнав, что скоро станет бабушкой. Вон даже паранойю и Арсения проглотила молча.

А я… Иногда я боюсь, что у меня, вопреки физиологии и здравому смыслу, родится золотоволосый голубоглазый ребёнок-гигант.

ЗА СТЕКЛЯННЫМИ ДВЕРЯМИ

Знакомые, даже дети знакомых, называли ее просто Альбиной.

Это была крупной комплекции женщина с волосами, выкрашенными в насыщенный медный цвет. Альбине не повезло в жизни. Она была одинока, как перст: ни мужа, ни детей, ни даже близких родственников. К сорока годам у нее квартиры, и той не было.

Пострадала она оттого, что в молодости по уши влюбилась в начальника одного учреждения, человека семейного, лысого, в делах, порочащих его репутацию, не замеченного. Как и следует, такого начальника с повышением передвигали с одной службы на другую. И Альбина тупо и покорно увольнялась с прежней работы и, как овца, тащилась вслед за любимым на новую. Бухгалтерша с кристально-прозрачной душой трехлетнего ребенка и умением со скоростью калькулятора умножать и делить в уме шестизначные числа требовалась везде.

Кончилось тем, что у жены начальника заболел желчный пузырь. И начальник — с повышением — уехал на работу в курортный город. А Альбина осталась навсегда в последнем учреждении, которое покинул ее возлюбленный. И даже, наконец, встала в очередь на квартиру.

Она вдруг страстно начала мечтать о собственном уголке. Хотя бы подселенкой куда-нибудь, и то ладно. Иногда на работе, забывшись, рисовала на обороте испорченной ведомости обстановку своей будущей квартирки. Выходило ничего себе, уютненько. Потом, спохватившись, оглядывалась на товарок, багровела и рвала бумагу в мелкие кусочки.

Альбина уже прикупила кое-какие вещицы: шкапчик-посудницу, абажур в виде тарелки, пестренькую ковровую дорожку и чайный сервиз на 24 персоны с двумя дюжинами мельхиоровых ложечек.

Переселяясь с квартиры на квартиру, Альбина бегала к телефону-автомату и вызывала фургон «Перевозка мебели населению». Потом страшно суетилась и металась, мешая грузчику, который этот шкапчик мог перенести под мышкой, но искусно пыхтел и отдувался. И Альбина давала очень большие чаевые, потому что не знала, сколько нужно давать.

***

Сначала она жила у бабки, у которой без всякого присмотра росла внучка пяти лет. Ее родители уехали на Север. Впервые Альбина пришла сюда, чтобы, как водится, договориться о твердой цене, о том, где ей удобнее расставить свою «мебель».

На все, что говорила Альбина, бабка клевала алым носом и бормотала: «Карахтер у меня хороший, мягкий, поселяйся». Когда она повторила это пятнадцать раз, а под конец пошатнулась, до Альбины дошло, что хозяйка вдрызг пьяна.

Бабка оказалась компанейским человеком. По вечерам она вкусно пила чай вприкуску, разбавляя его содержимым из шкалика, и всегда приглашала Альбину «на граммульку»:

— Айда! Айда ко мне, чо ты? Выпьем, посидим… Айда.

Но не бабка запомнилась Альбине — бабкина внучка.

Она разорвала все свои платьица и бегала по комнатам в одних трусиках, худенькая, плосковатая, удивительно пропорционально сложенная, детской грацией своей напоминающая Маугли. На смуглом личике поблескивали смышленые черные глаза.

Альбина поделилась с девочкой:

— Ты похожа на Маугли

— Не обзывайся, а то как дам! — хрипло крикнула девочка, сжимая кулаки. — Уматывай отсюда, я тебя не звала.

Но Альбина, вместо того, чтобы испугаться и убежать, ласковым низким голосом пробурлила, что Маугли — это такой человеческий детеныш, воспитанный в джунглях дикими зверями. Это понравилось девочке. И еще понравилось, как Альбина просто объяснила, что ей некуда идти. Совсем некуда. Разве только в общежитие, где молоденькие девчата по вечерам бегают на танцы и в кино… Так и быть, Маугли разрешила смешной тётке остаться.

И они крепко сдружились.

Вечерами Алъбина, наваливаясь на стол так, что из выреза халата буграми лезла пышная белая грудь, почти засовывая под настольную лампу большую лохматую голову, сопя, вырезала из картона голеньких кукленков. Рисовала платьишки к ним и раскрашивала фломастерами, утащенными с работы. Маугли сидела рядышком, внимательно следила за пухлыми, в расплывчатых веснушках, Альбиниными руками и тоже посапывала носом от усердия.

Альбина поднимала голову и с умилением видела, как у забывшейся девочки к вздернутой, как у зверька, верхней губке течет по бороздке нежно-зеленая сопелька, и когда нос шмыгал, эта сопелька юрко, как мышка, ныряла обратно в свою дырочку, где ей и полагалось находиться.

Альбина, не выдержав наплыва смутных чувств, бросала фломастер и порывисто втискивала в мягкую грудь щуплую Маугли. Господи, в душе-то она сознавала, что создана быть матерью, по крайней мере, дюжины детишек. И еще бы ее осталось.

* * *

Зарплата у нее, сами понимаете, была не ахти, минус сорок рэ за квартиру. Она при всем желании не могла дарить своей Маугли дорогих игрушек. Но, приходя с работы, часто высыпала на стол из сумки горку трехкопеечных надувных шариков, купленных в киоске по дороге домой. Пока это были темные сморщенные резиновые тряпочки, но вот Альбина брала их и, сопя и багровея так, что выпученные глаза у нее наливались кровью, дула, дула, дула — и тряпочки на глазах превращались в огромные, точно стеклянные, шары. Они неподвижно висели под потолком. Маугли визжала, ловила их за хвостики-ниточки и носилась за ними по всей квартире.

Когда и это надоедало, маленький деспот заставлял Альбину играть с ней в жмурки или догонялки.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 60
печатная A5
от 314