Бесплатный фрагмент - Жена двух драконов

Глава 1. Озеро и тень

По озерной глади пробежала легкая рябь, когда Венетия коснулась воды. Холод обжег кожу, но девушка знала: уже к полудню, в перерыве от работы в полях, сюда придет освежиться почти каждый житель деревни. Она ушла довольно далеко от города, но даже сюда долетал перестук кузнечного молота, причудливо перекликающийся с голосами ранних птиц.

Она стояла, слегка подавшись вперед, и наблюдала, как от ее пальцев расходятся тонкие, почти прозрачные круги. Этим утром вода была особенно чистой — сквозь нее отчетливо виднелись серебристые нити водорослей и черные камни на дне. У самого берега сновали мелкие рыбки, чьи спины на миг вспыхивали в лучах раннего солнца, словно крошечные осколки стекла. Воздух был влажным и пах талыми снегами, медленно спускавшимися с гор.

Венетия вдохнула полной грудью, ощутив легкое покалывание — горный воздух был так чист, что от него кружилась голова. Сбоку, среди осоки, показался ее пес — молодой охотничий сеттер с блестящей рыжевато-бурой шерстью. Он осторожно ступал по траве, принюхиваясь к следам невидимых зверей, а затем поднял морду и посмотрел на хозяйку, ожидая, что она бросит в воду камешек, как делала в детстве. Но Венетия лишь улыбнулась краешком губ.

Над вершинами таял туман. Белые полосы облаков лежали в ложбинах, напоминая пар от горячего дыхания земли. Где-то далеко, за гребнем, прокуковала кукушка — один, два, три раза — и стихла. Слышно было, как по склону скатился мелкий камень: может, его задела горная коза, а может, просто сдвинул ветер. Все вокруг дышало утренней тишиной, которая будто наблюдала за девушкой, оценивая, достойна ли она нарушать этот покой своим присутствием.

Венетия приподняла подол платья, чтобы не намочить ткань, и медленно прошла по влажным камням вдоль кромки воды. Отражение двигалось рядом с ней — стройная фигура в светлом наряде, с растрепанными ветром рыжими волосами, похожая скорее на нимфу, чем на дочь мэра. Она знала, что красива — люди часто оборачивались ей вслед, — но здесь, у озера, забывала об этом.

Иногда ей чудилось, что в зеркальной глади кто-то живет. Не бог и не дух, а просто другое отражение ее самой — спокойное, несуетливое, лишенное мыслей и тревог. Если бы можно было нырнуть туда, в это зазеркалье, она, возможно, осталась бы там навсегда, не возвращаясь в мир, где все решает чужая воля.

На противоположном берегу темнели ели. Их кроны казались чернее неба, а между ними, на уступах, мерцали пятна снежников. Из-под снега тонкой струйкой вытекала вода — устье ручья, наполнявшего озеро. Отец говорил, что этот ручей рождается в леднике под самой вершиной горы, в обители князя-дракона. Порой Венетия думала: а вдруг в этой воде есть частица его дыхания?

Она прижала ладонь к груди, глядя на дальние пики. Самый высокий из них сверкал так ярко, что приходилось щуриться. Там, за облаками, если верить сказаниям, скрывался дворец повелителя. С детства ей рассказывали, что стены той цитадели сложены из чистого белого камня, сияющего сильнее льда, а когда дракон взлетает, его жар плавит снег, и на склонах распускаются поля редких золотых цветов.

Венетия пыталась представить, как выглядит этот властитель гор. Люди говорили, что повелителю дракона подвластно солнце, и когда его зверь пролетает над землей, чешуя дракона отбрасывает ослепительные золотые блики. Ей же хотелось верить, что он не чудовище, а древнее существо, хранящее равновесие между горами и людьми. Может быть, даже доброе — ведь если бы он хотел зла, то давно сжег бы все города внизу.

Мысли текли плавно, подобно озерной воде. Она присела на корточки, подцепила пальцами гальку и бросила в озеро. Камешек утонул с тихим всплеском, и от этого звука сердце отозвалось странной дрожью.

Иногда ей казалось, что горы слышат ее. Что если произнести желание вслух, ветер подхватит слова и унесет их вверх, к вершинам. Почти шепотом она произнесла:

— Пусть этот день пройдет спокойно.

Но откуда-то с востока потянул легкий ветер, и шорох листьев ответил ей коротко и сухо, словно предупреждение.

Вечером отец устраивал важный прием. В город за данью должны были прибыть послы великого Золотого Дракона. Они являлись каждый год, и в этот день мэр их города-государства устраивал небывалый пир, каждый раз стремясь превзойти роскошью прошлогодний. Послам нравились подобные почести, благодаря чему маленький Трегор избегал гнева Дракона. Время от времени до них доходили вести о соседних поселениях, разрушенных огнем: те не смогли уплатить огромный налог или чем-то прогневили властелина. Все знали, что Дракон жесток и беспощаден, и любая оплошность могла стать роковой.

С раннего утра город жил в тревожной суете. На улицах выставили бочки с водой — на случай, если послы пожелают умыться с дороги, — а вдоль главного тракта слуги развешивали ковры и гирлянды из горных цветов. Бутоны быстро вяли под солнцем, но их тут же заменяли новыми: никто не хотел, чтобы повелителю гор донесли, будто в Трегоре экономят на уважении.

Из лавок доносился звон посуды и пряный аромат выпечки. Женщины натирали ступени домов мылом и чистили до блеска медные кувшины. Даже дети, обычно неугомонные, сегодня бегали осторожно, боясь нарваться на окрик взрослых. Напряжение висело в воздухе, будто гроза собиралась не в небесах, а в людских сердцах.

Венетия наблюдала за этой суетой из окна своих покоев. С высоты дворца город был виден как на ладони: тесные улочки, дым из печных труб, крыши, крытые серым камнем. Все это казалось ей игрушечным макетом, который в любую минуту можно сломать или сжечь. От этой мысли становилось жутко.

Венетия знала: приезд послов — испытание не только для отца, но и для каждого жителя. Стоит кому-то из гостей нахмуриться — и беды не миновать. Несколько лет назад один из послов остался недоволен приемом в соседнем городе, и через неделю над перевалом вспыхнуло зарево. Оттуда потом долетали лишь слухи о пепле и мертвецах.

Отогнав мрачные мысли, она снова посмотрела на улицу. Внизу шли слуги в чистых одеждах, сгибаясь под тяжестью корзин с дарами. Лица их были бледны и серьезны: каждый знал, что подношения обязаны понравиться. Любая мелочь, даже узел на ленте, имела значение.

Глядя на них, Венетия представляла сокровищницу, забитую золотом от порога до дальней стены. В открытых сундуках искрились самоцветы, переливались золотые и серебряные монеты — их было так много, что при ярком свете становилось больно глазам. Напротив стояли ящики с крестьянскими дарами: свежими овощами, резной мебелью и сушеными травами, которые в горах служили и лекарством, и чаем.

Она вспомнила, как несколько дней назад, когда сбор дани был завершен, отец привел ее туда. Он хотел показать невиданные в этих краях украшения — тонкие стебли с мелкими белыми цветами, выполненные с ювелирным изяществом.

«Это для жены Дракона», — сказал он тогда.

«Для которой из них?» — рассмеялась Венетия. — «Их давно уже и сам Дракон не сосчитает».

Звонкая пощечина обожгла лицо внезапно. Венетия не удержалась на ногах и упала, прижимая ладонь к щеке, на которой уже наливался горячий след отцовской руки. Никогда прежде он ее не бил. Она в ужасе смотрела на него снизу вверх, потеряв дар речи.

«Не говори больше таких слов», — тихо произнес отец и подал ей руку, помогая встать.

С того момента ей не давало покоя ощущение, что в доме стало холоднее, хотя очаги горели как обычно. Даже аромат жареного мяса и сладких лепешек теперь отдавал чем-то чужим. Слуги ходили на цыпочках, не решаясь лишний раз заговорить, — видимо, и они чувствовали нависшую над домом тень.

Из окна Венетия видела, как на площади возводят высокий помост, где вечером предстоит стоять послам, принимая поклоны. На край настила слуги уложили длинный свиток белой ткани — по ней гости пройдут, не касаясь сапогами земли. На каждом углу уже дымились жаровни, пропитывая воздух сладким ладаном.

Никто не смеялся, не пел. Даже птицы, казалось, облетали дворец стороной. Над горами повисла звенящая тишина — та самая, что всегда предшествует грозе.

Вот уже несколько дней Венетия избегала общества отца. Он присылал ей с прислугой самые свежие весенние цветы и любимые лакомства, но видеть его она не желала. Обида пустила в душе глубокие корни, хотя умом она понимала: тех слов произносить не следовало. Отец мог испугаться, что кто-то услышит дерзость и, увидев отсутствие наказания, донесет шпионам Дракона. Тогда кары не избежал бы весь город.

Но понимание не приносило прощения. Она помнила удар — неожиданный, сильный, какого нельзя было ожидать от человека, чьи руки привыкли к перу, а не к мечу. Боль давно утихла, но память о горящей коже и тяжелом дыхании отца продолжала жечь изнутри.

С того дня она чувствовала себя чужой в собственном доме. В коридорах воцарилась непривычная тишина, словно стены тоже знали о случившемся. Слуги при встрече сразу опускали глаза. Казалось, весь дом сговорился хранить молчание, чтобы не потревожить хозяина. Отец почти не покидал кабинета, и даже за обедом теперь садился отдельно.

Однажды Венетия услышала, как за дверью он разговаривал с казначеем. Его голос, обычно ровный, дрожал от напряжения.

— Мы должны быть готовы к проверке, — говорил он. — Все должно выглядеть безупречно. Каждый шов на скатерти, каждый жест слуги. Дракон не прощает небрежности.

И после короткой паузы добавил тихо, будто самому себе:

— Одна ошибка — и весь Трегор станет пеплом.

Эти слова врезались в память, и Венетия впервые осознала, как глубоко страх проник в их жизнь. Он стоял между ней и отцом, словно невидимая стена.

По вечерам она подолгу сидела у окна. Внизу лежал город, укрытый тонкой дымкой сумерек. На крышах медленно гасли огни, и только где-то за горами еще долго не стихал звон кузницы. Иногда, глядя в сторону отцовского кабинета, она думала: «Может быть, он и сам несчастен?» Но тут же вспоминала свое унижение и сжимала кулаки.

В саду под окнами распустились первые желтые розы. Их аромат наполнял комнату, и Венетии казалось, что эти цветы принесла не весна, а отец — в очередной попытке безмолвно вымолить прощение. Он знал, что она любит желтый цвет: тот напоминал ей солнечные блики на воде, когда она в детстве купалась в озере. Тогда отец часто приходил на берег и стоял в тени деревьев, оберегая ее покой. В то время он был просто отцом — не мэром, не чиновником, не рабом, вынужденным угождать Дракону.

Теперь этот человек казался ей другим. Его плечи, прежде широкие и уверенные, ссутулились. Лицо изрезали новые морщины. Когда они случайно встречались взглядами за столом, Венетия читала в его глазах усталость — не ту, приятную, что бывает после работы, а тяжелую, безысходную.

Иногда по ночам она слышала его шаги в коридоре. Полоска света от лампы скользила по стене, замирала у ее двери и исчезала. В такие моменты она затаивала дыхание, боясь, что он войдет и попытается заговорить. Она не знала, чего страшится больше: его слов или его молчания.

На третий день после ссоры она все-таки решилась выйти в сад. Воздух был прохладным и прозрачным, на листве тяжелыми каплями лежала роса. Она шла меж деревьев, касаясь ладонями влажных веток, и с каждым шагом ей казалось, что она уходит все дальше от дома, от позора и от виноватого взгляда отца.

У старого, давно пересохшего фонтана она остановилась. В каменной чаше еще блестели остатки дождевой воды. Венетия наклонилась над темной поверхностью: на щеке виднелся легкий, почти незаметный след. Она провела по нему пальцем, словно проверяя, жива ли боль. Отражение казалось чужим — девушка в воде выглядела старше, чем была на самом деле.

«Если бы повернуть время вспять, — мелькнула мысль, — я бы промолчала. Или рассмеялась бы иначе — тише, не так дерзко».

Но в ту же секунду вспыхнуло другое чувство, упрямое и острое: «Нет. Он не имел права».

Это осознание поразило ее, как удар тока. Впервые в жизни она поняла, что может думать иначе, чем отец, и не чувствовать вины. Это было странное, пугающее ощущение свободы.

Вечером в ее покои вошла старая нянька с подносом.

— Отец просил, чтобы вы поели, госпожа, — сказала она, старательно пряча взгляд.

— Передай ему, что я не голодна.

— Он беспокоится.

— Пусть беспокоится, — тихо ответила Венетия.

Когда нянька ушла, она распахнула створки окна. С гор донесся мелодичный перезвон колокольчиков — пастухи гнали стада к загонам. Солнце садилось, окрашивая небо в цвета от янтарного до алого, и на миг Венетии почудилось, что за горизонтом, там, где кончаются пики, вспыхнуло золото — отблеск чешуи дракона.

Стоило закрыть глаза, как перед ней вновь возникал отец с занесенной рукой.

«Не говори больше таких слов» — теперь это звучало как заклинание.

Венетия думала: а что, если бы кто-то услышал? Если бы донес? Может быть, он ударил не со зла, а от страха — ради города, ради нее самой? Но от этой мысли становилось не легче, а только тяжелее. Их жизнь оказалась всего лишь тонкой ниточкой, которую держит в когтях невидимое чудовище где-то за облаками. Один неверный шорох — и нить оборвется.

В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала, глядя на колеблющиеся тени от лампы, слушала ветер в ставнях и задавала себе один и тот же вопрос: «Неужели он любит Дракона больше, чем меня?»

Эти мысли не отпускали ее и сегодня, у озера. Решив смыть их ледяной водой, Венетия скинула платье и резко нырнула.

Мир мгновенно исчез, сменившись звенящей тишиной и синей глубиной. Холодные иглы пронзили кожу, вытесняя из головы все тревоги. Сперва дыхание перехватило, но спустя пару секунд холод стал терпимым, почти ласковым. Она разжала пальцы, позволяя воде качать себя, как спящую.

Сквозь толщу над головой пробивались размытые лучи солнца. Они ломались и танцевали, превращаясь в золотые ленты, обвивали руки и шею, словно пытаясь утешить. На дне, среди белой гальки, скользили крошечные рыбы. Внезапно Венетии пришло в голову, что где-то глубоко под ней, в каменных недрах гор, могут спать те самые драконы из легенд. И вода — лишь тонкая завеса, за которой скрыт их жар.

Она вынырнула, жадно хватая воздух. Мир вокруг показался ослепительно ярким — небо, горы, даже собственные мокрые руки. Все было таким живым, что больно смотреть.

Отплыв дальше от берега, она перевернулась на спину. В вышине медленно дрейфовали облака — огромные, серебристые, похожие на спящих чудовищ, а между ними синели лоскуты чистого неба. Венетия смотрела вверх, чувствуя странное облегчение: тревоги последних дней растворялись в воде и солнце.

Холод постепенно отступал, уступая место здоровому румянцу. Вода обнимала тело приятно и безмятежно. С берега донесся беспокойный скулеж — пес стоял на камнях, не понимая, почему хозяйка уплыла так далеко. Венетия улыбнулась, махнула ему рукой и на миг снова почувствовала себя прежней — той девочкой, что бегала босиком, смеялась и кричала, не зная страха и цены неосторожным словам.

Но теперь все изменилось. Она знала: над ними — над ней, над отцом, над всем городом — нависла тень огромных крыльев. Она не видела зверя, но чувствовала его присутствие в ледяном ветре, в дрожи воды, в том, как притихли птицы.

Мысли снова вернулись к отцу. Его лицо, глаза, протянутая рука после удара…

«Не говори больше таких слов…» — эхом звучало в памяти.

Теперь она понимала: это был не приказ, а мольба. Он просил не за себя — за всех. Но почему пришлось бить? Неужели нельзя было иначе?

Она перевернулась и снова ушла под воду, позволяя холоду обжечь кожу, будто надеясь, что вода поможет стереть память и смыть следы стыда.

Когда Венетия совсем замерзла, солнце уже поднялось выше. Воздух наполнился звуками жизни: где-то далеко звенели колокольчики стад, ритмично ухали кузнечные молоты. Этот звон казался отголоском реальности, от которой она пыталась сбежать.

Она медленно поплыла к берегу. Выбравшись на камни, где блестели капли воды, похожие на кристаллы, она дрожала, но чувствовала себя обновленной. Холод сделал тело живым и острым, как граненый алмаз. Подставив лицо солнцу, она прикрыла глаза.

Над крышами города уже поднимались дымки очагов — жители готовились к пиру. Издалека донесся гулкий, протяжный звук трубы, и Венетия вздрогнула. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя улыбнуться.

«Сегодня все будет хорошо. Сегодня я не подведу отца», — мысленно пообещала она.

Одевшись и пригладив влажные волосы, она ощутила, как ветер сушит кожу. Озеро за спиной тихо колыхалось, снова превратившись в безмятежное зеркало. Венетия задержалась на миг, глядя на водную гладь. Ей почудилось, будто отражение гор дрогнуло, словно в глубине кто-то огромный пошевелил крыльями.

— Глупости, — прошептала она, отгоняя наваждение. — Просто ветер.

Набросив на плечи легкий шарф, она пошла по тропинке к городу. С каждым шагом шум улиц становился громче, но за спиной, в долине, все так же тихо плескались волны — словно озеро запомнило ее дыхание и теперь бережно его хранило.

Глава 2. Пир

Солнце перевалило за зенит, когда у главных ворот Трегора наконец показалась пыльная процессия. Не спеша, словно желая продлить мучительное ожидание, три повозки, запряженные могучими сытыми конями, подкатили к городским стенам. Они остановились, не въезжая внутрь — молчаливое напоминание о том, что пассажиры лишь соизволяют посетить город, но не намерены в нем задерживаться.

Послы, немолодые и избалованные вниманием, показались у ворот. Даже сквозь занавески было видно, как их тучные тела колышутся при каждом движении экипажа. С их лбов градом катился пот, хотя весенний день стоял прохладный. Это был пот не от жары, а от тучности и, возможно, от осознания собственного неизмеримого превосходства.

Стоя на резном балконе своих покоев, Венетия до белизны в пальцах сжала холодные перила. Сердце колотилось в груди, и она ненавидела себя за этот страх. Эти люди… нет, не люди, а земные божества, надутые и самодовольные, одним своим видом высасывали из города радость, оставляя взамен лишь липкий, парализующий ужас.

Почетный караул затрубил, раскатисто ударили барабаны. Их грохот отражался от трех гор, окружавших долину, и казалось, будто начинается обвал. Звук бил по ушам и действовал на нервы, призванный демонстрировать почтение, но ощущающийся как похоронный марш. Послы требовали таких приветствий: без оглушительной какофонии визит сочли бы встреченным без должного уважения, а это каралось огнем.

Гости не спешили покидать повозки. Человек с красным лицом отодвинул занавеску и выглянул наружу. Венетия успела разглядеть его длинные тонкие усы, смазанные маслом, свисавшие почти до груди. Маленькие, заплывшие жиром глаза медленно, с преувеличенной важностью обвели толпу, замершую в молчании. Взгляд его был тяжелым и безразличным — так смотрят на поголовье скота.

Отец стоял в конце дороги, устланной коврами, ведущей от городских ворот к самому дворцу. Одинокая прямая фигура в центре пустого, богато убранного тракта. Увидев, что послы медлят, он едва заметно вздохнул, склонил голову и пошел к повозкам, подняв руки в знак приветствия. Каждый его шаг отдавался в душе Венетии глухим стуком. Она видела, как напряжена его спина, как неестественно выпрямлены плечи. Он шел навстречу своему унижению с достоинством, от которого сжималось горло.

— Жители Трегора приветствуют послов великого Золотого Дракона! — громко прокричал мэр. Его голос, обычно уверенный и спокойный, прозвучал натянуто и хрипло, сорвавшись на высокой ноте.

Толпа, как хорошо отрепетированный хор, тут же отозвалась безрадостным, покорным гулом:

— Мы приветствуем послов великого Золотого Дракона!

И тут начался настоящий спектакль. Дверь первой повозки отворилась, и наружу вышел человек с длинными усами. Он двигался медленно, с театральными паузами, давая всем вдоволь насмотреться на свое величие. Невероятно пышный халат, расшитый золотыми нитями, делал его еще более грузным и волочился по коврам. Солнце ударило в шитье, и Венетии на миг показалось, что она смотрит не на человека, а на груду безвкусно наляпанного драгоценного мусора, который вот-вот поползет и раздавит отца.

Следом из второй повозки вышел человек, который мог бы сойти за его близнеца, но его халат переливался изумрудами. Казалось, они соревнуются, кто больше похож на драгоценную шкатулку. Из третьей появился тонкий костлявый старик в рубиново-красном одеянии. Его лицо напоминало высохшую мумию, но глаза горели острым, хищным блеском. Он был самым страшным. В богатстве этих господ сомневаться не приходилось: за любой из халатов можно было купить целый город вроде Трегора. И они прекрасно это знали.

Первый посол дождался спутников, и дальше они пошли втроем, плечом к плечу — живая стена из бархата, парчи и высокомерия.

Трубы и барабаны продолжали играть торжественную мелодию, но звук мгновенно оборвался, стоило гостям остановиться. Воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь шелест подолов, волочащихся по ковру.

Человек в золотом одеянии выждал, давая тишине налиться свинцовой тяжестью, а затем громко произнес, обращаясь не столько к отцу, сколько к горам и небу:

— Достопочтенные послы великого Золотого Дракона, господа Симей, Либей и Джидей, готовы принять дань во имя повелителя гор! И да устрашатся имени его все, кто слышит его!

Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Фраза «принять дань» прозвучала как «вынести приговор».

Обменявшись с мэром традиционными приветствиями, они направились во дворец. Отец шел впереди, отмеряя шаг — ни быстрый, ни медленный, идеально выверенный шаг подобострастия. А позади, как три коршуна, плыли послы. Их глаза бегло и оценивающе скользили по фасадам домов и лицам горожан, выискивая малейший изъян.

Жители оставались на своих местах: им было запрещено покидать площадь, пока гости не уедут — а случиться это должно было не раньше утра. Все принесли с собой воду, немного хлеба и теплую одежду на ночь. Люди стали заложниками собственного страха. Тех, кто посмел бы ослушаться, ждала страшная участь — их отправляли к дракону, и больше их никто не видел. Говорили, что они становились обедом для золотого чудовища. И все здесь, от мала до велика, знали: это не сказки, а закон их жизни, данный свыше.

Венетия отвернулась от балкона. Представление закончилось. Начиналась главная часть — пир, где блюдами будут служить не только яства, но и человеческие души. И ей, она чувствовала это кожей, предстояло стать главным угощением.

Воздух в пиршественном зале был густым и тяжелым, как сироп. Он состоял из множества запахов: душного аромата восточных благовоний, скрывающих менее приятные испарения, тяжелого духа жареного мяса и сладких вин, и едкого запаха пота, выделяющегося от страха. Казалось, даже факелы на стенах горели тусклее, робко отступая перед напыщенной важностью гостей.

Столы ломились от яств, но вся эта роскошь выглядела крикливо и неуместно, словно нищенка, нарядившаяся в краденые бриллианты. В суровом горном Трегоре ананасы и финики смотрелись так же естественно, как снег в пустыне. Каждое блюдо было молчаливым криком, попыткой доказать: «Мы достойны! Мы не нищие! Пощадите нас!»

На пиру Венетию усадили подле посла в рубиновых одеждах, тогда как отец занял место рядом с облаченным в золото Симеем. Девушка оказалась зажатой между костлявым локтем старика Джидея и спиной соседа-придворного — настоящая ловушка. Веселая музыка не смолкала, а блюда сменялись с такой быстротой, что дочь мэра едва успевала их рассмотреть, не то что попробовать. Впрочем, аппетита у нее не было вовсе. Ком стоял в горле, и каждое поднесенное ко рту кушанье казалось безвкусным, словно зола. Венетия лишь делала вид, что ест, безучастно двигая кусочки по тарелке, в то время как внутренности сжимались в тугой, болезненный узел.

Мысленно она переносилась за стены дворца. Каждый год после пира отец раздавал еду горожанам, вынужденным весь день и ночь ждать у ворот. Венетия ясно видела их: бледные, усталые лица, дети в потертых плащах, прижимающиеся к коленям матерей. Люди стояли там, под холодными звездами, пока в зале рекой лилось вино, а жир стекал с подбородков тех, кто держал их судьбы в своих мясистых руках.

Послы же вполне успевали отдавать должное всем яствам. Даже Джидей, несмотря на возраст и худобу, поглощал мясо и пироги едва ли не быстрее своих тучных товарищей. Наблюдать за этим было одновременно отвратительно и гипнотизирующе. Симей и Либей ели шумно, чавкали, облизывали пальцы; их налитые кровью лица лоснились от жира. Джидей же уничтожал пищу с сухой, почти научной методичностью. Костлявые пальцы старика двигались с поразительной скоростью, разрывая мясо, а челюсти работали безостановочно, подобно жвалам насекомого-хищника. Казалось, он не получал удовольствия, а просто исполнял процедуру, пополняя запасы высохшей плоти. При этом его черные блестящие глаза постоянно блуждали по залу, все подмечая и запоминая.

Венетия улыбалась — так приказал отец. Улыбка казалась вырезанной на лице ножом послушания. Щеки уже болели от напряжения, но ослушаться родителя она не смела. Каждый мускул горел огнем; эта гримаса радости была изнурительнее самого тяжелого труда. Проявить непокорность было бы неразумно: все слышали истории о том, как из-за одного слова оскорбленных послов Золотой Дракон испепелял города. И потому девушка улыбалась. Улыбалась, глядя, как Джидей проливает красное вино на скатерть, и пятно расползается, словно кровь из раны. Улыбалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Мэр вел с Симеем оживленную беседу. Голос отца, обычно уверенный, теперь звучал натянуто и подобострастно. Он то и дело наклонялся к грузному гостю, кивал, вставлял учтивые реплики. Хозяин часто склонял голову, что-то втолковывая, а Симей нет-нет да и поглядывал на Венетию. Взгляд посла был тяжелым, оценивающим; он скользил по лицу девушки, волосам, плечам, задерживаясь на складках платья. Так не мужчина смотрит на женщину, а купец — на товар, который вот-вот выставят на торги.

Наконец, толстяк наклонился к Либею и шепнул ему что-то на ухо, тот повернулся к Джидею и передал слова дальше. Шепоток прошел между ними, как змеиный шелест. Вслед за этим все трое уставились на Венетию, а затем как ни в чем не бывало вернулись к трапезе. Момент коллективного, молчаливого внимания длился всего несколько секунд, но для несчастной он растянулся в вечность. Ей стало холодно, будто на голову вылили ушат ледяной воды. Она почувствовала себя дичью, на которую навели ружья, но по какой-то причине решили пока не стрелять.

Венетия опустила глаза в тарелку, пытаясь скрыть панику. Музыка продолжала играть, придворные — притворно смеяться, но для нее мир теперь раскололся надвое. В этот миг она перестала быть дочерью мэра, превратившись в вещь, в товар, и от этой мысли ледяной холод сковал спину.

Время перевалило за полночь, когда пир наконец начал выдыхаться. Восковые свечи оплыли, отбрасывая на стены пляшущие, уродливо вытянутые тени. Воздух стал спертым и вязким, насыщенным испарениями вина, перегара и человеческой усталостью. Музыканты, чьи пальцы онемели от многочасовой игры, сбивались с ритма, и некогда бодрая мелодия теперь звучала как похоронный марш на расстроенных инструментах.

Отец встал. Движение было резким, почти судорожным, выдавая то колоссальное напряжение, с которым он держал маску радушного хозяина весь вечер. Мужчина поднял руки и трижды громко хлопнул в ладоши. Сухой, резкий звук, подобный выстрелу, разрезал уставшую атмосферу зала, заставив всех вздрогнуть.

Музыка оборвалась на полуслове. Воцарилась звенящая тишина, в которой слышалось лишь тяжелое сопение наевшихся послов да треск догорающих поленьев в камине.

— Достопочтенные послы желают осмотреть дворец и увидеть собранные дары для повелителя, — объявил отец. Голос его прозвучал неестественно громко, и в нем не осталось ни капли прежней подобострастной теплоты. Теперь так говорил человек, исполняющий последний, самый тягостный ритуал.

Музыканты заиграли спокойную мелодию, придворные встали и согнулись в поклоне. Движения их были механическими, заученными. Люди замерли, уткнувшись взглядами в узоры на каменном полу, и не смели поднять голов, пока отяжелевшие от еды послы выбирались из-за стола, опираясь на подлокотники. Зрелище было одновременно унизительным и комичным: тучные тела с трудом покидали глубокие кресла, красные лица исказились от натуги. Гости кряхтели, отдувались, и все это — под почтительное молчание всего двора.

Когда делегация покинула зал, собравшиеся словно выдохнули. Натянутая до предела струна наконец ослабла. По рядам пронесся негромкий, но единодушный вздох облегчения. Плечи придворных распрямились, маски учтивости упали, обнажив усталость и страх. Завязались тихие разговоры, послышался смех, кавалеры закружили дам в простом танце. Это была не радость, а нервная разрядка, короткая передышка между двумя актами пьесы, финал которой оставался мрачной тайной.

Венетия хотела незаметно выскользнуть в сад. Ей требовалось побыть одной, вдохнуть холодного ночного воздуха, смыть с себя липкое ощущение чужих взглядов и притворной веселости. Она уже шагнула к арочному проему, ведущему в темноту к благоухающим ночным цветам, как вдруг ее перехватила служанка.

Прикосновение было резким и бесцеремонным. Пальцы служанки, обычно ловкие и нежные, впились в запястье хозяйки как стальные клещи.

— Идемте со мной, госпожа, — прошептала она громко и шипяще, с пугающей настойчивостью, не терпящей возражений.

Венетия, ошеломленная внезапностью, на миг опешила, но затем лицо ее залила краска возмущения.

— Отпусти! — воскликнула девушка. — Как ты смеешь меня касаться?!

Голос прозвучал резко, нарушив робкую атмосферу зала. Несколько придворных обернулись, но их взгляды оставались пустыми и безразличными.

Служанка испуганно огляделась, но не от страха наказания за дерзость, а боясь не выполнить приказ. Ее глаза, широко раскрытые, метались по сторонам.

— Ваш отец велел, — прошептала женщина, увлекая Венетию за собой. — Тише. Идемте в главные приемные комнаты.

В голосе служанки не было сочувствия — лишь холодное, рабское повиновение. Она не вела, а тащила, сжимая руку госпожи словно кандалы.

По спине Венетии пробежал холодок. Что это значит? Зачем она понадобилась отцу сейчас, когда он занят послами? Мысли путались, сменяя одна другую: может, он хочет извиниться за прошедшие недели? Или показать какой-то особый дар? Но к чему тогда такая спешка и испуг служанки? Холодок превратился в ледяную струйку пота, стекающую вдоль позвоночника.

Покорившись, девушка отправилась следом. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом. Они шли по пустынным, погруженным в полумрак коридорам. Только шаги гулко отдавались от каменных плит, и этот звук казался отсчетом времени до неведомой развязки. Факелы в железных держателях трещали, отбрасывая на стены пляшущие искаженные тени двух фигур, одна из которых почти волокла за собой другую.

Служанка опередила хозяйку и приоткрыла тяжелую дубовую створку. Скрип петель прозвучал слишком резко. Из щели пахнуло холодом и старым деревом.

Венетия вошла. Огромное пространство поглотило ее. Это был не пиршественный зал, а официальное, строгое помещение, где мэр вершил суд и принимал важных гостей. Место власти и решений.

В центре, в луче лунного света, падавшего из единственного высокого окна на каменные плиты, стояли отец и послы. Они не разглядывали дары, не беседовали. Они просто ждали. Молча. Четверо мужчин, выстроившихся в ряд, словно судьи.

Стоило девушке войти, как все четверо синхронно повернули головы и уставились на нее. Венетии показалось, что отец смертельно бледен. Лицо его было белым как мел, а во взгляде, обычно ясном и твердом, читалось нечто страшное — смесь муки, стыда и безжалостной решимости.

Воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем в пиршественном зале. Она длилась вечность, и дочь мэра чувствовала, как под этим коллективным взором тает ее воля, словно воск свечи.

Наконец отец заговорил. Голос его прозвучал тихо, но отчетливо, нарушая мертвый покой зала.

— Венетия, — произнес он с неестественной, хрупкой ласковостью, от которой стало еще страшнее. Эта нежность напоминала тонкий лед над бездной. — Достопочтенные господа хотят посмотреть на тебя.

Фраза повисла в воздухе. «Посмотреть на тебя». Такая простая, безобидная на поверхности — и чудовищная здесь и сейчас. Венетия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Взгляд метнулся по лицам послов: Симей смотрел с холодным любопытством, Либей — с ленивым интересом, а старик Джидей — с пронзительной, изучающей похотью.

Девушка обвела их глазами и изящно поклонилась — сработал рефлекс, вбитый годами воспитания. Тело действовало само, пока разум отчаянно пытался осознать происходящее. Гости продолжали молча смотреть. Что делать? Улыбаться? Говорить? Она чувствовала себя актрисой, забывшей роль и название пьесы.

Сделав глубокий вдох, Венетия попыталась вернуть самообладание. Голос ее дрогнул:

— Мы рады приветствовать достоп…

Но отец прервал ее. Резко. Бескомпромиссно. Ласковый тон испарился без следа. Слова, которые он произнес, прозвучали негромко, но для дочери они прогремели как удар грома:

— Сними одежду, Венетия.

Приказ повис в ледяном воздухе, словно острые осколки стекла, готовые обрушиться вниз. Казалось, даже пылинки в столбе лунного света замерли в ужасе.

Ноги Венетии подкосились, мышцы ослабли, и она едва удержалась на месте, судорожно напрягая икры. Твердый пол внезапно показался зыбкой трясиной, готовой поглотить ее. Зачем?! Вопрос пронесся в сознании ослепительной вспышкой, не находя ответа. Разум, пытаясь защититься, лихорадочно цеплялся за самые нелепые объяснения: может, это какой-то забытый старый обряд? Может, на платье пролили яд, и его нужно немедленно сбросить? Но холодная, пронзительная уверенность в голосе отца разбивала эти хрупкие надежды в прах.

Она смотрела на отца, вытаращив глаза и приоткрыв рот, будто надеясь, что он отменит жестокий приказ. Ее взгляд был немой мольбой, полной детского недоумения и надвигающегося ужаса. Она вглядывалась в его знакомые черты, пытаясь найти там того человека, который качал ее на коленях, учил распознавать травы в горах и чьи руки были для нее олицетворением безопасности. Но лицо, встретившее ее взгляд, было маской. Бледной, высеченной из мрамора скорби и непоколебимой решимости. Его губы были плотно сжаты, а в уголках глаз залегли тени, которых она раньше не видела. В его позе не было ни злобы, ни сладострастия — лишь каменная, нечеловеческая отрешенность палача, знающего, что его приговор справедлив и неизбежен.

Но он молчал. Его молчание было страшнее любого крика. Оно было стеной, о которую разбивались все ее надежды, и приговором, не требующим оглашения. В этой тишине она услышала свое собственное сердце — оно колотилось где-то в горле, бешеным, неровным стуком, грозя разорвать ее изнутри. Воздух в зале стал густым, как смола, и ей не хватало дыхания. Она ловила ртом этот отравленный воздух, и каждый вдох обжигал легкие.

Проглотив подступивший к горлу комок, горький и огромный, она ощутила, как по телу разливается странное, леденящее оцепенение. Это было не спокойствие, а паралич воли перед непостижимым ужасом. Ее сознание, еще секунду назад метавшееся в поисках спасения, вдруг отступило, уступив место пустоте. Она увидела себя со стороны — маленькую, беззащитную фигурку в центре огромного, враждебного пространства, окруженную четырьмя молчаливыми истуканами. И поняла, что выхода нет. Бегство? Сопротивление? Это означало бы смерть. Не только для нее, но и для отца, для всех этих людей, чьи жизни висели на волоске воли этих тучных, равнодушных людей в парче.

Она решила повиноваться. Решение это пришло, как падение в пропасть. Если это пожелание послов, отец ничего не мог сделать. Эта мысль стала ее последним оправданием, последним щитом. Она цеплялась за нее, как утопающий за соломинку. Да, отец не виноват. Он так же беспомощен. Он лишь инструмент в руках настоящих хозяев их жизни. Ни один мужчина раньше не видел ее голой. Эта мысль пронзила ее острой, стыдливой болью. Ее девственность, ее неприкосновенность, все, что составляло ее женскую суть, должно было быть принесено в жертву на этом холодном алтаре. Оставалось только надеяться, что послы действительно хотят только взглянуть, и ничего после этого не произойдет. Эта наивная надежда была единственным, что не давало ей сойти с ума. Только посмотреть. Только посмотреть и все. Она повторяла это про себя, как заклинание, заставляя свои онемевшие пальцы двигаться.

Она подняла руки. Пальцы ее, холодные и нечуткие, как у покойницы, нашли шелковые шнурки на плечах платья. Завязки, которые утром она затягивала с легким сердцем, предвкушая день, теперь казались хитрыми, злобными узлами, не желающими поддаваться. Дрожащими руками Венетия распустила завязки на плечах. Шелк с шелестом соскользнул с ее кожи, и струйка холодного воздуха коснулась обнажившихся ключиц, заставив ее вздрогнуть. Платье, лишившись верхней поддержки, стало невыносимо тяжелым, его вес вдавливал ее в пол.

Со спины платье было зашнуровано. Ей пришлось позвать служанку, которая, конечно, подглядывала у двери, чтобы распустить шнурок на спине. Ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым и разбитым. Он едва вырвался из сжатого горла. Дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло испуганное лицо служанки. Та проскользнула внутрь, не поднимая глаз, ее пальцы лихорадочно заработали на спине Венетии. Каждое прикосновение было ударом, напоминанием о том, что ее стыд видят не только эти четверо, но и другие. Что ее унижение становится публичным достоянием. Служанка справилась со шнуровкой, откланялась и удалилась, исчезнув так же быстро и бесшумно, как и появилась, оставив Венетию наедине с ее судьями.

И вот она продолжала стоять перед четырьмя мужчинами, прижимая лиф платья к груди и не решаясь опустить руки. Тяжелая ткань была ее последним укрытием, жалким барьером между ней и миром. Она впилась в нее пальцами, суставы побелели от напряжения. Ее грудь, маленькая и упругая, поднималась и опускалась в такт частому, прерывистому дыханию. Она чувствовала, как взгляды послов, тяжелые и липкие, как смола, ползут по ее рукам, шее, плечам, ощупывают каждую складку ткани, за которой она пыталась спрятаться.

И тогда прозвучал звук, который переломил ее последнее сопротивление. Посол Симей раздраженно цокнул языком и посмотрел на отца. Этот короткий, сухой щелчок был полон такого презрительного нетерпения, такой уверенной власти, что Венетия поняла — любая задержка, любое проявление собственной воли лишь усугубят ее положение и, возможно, навлекут гнев на отца. Она повиновалась.

Ее руки, все еще дрожа, разжались. Пальцы ослабли, и последняя защита упала. Венетия опустила руки, и тяжелый наряд волнами лег у ее ног. Шелк и бархат с глухим стуком коснулись каменного пола, образовав у ее босых ног бесформенную, цветастую груду. Она стояла абсолютно голая, застывшая, как статуя, в столбе лунного света. Холодный воздух зала обжег ее кожу, покрывая ее мурашками.

Мир сузился до размеров ее обнаженного тела и четырех пар глаз, впившихся в нее с таким холодным любопытством, будто она была не живым существом, а диковинным экспонатом в кунсткамере. Воздух, казалось, загустел до состояния желе, и каждый вздох давался с трудом, словно легкие наполнялись не кислородом, а свинцовой пылью. Она чувствовала биение собственного сердца в самых неожиданных местах — в висках, в кончиках пальцев, в горле. Оно колотилось, маленькое и перепуганное, пытаясь вырваться из клетки грудной клетки.

Рыжие волосы удачно упали вперед, прикрывая небольшие груди, и на мгновение это подарило ей призрачное ощущение укрытия. Эти медные пряди были единственным, что осталось от нее прежней, единственной тканью, отделявшей ее душу от этого кошмара. Она инстинктивно сгорбилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, втянуть живот, спрятать лоно, исчезнуть. Но это было бесполезно. Стоило ей опустить ресницы, как она снова почувствовала на себе тяжелые, оценивающие взгляды.

Взгляд Симея был взглядом мясника, оценивающего тушу. Он скользил по формам девушки без тени волнения, с одной лишь практичной, деловой заинтересованностью, отмечая ширину бедер, изгиб талии и крепость плеч.

Либей смотрел иначе. В заплывших глазах теплился тусклый огонек сладострастия; он не скрывал удовольствия от зрелища. Взор посла липко полз по коже, задерживаясь на округлостях, и Венетию мутило от этого внимания.

Но страшнее всех был Джидей. Взгляд старика — хищный и острый, как скальпель, — изучал ее не как женщину, а как явление. Казалось, черные блестящие глаза видели не только тело, но и скрытые под кожей мышцы, кости, ток крови. Он видел страх и стыд жертвы, и это, похоже, доставляло ему глубокое наслаждение.

Понимая, чего от нее ждут, Венетия отбросила волосы назад. Движение потребовало нечеловеческих усилий: каждый мускул вопил, умоляя сохранить жалкое укрытие. Но воля, закаленная в горниле отчаяния, оказалась сильнее. Девушка резко встряхнула головой, и медно-рыжие пряди, словно жидкое пламя, отлетели, обнажив плечи, ключицы и грудь. Холодный воздух вновь обжег кожу. Теперь скрывать было нечего. Она стояла перед судьями в унизительной наготе, и это было одновременно поражением и актом отчаянной храбрости.

Послы внимательно изучали товар. Молчание в зале нарушалось лишь тяжелым сопением Либея и сухим покашливанием Джидея. Никто не двигался. Они просто смотрели, впитывая каждую деталь, и в этом молчаливом поглощении заключался весь ужас положения. Она была вещью, выставленной на обозрение, лишенной воли и даже права на стыд.

Джидей повел головой, и его высохший палец с длинным желтым ногтем сделал короткий повелительный жест. Приказ был понятен без слов. Венетия повернулась спиной, показывая себя со всех сторон. Движения ее были механическими, как у заводной куклы. Она поворачивалась медленно, чувствуя, как взгляды впиваются в лопатки, в изгиб позвоночника, в ягодицы. Каждый дюйм кожи горел под безжалостным осмотром. Девушка чувствовала себя животным на ярмарке, которого крутят, чтобы покупатель мог оценить стать.

Именно в этот момент, когда она завершала свой позорный оборот, глядя в стену и стараясь не видеть лиц, случилось то, чего она так боялась. По горячей, онемевшей щеке скатилась тяжелая капля — соленая и жгучая. Слеза упала на грудь, словно расплавленный свинец, согрела кожу и медленно покатилась вниз, оставляя мокрый след. Это была первая, предательская слеза, выдавшая все отчаяние и растоптанную гордость. Венетия сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную и остановить рыдания, подступающие комом к горлу. Не сейчас. Только не перед ними.

Она закончила поворот, снова оказавшись лицом к судьям. Слеза высохла, но ощущение жгучего прикосновения осталось. Девушка стояла, опустив глаза, не в силах встретиться с чужими взглядами. Осмотр, казалось, был окончен. Прошла вечность или несколько секунд — время потеряло смысл.

Тут раздался скрип двери — тот самый звук тяжелых дубовых створок, который совсем недавно казался предвестником беды. Теперь он прозвучал как похоронный звон по девичьей чести и прежней жизни. Скрип разрезал гнетущую тишину, и в этот миг что-то щелкнуло, словно захлопнулся невидимый замок. Ритуал завершился.

Венетия стояла, все еще голая, застывшая в позе выставочного экспоната, когда движение на периферии зрения заставило ее повернуть голову. Отец, не глядя на дочь и не сказав ни слова, уже уходил. Плечи его ссутулились, спина сгорбилась под тяжестью невидимого груза. Он сделал шаг, другой, и фигура растворилась в темном проеме. Ушел безмолвно, без единого слова утешения.

За ним, не спеша, с тем же величием потянулись послы. Симей бросил последний беглый, деловой взгляд, словно ставя галочку в списке дел. Либей, проходя мимо, сдержанно крякнул, удовлетворенно вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. Лишь старик Джидей задержался на мгновение. Его острый птичий взор скользнул по телу девушки с ног до головы, и в уголках безгубого рта дрогнула тень чего-то похожего на улыбку — холодную, лишенную человеческого тепла. Затем он развернулся, и алое одеяние мелькнуло в проеме, как капля крови.

Обернувшись, Венетия поняла, что осталась в зале одна.

Дверь мягко закрылась. Эхо от щелчка долго раскатывалось под высокими сводами, пока не растворилось в ничто.

Наступила тишина, какой не бывает в природе. Безмолвие давило сильнее любого шума. Не было ни шагов, ни голосов, ни даже дыхания — девушка замерла, боясь пошевелиться и нарушить эту ледяную пустоту.

Она стояла в центре огромного холодного зала, и одиночество было таким бездонным, что ощущалось физически. Одна. Брошенная отцом. Осмотренная и отвергнутая чужаками. Оставленная на растерзание стыду.

Взгляд упал вниз. Тяжелый наряд волнами лежал у ног. Бархат и шелк, еще хранившие тепло тела, теперь казались бесформенной грудой тряпья на холодном камне. Это была ее броня, личность, статус дочери мэра. Теперь граница между девушкой и этой кучей стерлась. Ее тоже выставили, осмотрели и бросили.

Медленно, как во сне, Венетия опустилась на колени. Боль от удара о плиты была ничтожной по сравнению с ледяным холодом внутри. Она провела ладонью по шелку платья. Ткань была нежной, дорогой. Всего час назад она гордо носила его, чувствуя себя принцессой. Теперь оно было осквернено. Как и она сама.

Девушка застыла, не в силах ни пошевелиться, ни заплакать. Слезы словно превратились в осколки льда, режущие изнутри. Она смотрела в пустоту, и в голове не было ни одной мысли — лишь белое, пронзительное осознание случившегося.

Мир, сотканный из любви отца, безопасности дома и ничем не омраченной гордости, рухнул в одночасье. На его месте осталась лишь голая, дрожащая девушка в центре пустого зала и давящая тишина, в которой эхом звучали последние услышанные слова: «Сними одежду, Венетия».

Глава 3. Месяц страха

Бледный лунный свет медленно отступал, сдавая позиции серому, безрадостному рассвету. Венетия с трудом помнила, как надела платье и, давясь слезами, вернулась по темным коридорам в пиршественный зал. Часы, отделявшие кошмар в приемной от утра, стерлись из памяти, словно скрытые густым туманом. Девушка двигалась на ощупь, ведомая инстинктом затравленного зверя, стремящегося затеряться в стае. Пальцы, холодные и нечуткие, сами нашли путь сквозь шнуровки и застежки, облачая тело в броню из шелка и бархата, за которой можно было укрыть растерзанную душу. Горячие слезы текли по лицу, смешиваясь с пылью полумрака. Она глотала их вместе с комом, подступавшим к горлу с каждой вспышкой памяти.

И вот она снова в пиршественном зале. Воздух здесь стал спертым и тяжелым, пропитанным перегаром, остывшим жиром и усталостью. Воспаленные от бессонницы глаза щурились от тусклого утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие окна. Послы сидели на местах и совершенно не обращали на нее внимания, будто ничего не случилось. Симей, развалившись в кресле, дожевывал кусок остывшей баранины, блестя жирными пальцами. Либей, откинув голову, с закрытыми глазами бормотал что-то себе под нос. А старик Джидей, неподвижный, как изваяние, смотрел в пространство, лишь пальцы медленно перебирали янтарные четки. Тот факт, что совсем недавно они видели дочь мэра обнаженной, оценивали как товар на ярмарке, не оставил в них ни малейшего следа. Для них она была пустым местом. И в этом оскорбительном безразличии Венетия с отчаянной надеждой увидела спасение.

Она решила вести себя так же. Если гости могут делать вид, что ничего не было, то и она сможет. Натянув улыбку, девушка заставила онемевшие мускулы растянуться в жутковатой, застывшей гримасе. Это выражение не имело ничего общего с радостью; оно было щитом, маской, скрывающей зияющую внутри дыру. С этим оскалом она сделала шаг, потом другой — ватные ноги подчинились — и отправилась танцевать.

Танец был лишенным жизни. Она кружилась в вальсе с каким-то молодым дворянином, чье имя даже не запомнила. Его рука на талии казалась горячей и чужой, и каждый раз, когда он прижимался, Венетию передергивало от отвращения. Она смотрела поверх его плеча, видя не зал, а холодные камни пола в приемной, ощущая на коже не ткань платья, а липкие взгляды. Музыка доносилась словно из-под толщи воды — приглушенная, искаженная. Но дочь мэра продолжала улыбаться — партнеру, гостям, даже отцу, который сидел, уставившись в полную чашу с вином, не в силах поднять на нее глаза.

Позже она вернулась на место и до самого утра подливала вино Джидею, которому, казалось, и так было достаточно. Это занятие стало своеобразным укрытием. Стоя рядом со старым послом, наклоняясь с тяжелым серебряным кувшином, она могла опустить взгляд и не притворяться, что участвует в беседе. Венетия превратилась в тень, в безмолвную служанку. Джидей принимал услуги как должное, не удостаивая ее ни словом, ни кивком. Его костлявая рука лениво поднимала кубок, он отхлебывал, и девушка снова наполняла сосуд. Ритуал повторялся раз за разом, пока за окнами не рассвело. Доливая в его кубок вино, она пыталась стереть память о ночном позоре, убеждая себя в спасительной мысли: случившееся было лишь варварской прихотью гостей. Не более. Прихоть удовлетворена, и кошмару пришел конец.

Серое утро медленно размывало остатки ночного безумия. В пропитанном винными парами воздухе повисло зыбкое ожидание. Наконец послы, с трудом подняв обрюзгшие тела, дали понять, что насытились и яствами, и зрелищами. Придворные, застывшие в почтительных позах, снова склонились в поклоне.

Гости решили заняться дарами из сокровищницы. Зрелище было одновременно величественным и унизительным. Десятки телег, запряженные покорными волами, скрипели под тяжестью сундуков с золотом, тюков с мехами и бочонков с маслом. Это был выкуп. Плата за жизнь города, за право дышать холодным горным воздухом еще один год. Богатства, которые могли бы кормить Трегор десятилетиями, торжественно уплывали в руки тех, кто и так владел всем.

Казалось, послы остались довольны приемом, и горожане выглядели обнадеженными. Толпа, простоявшая всю ночь на площади, смотрела на удаляющийся караван с затаенной надеждой. На изможденных лицах проступали робкие улыбки, люди перешептывались, кто-то даже осмелился издать радостный возглас. Самое страшное миновало: чудовище накормлено и уснуло. Можно жить дальше. Эта иллюзия была такой же хрупкой, как утренний иней на осенней траве.

А вот отец Венетии не скрывал тревоги. Он стоял у края помоста — лицо серое, как пепел, под глазами залегли глубокие тени. Весь он был натянут, словно тетива лука. Мэр не смотрел на уезжающие повозки с облегчением; его взгляд был прикован к трем тучным фигурам, забиравшимся в роскошные экипажи. В позе читалась невысказанная мольба, отчаянная потребность получить хоть какой-то знак.

И вот, когда Симей уже поставил ногу на подножку, собираясь скрыться внутри, отец не выдержал. Нарушив протокол, он сделал несколько резких шагов вперед. Девушка видела, как он, склонив голову, раболепно задал вопрос. Голос, обычно уверенный, прозвучал приглушенно. Венетия не расслышала слов, но уловила в жесте отчаянную надежду.

Ответ был мгновенным и безжалостным. Симей вскинул руку, приказывая молчать — жест, оскорбительный в своей пренебрежительности. Он не удостоил мэра взглядом, не стал вдаваться в объяснения. Жирная, унизанная перстнями ладонь резко взметнулась в воздух, отсекая все вопросы и чаяния.

— На все воля повелителя, и вы узнаете ее в свое время.

Слова были холодны и бескомпромиссны. Они не несли ни утешения, ни угрозы — лишь утверждение абсолютной власти Дракона и бесправия горожан.

Этим ответом отцу пришлось удовлетвориться. Он замер, словно пораженный громом. Плечи, еще мгновение назад напряженные в ожидании, безнадежно поникли. Казалось, из него выпустили весь воздух, лишили воли. Он стоял раздавленный, наблюдая, как захлопываются дверцы повозок. Венетия решила, что он, должно быть, спросил, довольны ли гости данью. Эта мысль казалась логичной: она, как и все в городе, думала о золоте и самоцветах, не представляя, что цена спокойствия Трегора может быть иной.

Когда послы погрузились и караван тронулся, горожане кричали вслед благословения Золотому Дракону, подбрасывая в воздух шапки. Картина была одновременно трогательной и отвратительной: люди ликовали, потому что их не убили сегодня, славя того, кто держал их в вечном страхе. Трубачи не унимались, выдувая громкие мелодии, но теперь эти звуки походили не на торжественный марш, а на победный рог охотников, увозящих добычу. А добычей были не только дары, но и достоинство, покой и будущее города.

Стоило послам удалиться от ворот, как по толпе пронесся облегченный вздох. Это был скорее стон, вырвавшийся из сотен глоток — звук колоссального напряжения, наконец нашедшего выход. Над Трегором повисла зыбкая тишина, словно город затаился, прислушиваясь, не вернется ли угроза. Затем люди побрели по домам, изможденные, но живые. Движения их были медленными, как после тяжелой болезни. В тот день на площадь вынесли остатки пира, а крестьянам разрешили не выходить в поле. Маленькая милость, жалкая попытка сгладить пережитый ужас крохами с барского стола. Отец правил мягкой рукой, и его любили, но истинную, грозную власть олицетворял Дракон. Эта мысль, привычная, как смена времен года, витала в воздухе, оправдывая все: и ночной позор, и отданное золото, и всепоглощающий страх.

Венетия же заперлась в своих покоях. Тяжелый щелчок замка отделил ее от мира и всеобщего облегчения. Здесь, в четырех стенах, она наконец позволила маске упасть. Тело было разбито, как после каторги, но сон не шел: разум лихорадочно прокручивал сцены ночного позора. Перед закрытыми глазами снова и снова вставали картины вчерашнего вечера: холодный камень под босыми ногами, липкие взгляды, скользящие по коже, и безжалостный голос отца: «Сними одежду, Венетия». Каждое воспоминание кололо кинжалом, заставляя ворочаться на мокрой от слез подушке.

Утром явились служанки. Лица — как запертые двери, ни тени сочувствия, лишь привычная почтительность. Они омывали госпожу травами и розовой водой, руки скользили ловко и безлично, смывая следы ночи. Но девушка чувствовала: сквозь прикосновения полотенец и аромат роз на нее смотрят глаза послов. Взгляды въелись в кожу, как копоть, и никакая вода не могла это исправить. Не в силах терпеть чужие руки, Венетия выгнала женщин, сказав, что закончит сама. Ей требовалось одиночество. Присутствие слуг, их молчаливое знание (а они ведь знали, все знали!) было невыносимым. Она не могла дышать, пока они были рядом.

Оставшись одна, она снова погрузилась в омут своих мыслей. Даже не отжав толком волосы, она забралась в постель. Мокрые пряди липли к шее и плечам, но физический дискомфорт был ничем по сравнению с внутренним хаосом. Что же это было? Развлечение для послов? Этот вопрос мучил ее больше всего. Ее ум, отчаянно ища хоть какое-то объяснение, цеплялся за самое простое, самое циничное. Венетия вполне отдавала себе отчет в своей красоте и не сомневалась, что любому мужчине было бы приятно усладить сой взор ее молодым упругим телом. Да, это должно было быть так. Они — изнеженные, развращенные властью сановники — просто пожелали получить редкое удовольствие, увидеть дочь местного правителя в ее наготе. Это была их прихоть, их варварская забава. Унизительная, оскорбительная, но… неизбежная. В конце концов, она убедила себя, что этого от нее и хотели, и решила никогда не заговаривать об этом с отцом. Это решение стало для нее щитом. Если не говорить об этом, то этого как бы и не было. Если сделать вид, что все в порядке, то рано или поздно оно таким и станет. Она похоронила эту ночь глубоко внутри, замуровала ее в самом потаенном уголке своей души и поставила на дверь тяжелый замок молчания, который, как она наивно полагала, сможет защитить ее от прошлого.

Дальше дни потекли своим чередом. Время, этот великий целитель, пусть и не заживляло рану, но хотя бы прикрывало ее тонкой пленкой привычки. Поначалу это напоминало движение сквозь густой туман: Венетия действовала механически, пока душа оставалась в той комнате, на холодном каменном полу. Но постепенно, шаг за шагом, девушка начала возвращаться к призраку прежней жизни. Она посещала занятия по музыке и искусству, и хотя струны цитры отзывались под пальцами не мелодией, а глухой болью, а краски на бумаге казались блеклыми и безжизненными, сам ритуал учебы давал опору.

Венетия гуляла в прохладе сада, где запах жасмина и роз уже не вызывал восторга, но хотя бы не напоминал о случившемся. И снова купалась в кристальной озерной воде. Погружение в ледяную гладь стало не удовольствием, а очищением. Девушка надеялась, что струи смоют с кожи невидимую печать позора, оставленную чужими взглядами. С каждым днем движения становились увереннее, маска на лице — естественнее. Она почти забыла о том, что произошло во время приема. Не то чтобы забыла по-настоящему — это было невозможно, — но научилась обходить стороной ту часть сознания, где хранился этот ужас. Она построила внутреннюю стену и теперь большую часть времени успешно делала вид, что ее не существует.

Однажды утром судьба привела ее в дворцовую библиотеку — тихое, пыльное место, пахнущее старым пергаментом и клеем. Лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие витражи, освещали бесчисленные фолианты, хранившие мудрость прошлых веков. Поводом для визита стало задание учителя: он велел изобразить экзотический цветок, и Венетия решила поискать образец в бумагах, которые путешественники иногда оставляли отцу. Она нехотя перебирала пожелтевшие свитки, пока мысли витали далеко. Разворачивала один, другой — схемы караванных путей, зарисовки невиданных зверей, чертежи оросительных систем. И вот пальцы наткнулись на свиток, перевязанный шелковой лентой отменного качества.

Развернув его, девушка замерла: дыхание перехватило. На свитке было изображение невероятно красивого дворца. Это была не просто зарисовка, а произведение искусства, выполненное с ювелирной точностью. Здание во много раз превосходило размерами и изяществом то, в котором жила она сама. Башни взмывали в небо с такой легкостью, что казались сотканными из воздуха и света. На рисунке замок располагался на пике огромной горы, но не стоял на ровной площадке, а являлся продолжением скалы, венцом творения. Сложенный из блестящего голубого камня, он казался построенным изо льда. Лучи заходящего солнца окрашивали стены в фантастические оттенки — от нежно-голубого до глубокого сапфирового, и весь он сиял изнутри холодным, неземным огнем.

Завороженная картиной, Венетия не могла отвести взгляд. Горе, обида, стыд — все вдруг отступило перед величием этого зрелища. Это был дворец из сказки, из тех, что читали в детстве. Обитель, достойная настоящего повелителя. Она взяла свиток с собой и позднее показала учителю. Старик, поправив очки на носу, долго всматривался в изображение, а затем кивнул.

Он поведал, что дворец на рисунке — дом Золотого Дракона. Голос звучал благоговейно и тихо. Сам учитель никогда не видел цитадель, но был уверен: именно так описывали ее те немногие, кому удалось там побывать. Он рассказал, что путь к горе сложен: два месяца уходило у послов на то, чтобы добраться до городов, собрать дань и вернуться. Обитель была не столько далека, сколько труднодоступна. Эти слова не испугали Венетию. Напротив, они добавили образу таинственности и мощи.

Свиток с изображением дворца девушка забрала с собой. Повесила на стену в опочивальне и теперь, лежа в постели, могла часами разглядывать его. Ей нравилось фантазировать о жизни в таком месте. Она представляла себя не пленницей, а хозяйкой сияющих залов. Гуляла бы по бесконечным галереям, любуясь миром с головокружительной высоты; ее окружали бы не грубые горцы, а изысканные придворные. Она носила бы платья из шелка, сотканного из лунного света, и драгоценности, достойные такой обители. Их дворец в Трегоре был роскошен, но ничто не могло сравниться с домом Дракона.

В этих фантазиях унижение начало медленно трансформироваться. Из жертвы, выставленной на поругание, она превращалась в свою противоположность — в избранницу. В ту, что могла бы принадлежать такому величию. Ведь не просто так послы смотрели на нее, верно? Может быть, они искали не развлечения, а… кандидатку? Мысль была безумной, опасной, но упала на благодатную почву уязвленного тщеславия и отчаянной потребности найти смысл в пережитом кошмаре. Дворец на стене стал не символом угрозы, а окном в новую, ослепительную реальность, где нет места боли и стыду.

Идиллия, которую Венетия с таким трудом выстроила вокруг себя, оказалась хрупкой, как первый осенний лед. После пира настроения в городе были приподнятыми, но быстро сменились тревогой. Прошло несколько недель, и эйфория от того, что караван послов благополучно удалился, начала испаряться, уступая место привычному глубинному страху. И вскоре для этого появилась веская, зримая причина.

То одни, то другие крестьяне говорили, что видели в небе дракона повелителя. Сначала это были лишь смутные слухи, передаваемые шепотом на рынке или у колодца, но вскоре свидетелей стало слишком много. Зверь не подлетал к городу, но уже несколько дней кружил неподалеку. Его видели парящим над дальними ущельями, а быстрая огромная тень скользила по склонам соседних гор. Иногда, когда солнце попадало на чешую под определенным углом, в вышине вспыхивала крошечная, но ослепительная золотая точка — словно звезда, затерявшаяся среди бела дня.

Это не сулило ничего хорошего: все знали, что повелитель выпускает дракона только с одной целью — уничтожить город. Мысль витала в воздухе, отравляя его, наполняя каждый вдох смрадом грядущей гибели. В глазах горожан снова поселился тот самый ужас, который Венетия видела в ночь пира. Люди начинали день, с тревогой вглядываясь в небо, и заканчивали его, прислушиваясь к ночным звукам в ожидании оглушительного рева и запаха гари.

Венетия не верила в это. Она отчаянно цеплялась за свои новые фантазии, как за спасительный плот. Дары были отменными, она сама видела тяжелые сундуки, ломящиеся от богатств. Прием прошел к полному удовольствию послов: они ели, пили, наслаждались ее танцем и улыбками. Логика подсказывала, что гневаться повелителю не на что. Глубоко спрятанная травма нашла извращенное оправдание: а что, если визит дракона — не кара, а проверка? Знак внимания? Воспаленное воображение рисовало абсурдные картины: возможно, зверь прислан не для разрушения, а чтобы увидеть избранницу?

Охваченная смесью страха и смутной надежды, девушка решила выяснить хоть что-то. С опаской она спросила отца, что значит появление дракона. Венетия застала его в кабинете, том самом, где когда-то он показывал дары. Комната тонула в полумраке, несмотря на день. Мэр сидел за массивным столом, заваленным теперь не отчетами, а картами и свитками с непонятными пометками.

Казалось, отец слишком погружен в заботы, чтобы заметить дочь. Когда она вошла, он даже не поднял головы. Взгляд был прикован к одной точке на карте, но Венетия понимала: он видит не пергамент, а пожары, руины и смерть. В последнее время он стал раздражительным, срывался на близких и слуг. Когда дочь повторила вопрос, он резко оборвал ее, чего раньше никогда не позволял.

— Не до тебя сейчас! — прорычал он, и в глазах вспыхнула такая яростная боль, что Венетия отшатнулась.

Он больше не был тем любящим, виноватым отцом, просящим прощения. Перед ней сидел загнанный в угол зверь, обреченный правитель, с которого вот-вот спросят по самому страшному счету. Отец проводил дни в кабинете, принимая еду там же. Дверь в его покои была закрыта для всех. Он строил иллюзорные планы обороны, бесполезные против огненного дыхания, лишь бы не сидеть сложа руки. И в этой отчаянной борьбе было больше ужаса, чем во всех крестьянских рассказах вместе взятых.

Стена, которую Венетия возвела между собой и реальностью, дала первую трещину. Воздух в городе сгущался, пропитываясь страхом, и сладкие грезы о сияющем дворце начинали казаться жалкими перед лицом настоящей угрозы, кружащей в небе.

Напряжение достигло точки кипения. Воздух стал густым и тяжелым, словно перед грозой, но гроза эта надвигалась не с небес, а из пасти чудовища, описывающего все более узкие круги над долиной. Страх проник в каждую щель, отравляя воду в колодцах и хлеб в печах. В этой всеобщей панике Венетия наконец осознала: ее розовые замки, построенные на песке тщеславия, вот-вот рухнут под тяжестью реальности.

Отец, не выдержав, велел позвать ее. Девушка вошла, ожидая увидеть того же раздраженного, отчужденного человека, что прогнал ее несколько дней назад. Но он изменился. Стал спокойным. Страшно спокойным. В глазах не было ни злобы, ни страха — лишь глубокая, бездонная усталость человека, дошедшего до края пропасти и смирившегося с неизбежным.

Однажды утром он сказал дочери тихим, ровным голосом, без единой нотки паники:

— Нам нет смысла бояться.

Он смотрел не на нее, а в окно, за которым высились мрачные громады гор.

— Если повелитель принял дары, мы в безопасности. Если он их с оскорблением отверг… Что ж, тут мы бессильны.

Фраза повисла в воздухе, холодная и окончательная, как эпитафия. Бессильны. Это слово прозвучало приговором для всего города, для него и для нее. В нем заключалась суть их существования — жизнь по милости того, кто сильнее.

Он долго молчал, и Венетия, стоя перед столом, чувствовала, как замирает сердце. Мужчина, всегда бывший для нее опорой, теперь признавался в полном бессилии. И в этом было больше мужества, чем во всех прошлых попытках казаться сильным. Девушка уже хотела выйти, когда он вдруг произнес:

— Венетия.

Отец наконец повернул голову. Взгляд его был влажным. Слезы не текли по щекам, но глаза блестели в полумраке, отражая боль и вину, которые он так тщательно скрывал все эти недели.

— Прости меня, дочь.

Это была не просьба, а мольба о прощении: за пощечину, за ту ночь в тронном зале, за молчание, за ужас, в котором она жила.

Она не забыла произошедшего на приеме, но по прошествии времени случившееся уже не казалось таким важным. На фоне нависшей гибели личный стыд померк, став чем-то маленьким и незначительным. Видя его страдание и раскаяние, сердце дочери дрогнуло.

— Все в порядке, отец, — голос прозвучал тихо, но искренне. Венетия нежно улыбнулась и поцеловала его. В этом жесте была вся ее любовь, все прощение, на которое она была способна.

Отец приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Что бы он ни произнес сейчас, это уже ничего не изменит. Он просто покачал головой и грустно улыбнулся. Эта улыбка была полнее любых слов: в ней читались бесконечная любовь, горечь, смирение и отчаяние.

Венетия поклонилась и отправилась в сад. Выйдя из мрачного, пропитанного страхом кабинета в солнечный, напоенный ароматами цветов мир, она почувствовала странное облегчение. Ей казалось, разрыв залечен, они с отцом снова вместе перед лицом беды.

Девушка шла по дорожке, вдыхая запах жасмина, готовая с новыми силами вернуться к своим фантазиям.

Глава 4. Похищение

За две недели, что дракон провел рядом с Трегором, жители свыклись с его присутствием. Это было похоже на онемение, наступающее после долгой, невыносимой боли. Сначала был шок, крики и метания, затем — гнетущая тревога, заставляющая вздрагивать от каждого шороха, а теперь пришла странная, отрешенная покорность. Появление золотого чудовища все еще вызывало суету — горожане тыкали пальцами в небо и разбегались по домам, — но в этих действиях не осталось паники. Это стало таким же привычным действием, как запирание дверей на ночь.

Работать в полях стало сложнее. Но заслышав низкий гул в небе, крестьянин уже не бросал мотыгу с воплем. Он замирал, еще сильнее ссутулив спину, тяжело вздыхал и методично собирал скарб, отходя к опушке леса. Со временем люди перестали даже прятаться, просто пережидая в тени деревьев, сидя на корточках в молчаливой апатии, пока огромная тень скользила по полям, угрожая смыслу их труда. Лишь однажды храбрый мальчуган швырнул камень в сторону дракона — крошечной точки в зените. Его тут же наказали, хотя он толком не понял за что. Мальчишку выпороли не за камень, упавший за версты от цели, а за дерзость — за саму мысль о сопротивлении, которую следовало выжечь каленым железом, ибо она была страшнее любого чудовища.

В доме мэра царила гнетущая тишина — звенящая пустота, в которой каждый звук отзывался эхом беды. Воздух в коридорах казался спертым, отравленным страхом. Слуги семенили почти бегом, в мягких туфлях, чтобы не шуметь. Они напоминали испуганных мышей; лица превратились в застывшие маски, скрывающие панику. Люди боялись не только призрачного зверя в небе, но и самого мэра, чье настроение стало непредсказуемым и грозным, как погода в горах.

Отец изменился. Былая уверенность, с которой он правил Трегором, испарилась, оставив после себя хрупкую оболочку, начиненную оголенными нервами. С тех пор как послы покинули город, он почти не выходил из кабинета, превратив его в убежище и командный пункт войны, которую нельзя выиграть, но которую он обязан вести. Каждое утро он занимал пост у окна, прикладывая к глазам длинную позолоченную трубу. Проходя по коридору, Венетия видела его неподвижную спину — одинокий, сгорбленный силуэт на фоне огромного равнодушного неба.

Она знала: отец отмечает маршруты дракона на большой настенной карте. Он размечал пергамент разноцветными булавками, водил указкой, бормотал что-то, выстраивая хитроумные и совершенно бесполезные схемы обороны. Смысла в этом не было — если повелитель захочет сжечь город, их ничто не спасет. Но Венетия понимала: это не стратегия. Так отец сохранял иллюзию контроля, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку, чтобы не сойти с ума от бессилия. Однако вопрос «чего же он ждет?» витал в стенах дворца, звучал в каждом вздохе служанок и читался в испуганных глазах стражи. Неизвестность и томительное ожидание удара стали изощренной пыткой.

Наблюдая за этим, Венетия чувствовала себя бесконечно одинокой. Ее личный кошмар, пережитый в ночь пира, растворился в ужасе. Отец, некогда ее опора, стал недосягаем, утонув в картах; его молчаливое отчаяние пугало больше любых слов. И потому утром, когда небо было чистым, ее уход к озеру стал не капризом, а бегством от гнетущей тишины, потерянного взгляда отца и всеобщего оцепенения. Ей нужен был глоток воздуха, не отравленного страхом, место, где можно снова стать собой, а не дочерью мэра и заложницей обстоятельств. Стражники у ворот, обычно предостерегавшие горожан, не стали ей мешать. Завидев ее, они лишь на миг прервали спор о размерах дракона, чтобы почтительно склонить головы. Их разговоры о чудовище казались девушке далекими и нереальными, как и сама угроза, парящая где-то за гранью понимания.

Проскользнув в узкую дверь в городской стене, Венетия пробежала по знакомой тропинке и спустилась по гладким камням с холма. Каждый выступ старой кладки был ей знаком, она могла бы пройти здесь с закрытыми глазами. Это был путь к свободе. Тяжелый плащ дворцового этикета и тревоги спадал с плеч, стоило ей оказаться за стенами. Она почти не чувствовала земли под ногами. Легкие жадно хватали прохладный утренний воздух, еще не успевший стать душным. Бегом через поле, полное диких цветов, потом босиком по каменистому пляжу — и вот она уже у воды, в своем укромном месте.

Здесь мир был иным. Воздух пах не пылью и ужасом, а влажным мхом, хвоей и неуловимой сладостью альпийских трав. Грозные и неприступные со стороны города горы здесь отражались в водной глади, становясь частью тихого совершенства.

Ранним утром трава у озера серебрилась от росы. Мириады капель висели на стеблях, переливаясь в косых лучах восходящего солнца, словно рассыпанные по бархату бриллианты. Влага была ледяной, и Венетии казалось, что капли звенят, ударяясь о камни. Этот воображаемый звон был единственной музыкой, нарушавшей благоговейную тишину. Девушка присела на корточки, провела ладонью по мокрой траве, и холод приятно обожгла кожу, пробуждая каждую клеточку, возвращая к жизни онемевшие от напряжения чувства.

Она коснулась воды. Пальцы погрузились в жидкий хрусталь, и озеро оказалось таким стылым, что кисть свело судорогой. Резкий, почти болезненный спазм пробежал по предплечью, заставив на мгновение задержать дыхание. Но эта боль напоминала, что Венетия жива, что тело все еще принадлежит ей, а не церемониям, страхам или чужой воле. Выпрямив спину, она решительно скинула платье. Тяжелая ткань, вышитая шелками, бесшумно упала на примятую траву, образовав у ног пестрый холм. Девушка осталась совершенно нагой; струйки утреннего воздуха ласкали кожу, вызывая мурашки. В этом жесте была глубокая символическая свобода. Она сбрасывала не просто одежду, а всю тяжесть последних недель — унижение, страх, непонятную отчужденность отца, гнетущее ожидание беды. Здесь, перед лицом вечных гор и бездонного неба, все это казалось мелким и преходящим.

Где-то запела птица, и ни один голос не присоединился к ней. Одинокая трель, чистая и высокая, казалось, пронзала саму суть утра. Какое-то время Венетия слушала, закрыв глаза, позволяя звуку омыть израненную душу. В этой песне не было ни страха, ни покорности — лишь простое, ничем не омраченное существование. Это был миг абсолютной гармонии, когда границы между ней и миром стирались. Она ощущала себя частью озера, гор и неба.

Набрав в легкие воздуха, напоенного ароматами хвои и воды, она взобралась на большой валун, отполированный до зеркального блеска бесчисленными приливами. Камень холодил босые ступни. Она постояла мгновение, вытянув руки над головой, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Позади лежал мир людей, долга и ужаса. Впереди — лишь чистота и забвение.

Венетия прыгнула.

На мгновение показалось, что мир превратился в лед, сковывающий каждое движение. Грудь сдавило, сердце замерло в удивлении. Кожу пронзили тысячи острых, жгучих игл мороза, заставив девушку внутренне сжаться. Она не могла пошевелиться, чтобы вынырнуть и спастись. Это была не паника, а шок, полная перезагрузка чувств. Все мысли и тревоги оказались выморожены этим ледяным объятием. Оцепенение длилось несколько секунд, а затем она открыла глаза.

Мир преобразился. Лучи солнца пробивались сквозь кристальную толщу, превращаясь в живые золотые ленты. Они танцевали вокруг, обвивали руки, касались лица, играли в распущенных волосах, словно водяные нимфы. Вокруг царила фантастическая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком собственного сердца. На светлом песчаном дне Венетия различила мелкие ракушки — белые, розовые, голубые, лежащие как россыпь драгоценностей. Мимо проплыла стайка серебристых рыбок, чешуйки которых вспыхивали искрами. Это была иная вселенная — спокойная, полная безмолвной красоты.

Девушка потянулась и схватила одну ракушку. Гладкая и прохладная спираль идеально легла в ладонь. Венетия сжала ее в кулаке как талисман. Воздух в легких заканчивался, в висках застучало. Оттолкнувшись ногой от песка, она устремилась вверх.

Она поднималась к солнечному свету, все еще сжимая ракушку, унося с собой частичку подводного покоя. Ей хотелось верить, что этот миг совершенства можно сохранить. Она готовилась вынырнуть, вдохнуть полной грудью и с новыми силами встретить день.

Она видела искаженное рябью солнце над головой и готовилась прорвать пленку воды в самом центре сияющего круга.

И тут вселенная содрогнулась.

Это не было похоже на землетрясение, идущее из глубин. Казалось, само небо обрушилось на озеро. Вода забурлила, превратившись из кристальной глади в кипящую белую пучину. Удар был таким мощным, что тело, невесомое в воде, швырнуло в сторону, словно щепку. Поднялся чудовищный грохот — оглушительный рев, в котором смешались свист рассекаемого воздуха, скрежет камней и низкочастотный гул.

Венетию обожгло жаром — волной невыносимого зноя, контрастирующего с ледяной водой. Кожу опалило, как раскаленным железом. Ее отбросило с такой силой, что, вращаясь в мутном водовороте, она ударилась обо что-то огромное, твердое и шершавое, как полированная броня. Острая боль пронзила плечо. Она перевернулась несколько раз, окончательно потеряв ориентацию. Вверх и вниз поменялись местами. Не было ни солнца, ни дна — только хаос из пузырей, пены и яростного рева, заполнившего собой все.

Вокруг стало абсолютно темно.

Свет солнца исчез, поглощенный чем-то огромным, нависшим сверху. Тело резко дернуло, вырывая из объятий озера. Вода с шумом низверглась куда-то вниз, в бездну, а Венетию потащило вверх, во внезапно наступившую живую тьму.

Со всех сторон обнаженного тела касалось нечто мягкое и подвижное. Влажная, упругая и невероятно сильная плоть обвивала ноги, бедра, торс. Это была живая материя — горячая, мускулистая, покрытая слизью. Венетию прижимало, сдавливало, лишая остатков воздуха, и тащило все выше. Она барахталась в этой пульсирующей тесноте, пальцы скользили по ребристой поверхности, не находя опоры.

От ужаса девушка судорожно вдохнула и поняла: воздух здесь спертый, густой, насыщенный запахом серы, переваренного мяса и чего-то невыразимо древнего, звериного. Он обжигал легкие тяжестью, но это был воздух. Она не тонула. Она находилась внутри чего-то огромного и дышащего.

Потеряв понимание, где верх, а где низ, Венетия болталась в обширном пространстве. Ее бросало из стороны в сторону, ударяя обо что-то твердое и скользкое. Ушибы были болезненными, оставляя синяки на нежной коже. Один раз голова с силой стукнулась о предмет, похожий на гигантский полированный клык, и в глазах потемнело от боли.

По ощущениям она понимала, что поднимается вверх, словно в карете или сундуке. Движение было стремительным, пугающим, с давящими перегрузками на виражах. Ее швыряло то к одной, то к другой стенке живой темницы. Сквозь оглушительный рев и свист ветра снаружи доносился новый звук — мощные, размеренные удары, будто кто-то колотил по воздуху гигантскими кожаными полотнищами.

И тогда в кромешной тьме, прямо перед лицом, возникла щель. Длинная, узкая полоска ослепительного дневного света резала глаза. Внутрь ворвался свежий, холодный воздух, и стал слышен вой настоящего ветра, не приглушенный живыми стенами.

Дрожа, Венетия приоткрыла глаза, прильнула к просвету и увидела частокол. Огромные, желтоватые, заостренные клыки, каждый размером с ее руку, возвышались над ней и уходили вниз, образуя решетку, сквозь которую можно было смотреть на мир. За ними, далеко внизу, проплывали крошечные, словно игрушечные вершины гор, окутанные облаками.

Только в этот леденящий душу миг прозрения, когда разум, отказываясь верить, сложил части чудовищной головоломки воедино, она поняла: она находится в пасти дракона.

Мягкое и подвижное — язык, небо, внутренняя часть щек. Твердое и скользкое — исполинские зубы. Жар, который она чувствовала, — дыхание чудовища, способное плавить камень. А оглушающий гул — его собственный рев.

Ее несло во рту огромное золотое чудовище.

От осознания случившегося Венетия едва не лишилась чувств. Мир поплыл, почва ушла из-под ног, хотя под ними и не было ничего, кроме скользкой плоти. Волна черного, беспросветного ужаса накатила, смывая остальные чувства. Разум, не в силах вынести правды, попытался отключиться, уйти в спасительное небытие.

Возможно, она и потеряла сознание, но лишь на секунду: резкий поворот дракона в воздухе швырнул ее на зубы, и новая пронзительная боль в ребрах вернула пленницу в кошмар, от которого не было спасения. Зверь летел, немного приоткрыв пасть, и теперь сквозь костяную решетку открывался вид, от которого стыла кровь. Вытянувшись в струну, Венетия смогла прижаться к передним резцам и выглянуть наружу.

Внизу пронесся Трегор. Ее город, дом, вся жизнь — теперь это была лишь крошечная мозаика, рассыпанная по долине. Коричневые пятна крыш, серебристая нитка реки, знакомые очертания дворца отца — все промелькнуло за долю секунды. С такой высоты нельзя было разобрать, но девушке почудилось, что она слышит крики горожан — тонкий, отчаянный писк, похожий на крики перепуганных птиц.

Это длилось мгновение, а потом Трегор скрылся из виду, исчезнув в дымке. Навсегда.

Дракон тряхнул головой, и Венетия снова скатилась вглубь пасти. Темнота и жара поглотили ее. Теперь, зная правду, она ощущала все с новой, невыносимой остротой: горячее влажное небо над головой, пульсирующий мышечный язык под животом, удушливый едкий запах. Она закричала, вкладывая в этот звук весь ужас, все отчаяние, всю разбитую жизнь. Но голос оказался жалким писком, утонувшим в грохоте полета и низком утробном гуле летящего монстра. Вскоре она охрипла и больше не могла выдавить ни звука. Горло сжалось, словно в тисках. Внутри было душно и невыносимо страшно. Заживо погребенная в самом сердце кошмара.

Тело, не выдержав чудовищного стресса, взбунтовалось. К горлу подступила тошнота, и Венетия не смогла сдержаться. Ее вырвало, и крошечная лужица собственного страха растеклась по гигантскому, нечувствительному языку. Дракон ничего не заметил. Ее существование, мука, сама жизнь — все это было для него менее значимым, чем мушка, севшая на шкуру.

Не останавливаясь, они продолжали лететь вверх. Прочь от земли. Прочь от прошлого. К ледяным пикам, где ждал новый, незнакомый и полный ужаса мир.

Они взмывали все выше, словно брошенный камень, несущийся к неведомой цели. Венетия лежала на шершавом языке, обессиленная и опустошенная. Тело била мелкая дрожь — не от холода, хотя ледяной ветер, врывавшийся сквозь щели между зубами, покрывал кожу мурашками. Венетию наполняло ощущение полного крушения всего, чем она была.

Воздух в пасти изменился. Исчез густой, сладковато-гнилостный запах плоти и серы. Теперь он стал чистым, холодным и разреженным. Каждый вдох обжигал легкие, словно состоял из ледяных игл. Девушка дышала часто и поверхностно; сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться из грудной клетки. В ушах стоял оглушительный свист — не ветра, а самого воздуха, рассекаемого на чудовищной высоте.

Венетия больше не пыталась кричать или встать. Она просто лежала, прижавшись щекой к шершавому влажному языку, и смотрела в узкую щель на мир, который ей больше не принадлежал. Пейзаж за костяной решеткой изменился до неузнаваемости: исчезли зеленые склоны и долины, знакомые очертания гор растаяли в дымке. Теперь внизу, в ослепительной синеве, проплывали лишь острые, неприступные пики, увенчанные вечными снегами. Они казались так близко, что можно было протянуть руку и коснуться ледяной корки. Солнце, еще недавно ласково гревшее воду в озере, здесь било с невыносимой, слепящей силой, отражаясь от белоснежных склонов и заставляя жмуриться.

Мысли вернулись к отцу. Его неподвижная спина у окна, исступленное черчение линий на карте… Он знал. Он должен был знать. Молчаливое отчаяние, странное спокойствие в последний день, влажные глаза и просьба о прощении — все это обретало теперь новый, страшный смысл. Мэр не просто прощался. Он отдавал дочь. Бросал в пасть чудовищу, как когда-то швырял золото и самоцветы в повозки послов. Венетия стала последней, самой ценной данью, уплаченной за спокойствие Трегора. И самая ужасная мысль, медленно, как яд, проникавшая в онемевшее сознание, заключалась в том, что он, возможно, был прав. Цена одной жизни за тысячи других, справедлива. Эта истина горчила сильнее, чем смрад драконьей пасти, и ранила больнее, чем удары о клыки.

Девушка сжала кулак, почувствовав, как что-то твердое с острыми краями впивается в ладонь. Разжав пальцы, она увидела ракушку — ту самую, розово-белую, поднятую со дна озера всего несколько минут, или целую вечность, назад. Талисман. Символ простой, чистой красоты потерянного мира. Она смотрела на хрупкий кусочек известняка, такой ничтожный посреди гигантской пасти, и понимала: слез больше нет. Их вытеснило другое чувство — леденящее, бездонное отчуждение. Она здесь, заживо погребенная в сердце ужаса, а в руке — доказательство того, что прежняя жизнь у озера была реальной. Но теперь эта реальность стала недосягаема, как далекие звезды, загорающиеся в густеющей синеве неба.

Дракон заложил новый вираж, и сквозь щель между зубами открылось нечто, от чего дыхание перехватило снова, но уже по другой причине. Впереди, на самом пике, казавшемся неприступной иглой, пронзающей небо, стоял дворец. Тот самый, с рисунка в библиотеке, но в тысячу раз более величественный и пугающий. Он был высечен из самой вершины горы; стены из голубоватого, почти прозрачного льда и темного камня сливались со скалой, а башни терялись в рваных облаках. Цитадель сияла в лучах солнца холодным светом, словно гигантский кристалл, вмурованный в вершину мира. Это была крепость. Тюрьма. Логово зверя.

И они неслись прямо к нему.

Венетия закрыла глаза, сжимая ракушку так, что острые края до крови ранили кожу. Эта боль стала единственной нитью, связывающей с реальностью, не дающей окончательно сойти с ума. Она не молилась и не надеялась. Просто ждала, когда челюсти разомкнутся, и она вывалится в этот новый ледяной ад, который отныне должен стать ее домом.

Полет продолжался, но теперь это было не падение в неизвестность, а целенаправленное движение к финалу пути и началу чего-то нового, страшного, невыразимо чужого. Воздух становился все холоднее, свист в ушах — пронзительнее, а свет, пробивавшийся сквозь клыки, приобрел призрачный оттенок. Путешествие подходило к концу. А вместе с ним заканчивалась жизнь Венетии, дочери мэра Трегора. То, что должно было начаться, принадлежало уже другой девушке — той, что выйдет из пасти дракона.

Глава 5. Ледяной дворец

Сознание возвращалось медленно, нехотя продираясь сквозь мутную, вязкую толщу. Сначала нахлынуло тепло — почти знойное, столь непохожее на тот леденящий холод, что запомнился последним. Затем спина ощутила непривычную мягкость. Это было не нежное полотно девичьей постели в Трегоре и не скользкая, отвратительная плоть в пасти чудовища. Венетия лежала на чем-то утопающем, обволакивающем, словно тело погрузили в облако.

Она заставила себя открыть глаза, и мир поплыл во второй раз за день.

Вместо знакомого потолка с темными балками или бесконечного неба над головой простирался высокий свод, высеченный из цельного куска молочно-белого камня. Он источал собственный мягкий, фосфоресцирующий свет, в котором мерцали сотни вмурованных огоньков — рукотворные звезды призрачного неба. Густой воздух был напоен сложным, дурманящим букетом: сладковатые незнакомые цветы, пряная древесина, ноты ладана и что-то еще — холодное, металлическое, пахнущее свежим снегом на высоте.

Ложе напоминало алтарь. Шелков было так много, что они сливались в водопад переливающихся тканей — цвета увядшей розы, глубокого сапфира, бледного лунного золота. Легкие меха укрывали девушку, щекоча кожу тонким ворсом. Сама она была облачена в струящуюся сорочку из тончайшего белого шелка.

С трудом приподняв голову, Венетия огляделась. Комната поражала размерами: покои в отцовском дворце могли бы уместиться здесь раз пять. Стены, как и потолок, состояли из того же светящегося камня, инкрустированного мозаикой из лазурита, малахита и янтаря. Узоры сплетались в абстрактные вихри, стилизованные горные пики и силуэты летящих существ, слишком вытянутых и изящных для обычных птиц.

На массивном золотом подсвечнике в форме обвивающего змея горели толстые восковые свечи; их пламя стояло неподвижно в застывшем воздухе. У стены расположился туалетный столик из темного полированного дерева, заваленный серебряными гребнями, шкатулками из слоновой кости и флаконами горного хрусталя.

Но самым невероятным было то, что находилось напротив кровати. Стена отсутствовала — вместо нее зияла огромная арка, уходящая в непроглядную тьму. Впрочем, тьма не была пустой: сквозь проем, как через гигантское окно, на нее смотрело ночное небо, усыпанное мириадами звезд — таких ярких и близких, каких не увидишь в долине. Среди них плыла огромная луна в сияющей дымке ледяной крошки. И тогда пришло понимание: она находится на высоте, где облака остаются далеко внизу.

Осознание сдавило горло. Вершина мира. Логово Дракона.

Внезапно из тени выплыли две фигуры. Женщины в простых, безупречно чистых серых одеждах, с лицами непроницаемыми, как маски. Волосы убраны в строгие пучки, руки скрещены на животе. Они не поклонились и не улыбнулись — просто стояли, уставившись на гостью пустыми взглядами, полными безразличного ожидания.

Венетия попыталась сесть, но слабость пронзила тело, а в висках застучало. Она рухнула обратно на подушки, и взгляд упал на собственную руку. На запястье, где всегда висела тонкая цепочка с маминым кулоном, теперь была пустота. Чужая сорочка. Чужая комната. Даже воздух, наполнявший легкие, был чужим.

Она зажмурилась, пытаясь ухватить хоть какой-то обрывок памяти, который вернул бы ощущение реальности. Ледяная вода озера. Золотая точка в небе. Рев. Тьма. Зубы. Но все это казалось теперь далеким кошмаром, отступившим перед лицом новой.

Она была здесь. В неведомом месте. Одна. И тишина вокруг звенела громче драконьего рева.

Одна из служанок, не произнося ни слова, сделала почти неуловимый жест. Вторая тут же склонилась над Венетией, и тонкие пальцы впились в ее плечи, приподнимая. Девушка попыталась вырваться, слабый протестный стон застрял у нее в горле, но ее тело, все еще одеревеневшее от ужаса и слабости, не слушалось. Ее просто поставили на ноги на невероятно мягкий, пушистый ковер, ворс которого тонул между пальцами босых ног.

Она стояла, пошатываясь, чувствуя, как тонкий шелк сорочки трепещет на ее теле от дрожи. Служанки, не глядя ей в глаза, принялись за работу с отлаженной, бездушной эффективностью. Их руки развязали тонкие завязки на ее плечах. Шелк с шипящим звуком соскользнул с ее кожи, упав к ногам безмолвной, стыдливой волной. Венетия инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыть наготу, но одна из женщин мягко, но твердо отвела ее руки.

Она стояла совершенно обнаженная в центре этой невероятной комнаты, под холодными, оценивающими взглядами призраков в серых одеждах. Воздух ласкал ее кожу, и она чувствовала, как по телу пробегают мурашки — не только от прохлады, но и от унизительного осознания того, что она снова выставлена напоказ. Ее кожа, еще не оправившаяся от ледяных объятий озера и грубого прикосновения драконьей пасти, казалась ей чужой, оскверненной.

Не говоря ни слова, служанки взяли ее под руки и повели через арку в соседнее помещение. Здесь воздух был влажным, теплым и густым от пара, насыщенным ароматом цветов и дорогих масел. В центре комнаты в пол был вделан огромный бассейн, высеченный из темно-синего лазурита. Вода в нем была непрозрачной, молочно-белой, и по ее поверхности плавали сотни свежих лепестков — алых, как кровь, и белых, как снег с вершин. От воды исходил соблазнительный, пьянящий жар.

Ее подвели к краю, и прежде чем она успела что-либо понять, руки служанок мягко подтолкнули ее вниз. Венетия погрузилась в жидкость, которая оказалась не водой, а чем-то шелковистым, обволакивающим, словно жидкий бархат. Тепло проникло в самые глубины ее замерзшей души, разжимая сжатые страхом мускулы. Это было почти болезненно приятно. Девушка ощутила, как тяжесть и грязь путешествия буквально смываются с ее кожи.

Служанки вошли в бассейн следом, их серые одежды мгновенно промокли и прилипли к телам, обрисовывая строгие, аскетичные формы. Они не обращали на это никакого внимания. Одна взяла с края ларец с черной, маслянистой пастой, другая — мягкую губку из морской травы. Их руки, ловкие и безличные, снова заскользили по ее телу. Они омывали ее с невозмутимостью жриц, совершающих древний обряд. Намыливали ее грудь, живот, скользили по изгибам бедер, тщательно, но без тени сладострастия омывали каждую интимную черту ее девичьего тела. Венетия зажмурилась, пытаясь абстрагироваться, уйти в себя. Ее собственная нагота под их пристальными, безэмоциональными пальцами казалась ей большим унижением, чем если бы в их взгляде читался восторг или похоть. Это была процедура, очистка предмета перед использованием.

Затем ее заставили выйти из бассейна. Стоя на мозаичном полу, на который с нее стекали струйки молочно-белой жидкости, смешанной с лепестками, Венетия чувствовала себя невероятно чистой и в такой же степени уязвимой. Одна из служанок принялась втирать в ее кожу ароматные масла — цветочные, древесные, с примесью мускуса. Кожа засияла под стать светящимся стенам, каждый нерв на поверхности тела будто ожил, обострился. Другая женщина, тем временем, расчесывала ее распущенные влажные волосы гребнем из слоновой кости, распутывая каждую прядь с бесконечным терпением.

Когда омовение завершилось, Венетию подвели к стойке с одеждой. Нижнее белье из тончайшего белого шелка ощущалось второй кожей. Затем — платье. Не привычное, простое, хоть и дорогое одеяние из Трегора, а сложная конструкция из слоев серебристо-голубой парчи, расшитой жемчугом и крошечными кристаллами, похожими на льдинки. Его надевали как доспех, затягивая на спине десятки шнурков. Тяжелая ткань холодила кожу.