печатная A5
521
18+
Железный засов

Бесплатный фрагмент - Железный засов

Эфироман

Объем:
244 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4483-7276-6

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Представлено на соискание Ленинской премии

«В 1913 году в России было выпито семьдесят два миллиона сто девяносто тысяч ведер водки,

пятьдесят четыре миллиона ведер пива, съедено триста пятьдесят шесть тысяч пудов разварной

осетрины под белым соусом и сто двадцать тысяч пудов котлет-марешаль с трюфелями».

В.-П. Кнауст. «О происхождении человека как животного»

«В современной России все страшно перепуталось».

К. К. Припасов. «Предмет разговора»

«………………………………………………………

…………………………………………………»

Л. Н. Толстой «Анна Каренина»

Часть первая

1.

Зимой 1913 года праздновалось трехсотлетие дома Романовых.

На время торжеств Государь и Государыня с детьми переехали из Царского Села в Зимний Дворец.

Принесения поздравлений Их Величествам свитой, придворными и множественными депутациями происходило в зале рядом с Малахитовой гостиной. Каждый поздравляющий подходил сначала к Императрице Александре Федоровне, кланялся, целовал ей руку и снова делал поклон. Таким же образом он подходил к Императрице Марии Федоровне и только после этого — к Государю. Императрица Александра Федоровна, поджав ноги, сидела на высоком золоченом табурете. Императрица Мария Федоровна стояла на ногах.

По случаю юбилея в Императорском Мариинском театре был парадный спектакль. Государь, Государыни и старшие члены Семейства сидели в большой центральной ложе, намертво перекрытой вооруженными камер-пажами во главе со своим ротным командиром. Публика допускалась исключительно по приглашениям — театр, тем не менее, оказался полон под завязку.

Представлялась опера Глинки «Жизнь за царя». В первой паре мазурки вышла Кшесинская. Государь сделался как будто смущен, однако встрепенулся, расправил плечи и даже подкрутил усы. Лицо его царственной супруги пошло красными пятнами, нервно она теребила жемчужную нитку. По счастью, танец не был затяжным — в последний раз высоко подпрыгнув, экс-фаворитка сверкнула тощими ляжками и удалилась за кулисы. В конце, изображая царя Михаила Федоровича, безмолвно по сцене прошагал известный на всю Россию тенор Собинов.

В Дворянском собрании был дан большой бал. Играл струнный оркестр графа Шереметева под личным его управлением. Бал начался с полонеза. Государь шел с женой петербургского губернского предводителя Сомовой, Государыня — с Сомовым. За ними шли гурьбой Великие Князья с женами петербургских дворян и Великие Княгини с петербургскими дворянами. Великая Княжна Татиана Николаевна танцевала с князем Багратионом-Мухранским, Великая Княжна Ольга Николаевна — со светлейшим князем Салтыковым. Светлейший, танцуя, забыл отстегнуть шашку, и та скрежетала по паркету. Бал был оживленный и красивый.

В один из юбилейных дней в присутствии Их Величеств была отслужена Торжественная обедня.

Великая Княгиня Мария Павловна, в парадной карете с форейторами, приехала в Казанский собор вместе с прибывшей из Германии Великой Княгиней Марией Александровной, герцогиней Кобург-Готской, единственной дочерью Императора Александра II. Выезд был чисто русский — в малиновом с золотом кафтане кучер сидел на золотых с малиной козлах; форейторы дули в трубы, Мария Павловна, свесившись из окна, играла на балалайке, Мария же Александровна била в большой бубен. Лошади шли цугом.

Обедня была архиерейская и потому продолжалась долго.

Осеняя себя крестным знамением, Государь с трудом сдерживал позевоту, Государыня нюхала что-то из склянки, Великий Князь Константин Константинович качался на каблуках и свистел носом. Светлейшая Княгиня обер-гофмейстерина Голицына, генерал-адъютант граф Воронцов-Вельяминов и командир лейб-драгун граф Нирод, проголодавшись, ели просфоры. Наследник, в голубом атаманском мундире, с бриллиантовой Андреевской звездой и бриллиантовым орденом Андрея Первозванного, висевшем на Андреевской цепи, давно просившийся по-маленькому, стал проситься по-большому.

— Бог открывает Себя ясно и полно лишь немногим избранным, — забеспокоился Великий Князь Алексей Александрович.

— Господь творит все, что хочет, когда хочет и как хочет, — повел носом дворцовый комендант генерал Воейков.

— Откровение Божие всегда превышает человеческое понимание, — пожал плечами изящный обер-церемониймейстер граф Гендриков. — Кто познал ум Господень, чтобы судить Его?

— Он безначален, бесконечен, присносущ, неограничен, — показала руками гофмейстерина Нарышкина.

— Никто никогда по существу не сомневался, что Бог есть Личность, — открестился князь Гагарин.

— Бог все предвидит, но не все предопределяет! — закруглил подданных Самодержец.

2.

Натужливо свистали паровозы, платформы ходили ходуном, вагоны лязгали сцепами, бежали и падали пассажиры, жандармы пучились и яростно крутили усы, заиндевелые обвязанные машинисты обнимались с распаренными полуголыми артельщиками, рабочие в поношенных сапогах выдергивали из земли ненужные рельсы, идиотически смеялись встречающие, с тендеров сыпался уголь, пахло мазутом, играли перронные арфистки.

— Кого встречаешь? — кадетский капитан Клюге фон Клюгенау наткнулся на Степана Лукича Биценко, короткого своего знакомого.

— Хорошенькую женщину, — отшутился Степан Лукич. — А ты?

— Рахманинова, — энергически капитан задвигал пальцами. — Сергея Васильевича… Вот и поезд. — Он указал шашкой.

— Берлинский, — присмотрелся Биценко. — Точнехонек!

Через минуту из прибывшего состава стали показываться люди. Рахманинов вышел из багажного вагона, в енотах, с визжавшей собакой на плече.

Напряженно Степан Лукич водил глазами. На перрон по одному сходили пассажиры: вертлявый офицер с мешком через плечо, мужик, державшийся прямо и строго оглядывавшийся, сухая старушка-графиня, слегка улыбавшаяся тонкими губами.

— Получил телеграмму? Здоров? Слава Богу, — вплотную подойдя к Степану Лукичу и близоруко щурясь, она поцеловала его в лицо.

— Cessez!.. Madame la Comtesse!.. — брезгливо Биценко обтер платком щеку. — Вас должен встретить сын… Вы приняли меня за него.

— Действительно… — старушка умышленно притушила свет в глазах, но он светился против воли в ее чуть заметной улыбке, — у меня есть сынок восьми лет, кажется, и я никогда с ним не разлучалась — все мучаюсь, что оставила его. — Она понюхала из склянки.

Подергиваясь и волоча простреленную ногу, из крашеного берлинской лазурью вагона вышел Плеханов, известный Степану Лукичу еще по Моршанску, и, не признав его, укатил на тележке артельщика.

Последним на перрон сошел господин лет сорока с чем-нибудь, в барашковой шубе, крытой синим сукном, и мягкой дорожной шляпе.

— Ленин! — закричал Биценко. — Ленин!

Сблизившись, они обнялись.

— Телеграмму получил… — сбивчиво говорил Степан Лукич. — Я здоров…

— Слава Богу, — отвечал Ленин. — Слава Богу.

Держась друг друга, они вышли из-под огромного вокзального свода.

— Адмиралтейская набережная №12, — приказал Биценко извозчику. — Дом маркиза Паулучи.

— Право же, лучше в гостиницу… к Демуту…

— Ко мне, только ко мне!.. А ты здоров?

— Совершенно здоров, — теребил Ленин ремешки портпледа, — совершенно…

Был зимний брезжущий день. Обшевни неслись по остро разъезженной мостовой. Мелькали зеркальные окна магазинов, эталажи ювелиров и парфюмеров.

Недалеко от Аничкова дворца извозчик подобрал вожжи и стащил треух. Запряженные огромными лошадями, навстречу ехали сани, правил которыми толстый кучер с медалями на груди. В санях сидели двое военных. Один был стройный, с рыжеватой бородкой, второй — старик с хитрющими глазами.

— Царь, — сказал Биценко. — С ним Фредерикс.

Поспешно Ленин стащил шляпу и низко поклонился. Государь ответил, приложив руку к козырьку, министр Двора кивнул Ленину головой.

На набережной, закутанная в байковый платок, стояла баба-селедочница, позировавшая Маковскому. Приплясывая на ветру, коллеге помогали Ге, Семирадский и один из Васнецовых.

Невидимая, под ледяным панцирем, протекала Нева. Дворники сыпали прибаутками. Гувернантки прохаживались с младенцами. Всяческий люд сновал. Хоругвеносцы в галунных кафтанах, с позументами на крестцах, шествовали, сжимая кулаки.

Лихо обшевни пронеслись по снегу и, никого не задев, стукнули в фасад большого доходного дома.

Расторопный швейцар выскочил и помог господам высвободится из-под тяжелой медвежьей полости.


3.

К подъезду №4 царскосельского Александровского дворца одна за другой, позванивая бубенцами, подкатывали разряженные придворные тройки: мелькали разноцветные мундиры, треуголки, портфели.

В приемную набилось множество народу: послы, члены правительства, губернаторы, командующие войсками. Штатские были во фраках с золотыми пуговицами, военный министр приехал в сюртуке, при оружии. Председатель Совета министров старик Горемыкин надел Андреевскую ленту, моложавый министр иностранных дел Сазонов — Владимирскую.

Дворцовый комендант генерал Дедюлин рассаживал вновь прибывших на свободные еще мягкие кресла — к ним тотчас подходил изящный и изысканно вежливый обер-церемониймейстер граф Гендриков.

— Держите себя просто, непринужденно, — наставлял он военного министра Сухомлинова, нервно понюхивавшего из пузырька. — Забудьте вашу военщину и будьте светским кавалером. Представьте, что вы приехали на бал в хорошо знакомый дом.

Просторная светлая приемная убрана была с большим вкусом. На стенах висели живописные полотна, между которыми выделялись небольшой портрет Государя и огромное, во весь рост, изображение Императрицы. В клетках заливались птицы, с лепного потолка свисали гирлянды; небольшой, бил фонтан. В глубине комнаты, развернутые один против другого, стояли рояли: белый и черный. За черным, спиной к вельможам, сидел Рахманинов.

— Так, между прочим… — вспомнил граф Фредерикс. — Ленин в городе.

— Слыхал уже, — шеф жандармов Джунковский подпилил затупившийся ноготь. — Пусть его…

Из кабинета Государя, утираясь, стремительно вышел Великий Князь Алексей Александрович, и сразу дежурный камердинер поманил внутрь обер-гофмаршала графа Бенкендорфа. Потом — предсказателя погоды Демчинского, за ним — протопресвитера армии и флота отца Георгия Шавельского и прима-балерину Рославлеву.

Кабинет Государя был в два окна, из которых не дуло: между оконными рамами имелось электрическое отопление. Посредине комнаты стоял большой стол с альбомами. На стене заметны были две акварели, изображавшие Петра Великого: на одной он нес куда-то маленького Людовика XV, на другой возмужавший Людовик нес в противоположном направлении его самого. В углу стояло знамя Собственного Его Величества Сводного пехотного полка с ликом Спасителя на полотнище и двуглавым орлом поверх древка.

Доклады затянулись до самого обеда.

Отпустив-таки балерину, Государь вымыл руки в уборной комнате и привел в порядок одежду.

Кушанья подавались в сиреневом будуаре Императрицы. Гофкурьеры и камер-лакеи внесли обеденный стол с устрицами, осетровым хрящом в уксусе и котлетами-марешаль.

— Предпочитаю черноморские устрицы заграничным, — повернулся Николай к хорошеньким Великим Княжнам, — и хрящ предпочитаю отечественный, и котлеты-марешаль. Вообще все русское предпочитаю иностранному!

Императрица Александра Федоровна, по обыкновению своему, недомогала и ела полулежа, роняя крошки на вечерний, с кружевами, халат и чудесные жемчуга.

— Терпеть не могу эти приемы, церемонии, торжества! — тяжелой вилкой прихлопнула она устрицу.

— Отчего же, Аликс? — Поспешно Государь отложил номер «Нового времени».

— Ты не помнишь? — пошла Императрица пятнами. — Крещенский злополучный парад в девятьсот пятом?! Стою это я у окна в Зимнем, — она показала Великим Княжнам, — и вдруг: ууууу! бах! дзень! Пуля разбивает верхнее стекло окна, из которого я смотрю.

— 1-я батарея Гвардейской конной артиллерии во время салюта дала залп по дворцу, — поморщился Николай. — Одно орудие было заряжено картечью, оставшейся в дуле после учебной стрельбы. Произведенное дознание не выявило злого умысла… Случайность восьмилетней давности… Стоит ли ворошить!..

Государь сделал знак, и дежурный флигель-адъютант подал ему и Великим Княжнам по удобной золотой кирке.

Рядом находился замерзший пруд, и разбивать на нем лед было любимейшим их занятием.

4.

По ступеням лежал половик на медных прутьях. Пахло жареным луком. Слышались звуки рояля, заглушенные модератором.

— С женой познакомлю, — шумно поднимался Биценко. — Горничная у меня девушка. Канарейка в клетке. Кот. Ты, брат, кота не задевай.

— Я сам мирного характера, курицы не обижу, я никогда первый не начну, за себя я вам ручаюсь, — смеялся Ленин в руку.

Они остановились, Степан Лукич позвонил, квартирная дверь распахнулась — луковый дух окреп, звуки рояля, напротив, исчезли.

Квартира была в пять больших комнат. Из одной, слегка шмыгая юбками, появилась сильно моложавая волоокая брюнетка с хорошо развитым бюстом.

— Она!.. Анастасия Алексеевна!.. Суженая!.. Ряженая! — легко Степан Лукич подбросил жену над головой. — А это — Ленин!.. Люби и жалуй!.. Старик!.. — вспомнил он гимназическое прозвище друга. — Старик!.. Непременно, слышишь, непременно зови его стариком!

Она не присела — просто протянула руку. Ленин пожал чуть коротковатые пальцы.

— Старик, — крикнул Биценко, — у тебя нос в копоти и щеки в паровозной саже!.. Сейчас мыться!..

Примерно получасом позже, взбодрившийся, встряхивая непросохшими еще волосами и роняя с ресниц мелкие капли, в сюртуке с зелеными обшлагами и такого же цвета воротником, приезжий перебегал глазами от одного предмета к другому, осматриваясь в просторной светлой гостиной.

Комната была высокая, аршин в шесть высоты, окна — с переплетами из восьми стекол. Все дышало большим порядком. Мебель по периметру обита была розовым и голубым атласом. На дверях толстыми складками повисали тяжелые драпри. Люстра с фарфоровым резервуаром для керосина покачивалась над головами.

Анастасия Алексеевна, в лиловом платье с длинным шлейфом, четырехугольным открытым воротом и короткими рукавами, оглядывала гостя. Скорее худой, чем полный — с выпуклым в боках черепом, утолщавшимся книзу носом и шедшим через всю голову немецким пробором, он показался ей довольно занятным.

— Приехали, значит, из Германии? — переспрашивала она, не расслышав.

— Именно так, — отвечал он, имея во рту непрожеванную пищу. — Прямиком из Берлина.

— Чем изволили там заниматься? — Она далеко вытянула ноги, и шелковые голубые панталоны с кружевами коварно высунулись из-под платья.

— Отдавал силы разным вопросам дня. — Он посмотрел и улыбнулся бритыми губами.

Степан Лукич, в желтом жилете с бронзовыми пуговицами, задернул розовые кретонные занавески.

— Люди там… какие же?

— Далекие предки наши, — хитро гость сощурился, — полагали, что где-то в тех краях обитают люди с песьими головами. Таковых, признаюсь, не видел. — Мастерски он выдержал паузу. — Со всей ответственностью, однако, могу заявить: встречал неоднократно женщин с лошадиными мордами!

Степан Лукич захохотал так, что на массивной горке с амурами затряслись терракотовые статуэтки.

— Он сызмалетства такой!.. Скажет — отрубит!.. Учителей изображал в лицах!.. Каверзы строил!.. — Биценко дрыгал ногами. — Директор гимназии его самолично розгами!..

С серьезным видом Ленин утерся камчатной, с монограммой, салфеткой. Анастасия Алексеевна надавила пуговицу воздушного звонка. Горничная, смахивавшая на гувернантку, внесла сверкающий мельхиоровый сотейник.

— Котлеты-марешаль! — сняла крышку хозяйка дома. — Разварные груши с рисом!

В простеночном громадном зеркале отражалась марина Айвазовского и два жанра Ге.

— Выходит, ты в Департаменте торговли? — интересовался гость.

— Торговли и мануфактур, — уточнял хозяин.

Горничная вошла с ликером и фарфоровым севрским кофейником.

— Вятичи едят много толокна, — вспомнил Ленин Шаляпина.

Ликер «Кюрасао-шипр» чуть отдавал одеколоном, от кусочков лимона сильно припахивало луком.

Угли рдели в камине.

5.

Выйдя от Императора в некотором раздумье, отец Георгий Шавельский не стал возвращаться в Петербург — совместно с царским духовником протоиереем Васильевым ему предстояло совершить всенощную и литургию в Государевом Федоровском соборе.

«Бог твердыня, — благочестиво размышлял святой отец, — совершенны дела Его и все пути Его праведны; Бог верен и нет неправды в нем; Он праведен и истинен».

Морозец пощипывал уши. Смиренно улыбаясь, Шавельский миновал манеж, казармы гусарского полка и вышел к царскосельскому парку. Дорожки добросовестно очищены были от снега.

— Шесть месяцев отсидел бы в Петропавловской крепости за удовольствие выдрать Распутина! — Боевой старый генерал Гернгросс, в распахнутой шинели, выскочил из боковой аллейки. — Ох и выдрал бы мерзавца!

— Простýдитесь, Александр Алексеевич! — заботливо протопресвитер армии и флота замотал шарф командующему 26-м пехотным корпусом.

Совсем рядом духовой оркестр грянул марш «Под двуглавым орлом». Стройными рядами на отца Георгия шел батальон юнцов.

«Завтра, — отскочил Шавельский, — уж не день ли святого Спиридония?.. Так и есть! — Нагнувшись, он подобрал с земли упавшую бархатную камилавку. — Праздник Пажеского корпуса!.. Готовятся, значит, робяты к Государеву смотру!..»

— Кому какое дело?.. — вкрадчиво сказали за спиной. — Хороший человек стоит подле царской семьи… Пусть себе стоит. Нет же — мешает Распутин кому-то… Как тяжело, как тяжело!..

— Владыко! — протопресвитер повернулся к митрополиту Санкт-Петербургскому Питириму. — Вы гляньте — красота какая!

Под барабанный бой из-за поворота вышел лейб-гвардии Финляндский полк, праздник которого тоже приходился на день святого Спиридония.

— На той неделе, в субботу, — пресвитер Колачев помог отцу Георгию подняться, — сослуживал я в здешнем соборе… Семейство во время литургии стояло на правом клиросе, Распутин — в алтаре. — Варежкой пресвитер сбил с протопресвитера снег. — «Друг» причастился у престола сразу за служителями, а уж после, в обычное время, у царских врат, подобно обыкновенным мирянам, — Семейство. Причастившись, Распутин уселся в кресле, и я, — голос рассказчика дрогнул, — вынужден был поднести хаму просфору и теплоту для запивки. Высочайшие причащались, а негодяй, развалившись, жрал!.. Такое доколе продолжаться будет!

Снежок, пущенный меткой рукой, попал Шавельскому в нос, другой — угодил по затылку. Смеясь, из-за деревьев выскочили министр внутренних дел Хвостов и статс-дама Александра Николаевна Нарышкина.

— Распутинъ, — закричала дама, — благороднейший старецъ, къ нему идут не худшие, а лучшие! Тѣ найболѣе требовательные къ себѣ люди, которые не удовлетворяются компромиссами съ своей совѣстью, какie глубоко страдаютъ въ атмосферѣ лжи и неправды мiра и ищутъ выхода въ общенiи съ людьми съумевшими побѣдить грѣхъ и успокоить запросы тревожной совѣсти!

— Тѣ люди, — зычно поддержал даму кавалер, — которымъ уже не подъ силу одинокая борьба съ личными страданiями, которымъ нужна нравственная опора сильнаго духомъ человѣка!

Протопресвитер заспешил к выходу. Запыхавшийся, его догнал могилевский губернатор Александр Иванович Пильц.

— Вы знаете Распутина, — замахал он пальцем. — Знаете, что он значит теперь. Вы должны понимать, чем грозит распутинская история. Вы должны говорить с Государем. Не сделаете этого — потом публично я заявлю, что напоминал вам о вашем долге, что требовал от вас исполнить его, а вы не пожелали!

Отец Георгий выбежал из царскосельского парка. По улице, туда и сюда, проносились придворные кареты. Не раздумывая, он остановил ближайшую.

В карете ехал князь Александр Андреевич Ливен.

— Российский рубль, — сказал он, — стоит… стоит… как… — с удовольствием директор Дворянского банка выговорил не принятое в обществе словцо.

— Слава Богу! — откинулся на подушки Шавельский. — Слава Богу!

6.

Пройдя сенатскую арку, он вышел на площадь, свернул к Исаакиевскому собору, потом — на Английскую набережную и Галерную улицу.

Галерная была чистой, спокойной. Здесь жили сенаторы, генералы, синодские чиновники. Почти у каждого дома стоял собственный выезд.

На Фонтанке светились дуговые фонари, гремела военная музыка. Офицеры, студенты, гимназисты катались на коньках с барышнями — и вдруг взрыв хохота: желая щегольнуть своим искусством, Рахманинов упал на лед и угодил в полынью.

— Клюква, клюква подснежная! — закричала пронзительно румяная бойкая олочанка.

— Халат, халат! — вторил ей желтолицый старьевщик-татарин.

Ленин отдал прохудившиеся рукавицы, набил рот трескавшейся терпкой ягодой.

У Симеоновского моста бегали дрессированные бойкие крысы — здесь, в цирке Чинизелли, выступал Дуров. По парку Михайловского дворца гулял ветер. В Летнем саду, неопрятный, сидел Крылов. Умерший Кутузов лежал под знаменами Франции в Казанском соборе. Вечный, на Марсовом поле, горел огонь.

В Соляном городке была выставка передвижников. Лучше других смотрелся Ге, хуже Маковский и один из Васнецовых.

Комиссаржевская Вера Федоровна стояла на Садовой. В белоснежном бурнусе с фестонами внизу по борту, белой драповой шапочке, со снежинками на выгнутых длинных ресницах.

— Вы похожи на Пердиту из «Зимней сказки»! — не удержался он.

— Ленин? — Она навела двойной лорнет. — Каким образом вы здесь?

— Сорока на хвосте принесла! — Он заразительно рассмеялся и угостил ее клюквой.

— Умей нести свой крест и веруй! — Она порылась в муфте. — Давайте же сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно. Я — чайка… Нет, не то. Я — актриса. — Она понюхала из флакона.

— В Берлине, — подыграл он, — заинтересованы вами. Спрашивают: какая вы, сколько лет, брюнетка или блондинка. Думают все почему-то, что вы уже немолоды. Одним словом — старая история.

— А я завидую вам, — красиво она двинула рукой. — Вы — один из миллиона, вам выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения. Вы счастливы.

— Я? — прикинул он. — Да для меня слова о счастье все равно что мармелад, которого никогда не ем… Давно интересуюсь, кстати… фамилия ваша какого происхождения?

— Отец мой, — Вера Федоровна указала на небо, — поручик Ржевский, служил по ведомству снабжения армии. Он был комиссаром. Комиссар Ржевский… Давным-давно.

Лошадь с отросшей зимней шерстью пробежала совсем рядом, покосилась на Ленина влажным глазом. Парные и одиночные сани бесшумно скользили по рыхлому снегу, который до наступления оттепели никогда не скалывался с петербургских улиц.

Столичный город застраивался, украшался сооружениями и памятниками архитектуры. На Песках и в Измайловском полку взамен прохилившихся хибарок воздвигались каменные доходные дома. Повсеместно газовое освещение заменялось электрическим. Через Неву вместо разводного деревянного выдвигался массивный Троицкий мост.

На красивейшем в Европе Каменноостровском проспекте, прихрамывая, к Ленину подошел Плеханов.

— Мы, русские, — почесал он ногу, — отличаемся тем, что не ценим своего, восхищаемся всем заграничным, не любим путешествовать по своей стране, предпочитая Французскую Ривьеру и Саксонскую Швейцарию диким красотам Урала, Кавказа, Алтая. А для меня так Нева в тысячу раз прекрасней Бранденбургских ворот, Литейный в пятьсот раз красивее набережной Темзы, аллеи Елагина острова в двести пятьдесят раз краше Бульвара Арлекинов.

— Галерная улица, — подхватил Ленин, — в сто двадцать пять раз представительней Мюнхенской ратуши, Фонтанка в шестьдесят два с половиной раза импозантней Люксембургского сада, Пулковские высоты в тридцать один и двадцать пять сотых раза круче Альп.

7.

— Ваше Величество, — деликатно граф Фредерикс поскреб в дверь, — тут дело такое… шведский король подъезжает… надо бы встретить…

— Черти носят! — Николай заворочался на пружинах. — Чего вздумал?

— Так свадьба завтра.

— Чья еще?

— Великой Княгини Марии Павловны, — министр Двора приложился к склянке, — с сынком ихним, герцогом Вильгельмом.

— Зюдерманландским?

— Зюдерманландским.

— Тогда ладно, — гулко Николай зевнул. — Сейчас встану.

Государь не успел — состав задержали и пустили снова, когда Николай был уже на станции царской ветки.

Король Густав V, очень худой и высокий, вышел из вагона в шведской адмиральской форма и в Андреевской ленте. Николай встречал гостя в конногвардейском мундире, с цепью шведского ордена Серафимов.

— Подзакусить с дороги… — хитро Самодержец улыбался.

Большой Екатерининский дворец сиял огнями. Повсюду были красота и роскошь. В гостиных, залах, вестибюлях придворные кавалеры флиртовали с усыпанными драгоценностями дамами. Присутствовал дипломатический корпус, наличествовали высшие сановники. Шушукались принцы иностранной крови. Застывшие, в парадных меховых шапках с султанами и в белых ментиках, у входа стояли почетные лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка часовые. Внутри выставлен был почетный караул от лейб-гвардейского Кирасирского Его Величества полка, одетый в белые мундиры, белые лосины, ботфорты и золоченые каски с серебряными орлами.

В огромном двухсветном зале был накрыт покоем стол на двести персон. Играли балалаечники Измайловского полка, Великая Княгиня Мария Павловна отплясывала русскую, камер-пажи в такт стучали деревянными ложками, взмыленные гоф-курьеры безостановочно доставляли из кухни разварную осетрину под белым соусом и порционные котлеты-марешаль с трюфелями.

После бокалов водки с пивом обедавшие порозовели, официальность испарилась, атмосфера сделалась непринужденной и даже вольной.

По высочайшему подмигиванию королю подсунули здоровенную полтавскую котлету, изготовленную с перчиком по старинному петровскому рецепту. Откусив, швед поперхнулся и долго кашлял. От широкой души русские смеялись.

— На свадьбу, значит, приехал? — похлопывал Николай по спине Густава. — На свадьбу?!

— Мой син Вилхелм щенится Мари Пафлофн, — смешно коверкал язык иностранец. — Феликий Княжон.

— Мари Пафлофн, — сморщил лоб Государь. — Скажи, — повернулся он к супруге, — это чья же?.. Развелось кровных!

— Мария Павловна и брат ее Димитрий Павлович, — терпеливо приступила Императрица Александра Федоровна, — дети Великого Князя Павла Александровича, твоего дяди… Всѣ дѣти — мистики, всѣ они тянутся къ Богу, какъ цвѣты къ солнцу; всѣ безсознательно влекутся къ небу и одинаково протестуютъ противъ попытокъ горделиваго ума разрушить волшебный замокъ мистицизма, гдѣ все иначе, чѣм на землѣ, гдѣ живутъ ангелы, поющiе славу Богу, гдѣ нетъ ни зависти, ни злобы, гдѣ говорятъ ангельскимъ языкомъ, и надъ всѣм и всѣми царствуютъ небесные законы и Вѣчная Любовь…

— Однако, — поторопил Император, — однако…

— Овдовев, — Государыня продолжала, — Великий Князь Павел Александрович, вопреки твоей воле, женился вторично на баронессе Пистолькорс…

— Пиздолькорс, — расхохотался Николай. — Надо же!

— Ты, — продолжала Государыня, — выслал дядю за границу, а подрастающих Марию Павловну и Димитрия Павловича приняла в дом моя сестра, Великая Княгиня Елизавета Федоровна. Ее муж, московский генерал-губернатор, Великий Князь Сергей Александрович был в девятьсот пятом разорван на куски бомбистом Каляевым. Дядины части долго собирали потом в разных местах, сердце нашли в Кремле, на крыше… После удачного покушения моя сестра удалилась в монастырь, а Мария Павловна с Димитрием Павловичем перешли под мою опеку.

— Так, что ли, Димитрий Павлович завтра женится? — утомился Государь.

— Мария Павловна, — Императрица расставила точки, — выходит замуж.

8.

Когда Биценко спросил у Ленина, зачем, он, собственно, приехал, Ленин покраснел и рассердился на себя за то, что покраснел и не смог ответить. Не мог же он, в самом деле, сказать, что приехал сделать предложение его свояченице, тем более что никакой свояченицы у Биценко не было. Вернее, она была, но, выйдя за моряка, утонула в Балтийском море, когда Ленин был еще ребенком, превратилась в этакое существо превыше земного.

За окном падал снег. Неподвижные, на Неве стояли льдины. Проседая, рессорная повозка провезла груду картонажей. Коллежский регистратор прошел в шинели, не оставляя по себе глубокого следа.

«Туалет… приготовления к балу стоят больших трудов, — подумалось Ленину отчего-то. — Все дамы ставят себе клизму».

С карандашом в руке он склонился над газетой, изучил театральный раздел. Недорого Кшесинская сдавала балкон. Нижинский возбуждал негодование Дягилева. Станиславский взял моду вставлять папиросы в длинную пипку.

Ленин снял верхние брюки, пересел на гарусное полосатое одеяло.

«Мы благословляем государственную власть в России, которая, начиная от помазанника Божия, благочестивого Царя нашего и кончая слугами его, идет на помощь Церкви, препятствует свободе отпадения и совращения, дает время пастырям и пасомым их исправиться и укрепиться, чтобы пастыри, наконец, вошли в свою силу и просвещали бы, и охраняли бы, и спасали бы охраненное ими стадо Божие», — писал священник Потехин.

Перевернувшись на живот, Ленин расположил газету под собой.

«Распутин — это раб Божий: вы согрешите, если даже мысленно его осудите. Исходя из борьбы с неправдою, искореняя малейшие компромиссы с совестью, он старается быть живым воплощением правды Христовой на земле, проповедуемой личным примером жизни», — утверждал некто Жевахов.

На полу, облепленная волосками, лежала роговая шпилька. Свесившись, Ленин прикрыл гадость газетой.

Из коридора донесся голос Степана Лукича и незнакомый, женский. Некоторая происходила возня.

Vous ne l’avez pas vu? — спрашивал Биценко.

Mais non, pas encore,

Je vais vous le montrer…

Ленин отворотился к стене, пристально стал разглядывать висевший над кроватью жанр. Это была картина Крафта «Игра кончена». Перевернутый, лежал стол, валялись на полу шахматные фигуры. Двое мужчин стояли в позах друг против друга: победитель и побежденный. Ликующе, хохотал первый. Униженный, щерился второй. Но было ли произнесено последнее слово?! Рука оскорбленно тянулась к оттопырившемуся карману панталон.

— Старик, ты как тут? — Степан Лукич вошел, оправляя одежду.

— Вот это, — показал Ленин пальцем, — у тебя кто? Знакомые, вроде, лица… Чигорин с Петровым?.. Шифферс и Гармонист?..

— Министр внутренних дел Сипягин, — Биценко выправил раму, — и Степан Балмашев. Второе апреля девятьсот второго года. Русская партия. С жертвами. Комментарии во всех газетах.

— «Пешка в большой игре!» — вспомнил Ленин заголовки. — «Атака Балмашева!», «Остался без фигуры!» и даже «Игра в пульку!».

Оба рассмеялись.

— Пойдем, — Степан Лукич потянул приятеля за ногу. — У нас гости. Я познакомлю тебя с Елизаветой К.

— С Елизаветой К.? — удивился Ленин. — Почему К.?

— Все так ее зовут, — Степан Лукич подернул плечами. — Никто не знает ее настоящей фамилии, вероисповедания, возраста, места проживания и рода занятий. О ней ходят легенды. Загадочная, немотивированная, она появляется во флере тайны и в нем же исчезает. Идем, посмотришь…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.