Бесплатный фрагмент - Жатва

Предисловие автора

Эту книгу я писал в тишине. Не той, в которой живут герои, а той, которую мы сами себе выбираем, когда хотим услышать себя.

В ней нет морали. Нет ответов.

Но есть вопрос: что ты выберешь, когда удобство станет важнее свободы? Когда чип в голове назовут «заботой»? Когда твой голос растворится в миллиарде других?

Мои герои выбрали тишину. И голоса тех, кто не сдался.

А как бы поступили вы на их месте?

Игорь Сивер — создаю иные миры

связывая прошлое и настоящее

с взглядом устремлённым в будущее

Пролог

Фрагменты файлов записи

[ШИПЕНИЕ. ТРЕСК. ЗАПИСЬ]

— Друзья! Добровольный чип — не контроль. Это забота.

Аплодисменты. Люди встают. Женщина в первом ряду плачет.

[СМЕНА КАДРА. ПЛЁНКА ДРУГАЯ]

Роддом. Лампы гудят.

— ТУЖЬСЯ!

Визг. Тишина.

— Нормальный. Чип завтра поставим.

[СМЕНА КАДРА]

Кабинет. Сканер пищит.

— Пусто. ДНК нет. Как будто его не существует.

— Он есть. Вон, орёт же.

[СМЕНА КАДРА]

Комната с мягкими стенами. Женщина с ребёнком.

— Отдай ребёнка.

Она молчит. Ребёнок открывает глаза.

Лампы взрываются. Тьма.

[СМЕНА КАДРА]

Грузовой отсек. Тряска. Ребёнок пристёгнут к креслу. Рядом контейнеры: «БИОМАССА. БРАК».

Пилот заклеивает свой чип скотчем.

— Живой? Довезу.

Ребёнок открывает глаза. Лампочки мигают. Одна. Вторая. Третья.

Взрыв. Жар. Тьма.

[СМЕНА КАДРА]

Ночь. Воронка. Дым. В центре — ребёнок.

По краю спускается женщина. В руке фонарик. На плечах — старая фуфайка.

Она подходит. Протягивает руку.

Ребёнок открывает глаза.

— Ма… ма.

[ТИШИНА]

«Доброта — это роскошь.

Её надо экономить»

Баба Нюра

Глава 1: Голоса

Она проснулась от того, что в голове кто-то плакал.

Негромко, будто издалека. Женщина. Всхлипывала и повторяла одно и то же: «яблоки… в саду пахло яблоками…»

Мария открыла глаза. Потолок серый, в трещинах. В углу расплывалось мокрое пятно — вчера протекло откуда-то сверху. Пятно было похоже на карту.

Она села. Хрустнула шеей. Чип в затылке отозвался короткой болью — будто укусила блоха.

— Заткнись, — сказала она в пустоту.

Голос всхлипнул в последний раз и затих. Надолго ли — хрен его знает.

В комнате пахло сыростью и старой тканью. Четыре шага в длину, три в ширину. Койка, тумбочка, лампа, икона. На стене — фотография. Мать и отец, молодые, обнялись и смеются.

Мария посмотрела на них, потом перевела взгляд на рясу, висевшую на гвозде. Ряса старая, штопаная, прожжённая в нескольких местах. Но чистая. За грязь в храме урезают кредиты.

Она натянула рясу через голову, сунула ноги в кирзачи, подошла к осколку зеркала.

Лицо серое, под глазами мешки, волосы торчат. Двадцать три года, а выглядит на все сорок.

— Красавица, — сказала она отражению.

Отражение промолчало.

Коридор встретил запахом хлорки.

Мария прошла мимо главного зала — оттуда доносилось пение. Прихожане уже собрались, человек двадцать. Все молодые, до сорока, в чистой одежде. Сидели на скамьях, смотрели на пустой алтарь. Над ними, под куполом, парили голограммы ангелов. Огромные, белые, с экранами вместо лиц. На экранах улыбки — тёплые, добрые, такие, что хочется верить.

Один парень обернулся, поймал взгляд Марии. Хотел что-то сказать, но она уже нырнула в служебную дверь.

Дальше начиналось другое.

Запах стал резче. Лампы горели ярко, без души. Конвейер тянулся через весь зал, уходя в печи. Сейчас пустой.

Мария подошла к своему месту. Стол из нержавейки, инструменты в лотке, ведро с водой, тряпки. Натянула перчатки. Резина скрипнула по коже.

Первый труп приехал через десять минут.

Женщина. Молодая, лет тридцать. Лицо спокойное, глаза закрыты. Умерла от отравления — таких сейчас много.

Мария взяла тряпку, намочила в ведре. Вода тёплая, мутная.

— Давай, — сказала она тихо. — Помою.

Женщина молчала.

Мария замерла.

Мать ушла сама.

Тогда, семнадцать лет назад. Лежала, кашляла кровью, таяла на глазах. А потом встала, оделась, подошла, поцеловала в лоб и сказала: «Я ухожу к Творцам».

Марии было десять. Она стояла у ворот храма три часа. Ждала. Потом вернулась в пустую комнату.

Мария моргнула, отгоняя воспоминание. Выдохнула.

— Бывает, — сказала женщине. — Жизнь — говно.

Домыла, одела, нажала кнопку. Конвейер поехал дальше.

После обеда она вышла во двор покурить.

Курить грех. В храме нельзя. Но плевать.

Мария достала мятую папиросу, чиркнула спичкой о стену. Спичка сломалась. Вторая зажглась.

Небо было серое, как всегда. Смог висел над городом плотным одеялом. Где-то там, за смогом, дроны вели свою бесконечную вахту.

Справа, за забором, копошились бомжи — рылись в мусорных баках. Все молодые, лет по двадцать пять. Но уже сломанные, без чипов. Система не забирала их — они были браком.

Мария смотрела на них и вспоминала.

Два года назад. Подворотня. Старик с лицом как высохшая корка. Таких не бывает — все вокруг молодые, до сорока пяти. А этому было лет шестьдесят, может, больше.

Он посмотрел на неё и сказал: «У тебя чип сломан. Ты слышишь их, да?…Ты это, приходи в тишину, там такие же как и ты — сломанные»

Она тогда послала его. Как всех. Защита. Но одно его слово не давало покоя.

— Тишина — повторила она вслух.

Дым от папиросы смешался с туманом.

Где-то далеко завыла сирена. Дрон заметил нарушителя.

Мария докурила, затоптала бычок, пошла обратно.

Вечером, когда смена кончилась, она вернулась в каморку.

Койка, тумбочка, лампа, иконка с треугольником в виде буквы «А» внутри лицо «создателя». Мария посмотрела на пожелтевшее фото с отцом и матерью. Потом легла на койку. Закрыла глаза.

Голоса вернулись.

…яблоки… в саду пахло яблоками…

…не уходи, дочка… я сейчас вернусь…

…трубы, темнота… почему я всё ещё здесь?..

И среди них — новый, тихий:

…там тихо… там нет голосов… там можно жить…

Мария открыла глаза.

— Тишина, — прошептала она. — Северная свалка. Старый коллектор.

Она не знала, пойдёт ли туда когда-нибудь.

Но слово застряло крепко.

За окном темнело.

Где-то в небе зажглась звезда. Или огни шаттла. С такого расстояния не разобрать.

Мария смотрела в потолок и слушала голоса.

А они слушали её.

Глава 2: Падение

Она проснулась от гула.

Не от звука — от вибрации. Что-то прошло сквозь стены, сквозь бетон, сквозь кости.

Мария села. Сердце долбило в рёбра. Чип стрельнул болью — раз, второй.

— Да твою ж…

Гул стих. Осталась тишина. Ватная, как после взрыва.

За окном было светло.

Она подошла к окну.

Небо горело.

Полоса оранжевого, жёлтого, белого — от горизонта до горизонта. Искры сыпались вниз, гасли, не долетев.

— Ни хера себе…

Потом грохнуло.

Звук пришёл с опозданием. Стены дрогнули. Икона упала с тумбочки.

Там, за старой стеной, за пустырём — там что-то горело. Дым поднимался к небу, подсвеченный снизу.

Мария смотрела и не могла отвести взгляд.

В голове крутилось только одно: «Что это?»

Голоса молчали. Впервые.

Она отлепилась от окна, натянула рясу, сунула ноги в ботинки. Ключ — в карман. Фонарик — туда же.

Выскользнула в коридор.

Пусто. Лампы гудят ровно. Никто не вышел, не окликнул.

Она побежала.

Пустырь встретил холодом и запахом гари.

Мария бежала не разбирая дороги — через ямы, через мусор, через ржавые конструкции. Фонарик прыгал в руке, выхватывая из темноты куски бетона, битое стекло, чью-то старую обувь.

Дым становился гуще.

Она перелезла через стену — старую, осыпающуюся. Дальше был только пустырь.

Воронка открылась внезапно. Земля просто провалилась метрах в ста от неё.

Мария остановилась на краю.

В центре, на груде искореженного металла, лежал ребёнок.

Маленький. Голый. Не шевелился.

Она сползла вниз по осыпающемуся краю. Жар обжёг лицо. Закашлялась, прикрыла рот рукавом.

Подошла ближе.

Он лежал на спине, раскинув руки. Глаза закрыты. Худой, тощий, рёбра торчат. Лет пять, не больше.

Мария присела рядом.

— Эй, — сказала она тихо. — Ты живой?

Он не ответил.

Она протянула руку —

и в этот момент он открыл глаза.

Свет.

Они светились. Белым, ярким, как у лампы.

Мария отдёрнула руку.

Он смотрел на неё.

Секунда. Две. Три.

Потом приподнялся на локтях. Посмотрел на свои руки. На небо. Снова на неё.

Шевельнул губами. Слово давалось тяжело, будто он учился говорить заново.

— Ма… ма.

У Марии внутри что-то оборвалось.

— Я тебе не мама, — сказала она. Голос сел. — Ты… ты откуда?

Он молчал. Смотрел.

Свет в глазах пульсировал в ритме сердца.

— Ладно, — сказала Мария. — Вставай. Надо валить.

Она протянула руку.

Он взял. Пальцы холодные, но живые.

Она подняла его на руки. Лёгкий, как пустой контейнер.

— Тяжёлый, — сказала она для порядка. — Пошли.

Он обхватил её шею тонкими руками и прижался лицом к плечу. Дрожал.

Сзади догорал корабль.

Мария полезла вверх по склону.

В голове было пусто. Впервые за семь лет.

Призраки молчали.

Она несла его через пустырь, и он не шевелился. Только прижимался сильнее.

Когда перелезала через стену, он открыл глаза. Посмотрел на неё. И снова закрыл.

В служебный вход проскользнула как тень. Коридор пуст. Лампы гудят вполнакала.

Дошла до своей двери. Ключ вставила с третьего раза.

Захлопнула дверь, прижалась к ней спиной.

Потом опустила ребёнка на койку.

Он открыл глаза. Свет погас — теперь это были просто глаза, серые, усталые.

— Сиди здесь, — сказала Мария. — Тихо. Я сейчас.

Он кивнул.

Она вышла в коридор, прикрыла дверь. Прислонилась к стене.

Сердце колотилось.

— Твою мать, — прошептала она.

И выдохнула.

Глава 3: Утро в храме

Она проснулась от того, что в комнате кто-то дышал.

Не громко, не страшно — просто ровное, спокойное дыхание там, где его не должно быть.

Мария открыла глаза и секунду смотрела в потолок, вспоминая.

Потом повернула голову.

Он сидел на полу, в углу, поджав под себя ноги, и смотрел на неё. Тот самый мальчик. Не сон. Не глюк.

— Твою мать, — выдохнула Мария. — Ты ещё здесь.

Он молчал. Смотрел.

Она села, потёрла лицо ладонями. Голова гудела после бессонной ночи, но чип молчал. Совсем. Впервые за семь лет в голове была тишина.

— Замёрз? — спросила она.

Он не ответил. Но она заметила, как он мелко дрожит. Ночью в каморке было холодно, а на нём — ничего.

— Блин…

Она полезла в ящик.

Там, на самом дне, под старыми тряпками, лежала отцовская фуфайка. Серая, драная, в нескольких местах прожжённая. Мария хранила её просто так — на память.

Протянула ему.

— На, замотайся. Холодно.

Он взял фуфайку, повертел в руках, будто видел одежду впервые. Потом натянул через голову. Фуфайка была огромная — рукава болтались, подол волочился по полу. Он утонул в ней, как в мешке.

— Ничего, — сказала Мария. — Ходи пока так.

Он кивнул. Запахнулся плотнее, перестал дрожать.

— Есть хочешь?

— Не знаю.

— Что значит «не знаю»?

Он пожал плечами. Движение вышло неуклюжим, будто он только учился управлять телом.

— Ладно, — Мария вздохнула. — Сиди здесь. Я схожу за баландой. Дверь запру. Никому не открывай. Если кто-то придёт — молчи и не высовывайся. Понял?

Он кивнул.

— Повтори.

— Не высовываться. Молчать.

— Умный, — буркнула Мария. — Сиди.

Она вышла, заперла дверь.

В столовой было людно.

Очередь за баландой вилась длинная, человек двадцать. Люди стояли хмурые, злые, переругивались из-за места. Кто-то толкнул Марию локтем — она толкнула в ответ, не глядя.

— Слышала? — зашептала стоящая рядом баба. — Ночью звезда падала. Говорят, знамение.

— Знамение, — усмехнулась Мария. — Творцы, небось, какашкой кинулись.

Баба перекрестилась и отодвинулась подальше.

Мария взяла две порции. Лишняя миска привлекла пару взглядов, но никто не спросил. Здесь не принято лезть в чужие дела.

Она вернулась в каморку, заперлась.

Мальчик сидел там же, в углу, закутанный в фуфайку. Не шевелился. Только глаза блестели в полумраке.

— Живой? — спросила Мария.

Он кивнул.

— Ешь давай.

Она поставила перед ним миску. Он посмотрел на серую массу, потом на неё.

— Это еда?

— Ага. Баланда. Синтез. Гадость редкая, но жрать можно.

Он взял ложку. Попробовал. Поморщился.

— Гадость.

— Я же сказала.

Он ел. Медленно, но жадно.

Мария сидела напротив, смотрела.

— Слушай, — сказала она. — Мне тебя как-то называть надо. А то всё «эй» да «ты».

Он поднял глаза.

— Симеон, — сказала Мария. — Нормальное имя. Сойдёт?

Он подумал. Потом кивнул.

— Си-ме-он, — повторил, пробуя на вкус.

— Ага. Запоминай.

Он доел баланду, вытер губы рукавом. Фуфайка всё так же болталась на нём, но Марии показалось… или рукав чуть-чуть не так висит?

Она пригляделась.

Нет. Показалось.

— Сиди здесь, — сказала она. — Я на работу. Вернусь вечером.

Он кивнул.

Она вышла, заперла дверь. Прислонилась к стене.

В голове было пусто. Призраки молчали. Впервые за семь лет.

— Твою мать, — прошептала она. — Во что я ввязалась?

Весь день она работала как автомат.

Тела, вода, мыло, балахон, кнопка. Тела, вода, мыло, балахон, кнопка. Глаза смотрели, руки делали, а мысли крутились вокруг одного: он там, в каморке. Сидит в отцовской фуфайке и ждёт.

В обед она не пошла в столовую. Спряталась в подсобке, закурила прямо в помещении — плевать на датчики.

— Ты чего тут прячешься? — заглянула Зина.

— Голова болит.

— А, — Зина понимающе кивнула. — У меня тоже бывает. От этой работы… — она понизила голос: — Ты слышала? Говорят, инквизиторы сегодня приедут. Весь храм обыщут.

Мария замерла.

— Зачем?

— А хрен его знает. Говорят, что-то ищут. Или кого-то.

Зина пожала плечами и ушла.

Мария докурила, раздавила окурок о подошву. Сердце колотилось где-то в горле.

Инквизиторы.

Она знала, кто это. Высокие, в чёрных рясах, с экранами вместо лиц. Они приходили, когда нужно было «очистить» кого-то от скверны.

Если они придут сегодня…

Мария выдохнула. Работать. Надо работать. Чтобы не привлекать внимания.

Вечером она вернулась в каморку.

Отперла дверь, вошла.

Мальчик сидел под койкой, закутанный в фуфайку. Миска пустая — вылизана дочиста.

— Вылезай.

Он вылез. Фуфайка на нём болталась так же, как утром. Может, чуть меньше?

Нет, показалось.

— Есть хочешь?

— Хочу.

Голос звучал чище. Меньше хрипоты.

Мария смотрела на него и не могла понять. Что-то было не так.

— Симеон, — сказала она. — С тобой всё нормально?

Он посмотрел на неё. Спокойно. Взросло.

— Нормально.

И улыбнулся. Впервые.

У Марии внутри что-то дрогнуло.

— Ладно, — сказала она. — Сейчас принесу баланду. Сиди.

Она вышла, заперла дверь. Прислонилась к стене.

В голове было пусто. Но сердце колотилось.

— Он растёт, — прошептала она. — Или мне кажется?

Она не знала.

Но знала одно: инквизиторы уже близко.

Глава 4: Инквизиторы

Утро началось с тишины.

Не той, к которой Мария привыкла за последние дни, — а липкой, тягучей, какой-то неправильной.

Она вышла в коридор. Заперла дверь. Симеон остался внутри — сидел под койкой, закутанный в фуфайку, и смотрел в стену.

В столовой было пусто. Обычно в это время уже толпился народ. Сегодня — никого.

Мария взяла баланду, села за дальний стол. Ела одна, прислушиваясь.

Тишина.

Потом с той стороны, где главный вход, донеслись шаги.

Мерные. Тяжёлые.

Она замерла с ложкой у рта.

Они вошли в столовую.

Трое.

Высокие. Худые. В чёрных рясах, которые ниспадали ровно, без единой складки.

Лиц нет. Вместо них — экраны. Матовые, с едва заметным свечением. На экранах — улыбки. Ровные, белые зубы, глаза с лучиками морщин. Добрые глаза.

Кибер-инквизиторы.

Мария смотрела в свою тарелку. Жевала. Медленно. Спокойно. Не дёргаться.

Они прошли через зал, не глядя по сторонам. Экраны с добрыми лицами смотрели прямо перед собой. Шаги — чёткие, мерные.

Остановились у двери в служебные помещения.

Один из них повернул голову.

Экран с улыбкой посмотрел прямо на Марию.

— Доброе утро, — сказал он. Голос синтезированный, приятный, как у ведущего детских передач.

Мария кивнула. Не вставая.

— Вы работаете здесь?

— Работаю.

— Сколько?

— Семь лет.

— Хорошая работа. Благочестивая.

Она промолчала.

Улыбка на экране стала шире.

— Вы не видели сегодня утром чего-нибудь необычного? Чужих? Посторонних? Детей, например?

Мария дожевала. Проглотила.

— Детей? — переспросила она. — В храме? Тут только те, кто на Жатву готовится. А те взрослые уже.

— Да, — кивнул инквизитор. — Конечно. Спасибо.

Он отвернулся.

Они вышли.

Мария сидела, не шевелясь.

Ложка в руке дрожала.

Она не пошла в каморку сразу. Слишком рискованно. Вдруг следят?

Пошла в мойку. Надела перчатки. Встала у стола.

Тела привезли через полчаса. Первый, второй, третий. Она мыла, одевала, нажимала кнопку. Руки делали своё дело, а мысли были там — в каморке, где под койкой сидит мальчик в отцовской фуфайке.

В обед заставила себя пойти в столовую. Съела баланду. Посидела с пустой миской, глядя в стену.

Потом вернулась в мойку. Снова тела, вода, мыло, кнопка.

Когда смена кончилась, вышла во двор, закурила.

Руки тряслись.

Докурила, затоптала бычок. Пошла к каморке.

Коридор пуст. Лампы гудят.

Она достала ключ. Отперла дверь.

Симеон сидел под койкой. Увидел её — не шелохнулся. Только смотрел.

— Ушли, — сказала Мария. — Пока.

Он кивнул.

Она села на койку. Посмотрела на него. Фуфайка болталась на нём так же, как утром. Может, чуть иначе?

Нет, показалось.

— Симеон, — сказала она. — Долго мы тут не просидим. Они будут искать. Они не отстанут.

Он смотрел на неё. Молча.

— Надо уходить. Куда-то, где нас не найдут.

— Куда? — спросил он.

Голос звучал ровно. Почти взросло.

Мария вспомнила.

Тот старик. В подворотне. Два года назад.

«Если надоест слушать их одних — приходи. Спросишь Тишину. В старом коллекторе у северной свалки».

— Есть одно место, — сказала она. — Под землёй. Там живут такие, как мы. С чипами сломанными.

— Такие, как ты?

— Такие, как я. — Она помолчала. — Если они нас примут.

Он кивнул.

— Пойдёшь со мной?

Он встал. Подошёл. Протянул руку и коснулся её лица.

Холодные пальцы — по щеке, по скуле, по губам. Легко, будто проверял, настоящая ли она.

— Мария, — сказал он. — Идти.

У неё внутри что-то дрогнуло.

— Ладно, — сказала она. — Завтра ночью.

Она легла на койку. Он лёг рядом, свернулся калачиком под фуфайкой.

Чип молчал. Призраки молчали.

Только сердце колотилось — громко, как отбойный молоток.

Глава 5: Спуск

Она не спала.

Лежала на койке, смотрела в потолок, слушала дыхание Симеона. Ровное, тихое. Обычный ребёнок. Если не знать.

За окном — темень. Где-то выли сирены.

Мария прислушалась.

Никого.

Третий день.

Она думала, обрадуется. Все семь лет мечтала, чтобы они заткнулись. А теперь…

Теперь она лежала и ждала, когда кто-нибудь зашепчет про яблоки. Просто чтобы не быть одной в этой тишине.

Никто не шептал.

Она встала.

— Пошли.

Симеон открыл глаза сразу — будто и не спал. Поднялся. Фуфайка болталась на нём, рукава свисали ниже пальцев, подол волочился по полу. Он запахнулся плотнее и замер, глядя на неё.

— Темно, — сказал он.

— Я знаю. Фонарик есть.

— Я вижу в темноте. Не надо фонарик.

Мария посмотрела на него. В темноте комнаты его глаза светились — слабо, чуть-чуть.

— Ладно, — сказала она. — Тогда я за тобой.

Сунула в карман нож. Взяла фонарик на всякий случай. Оглянулась на фотографию родителей на стене.

— Я вернусь.

Сказала и не поняла — кому.

В коридоре было тихо.

Лампы горели дежурным светом. Пахло хлоркой — ночью здесь всегда пахло хлоркой.

Они прошли мимо мойки, мимо печей, мимо главного зала. Симеон остановился у входа, посмотрел на пустой алтарь.

— Там пусто, — сказал он.

— Знаю.

— Там никогда ничего не было.

— Знаю. Пошли.

Служебный выход. Дверь. Улица.

Ночь встретила холодом и гарью. Где-то за пустырём ещё тлело — остатки корабля. Дым не рассеялся до сих пор.

Мария взяла его за руку. Ладонь холодная, но пальцы сжали крепко.

— Быстро. И молча.

Он кивнул.

Они пошли вдоль стены, потом через пустырь, потом между ржавых конструкций. Мария вела по памяти — северная свалка в той стороне.

Симеон шёл, спотыкался в фуфайке, но не жаловался. Только сжимал её руку и смотрел в темноту.

На углу, за грудой битого бетона, Мария остановилась. Выглянула.

Улица пустая. На перекрёстке висел дрон — красный глаз медленно вращался, сканировал пустоту.

— Подождём.

Дрон висел минуту. Две. Потом качнулся и поплыл дальше.

— Пошли.

Перебежали улицу. Нырнули в проход между зданиями. Ещё двор, ещё руины, ещё забор.

Свалка появилась внезапно.

Горы мусора, ржавых механизмов, битого пластика. Воняло так, что глаза слезились. Где-то шуршали крысы.

— Куда дальше? — спросил Симеон.

— Ищем вход. Старый коллектор. Должен быть здесь.

Она двинулась вдоль забора, вглядываясь в темноту. Фонарик не включала — боялась привлечь внимание.

Симеон шёл рядом. Его глаза светились, освещая дорогу лучше любого фонаря.

— Там, — сказал он вдруг и показал рукой.

Вход. Полузаваленный, заросший. Но видно — сюда ходили.

Из темноты пахнуло сыростью и гнилью.

— Туда? — спросил Симеон.

— Туда.

Мария пролезла первой. Протиснулась в щель между решёткой и стеной, ободрала плечо о бетон.

— Давай.

Симеон пролез за ней. Легко, даже не зацепился.

Внутри — темень. Густая, хоть глаз выколи.

Мария включила фонарик. Луч выхватил ступеньки, плитку на стенах, ржавые поручни.

Пахло сыростью, крысами, дерьмом.

Они спускались долго.

Ступеньки кончились. Пошёл бетонный пол. Вода хлюпала под ногами — ржавая, холодная, по щиколотку.

— Далеко ещё? — спросил Симеон.

— Не знаю. Я тут первый раз.

Он кивнул. Пошёл дальше.

Тоннель расширился.

Впереди показался свет — слабый, дрожащий. Не электрический. Костёр.

— Там люди, — сказал Симеон.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

Они подошли ближе.

Платформа старой станции метро. Костры. Люди. Сидели, лежали, возились у огня. Кто-то спал, кто-то чинил одежду, кто-то просто смотрел в пустоту.

Мария остановилась на краю.

— Ну, — сказала она. — Пришли.

Симеон взял её за руку.

— Страшно? — спросил он.

— Нормально, — соврала Мария. — А ты?

— Нет. — Он посмотрел на неё. Глаза светились ровно, спокойно. — Я с тобой.

Она выдохнула.

— Пошли.

И они шагнули в свет костра.

Глава 6: Тишина

Они шагнули в свет костра — и замерли.

Люди у огня обернулись. Кто-то с интересом, кто-то с подозрением, кто-то равнодушно — здесь, видимо, привыкли к новым лицам.

Мария сжала руку Симеона.

Из темноты выступил мужик — тощий, лысый, с заточкой в руках. Посмотрел на неё, на Симеона, опять на неё.

— Вы кто? — спросил он без злобы, скорее устало.

— Сверху, — ответила Мария. — Ушли.

— От кого?

— От инквизиторов. И от всего остального.

Мужик хмыкнул. Оглядел её с головы до ног. Потом перевёл взгляд на Симеона, закутанного в фуфайку.

— Мелкий какой, — сказал он. — Сколько ему?

— Не знаю, — честно ответила Мария. — Не моё.

— А чьё?

— Ничьё. Со мной.

Мужик смотрел долго. Потом махнул рукой.

— Ладно. Сидите пока. Утром Игнат разберётся.

Он ушёл в темноту.

Мария выдохнула. Подошла к ближайшему костру, села на какой-то ящик. Симеон пристроился рядом.

На них косились, но не гнали.

— Страшно? — спросил он тихо.

— Уже нет, — соврала Мария.

Он кивнул и прижался к ней плечом.

Она обняла его.

И так они сидели, глядя на огонь, пока сон не сморил обоих.

Утром их нашёл Игнат.

Он пришёл сам — худой старик в ватнике, с палкой, на которую опирался при ходьбе. Но глаза живые, цепкие.

— Вставайте, — сказал он, не здороваясь. — Жратва стынет.

Он привёл их к костру, сунул в руки по кружке с чем-то горячим. Жидкость была серая, пахла дымом и травой.

Мария сделала глоток — обожгла рот, но внутри разлилось тепло.

— Спасибо.

Игнат сел на перевёрнутый ящик, закурил какую-то вонючую самокрутку. Смотрел на Симеона. Тот сидел, закутанный в фуфайку, и молчал.

Фуфайка была ему велика. Но уже не настолько, чтобы болтаться мешком. Рукава доходили до локтей, подол — до колен.

— Растёт, — сказал Игнат. Не спросил — сказал.

— Растёт.

— Быстро.

— Быстро.

Игнат хмыкнул. Затянулся, выпустил дым в потолок.

— Я таких не видел. А я, девочка, много чего видел. — Он помолчал. — Сколько тебе лет?

— Двадцать три.

— А мне, — Игнат усмехнулся, — восемьдесят три. Если по-настоящему считать. А по документам — меня вообще нет.

Мария посмотрела на него внимательнее. Восемьдесят три — это невозможно. Наверху таких не бывает. Максимум сорок пять, потом Жатва.

— Как ты… — начала она.

— Как я дожил? — Игнат докурил, затоптал окурок. — Спрятался. Ещё до первой Жатвы, которую я помню. Мне тогда лет двадцать было. Я работал на синтезаторной станции, чип сломался — и меня списали в брак. Думали, сдохну. А я не сдох. Ушёл под землю и сидел тихо, пока сверху всё жужжало.

Он помолчал.

— А когда вылез — никого не осталось. Город стоял пустой. Дома целые, вещи лежат, а людей нет. Только дроны летают и сканируют пустоту. И новые приходят. Молодые. Которых насинтезировали из старых запасов.

Мария слушала, не перебивая.

— Жатва, — продолжал Игнат, — она каждые сорок пять лет. Как часы. Забирают всех, кто подходит. Молодых — на эликсир. Младенцев — для самых старых, для тех, кто наверху уже не вылезает из капсул. А стариков… стариков жгут. На удобрения.

Он сплюнул в костёр.

— Ты, может, думаешь, что стариков наверху много? Нет, девочка. Там стариков не бывает. Там все молодые. Потому что тех, кто стареет, сразу в переработку. Им даже не дают дожить до морщин.

Он перевёл взгляд на Симеона.

— И он — тоже ошибка. Только другая.

Симеон поднял голову. В свете костра его глаза слабо светились.

— Я ничего не помню, — сказал он. — Только обрывки. Свет. Крики. Лицо женщины.

— Значит, вспомнишь, — сказал Игнат. — Когда придёт время.

Он поднялся, опираясь на палку.

— Живите пока. Осваивайтесь. А там видно будет.

И ушёл в темноту, не прощаясь.

Мария смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на Симеона.

— Ты как?

— Нормально. — Он помолчал. — Он странный.

— Он старый, — сказала Мария. — Очень старый. Таких не бывает.

— Значит, бывает, — сказал Симеон. — Раз он здесь.

Они замолчали.

Где-то в глубине тоннеля капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Мария допила свою кружку.

— Пошли смотреть, что тут за жизнь.

Они встали и пошли вдоль платформы.

Тишина была не просто подземельем — это был целый мир.

Люди жили в старых вагонах метро, в палатках из брезента, в нишах, вырубленных в стенах. Кто-то мастерил что-то из металлолома, кто-то чинил старую одежду, кто-то просто сидел у костра и смотрел в огонь.

У всех были сломанные чипы. У всех — своя история. У всех — глаза, в которых читалась либо усталость, либо безумие, либо и то и другое вместе.

Симеон шёл молча, оглядываясь. Иногда останавливался и смотрел на какую-нибудь деталь — ржавую трубу, старый кабель, потухший экран.

— Что ты видишь? — спросила Мария.

— Они спят, — сказал он, показывая на кабели.

— Кто?

— Провода. Они гудят, но тихо. Очень тихо. Как будто спят.

Мария посмотрела на кабели. Обычные провода, старые, покрытые пылью.

— Ты их слышишь?

— Да. — Он помолчал. — Наверху они громче. Там всё гудит. А здесь… здесь тихо.

Они прошли ещё немного. Наткнулись на старый трансформаторный ящик, наполовину вросший в стену. Рядом валялись какие-то приборы.

Симеон остановился. Подошёл к ящику. Протянул руку.

— Не трогай, — сказала Мария. — Мало ли…

Он не слушал. Положил ладонь на ржавый металл.

И вдруг из ящика раздался звук. Слабый, едва слышный писк. Замигала лампочка, которая, казалось, умерла лет двадцать назад.

Симеон отдёрнул руку. Посмотрел на свои пальцы.

— Что это было? — спросила Мария.

— Не знаю, — сказал он. — Я просто… попробовал.

— Что попробовал?

— Разбудить.

Они смотрели на ящик. Лампочка мигнула ещё раз — и погасла. Писк стих.

— Ты можешь включать технику? — спросила Мария.

— Не знаю, — повторил он. — Кажется, могу.

Из-за угла вышел мужик — тощий, злой, с топором в руках.

— Вы чего тут шумите? — рявкнул он. — Ящик старый, не ломайте, нам ещё пригодится.

— Мы ничего не ломали, — сказала Мария.

Мужик посмотрел на Симеона. Потом на ящик. Потом опять на Симеона.

— Это он, что ли, включил? — спросил он тише.

— Не знаю, — сказала Мария. — Может, он.

Мужик смотрел на Симеона долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Марию.

— Ты хоть знаешь, кого привела?

— Знаю, — сказала Мария. — Своего.

Мужик хмыкнул. Сплюнул. Ушёл.

Мария взяла Симеона за руку.

— Пошли отсюда. И больше ничего не трогай, пока я не скажу.

— Хорошо.

Вечером пришёл Игнат. Не один — с ним был Глеб, молодой парень со шрамом через всё лицо и пустыми глазами.

— Слышал про тебя, — сказал Глеб, глядя на Симеона. — Технику будишь?

— Не знаю, — сказал Симеон. — Может быть.

— Покажи.

Симеон посмотрел на Марию. Та кивнула.

Он подошёл к старому фонарю, стоявшему у костра. Фонарь не горел — батарейка села давно. Симеон положил руку на пластик.

Ничего не произошло. Секунда. Две. Три.

Потом фонарь мигнул. Слабо, едва заметно. И загорелся.

Глеб присвистнул.

— Ни хера себе, — сказал он.

Симеон убрал руку. Фонарь погас.

— Я устал, — сказал он.

— Ложись, — сказала Мария.

Он лёг. Свернулся калачиком под фуфайкой. Фуфайка уже не скрывала его с головой — просто укрывала, как одеяло. Он вырос. Заметно.

Глеб смотрел на него.

— Сколько ему? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Мария. — Позавчера был на пять. Сегодня на семь. Завтра… не знаю.

Глеб покачал головой.

— Интересный у тебя пацан, — сказал он. — Очень интересный.

— Он не мой, — сказала Мария. — Он сам по себе.

— Ага, — усмехнулся Глеб. — А то, что он только на тебя смотрит и только тебя слушает — это так, совпадение.

Глеб ушёл.

Мария сидела у костра, смотрела на спящего Симеона. И думала: а ведь Глеб прав. Он действительно смотрит только на неё. Слушает только её. Доверяет только ей.

— Кто ты такой? — прошептала она.

Он не ответил. Только вздохнул во сне.

Сзади, в темноте, кто-то завозился.

Мария обернулась.

В тени, у стены, сидел человек. Тощий, лысоватый, в лохмотьях. Он не смотрел на неё — смотрел на свои руки. Пальцы быстро-быстро крутили какую-то железку. Гайку. Старую, ржавую, но он крутил её так, будто от этого зависела его жизнь.

— Костян, — раздался голос Игната из темноты. — Не пугай людей.

Костян дёрнулся, втянул голову в плечи и забился глубже в тень. Гайка в пальцах закрутилась быстрее.

— Не обращай внимания, — сказал Игнат, подходя к костру. — Он безобидный. Тронутый. На химическом работал, авария была. С тех пор гайку крутит. Успокаивается так.

Мария кивнула. Отвернулась.

Но краем глаза видела, как в темноте продолжает крутиться гайка.

Крутится. Крутится. Крутится.

Глава 7: Знакомство с тишиной

Мария проспала почти до обеда.

Когда открыла глаза, Симеон сидел рядом и смотрел на огонь. Фуфайка на нём сидела плотнее, чем вчера. Рукава уже не болтались — доставали до запястий. Ещё день — и станет мала.

Мария села, потянулась. Затекла спина — спать на ящиках та ещё привычка.

— Есть хочешь? — спросила она.

— Хочу, — ответил Симеон.

Голос звучал чище. Взрослее.

Она кивнула и пошла искать, где тут кормят.

Димон сидел у своего костра.

Лысая голова блестела в свете огня, на черепе — длинный шрам, похожий на молнию. Лицо обветренное, щетина седая, но глаза молодые, цепкие. На коленях — заточка, старая, но наточенная до блеска. Рядом лежала картошка. Настоящая. С кожурой.

Мария остановилась как вкопанная.

— Откуда?

Димон поднял голову, узнал.

— А, новенькая. Садись.

Голос у него был низкий, спокойный. Без злобы.

Мария села на ящик. Симеон пристроился рядом.

Димон чистил картошку медленно, аккуратно, будто делал это всю жизнь. Пальцы толстые, в мозолях, но нож держали уверенно. Шкурка падала ровными полосками.

— Ты Димон, да? Лысый?

— Он самый. — Он усмехнулся, сверкнул щербатым зубом. — А это твой? — кивнул на Симеона.

— Мой.

Димон посмотрел на Симеона долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Марию.

— Странный он.

— Знаю.

Димон хмыкнул, бросил картошку в котелок. Котелок был старый, чёрный от копоти, но целый.

— Я тут десять лет. Видел всяких. Но таких… — Он покачал лысой головой. — Ладно, не моё дело. Жрите давай.

— Димон, смотри, чё нашла!

Девчонка влетела в круг света как маленький ураган.

Лет девяти, не больше. Худая, как щепка, но вся какая-то пружинистая. Рыжие волосы торчат во все стороны немытым одуванчиком. Лицо чумазое, на щеке свежая царапина. В руках — ржавая железка, в которой с трудом угадывалась деталь от старого синтезатора.

Глаза у неё были большие, любопытные. И живые. Очень живые.

— Наташка, ты гений. Где взяла?

— На свалке! — Она гордо выпятила тощую грудь. — Там вчера новый мусор привезли, я покопалась.

Она вдруг заметила Марию и Симеона. Замерла. Уставилась.

— О, новенькие! — сказала она без стеснения. — А вы кто?

— Мария. Это Симеон.

— А я Наташка! — Она подскочила к Симеону, разглядывая его с головы до ног. — Ты чего молчишь? Немой?

— Нет.

— А чё тогда?

— Просто молчу.

Наташка моргнула. Потом склонила голову набок, как воробей.

— Странный ты.

— Знаю.

Она заулыбалась.

— Ладно, потом поговорим. Вы надолго к нам?

— Не знаем.

— Надолго, — сказал Симеон.

Наташка посмотрела на него долго. Потом на Марию.

— Он всегда такой?

— Всегда.

— Класс, — сказала Наташка. — Скучно не будет.

И умчалась дальше, размахивая железкой.

Баба Нюра появилась к обеду.

Откуда она вышла — никто не заметил. Просто возникла из темноты, как привидение. Маленькая, сухонькая, в бесчисленных юбках и платках. Поверх всего — старый залатанный ватник. В одной руке — длинная палка, которой она подпиралась при ходьбе, в другой — огромная кружка с чем-то дымящимся.

Лицо всё в морщинах, как печёное яблоко. Но глаза молодые, зоркие. Такими глазами смотрят те, кто ничего не боится, потому что бояться уже надоело.

Она подошла, оглядела Марию и Симеона с ног до головы, покачала головой.

— Тощие, — сказала она. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Кормить надо.

— Мы не напрашивались…

— А кто говорит — напрашивались? — перебила она. — Я говорю — кормить. У меня баланда есть. Из грибов. Сама вырастила.

Она сунула Марии кружку. Горячую, обжигающую пальцы даже через ткань.

Мария понюхала. Пахло дымом, травой и ещё чем-то… съедобным.

— Спасибо.

— Не за что. — Баба Нюра присела на корточки — тяжело, с кряхтеньем, но ловко. — Ты как, девка, надолго к нам?

— Не знаю. Может, насовсем.

— А он? — Баба Нюра кивнула на Симеона.

— Он со мной.

Баба Нюра посмотрела на Симеона. Долго. Очень долго. Глаза её прищурились, морщины собрались в пучок.

— Ты хоть понимаешь, кто он?

— Нет. — Мария посмотрела на Симеона. Тот сидел, закутанный в фуфайку, и смотрел на огонь. — Но он мой.

Баба Нюра хмыкнула. Встала, опираясь на палку.

— Ладно. Живите. А там видно будет.

И ушла в темноту так же внезапно, как появилась.

— Она всегда такая? — спросила Мария у Димона.

Димон усмехнулся, огладил лысую макушку.

— Баба Нюра? Она тут главная по хозяйству. Если сказала «живите» — значит, приняли. Можешь расслабиться.

Вечером Наташка пришла снова.

Притащила с собой сломанную куклу. Пластмассовую, старую, с оторванной головой и одной рукой. Волосы на кукле были рыжие — такие же, как у самой Наташки.

Она села рядом с Симеоном, сунула куклу ему в руки.

— На, играй.

— Я не умею, — сказал Симеон.

— Научу. — Наташка поджала под себя тощие ноги. — Смотри. Это мама. А это дочка. А вокруг монстры. И мама защищает дочку.

— Как Мария?

Наташка посмотрела на него. Потом на Марию. Потом снова на Симеона.

— Ага. Как Мария.

Симеон посмотрел на куклу. Потом на Наташку.

— У тебя тоже мама была?

Наташка замерла на секунду. Потом улыбнулась — слишком широко, слишком быстро.

— Была. Теперь нет. — Она ткнула пальцем в куклу. — Давай играть, а?

Они стали играть.

Мария смотрела на них и думала: а ведь он впервые разговаривает с кем-то, кроме неё.

В темноте, у стены, крутилась гайка.

Костян сидел в своём углу, поджав ноги, и смотрел на новых людей.

Он был тощий, почти прозрачный. Лысоватый, с бегающими глазами, которые редко останавливались на чём-то одном. Одежда — лохмотья, перемотанные изолентой и верёвками.

Но главное были руки.

Пальцы быстро-быстро крутили старую ржавую гайку. Крутили без остановки, как заведённые. Вправо-влево, вправо-влево. Гайка блестела на тех местах, где стёрлась ржавчина — видно, крутил её давно.

Он смотрел на Марию.

Долго. Очень долго.

Особенно на её лицо. На глаза. На то, как она обнимает мальчика в фуфайке.

Гайка крутилась быстрее.

Потом медленнее.

Потом снова быстрее.

Костян не знал, почему смотрит.

Но не мог оторваться.

Глава 8: Круг своих

Два дня в Тишине пролетели как один.

Мария уже знала, где берут воду, где можно починить одежду, у кого лучше не занимать огниво (у бабы Нюры, потому что потом не вернёшь). Она привыкла к полумраку, к запаху сырости, к тому, что призраки почти не беспокоят — здесь, внизу, они шептали тише, будто тоже уважали тишину.

Симеон сидел у костра и смотрел, как Наташка возится с очередной железкой. За два дня он вырос ещё — фуфайка, которая вчера была почти впору, сегодня снова стала маловата. Рукава доходили только до середины предплечья, штаны болтались где-то ниже щиколоток, но он не жаловался.

— Ты как так быстро растёшь? — спросила Наташка, косясь на него. — Я вот уже год почти не расту. Димон говорит, это от еды.

— Не знаю, — ответил Симеон. — Просто расту.

— А больно?

— Нет.

— А слабо?

— Не знаю.

Наташка вздохнула.

— С тобой не поговоришь. Всё «не знаю» да «не знаю».

— Я знаю другое, — сказал Симеон.

— Что?

Он посмотрел в темноту тоннеля.

— Там кто-то идёт.

Из темноты вышли двое.

Первого Мария узнала сразу — Глеб. Тот самый, со шрамом через всё лицо, что проверял Симеона позавчера. Сейчас он был без автомата, но на поясе висел нож — настоящий, охотничий.

Второй был незнакомый.

Мужик лет сорока, обычный, каких много. Не толстый, не худой, не красивый, не страшный. Руки рабочие, в мозолях. Одет в старый ватник, перешитый на скорую руку. На плече — мешок, из которого торчали какие-то железяки. Глаза спокойные, усталые. Такие глаза бывают у людей, которые уже всё видели и больше ничего не ждут.

Он кивнул Марии, сел у костра и не сказал ни слова.

— Коля, — коротко бросил Глеб, кивая на него. — С верхней Тишины. Лазали, смотрели.

— И что?

Глеб усмехнулся. Криво, через шрам.

— Инквизиторы не спят. Но мы быстрее.

Они сели у костра. Глеб достал самокрутку, закурил. Коля молча развязал мешок и выложил на ящик несколько банок консервов. Настоящих, с этикетками, которые почти стёрлись.

— Охренеть, — выдохнул подошедший Димон. — Где взяли?

— На складе старом, — ответил Глеб. — Инквизиторы не добрались ещё.

— А люди?

— Люди там были. — Глеб помолчал. — Теперь нет.

Баба Нюра подошла, забрала банки, оглядела, покачала головой.

— На ужин оставлю. Не жрать всё сразу.

Она унесла банки в свою нору.

Мария смотрела на Колю. Тот сидел неподвижно, глядя в огонь. Казалось, ему всё равно, где он и что вокруг.

— Он всегда молчит? — спросила Мария тихо у Глеба.

— Всегда, — ответил Глеб. — Если заговорит — значит, случилось что-то из ряда вон.

Коля покосился на них, но ничего не сказал. Только смотрел на огонь.

Мария поймала себя на мысли, что он не моргнул ни разу за всё время, пока они сидели рядом.

Вечером, когда стемнело, к костру подтянулись почти все.

Димон сидел на своём обычном месте, точил заточку. Баба Нюра разливала по кружкам баланду — в этот раз с мясом из консервов. Наташка вертелась рядом, пытаясь выпросить добавку. Костян маячил где-то в темноте — иногда гайка начинала крутиться быстрее, и становилось понятно, что он рядом.

Рядом с Колей пристроился ещё один.

Мария его раньше не замечала — всё время мелькал где-то в темноте, копался в железках. Теперь разглядела.

Тощий, сутулый, с бегающими глазами. Руки в масле и каких-то чёрных разводах, ногти обломанные. Перед ним на ящике лежала куча железок — старые платы, провода, детали. Он ковырялся в них маленькой отвёрткой, то и дело поднося к свету.

— Витёк, — кивнул на него Глеб. — Технарь. Всё чинит, до чего дотянется.

Витёк поднял голову, заулыбался. В улыбке не хватало пары зубов.

— Чинить пытаюсь, — затараторил он. — Тут глушилка была, старая, но можно восстановить. Если вот эту плату заменить, а тут контакты пропаять… Только энергии нет, а так бы я…

Он замахал руками, показывая, что бы он сделал, если бы была энергия.

— Кто учил? — спросила Мария.

— Борман. — Витёк на секунду замер. — Старый инженер. Он говорил: техника не врёт. Врут только люди.

— А где Борман?

Витёк уткнулся в железки. Отвёртка закрутилась быстрее.

— Умер. Давно уже. Я теперь сам. Чиню потихоньку.

Он замолчал.

Мария кивнула. Больше не спрашивала.

Глеб курил, глядя в огонь.

— Что там, наверху? — спросила Мария.

— Готовятся, — ответил он. — Жатва скоро.

— Откуда знаешь?

— Видели. Дронов больше стало. Люди в храмы потянулись. Очереди.

Мария помолчала.

— Сколько осталось?

— Неделя. Может, две. — Глеб затянулся, выпустил дым. — Те, кто хочет уйти, уже уходят вниз. Остальные… ну, вы знаете.

Все знали.

— А мы-то чего? — спросила Наташка тихо.

— А мы сидим тут, — ответил Димон. — Ждём.

— Чего ждём?

Никто не ответил.

Поздно ночью Мария сидела у костра одна.

Симеон спал, закутанный в фуфайку, которая уже не укрывала его до пят. Рядом с ним, свернувшись калачиком, спала Наташка — притащила какие-то тряпки и устроилась рядом, будто так и надо.

Глеб ушёл в свою нору. Коля и Витёк тоже разбрелись кто куда.

Баба Нюра ворчала во сне где-то за ящиками.

Димон сидел у входа в тоннель, смотрел в темноту. Заточка лежала рядом.

Мария смотрела на огонь и думала о том, что сказал Глеб. Жатва. Скоро.

— Тсс-с-с.

Звук был тихий, едва слышный.

Мария обернулась.

Из темноты на неё смотрели глаза.

Они блестели в свете костра, но не от света — сами по себе. Чуть-чуть. Безумные. И в них было что-то… странное.

Костян сидел на корточках в паре метров от неё и смотрел.

Гайка в его пальцах крутилась. Крутилась. Крутилась.

— Чего тебе? — спросила Мария.

Он не ответил. Только смотрел.

Потом медленно, очень медленно, поднял руку с гайкой и показал на неё.

На Марию.

Гайка крутилась быстрее.

— Ты… — прошептал он.

Мария ждала.

Но он замолчал. Опустил руку. И уполз обратно в темноту.

Гайка ещё долго шуршала где-то в углу.

Мария сидела и смотрела на огонь.

Сердце колотилось. Она не знала почему.

Глава 9: Сборы

Утро в Тишине началось с движения.

Мария проснулась от того, что мимо её лежанки кто-то пробежал. Открыла глаза — Наташка тащила куда-то охапку тряпья, чуть не споткнулась о спящего Симеона, выругалась шёпотом и понеслась дальше.

— Что за цирк? — спросила Мария в пространство.

— Сборы, — ответил Димон, сидевший у костра.

Он точил свою заточку. Методично, с каким-то мрачным удовольствием водил камнем по лезвию. Лысая голова блестела в свете огня, шрам на черепе розовел.

— Игнат сказал, сегодня люди наверх пойдут. Проверить, что там.

— Кто пойдёт?

— Глеб, Витёк, ещё Михей. — Димон провёл пальцем по лезвию, кивнул сам себе. — Я бы тоже пошёл, но Игнат сказал — здесь нужен кто-то с головой.

— А ты с головой?

— А ты сомневаешься? — Димон усмехнулся. — У меня голова есть. Лысая, но есть.

Мария села, потянулась. Симеон рядом заворочался, открыл глаза. Фуфайка на нём сидела теперь как влитая — ни мешком, ни в обтяжку. Он вырос ещё. Заметно. Теперь ему можно было дать лет восемь.

— Доброе утро, — сказал он.

— Утро, — буркнула Мария. — Есть хочешь?

— Хочу.

— Уже прогресс, — усмехнулась она. — Раньше говорил «не знаю».

— Я теперь знаю больше, — ответил Симеон просто.

Они пошли к бабе Нюре за баландой.

По дороге наткнулись на Глеба.

Тот сидел на ящике, чистил автомат. Разобранный ствол лежал на тряпке, затвор, магазин, пружины — всё разложено по порядку. Шрам на лице в утреннем свете казался багровым.

Рядом топтались двое.

Первого Мария знала — Витёк. Тощий, сутулый, руки в масле. На поясе у него болталась сумка, битком набитая железками и инструментами. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая детали.

Второй был незнаком. Мужик лет тридцати, тощий, с серым лицом и бегающими глазами. Одет в лохмотья, на ногах — рваные ботинки, перемотанные изолентой. Он мялся в стороне, не решаясь подойти ближе.

— Это Михей, — кивнул Глеб на второго, не отрываясь от автомата. — Со мной пойдёт.

Михей кивнул, но глаз не поднял.

— Коля остаётся. — Глеб ловко собрал затвор, щёлкнул им. — Он не ходок. Он строитель.

— Витёк тоже идёт. Техника может понадобиться.

Витёк закивал, заулыбался щербатым ртом.

— Я всё починю! Если что сломается — я мигом! Борман меня учил, он говорил: техника не врёт, главное — слушать её…

— Хватит, — оборвал Глеб.

Витёк заткнулся, но продолжил улыбаться.

Мария посмотрела на Михея. Тот отвёл взгляд, но потом поднял голову.

— Я Михей, — сказал он. — Если не вернусь… хоть имя запомните.

И усмехнулся. Криво, неловко, будто не умел этого делать.

— Удачи, — сказала Мария.

Глеб усмехнулся.

— Удача тут не поможет. Поможет только если инквизиторы спать будут. А они не спят.

— Тогда чего идёте?

— Надо. — Он пожал плечами. — Игнат сказал — разведка. Если они прочёсывать начнут, мы должны знать.

— А если поймают?

Глеб посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл его на Симеона, который стоял рядом и молча смотрел.

— Не поймают, — сказал Глеб. — Я шустрый.

Михей и Витёк переглянулись, но промолчали.

Баба Нюра кормила их молча.

Налила баланды, сунула по куску хлеба — настоящего, не синтез, из какой-то древней муки, — и ушла в свою нору, даже не попрощавшись.

— Она всегда такая? — спросил Симеон.

— Всегда, — ответил Димон, присевший рядом. — Она добрая, просто не любит это показывать. Считает, что доброта — это слабость.

— А это слабость?

Димон посмотрел на него. На его светящиеся глаза. На спокойное, недетское лицо.

— Ты странный, парень. Сильно странный. — Он помолчал. — Но нет, не слабость. Просто здесь, внизу, доброта — это роскошь. Её надо экономить.

— Как еду?

— Как еду, — согласился Димон. — Или как патроны.

Симеон кивнул, будто понял.

И, кажется, правда понял.

К обеду группа Глеба собралась у выхода.

Их было трое: Глеб, Витёк, Михей. Все при оружии. У Глеба — автомат, у остальных — заточки, ножи, один самодельный арбалет.

Игнат стоял рядом, опираясь на палку, и давал последние наставления.

— Не лезьте, куда не надо, — говорил он тихо. — Если увидят — уходите сразу. Не геройствуйте.

— Я никогда не геройствую, — усмехнулся Глеб.

— Знаю. Потому ты и жив пока.

Игнат похлопал его по плечу и отошёл.

Глеб обернулся к остальным.

— Пошли.

Они исчезли в темноте тоннеля.

Мария стояла у входа и смотрела им вслед.

Рядом маячил Игнат.

— Дойдут? — спросила Мария.

— Дойдут, — ответил Игнат. — Глеб своё дело знает. Он ещё до того, как сюда попал, на зоне сидел. Там быстро учишься выживать.

— На зоне?

— Тюрьма была. Давно. Он человека покалечил. Говорит, за дело. Я не проверял.

Мария посмотрела на него.

— А ты всех тут знаешь?

— Всех, — Игнат кивнул. — Я тут тридцать лет. Кого-то хоронил, кого-то встречал. Ты тоже будешь всех знать, если проживёшь долго.

— А сколько мне осталось?

Игнат усмехнулся.

— Никто не знает, девочка. Может, год. Может, пятьдесят. Главное — не загадывать.

Он развернулся и пошёл обратно.

Весь день в Тишине было тихо.

Слишком тихо.

Мария сидела у костра, смотрела на огонь. Симеон возился с Наташкой — она учила его плести какую-то фигню из проволоки. Коля сидел в углу и чинил старый рюкзак. Димон точил заточку — уже в который раз. Баба Нюра ворчала у котла.

Костян был в своём углу. Гайка крутилась. Крутилась. Крутилась.

Мария ловила на себе его взгляд каждый раз, когда оборачивалась.

Он смотрел. Не отводил глаз.

И гайка крутилась быстрее.

К вечеру вернулся Глеб.

Не один — с ним пришли ещё двое.

Мужик с бабой, оба грязные, перепуганные, с двумя детьми. Пацаны, лет шести и десяти, жались к матери, как котята. У мужика на лбу была кровь, он зажимал рану тряпкой.

— Нашли наверху, — коротко пояснил Глеб. — Прятались в подвале. Инквизиторы их чуть не зацепили.

Мария смотрела на новеньких. Мужик был какой-то дёрганый, всё время оглядывался. Баба молчала, только прижимала детей. Девочка лет семи тащила за собой сломанную куклу с оторванной головой.

— Чипы? — спросил Игнат, подходя.

— Сломаны, — ответил мужик. Голос сел, хрипел. — У всех. У нас с женой давно, у пацанов с рождения. Мы прятались, думали, не найдут.

— Нашли?

— Дрон заметил. Еле ушли.

Игнат кивнул.

— Димон, покажи им, где лечь. Баба Нюра, накорми. Завтра разберёмся.

Новеньких увели. Мария смотрела им вслед.

Девочка с куклой обернулась. Посмотрела прямо на Марию большими, серьёзными глазами. Потом отвернулась и пошла дальше.

— А Михей? — спросила Мария у Глеба.

Глеб помолчал.

— Не вернулся. Напоролись на патруль.

Витёк, сидевший рядом, уткнулся в свои железки. Ничего не сказал.

Мария кивнула.

Больше не спрашивала.

Ночью Мария сидела у костра.

Симеон спал рядом, закутанный в фуфайку, которая теперь была ему мала — рукава не доставали до запястий, ноги торчали наружу.

Рядом, на ящиках, сидела новенькая девочка. Та самая, с куклой.

— Не спится? — спросила Мария.

Девочка покачала головой.

— Как зовут?

— Аня.

— Аня, а куда ты идёшь?

— К маме. — Девочка посмотрела на неё серьёзными глазами. — Мама сказала, что она там, куда все уходят. А я хочу к ней.

Мария сглотнула.

— Мама там, где тепло, — сказала она. — Ты пока здесь побудь. А когда придёт время — увидишь её.

Девочка кивнула. Посмотрела на куклу.

— А её можно с собой взять?

— Можно.

Аня улыбнулась и пошла к своим.

Мария смотрела ей вслед.

Рядом, в темноте, крутилась гайка.

Костян сидел на своём обычном месте и смотрел на неё.

Смотрел долго.

Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд на девочку.

Гайка замерла.

На секунду.

Потом закрутилась снова. Быстрее. Ещё быстрее.

Мария это видела.

И не понимала, что это значит.

Глава 10: Костёр

День тянулся странно.

Мария не могла понять, что её беспокоит, но что-то висело в воздухе — тягучее, липкое, как перед грозой. Люди в Тишине двигались медленнее обычного, говорили тише, чаще оглядывались на вход в тоннель.

— Чего они? — спросила она у Димона, когда тот проходил мимо с охапкой дров.

— А хер его знает, — Димон пожал плечами. — Может, чуют. Звери же.

— Какие звери?

— Мы, — усмехнулся он и пошёл дальше.

Симеон сидел у костра и смотрел на огонь.

Фуфайка на нём была маловата — это стало заметно даже за пару дней. На вид ему можно было дать лет девять-десять.

— Растёшь, — сказала Мария, садясь рядом.

— Да.

— Больно?

— Нет. Просто… странно. Я всё время думаю, что вчера было по-другому.

— Это называется взросление, — усмехнулась Мария. — Только у нормальных людей это лет десять занимает, а у тебя — неделя.

— Я не нормальный.

Мария хотела ответить, но сзади раздался голос бабы Нюры:

— А ну, вставайте оба. Дело есть.

Они обернулись. Баба Нюра стояла, подбоченясь, и смотрела на них с выражением, которое Мария уже научилась распознавать: спорить бесполезно.

— Какое дело? — спросила Мария.

— Пошли, увидишь.

Она повела их в свою нору — закуток, отгороженный от остальной Тишины старыми ящиками и тряпьём. Внутри было тесно, но уютно: горела керосиновая лампа, пахло травами и ещё чем-то тёплым, домашним.

— Садитесь, — баба Нюра кивнула на ящики.

Они сели. Баба Нюра полезла в большой деревянный сундук, стоявший в углу. Крышка скрипнула, и оттуда потянуло запахом нафталина и старости.

— Это вещи моего мужа, — сказала она, не оборачиваясь. — Царство ему небесное. Он тут, в Тишине, и помер. Давно уже.

Она вытащила свёрток, развернула. Внутри оказались штаны, рубаха, тёплый свитер и ботинки. Всё старое, но целое, даже заплаток почти нет.

— На, — она сунула свёрток Симеону. — Меряй. Должно подойти.

Симеон взял вещи, посмотрел на Марию.

— Давай, — сказала та. — Не стесняйся.

Он отошёл за ящики, зашуршал одеждой. Через минуту вышел.

Штаны были чуть длинноваты, рубаха свободна, но свитер сел идеально. Ботинки — почти впору.

— Красавец, — сказала баба Нюра. — Прямо жених.

— Спасибо, — сказал Симеон серьёзно.

— Не за что, — баба Нюра махнула рукой. — Всё равно добро пропадает. А ты расти дальше — может, и остальное пригодится.

Она снова полезла в сундук, вытащила ещё один свёрток.

— А это тебе, — протянула Марии.

Мария развернула. Куртка. Тёплая, кожаная, старая, но крепкая. С нашивками, которых она не понимала — какие-то эмблемы, цифры.

— Мой тоже когда-то молодым был, — сказала баба Нюра. — Носил. Потом растолстел, перестал. А ты худая, влезешь.

Мария надела. Куртка села идеально — будто по ней шили.

— Спасибо, — сказала она. Голос сел.

— Да ладно, — баба Нюра отвернулась, делая вид, что занята сундуком. — Не люблю я это всё. Спасибо-пожалуйста. Живите просто.

Она закрыла сундук, выпрямилась, опираясь на поясницу.

— Всё, идите. Мне ещё к ужину готовить.

Они вышли. Мария шла и чувствовала на плечах тепло чужой памяти. Куртка пахла старым домом, которого у неё никогда не было.

— Хорошая она, — сказал Симеон.

— Да, — ответила Мария. — Хорошая.

Вечером у костра собрались почти все.

Игнат сидел на своём обычном месте, грел руки над огнём. Димон точил заточку — уже в который раз. Глеб чистил автомат, поглядывая на вход в тоннель. Костян крутил свою гайку, сидя чуть поодаль, в тени. Наташка вертелась рядом, пытаясь отвлечь его от гайки, но безуспешно.

Баба Нюра разливала по кружкам своё пойло — горячее, пахнущее травами, чуть сладковатое. Мария взяла кружку, отпила. Обожгла рот, но внутри разлилось тепло.

— Хорошо сидим, — сказал Димон. — Прямо как люди.

— А мы не люди? — спросила Наташка.

— Мы — лучше, — усмехнулся Игнат. — Мы — те, кто выжил.

Наташка хотела спросить ещё, но в этот момент Костян встал.

Медленно, неуверенно, держа в руках две кружки. Подошёл к Марии и Симеону. Поставил кружки рядом. Сел напротив.

Все замолчали. Костян редко подходил к людям сам.

— Это… это от Игната, — сказал он тихо, кивая на кружки. — Чай.

Мария взяла кружку. Симеон тоже.

— Спасибо, — сказала она.

Костян молчал. Крутил гайку. Смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Марию. Долго смотрел. Так долго, что ей стало не по себе.

— Я… я тебя знаю, — сказал он вдруг.

— Мы уже виделись, — осторожно ответила Мария.

— Нет. — Костян помотал головой. — Не здесь. Там. — Он ткнул пальцем в потолок. — Наверху. Давно.

Мария замерла.

— Где?

— Литий-9, — сказал Костян. — Я там работал. До аварии.

Гайка в его пальцах крутилась быстрее.

— Там мужик был… Андрей… он фотку носил… под каской… жена и дочка… маленькая… — Костян сжимал голову свободной рукой, ему было больно. — Он всё смотрел на неё… перед сменой… говорил: «Это моя семья, я к ним вернусь»…

Мария не дышала.

— Потом прораб… он сказал про его бабу… и про дочку… плохо сказал… а Андрей ему вмазал… я видел… — Костян почти шептал. — Все видели. Никто не заступился. А он вмазал. Один.

— А дальше? — голос Марии сел.

— Дальше обвал, — Костян зажмурился. — Он нас вытаскивал. Меня вытащил. Сам не вышел. — Гайка крутилась, крутилась, не останавливаясь. — Я помню… я потом в больнице был… а когда очнулся — его уже не было… завалило…

Тишина. Только костёр трещал.

Костян поднял голову. Посмотрел на Марию. В его глазах — впервые без безумия, без страха. Чистый, ясный взгляд.

— Ты — та девочка, — сказал он. — С фотки.

Мария кивнула. Говорить не могла.

Костян протянул руку. Сжал её пальцы. Холодные, дрожащие.

— Он… он хороший был… настоящий… я помню… — он сглотнул. — Я всё время забываю… а его помню… потому что он… он как ты…

— Я похожа на него?

— Нет, — Костян покачал головой. — Ты похожа на неё. На ту, с фотки. На мать. А внутри — он. Я вижу.

Он отпустил руку. Посмотрел на огонь. Помолчал.

— Я должен был тебе сказать, — добавил он тихо. — А то вдруг завтра… ну, всякое бывает.

— Почему завтра? — спросила Мария.

Костян не ответил. Только усмехнулся и ушёл в темноту, волоча ноги и крутя свою гайку.

Мария сидела, сжимая кружку. Рядом Симеон молча положил голову ей на плечо.

Игнат, сидевший у костра, переглянулся с Димоном. Оба молчали.

Где-то в глубине тоннеля капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Глава 11: Атака

Утро началось не с рассвета — здесь не бывало рассветов. Просто кто-то зажёг лампы, и Тишина проснулась.

Мария открыла глаза и сразу поняла: что-то не так.

Воздух был другим. Гуще. Тяжелее. Пахло не сыростью и дымом, а чем-то чужим — металлом и озоном, как после грозы.

Симеон сидел рядом и смотрел в темноту тоннеля.

— Они идут, — сказал он тихо.

— Кто?

— Те, с экранами.

Мария вскочила. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Сколько?

— Много. — Симеон закрыл глаза. — Очень много. Дроны. Люди. Техника. Они знают, где мы.

Она хотела спросить ещё, но в этот момент с той стороны, где был вход в Тишину, донеслись звуки.

Сначала далёкие, приглушённые. Потом ближе.

Шаги. Много шагов. И гул — низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши.

— ТРЕВОГА! — заорал кто-то в темноте. — ВСТАВАЙТЕ ВСЕ!

Тишина взорвалась криками.

Люди выскакивали из своих нор, хватали детей, стариков, какие-то узлы. Кто-то бежал вглубь тоннелей, кто-то заметался, не зная, куда деваться.

— К выходу! — кричал Игнат, пробираясь сквозь толпу. — В старые коллекторы! Быстро!

Глеб уже был на ногах, автомат в руках. Лицо спокойное, злое.

— Мария! — рявкнул он. — Бери пацана и за мной!

— А ты?

— Я прикрою. ДАВАЙ!

Мария схватила Симеона за руку и побежала.

Тоннель гудел.

Свет ламп метался, прыгал, гас. Люди бежали, падали, поднимались, бежали снова. Где-то позади уже стреляли — глухие очереди, от которых хотелось заткнуть уши.

— Не останавливайся! — орал Глеб, пропуская их вперёд.

Мария бежала, таща Симеона. Он не отставал, не жаловался, только сжимал её руку так крепко, что пальцы немели.

Рядом возникла Наташка. Чумазая, перепуганная, но бежала быстро.

— Куда?! — закричала она.

— Вниз! — Мария кивнула в темноту. — Туда, где вода!

Они нырнули в боковой проход. Стало темно — хоть глаз выколи. Мария споткнулась, упала, больно ударившись коленом. Симеон рванул её вверх.

— Вставай!

Она встала. Побежала дальше.

Сзади раздался взрыв. Земля дрогнула.

— БЕГОМ! — заорал Глеб, нагоняя их.

Они вылетели в большой зал — старую станцию, где ещё недавно горели костры, где сидели люди, где пахло жизнью. Сейчас здесь было пусто.

Только у входа в следующий тоннель стоял Костян.

Он смотрел на них. Гайка в его пальцах крутилась бешено, но глаза были ясными. Впервые — совсем ясными, без тени безумия.

— Туда, — сказал он и показал рукой. — Там вода. Там не пройдут.

Мария рванула к нему. За ней — Симеон, Наташка, Глеб.

— Давай с нами! — крикнула она, пробегая мимо.

Костян покачал головой. Улыбнулся. Странно, спокойно.

— Я вспомнил, — сказал он. — Всё вспомнил.

Он смотрел на неё. На Марию. На дочку Андрея.

— Ты — та девочка. С фотки.

— Костян!

— Беги.

Он развернулся и пошёл обратно. Туда, откуда доносились выстрелы.

Мария хотела рвануть за ним, но Глеб схватил её за шкирку и швырнул в тоннель.

— ЖИВО!

Они бежали.

Вода хлюпала под ногами — холодная, ржавая, по колено. Сзади гремело. Крики. Выстрелы. Взрывы.

Мария тащила Наташку, Симеон бежал рядом. Глеб замыкал, периодически оглядываясь и стреляя в темноту.

— Где Игнат? — крикнула Мария.

— Там! — Глеб кивнул назад.

Игнат вывалился из темноты, прижимая руку к боку. Лицо белое, губы сжаты, под пальцами — тёмное, мокрое.

— Жив! — выдохнул он. — Бегите!

— Ты ранен!

— Переживу! НЕ СТОЙ!

Они бежали дальше.

Потом Глеб вдруг споткнулся, упал лицом в воду. Мария рванула к нему, перевернула. Глаза закатились, из виска текла кровь. Ударили. Сильно.

— Глеб! — заорала она.

Он не отвечал.

— Тащи! — крикнул Игнат, хватая Глеба за вторую руку.

Они потащили его вдвоём. Тяжело, медленно, задыхаясь.

Наташка бежала впереди, держа Симеона за руку.

— Там свет! — закричала она. — Там выход!

— НЕТ! — заорал Игнат. — НЕ ТУДА! ЭТО НАВЕРХ!

Но Наташка уже выскочила в проход.

И в этот момент свет погас.

Не лампы — свет в принципе. Стало черно, хоть глаз выколи.

А когда свет зажёгся снова — аварийный, красный, мигающий — Наташки рядом не было.

Только её крик. Короткий. И тишина.

— НАТАШКА! — заорала Мария.

Она рванула в тот проход, но Игнат перехватил её, рванул назад.

— НЕЛЬЗЯ!

— ТАМ ЖЕ…

— ТАМ ИНКВИЗИТОРЫ! ОНИ УЖЕ ВЗЯЛИ ЕЁ! ТЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕШЬ!

Мария вырывалась, била его, но старик держал — нечеловеческой силой, какой держат только когда на кону жизнь.

— ОТПУСТИ!

— ОНИ УБЬЮТ ТЕБЯ! А ОНА… ОНА УЖЕ…

Игнат не договорил. Просто смотрел на неё. В глазах — боль. Такая, что Мария вдруг перестала вырываться.

— Она… она же ребёнок… — прошептала Мария.

— Она жива, — вдруг сказал Симеон. — Они её не убили.

Все посмотрели на него. Он стоял в воде, бледный, дрожащий, но глаза горели ровно, спокойно.

— Я чувствую. Она там. Но она… спит.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

Мария смотрела на него. Потом на Игната. Потом на Глеба, который висел мёртвым грузом.

— Надо идти, — сказал Игнат. — Сейчас. Пока не нашли.

— А она?

— Мы вернёмся. — Игнат смотрел ей в глаза. — Клянусь. Мы вернёмся за ней. Но не сейчас.

Мария молчала.

Потом кивнула.

Они потащили Глеба дальше.

В темноту. В воду. В неизвестность.

А сзади, где осталась Наташка, всё ещё мигал красный свет.

И где-то там, в глубине, Костян лежал лицом вверх. Глаза открыты. Гайка зажата в кулаке.

Он улыбался.

Глава 12: Новая станция

Они шли по воде.

Не потому что хотели — потому что выхода не было. Тоннель, в который они нырнули, оказался затопленным по пояс, а потом по грудь, а потом вода поднялась до подбородка, и Марии пришлось поднимать Глеба выше, чтобы он не захлебнулся.

— Долго ещё? — прохрипел Игнат, держась за стену.

— Не знаю, — ответила Мария. — Но назад нельзя.

Симеон шёл впереди. В темноте его глаза светились ровно, как два маленьких фонаря, и Мария в который раз подумала: без него они бы тут все сдохли.

— Там, — сказал он вдруг. — Лестница.

Они вылезли на платформу. Старую, полуразрушенную, но сухую.

Глеба уложили на пол. Игнат рухнул рядом, держась за бок.

— Живой? — Мария склонилась над Глебом.

Он открыл глаза. Мутные, но узнал её.

— Где мы?

— Хрен знает. Но живы.

Глеб попытался сесть, поморщился, схватился за голову.

— Башка трещит.

— Тебя огрели, — сказала Мария. — Лежи пока.

Она огляделась. Станция была старая — явно из тех, что построили ещё до всего. Плитка на стенах облупилась, скамейки проржавели, на полу валялся мусор, которому было лет пятьдесят, а может, и больше.

Сзади, из тоннеля, донеслись шаги.

Мария вскинулась, но Симеон покачал головой.

— Свои.

Из темноты вылез Коля.

Молчаливый, в мокром ватнике, с пустыми глазами. Он нёс на плече Витька — тот был без сознания, голова запрокинута, из разбитой брови текла кровь.

Коля опустил его на пол рядом с Глебом, сел сам и закрыл глаза.

Ни слова не сказал.

— Витёк! — Мария подскочила к нему, пощупала пульс. Живой. Дышит.

— Где баба Нюра? — спросила она у Коли.

Коля открыл глаза. Посмотрел на неё долгим, пустым взглядом. Потом покачал головой.

— Не успела.

Голос у него был хриплый, будто он не говорил несколько лет. Мария вообще не была уверена, что слышала его голос раньше.

Коля помолчал. Потом махнул рукой куда-то назад, в темноту тоннеля.

— Там осталась. У котла. Когда стрельба началась — она детей собирала. Чужих. Кричала им: «Бегите сюда!» А сама… — он сглотнул. — Сама не побежала.

Мария замерла.

— Димон где?

— Димон у входа был, — сказал Коля. — Когда мы мимо пробегали, он стоял в проходе. Стрелял. Потом патроны кончились. Он заточку достал и сказал нам: «Давай, валите».

— И всё?

— И всё. — Коля посмотрел на неё. — Больше я его не видел.

Мария стояла и смотрела в темноту тоннеля, откуда они только что вылезли.

Там, в этой темноте, остались Костян, баба Нюра, Димон. И Наташка, которую уволокли инквизиторы.

И ещё десятки людей, которых она даже не успела запомнить по именам.

— Сколько нас? — спросила она тихо.

Игнат пересчитал.

— Мария, Симеон, я, Глеб, Витёк, Коля. — Он помолчал. — Шестеро.

— Было больше.

— Было. — Игнат отвернулся. — Теперь нет.

Мария села на пол, прислонилась спиной к стене.

Симеон подошёл, сел рядом, положил голову ей на плечо. Молча.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально, — ответил он. — Грустно.

— Почему?

— Они были хорошие. Костян. Баба Нюра. Димон. — Он помолчал. — Наташка.

Мария сглотнула.

— Мы вернёмся за ней, — сказала она. — Игнат обещал.

— Я знаю.

Где-то в глубине тоннеля капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Коля сидел у стены и смотрел в одну точку. Глеб лежал без сознания, но дышал ровно. Витёк стонал во сне.

Игнат перевязывал свою рану, морщась от боли.

— Надо идти дальше, — сказал он. — Здесь нельзя оставаться. Они могут прочесать коллекторы.

— Куда? — спросила Мария.

Игнат посмотрел на неё. Потом на Симеона.

— Есть одно место, — сказал он. — Старая станция. Глубже, чем мы сейчас. Там живёт один человек. Он… он такой же, как твой мальчик.

Мария подняла голову.

— Как Симеон?

— Почти. — Игнат усмехнулся. — Он первый. Самый первый. Если кто и знает, что делать дальше — то он.

— Как его зовут?

— Архип.

Игнат поднялся, опираясь на стену.

— Вставайте. Надо идти, пока есть силы.

Коля подхватил Витька, перекинул через плечо. Глеба поволокли вдвоём с Игнатом.

Мария взяла Симеона за руку.

— Пошли, — сказала она.

Они двинулись в темноту.

Сзади осталась вода, кровь и тишина.

Впереди была неизвестность.

Глава 13: Архип

Они шли долго.

Сколько — Мария не считала. Минуты, часы, может, день. В темноте время текло иначе. Только вода под ногами, только стены, только тяжёлое дыхание раненых.

Глеб очнулся, но идти не мог — ноги не держали. Его тащили по очереди. Витёк пришёл в себя, но был слаб, Коля тащил его на себе, молча, стиснув зубы. Игнат держался за бок и хрипел, но шёл сам.

Симеон шёл впереди.

Глаза его светились ровно, спокойно, выхватывая из темноты повороты, провалы, обрывы. Мария смотрела на его спину и думала: без него они бы тут все сдохли.

— Там, — сказал он вдруг. — Свет.

Тоннель расширился.

Впереди показалась платформа. Старая, полуразрушенная, но сухая. В центре горел костёр — маленький, но живой. Рядом сидели люди.

Человек десять. Кто-то чинил одежду, кто-то просто сидел, кто-то спал.

— Свои, — сказал Игнат. — Дальше не пойдём.

Он шагнул в свет и сразу рухнул на колени.

Из темноты выступил старик.

Очень старый. Высохший, как корень. Лицо в морщинах, глаза — как тлеющие угли. Светились. Слабо, но светились.

Он подошёл к Игнату, посмотрел на него, на остальных.

— Живые, — сказал он. — Давно живых не видел.

Игнат поднял голову.

— Архип…

— Помолчи, — перебил старик. — Успеешь наговориться.

Он перевёл взгляд на Симеона.

И замер.

Долго смотрел. Очень долго. Так, что в зале стало тихо — даже костёр, казалось, перестал трещать.

Симеон стоял не шевелясь. На вид ему было лет десять. Может, одиннадцать. Но глаза — не детские.

— Ну здравствуй, — сказал Архип наконец. — Я тебя ждал.

Симеон молчал.

— Давно ждал. — Архип усмехнулся. — Двести лет. Двести лет сидел в этой дыре и ждал, когда придёт кто-то, похожий на меня.

Он шагнул ближе. Протянул руку, коснулся лица Симеона. Легко, будто проверял, настоящий ли.

— Ты как?

— Нормально, — ответил Симеон.

— Сколько тебе?

— Не знаю. — Симеон посмотрел на свои руки. — Месяц назад был маленький. Теперь — вот.

— Быстро, — кивнул Архип. — А я рос гораздо медленнее.

Он обернулся к остальным.

— Тащите раненых к огню. Там есть вода, есть тряпки. Перевяжем, что можно.

Коля молча потащил Витька. Игнат, держась за стену, побрёл следом.

Мария подошла к Архипу.

— Вы… вы тоже такой?

— Такой, — усмехнулся Архип. — Только старый. Очень старый. Настолько старый, что уже не помню, зачем живу.

— Игнат сказал, вы знаете, что делать дальше.

Архип посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Я знаю только одно, девочка. — Он кивнул на Симеона. — Он — ключ. И он сгорит. Быстро или медленно — неважно. Главное — успеет ли открыть дверь до того, как погаснет.

Мария сглотнула.

— Какую дверь?

— Ту, что ведёт к ним. — Архип ткнул пальцем в потолок. — К тем, кто всё это придумал.

Он развернулся и пошёл к костру.

Мария стояла и смотрела ему вслед.

Рядом встал Симеон. Взял её за руку.

— Не бойся, — сказал он.

— Я не боюсь, — соврала Мария.

— Я знаю. — Он посмотрел на неё. Глаза светились ровно, спокойно. — Ты никогда не боишься.

Она хотела ответить, но не нашла слов.

Вместо этого обняла его.

Коротко. Крепко.

И они пошли к огню.

Глава 14: Путники

Они просидели у костра до утра.

Не потому что хотели — потому что сил не было идти дальше. Глеб лежал без сознания, Витёк бредил, Коля сидел рядом с ним и молча менял тряпки на лбу. Игнат перевязал свою рану и теперь дремал, привалившись к стене.

Мария не спала.

Сидела у огня, смотрела на спящих и думала о тех, кто не вышел. Костян с его гайкой. Димон с заточкой в руках. Баба Нюра у котла. Наташка…

Она отогнала мысль.

Рядом сидел Симеон. Он тоже не спал. Смотрел на огонь, и в свете костра его лицо казалось старше, чем было на самом деле.

— Ты чего не спишь? — спросила Мария.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что он сказал. — Симеон кивнул в темноту, где скрылся Архип. — Про дверь. Про то, что я сгорю.

— Он просто старый и страшный. — Мария сжала его руку. — Не слушай.

— Он правду говорит. Я чувствую.

Мария хотела ответить, но из темноты вышел Архип.

Сел у костра, протянул руки к огню. Молча.

Долго молчал. Потом заговорил.

— Мне было пять лет, когда я впервые засветился, — сказал он. — Лаборатория, белые стены, люди в халатах. Они смотрели на меня и записывали цифры. Я думал, они родители.

Симеон поднял голову.

— А они кто?

— Создатели. — Архип усмехнулся. — Те, кто придумал таких, как мы. Они хотели сделать идеальные тела для Клана. Чтобы старые уроды с орбиты могли переселяться в нас и жить вечно.

Он помолчал.

— А я сбежал. — Архип посмотрел на свои руки. — Когда понял, что они со мной делают. Просто ушёл в вентиляцию и пропал. Меня искали, но не нашли. Я был маленький, худой, в любую щель пролезал.

Он помолчал.

— Потом была Тишина. Только тогда её так не называли. Просто подземелье, где прячутся сломанные. Я прожил там двести лет.

— Двести? — переспросил Симеон.

— Двести. — Архип кивнул. — И ни разу не засветился по-настоящему. Ни разу не использовал силу. Просто сидел в углу и ждал.

— Чего ждали?

— Тебя. — Архип посмотрел на него. — Или того, кто придёт после. Я знал, что рано или поздно появится кто-то, кто сможет то, на что я не решился.

Симеон молчал.

— Ты уже засветился, — сказал Архип. — Я вижу. Когда защищал её. — Он кивнул на Марию. — Сколько раз?

— Четыре, — сказал Симеон. — Первый раз — когда фонарь включил. Потом когда инквизиторы пришли. Потом когда нас нашли. И сегодня, когда они прорывались.

— Четыре за месяц. — Архип покачал головой. — Быстро. Очень быстро. Я за двести лет — ни разу.

— Почему?

— Потому что боялся. — Архип усмехнулся. — Боялся, что если засвечусь — сгорю. А я хотел жить. Долго. Очень долго. Даже в этой дыре.

Он помолчал.

— Ты боишься?

Симеон посмотрел на Марию. Потом на свои руки.

— Боюсь, — сказал он. — Но если не светиться — они умрут.

— Значит, будешь светиться.

— Буду.

Архип кивнул. Встал, опираясь на палку.

— Тогда отдыхай. Завтра пойдём дальше. Там есть место, где ты сможешь узнать больше. О себе. О них. О том, зачем тебя создали.

— Куда? — спросила Мария.

— К Ноосфере. — Архип посмотрел на неё. — К старому хранилищу знаний. Там ответы на все вопросы.

Он ушёл в темноту.

Коля сидел у стены, где положили Витька. Тот бредил, метался, но Коля держал его за плечо, не давая сбросить тряпку со лба.

— Воды… — прошептал Витёк.

Коля взял кружку, приподнял ему голову, напоил. Витёк затих.

Коля опустился на ящик рядом. Посмотрел на свои руки.

Большие, в мозолях, с обломанными ногтями. Руки, которые помнили другое.

Он закрыл глаза.

Маленькая комната. Низкий потолок. На стене — икона. Её повесил отец, когда первый раз сходил в храм.

Коле тогда было семь. Он не понимал, зачем этот кусок дерева на стене. Отец объяснял: «Чтобы Творцы видели нашу веру». Коля смотрел на икону и не понимал, зачем Творцам смотреть на их комнату.

Отец ходил в храм всё чаще. Сначала по воскресеньям. Потом каждый день. Приносил домой книги с яркими обложками, на которых было написано про «очищение» и «вечную жизнь». Отдавал последнее на «пожертвования». Мать молчала. Работала в две смены, возвращалась серая, уставшая, без улыбки.

Коля сидел на полу, чинил сломанную табуретку. Учился сам. Никто не показывал. Просто брал в руки сломанное и пытался понять, как оно работает.

Руки запоминали быстрее, чем голова.

— Ты бы тоже сходил, — говорил отец. — Очистился. Творцы принимают всех.

Коля молчал. Он ненавидел этот храм, но сказать не мог. Отец бы не понял. Или понял бы — и тогда стало бы ещё хуже.

Через три года отец собрался.

Надел чистую рубаху, которую мать гладила всю ночь. Поцеловал её в лоб. Потом подошёл к Коле, положил руку на плечо.

— Я в раю, — сказал он. — Не ищи.

На столе осталась записка. Короткая. «Ушёл к Творцам. Простите».

Мать не плакала. Она села на стул — тот самый, который Коля чинил месяц назад, — и смотрела в стену три дня. Потом встала и пошла на работу.

Коля взял записку. Прочитал ещё раз. Сжал в кулаке.

С тех пор он ненавидел храмы. Ненавидел иконы. Ненавидел тех, кто обещает рай тем, кто ещё жив.

Но он молчал.

Через два года мать тоже ушла. Не в храм — просто устала. Легла и не встала.

Коля не плакал. Он взял ящик с инструментами и пошёл чинить то, что ещё можно починить.

Коля открыл глаза.

Рядом Витёк дышал тяжело, но ровно. Костёр догорал. Люди спали.

Коля посмотрел на свои руки. Потом достал из кармана старую железку — какую-то деталь, что Витёк выронил, когда его тащили. Пальцы сами, без мысли, начали крутить, подгибать, подгонять.

Щёлкнуло. Деталь снова стала целой.

Он положил её рядом с Витьком. Тот не проснулся.

Коля откинулся к стене. Закрыл глаза.

Глава 15: Ноосфера

Утром Архип разбудил их сам.

— Вставайте, — сказал он, пиная спящих палкой. — Дорога дальняя.

Глеб застонал, попытался встать и рухнул обратно. Витёк сидел бледный, но в сознании. Коля молча собирал вещи. Игнат держался за бок, но кивнул: иду.

— Тяжёлых оставим здесь, — сказал Архип. — Здесь безопасно. Люди присмотрят.

Он кивнул в сторону нескольких мужиков, сидевших у соседнего костра. Те кивнули в ответ — без слов, по-своему.

— Глеб, Витёк, остаётесь, — сказала Мария. — Мы вернёмся.

Глеб хотел возразить, но даже на это сил не хватило. Только махнул рукой.

Мария, Симеон, Игнат и Архип двинулись в путь.

Коля молча встал и пошёл за ними.

— Ты куда? — спросила Мария.

Коля посмотрел на неё. Ничего не сказал. Просто пошёл дальше.

— Он со мной, — усмехнулся Архип. — Молчаливый, но надёжный. Тащить что-то тяжёлое пригодится.

Мария кивнула.

Они вошли в тоннель.

Архип вёл долго.

Минут двадцать, может, больше. Тоннель петлял, сужался, расширялся, снова сужался. Стены менялись — от грубого камня до идеально гладкого бетона, потом опять камень.

— Здесь строили в разное время, — пояснил Архип, не оборачиваясь. — Самые старые ходы — ещё до всего. Потом метро. Потом бункеры. Потом… другое.

— Что — другое? — спросил Игнат.

— Увидишь.

Они остановились перед стеной. Обычной, бетонной, с трещинами и пятнами плесени. Возле стены валялся какой-то хлам — старые ящики, ржавые трубы, куски арматуры.

— Здесь, — сказал Архип.

— Где? — Мария огляделась. — Стена.

— Не стена. Дверь.

Он постучал палкой по бетону. Звук был глухой, но Марии показалось — или там, за стеной, пустота?

— Симеон, — позвал Архип. — Подойди.

Симеон шагнул вперёд.

— Ты чувствуешь?

Симеон закрыл глаза. Помолчал. Потом кивнул.

— Там гудит. Тихо. Очень тихо. Но гудит. И там… голоса. Не такие, как у призраков. Другие. Они спят.

— Машины, — Архип усмехнулся. — Старые машины. Они всё ещё работают. Сто лет работают. Может, двести.

— Что это?

— Ноосфера, — сказал Архип. — Проект, который должен был спасти человечество. А в итоге его и похоронил.

Он посмотрел на Симеона.

— Ты сможешь открыть?

Симеон положил ладони на стену. Закрыл глаза.

Ничего не происходило. Секунда. Две. Три. Десять.

Потом стена дрогнула.

Не сильно — просто мелкая дрожь, будто где-то глубоко включился мотор. Из трещин посыпалась пыль.

Симеон открыл глаза. Они горели ярко — ярче, чем обычно.

— Они знают, что мы здесь, — сказал он. — Они ждали.

— Открывай.

Симеон нажал.

Стена ушла в сторону. Бесшумно, плавно, будто не тонна бетона, а лист бумаги.

За ней был коридор. Идеально прямой, с металлическими стенами, с лампами под потолком, которые зажглись сами, едва они ступили внутрь.

— Ни хера себе, — выдохнул Игнат.

Они пошли.

Коридор вывел их в зал.

Огромный. Настолько огромный, что терялись границы — стены уходили в бесконечность, потолок терялся в темноте. В центре зала стояла колонна. Молочно-белая, полупрозрачная, внутри пульсировал голубоватый свет. От неё тянулись тонкие нити — к стенам, к потолку, к полу. Будто нервная система гигантского организма.

— Архив «Ноосферы-7», — раздался голос.