электронная
108
печатная A5
493
16+
Зеленый мост

Бесплатный фрагмент - Зеленый мост

Бесплатные сказки дорого стоят

Объем:
326 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4498-6679-0
электронная
от 108
печатная A5
от 493

Зеленый мост

Глава первая. Подарок

1.

— …в новогоднюю ночь лепить снеговиков в Петербурге будет не из чего! Синоптики предупредили, что…

Мокрая Мишка переключила радио на другой канал. Музыка бодро вкрутилась в уши аж до ствола мозга. На набережной никого не было, только она и большая елка, захлебывающаяся под дождем. Елка тряслась на ветру и всеми своими украшениями из желтых, оранжевых и фиолетовых огоньков подавала сигнал бедствия. Мишке тоже впору такой сигнал подавать, да только никто не услышит… Лило как ведра, выплеснутого по ветру. Она спряталась от летящей ледяной воды за постамент елки с новогодними глупыми зайчиками и вытерла лицо. На черную рваную Неву под злым небом было страшно смотреть; другого берега за ливнем не видно — край мира, сумерки, жуть. Ни одному человеку не придет в голову тут находиться.

Но после школы ей было так тошно, так не к кому пойти, что она пришла к мосту. Сейчас в сумерках сквозь ливень его серый ближний пролет и как будто средневековые башни еле угадывались, левобережного пролета не было видно совсем, будто мост уходил в пустоту. Ничего, ничего, уже скоро… Мишку трясло от холода. Надо еще чуточку подождать… Сумерки ж уже, темнота, чего они не включают?! Елка ж уже светится? Значит, скоро…

Вот! Фонари на обоих берегах разом вспыхнули редкими золотыми шариками. Мир стало видно. На пролетах моста потихонечку стал проступать еще даже не свет, а его обещание. Мишка не отводила взгляд, хотя дождь заливал лицо. Свет разгорался, и вот уже видны оба пролета, очерченные слабым зеленым сиянием, едва пробивающимся сквозь ливень. Призрачный зеленый мост соединил берега над страшной Невой, и на миг Мишке стало чуть легче. На миг она поверила, что все будет хорошо.

Но подсветка моста разгоралась все ярче, на нем вспыхнули новогодние золотые и синие огни, и вот уже совершенно обыкновенный Большеохтинский мост сиял белым во всю мочь: «Праздник! Праздник!» Вот только праздник не имел к Мишке никакого отношения.

Она вытерла слезы — или дождь — и посмотрела в сторону дома. Ну нет. Сил идти домой — нет. И она побежала к светофору и, на минуту остановив огромного, слепящего каждой чешуйкой фар мокрого змея из тысяч машин, в каждой из которых разозлился из-за остановки водитель, перебежала дорогу в ярком злобном свете и помчалась меж чужих домов куда глаза глядят.

На проспекте было полно народу, все выглядели бодро, несмотря на проливной дождь и порывы ветра, выворачивающего зонты — тридцатое декабря, завтра праздник.

Мишка устала и очень хотела есть. Ботинки промокли, как ни обходи лужи, шрамы зудели под промокшими джинсами, куртка лишь под рюкзаком на спине оставалась сухой, от холода и сырости колотило — и она свернула в сторону огромного торгового центра, похожего на утюг с лабиринтом внутри. Там хотя б сверху не льет и ниоткуда не дует.

Свет, тепло, толпа, изможденные снегурочки с рекламой пиццы на кокошниках, музыка сквозь музыку в наушниках — посреди молла шло представление, и новым годом грохотало по всем ослепительным этажам. Мишка скорей пробежала в туалет и умыться — из зеркала глянуло угрюмое чудовище с темными кругами под красными глазами. Промокшее чудовище, больше похожее на парнишку. Она сняла куртку, причесалась пальцами — на миг в отражении проступила девчонка, но тут же спряталась. Брови мрачнее, губу чуть презрительней вперед — не до девчачьей красоты.

Крючконосая старушка рядом, похожая на переодетую бабу-ягу, заметив Мишкины гримасы, отодвинулась. Мишка вежливо улыбнулась ей, но улыбка вышла кривая — дрожа кудряшками и подарочными пакетами, бабка-ёжка убежала наружу. Мишка пошла греть ледяные пальцы в сушке для рук. Старух она боялась. Ну, не самих старух, а того, что они в любой момент могут выкинуть что-нибудь ужасное. Например, умереть. А потом над ними будут жужжать мухи… Ой. Мишка развернулась, бросилась опять к раковине и скорей умылась. Вода ледяная, и ее встряхнуло в судороге озноба с ног до головы. Ничего. Ничего, пусть холодно. Пусть холодно, потому что тогда, в доме у бабушки Дины, было жарко, жутко жарко… Пусть сейчас — холодно! Пусть всегда — холодно!

Но терпеть этот холод, конечно, тяжело. Снаружи было полно народу. Орал ребенок в проносящейся мимо коляске, а его мать орала в телефон — слов сквозь музыку не разобрать, только визг. У Мишки подкашивались ноги. Где бы присесть? Зеленый гном в скособочившейся красной шапке сунул Мишке в руки листовку — оказалось, на бесплатный глинтвейн.

В кафе было тише, головокружительно пахло кофе и булками с корицей, толпились люди и оказалось, что к безалкогольному глинтвейну по листовке полагается хоть что-то купить. Мишка растерялась, замерла — но замотанная, в красных пятнах румянца тетечка за прилавком вздрогнула, забрала листовку и протянула Мишке большую кружку за так. Улыбнулась:

— С наступающим!

И как раз освободилось место в темном углу — зато у батареи. Мишка приткнула к ней куртку, села и, обхватив горячую кружку, едва не сунула туда нос. Корица, имбирь, всякие пряности в красной горячей сладкой жиже… Жить стало легче. Полкружки сразу — внутри тепло. Спохватилась поставила — надо растянуть, не сидеть ж с пустой кружкой.

Вспомнила, что в рюкзаке на дне остатки шоколадки, полезла — и наткнулась на проклятый учебник геометрии. А дома не менее проклятые алгебра, физика, английский и еще всякая мелочь вроде ОБЖ… Снова стало тошно и обидно: ну, вот удавалось же не думать о школе почти что десять минут! У всех нормальные каникулы, а у нее одни двойки, как черные пятна в глазах… Ну, как у всех: Таньки-фигуристки по алгебре, у пары пацанов в классе еще по сколько-то двоек в четверти, но такой могильный курган, как у нее — ни у кого. Чемпионка. И то по истории, по географии, по истории СПб, по музыке — добренькие учительницы в счет прежних заслуг нарисовали тройки за «с новым годом». За «хорошая девочка равно плюс балл», вот только Мишка давно уже перестала быть «хорошей девочкой». Нет, она не хамила, музыку на уроках не слушала, не приходила в школу, как Танька Надземновская, в розовой толстовке с блестящими буквами «want love?», вызывающей бешенство у школьных взрослых. Терпела школьную скуку и одноклассников. Ничего плохого не делала. Но «Хорошая девочка» в ней сдохла и воняла так, что учителя сперва отводили глаза и морщились, а потом и вовсе перестали ее замечать. Никто из них больше не смотрел ей в глаза на уроках, да и она перестала на них смотреть. Как и на доску, на экран проектора, в учебник, в тетрадь — или даже в окно. Просто сидеть за партой и никого не трогать, ни с кем не разговаривать, почти не шевелиться, ни о чем не думать, ни на что не смотреть — все, для нее достаточно. Если ругают, вот как учитель геометрии сегодня — отключить слух. На перемене встать у стенки, уткнуться в телефон, чтоб не приставали, замереть. Хорошо, что на переменах так шумно.

А теперь главная завуч говорит, что с таким количеством двоек в четвертях никто ее к экзаменам не допустит. Классная руководительница дала листок со списком всех училищ города, где принимают на базе восьмого класса: «Давай, присматривайся». Мишка, конечно, листок скомкала и выкинула, но теперь думала, что, наверно, зря. Какая разница, где сидеть за партой и ни на кого не смотреть. Шоколадка какая-то горькая…

— Девочка, можно присесть?

Мишка вздрогнула и, побоявшись взглянуть, кивнула женщине в черном. Конечно, в переполненном кафе каждое место на счету. Черная женщина поставила чашку с эспрессо, села:

— С наступающим, девочка, спасибо.

Может, «с наступающим» — это волшебный пароль? Или голос, в котором кроме вежливости, сияли и сила, и тепло — волшебный? Мишка подняла голову и посмотрела: в годах, красивая и уверенная, аж мурашки скатились по спине. Вот бы стать такой когда-нибудь. К таким женщинам можно приблизиться только случайно, вот из-за толкотни в кафе: как там по обществознанию, другая социальная страта? Пахло от нее безнадежно далекими, счастливыми и солнечными мирами. Мишка пересилила робость, ответила:

— Не за что, и вас с наступающим.

Та кивнула, не отрываясь от телефона. Что ей до Мишки…

— У тебя красивый голос, — вдруг сказала женщина, не глядя. — Ты можешь быть обаятельной, но не хочешь.

— А зачем? — всерьез спросила Мишка.

— А затем, что только жалким подросткам бесплатно дают безалкогольный глинтвейн, — усмехнулась женщина, остро взглянув. — Да и то лишь под новый год. Или ты и дальше собираешься жить на подачки?

Мишка чуть не вскочила, чтоб убежать. Ну, а дальше что? Идти по ослепительным новогодним этажам под музыку и писк терминалов, списывающих щедрые денежки, мимо и мимо праздничных людей, бессильно шипя всякие гадости про эту женщину, которая, между прочим, права? Глинтвейн ей подарили потому, что она правда жалкая.

— Ваш разговор — это тоже подачка, — подумав, сказала Мишка. — Какое вам до меня дело?

— Так жалко же, — кивнула женщина. — Маленькая, мокрая, один на один с жестоким миром, — она усмехнулась. — С проблемами какими-то в семье и в школе. Но ты пойми, долго жалеть не будут — вот выйдешь из этого возраста, который все помнят, как ужасный, и никому даже случайно дела не будет.

— Я знаю, — Мишка вспомнила про маму, до которой точно никому не было дела. Иногда даже самой Мишке. — Дело есть только близким, да и то не всегда. А бесплатно люди только за какую-нибудь выгоду друг другу помогают.

— А тебе не помогает никто, потому что выгоды от тебя никакой, — она снова усмехнулась. — Ну, что у тебя есть, что ты могла бы поменять на внимание и поддержку?

— Людям нравится помогать, потому что тогда они чувствуют себя более значимыми, — кое-как выразила Мишка впечатление от всего этого странного разговора. — Так что просто есть… жалкая я.

— Умница, — кивнула женщина. Какой у нее все-таки острый, колющий взгляд. — То, что нам кажется бескорыстием, иногда им вовсе не является. Но это все слишком сложно накануне нового года. В это время принято улыбаться и дарить подарки, — усмехнувшись, она вынула из сумочки белую картонную коробочку и положила на стол: — Денег это не стоит, не пугайся. Просто тебе нужно немножко уверенности, вот я это тебе и дарю.

— Но…

— Хотя следует добавить немного стойкости и цепкости ума, — она задумчиво постучала идеальным, но без следов лака, ногтем по крышке коробочки. — Знаешь, если не включить мозг в твоем возрасте, мир потом окажется мерзким, — она подтолкнула коробочку к Мишке и поднялась: — До свидания, медвежонок! Будешь умницей — увидимся!

Кофе ее остался нетронутым.

«Медвежонок»? Откуда она знает?! «Увидимся»?


На улице стояла тьма в рыжих пятнах фонарей. Дождь неостановимо лил и лил, ветер порывами гнал воду в лужах, хлестал по ним невидимой метлой, и Мишке на миг стало интересно, не закрыли ли сегодня дамбу, как неделю назад, когда погода была вот такая же, и всем на телефон пришло штормовое предупреждение. Как специально для нее, потому что всю эту неделю и дома, и в школе в ее жизни бушевало наводнение, очень похожее на видео с дамбы: во мраке, прорезанном прожекторами, злые огромные волны бьются в белый батопорт, едва не перехлестывая, и грохот жуткий, аж хочется съежится и исчезнуть. А ее настиг такой же шторм из учительских выговоров, двоек, позора и тухлой тишины на бессмысленных последних уроках четверти, скандалов дома, сидения, под вопли и грохот игр младших, за письменным столом над нерешаемым уравнением, пока в голове не начинают жужжать жуткие мухи — из-за них, мух этих мерзких и жирных, потом бессонница всю ночь и жуткий мертвый сон перед утром, такой глубокий, что мама едва могла ее растолкать и выгнать в школу.

Да, исчезнуть бы, укрыться хоть где-то. Но куда тут исчезнешь. Сбежать из дома — такой дурой она не была. Найти маленькую зеленую дверку в волшебную страну, где она станет златовласой принцессой и будет кататься на фиолетовом драконе высоко-высоко над заросшими лесом волшебными горами? Ага. А чтоб дракон какал бабочками, тоже включить? Да не надо ей на самом деле никаких сказок. Ей бы уголок, чтоб спрятаться ото всех и всего. В тишине.

Ветер мокрой тряпкой хлестнул по лицу, и она очнулась. Темно, фонари зажглись — надо домой. Кстати подкатил автобус, а проездной вот он, в рюкзаке… В автобусе противно пахло мокрыми людьми, табаком от кондуктора, но все лучше ехать, чем брести под дождем по лужам.

В рюкзаке лежит и белая коробочка. Как женщина ушла, Мишка хотела встать и уйти, не трогая подарок, понимая, что с ней просто пошутили. Чудес не бывает. Отпила остывший глинтвейн — кисло и противно. Подумала. Потом из любопытства все же открыла коробочку: там лежал узенький черный браслетик из чего-то вроде пластмассы. На свету чернота немного отливала синими искрами, а сам браслетик почти ничего не весил. Но, в общем, стильный. Подобные штуки иногда дают в дорогих магазинах одежды в подарок за покупку, вот и этой даме в черном, тоже, наверно, дали, а он, копеечный такой, ей ни к чему. Вот и подарила жалкому подростку. Подачка. Сама виновата… Пусть будет, пусть напоминает, как стыдно быть жалкой. Да и в самом деле уверенности со стойкостью где-то бы раздобыть, и Мишка спрятала коробочку с браслетом в рюкзак.

Пока бежала с остановки до дома, куртка опять промокла на плечах и груди, и джинсы — насквозь. Казалось, кто-то с неба нарочно выцеливает ее пожарным шлангом и злой ледяной водой промывает от последнего тепла. Это так невыносимо — когда холодно! Хотелось заплакать, но она укрепилась и добавила скорости. Пусть небо рыдает взахлеб, а она — не будет. В подъезде охватило влажной духотой. В лифте лужа — со всех натекло. С Мишки тоже вон капает. Ну и что.

— Ну, что, исправила?! — мама торопливо вышла в прихожую, хотя Мишка вошла бесшумно. — Да что молчим? Нет?!

— Нет, — Мишка мотнула головой. — Мам, куда куртку повесить? Сырая насквозь. И ботинки вот…

— На репетитора денег отец не даст, — мама забрала куртку. — И так от тебя одни расходы, а толку — ноль. Напихай вон в ботинки газет и поставь к батарее, но не близко. И давай в душ, а то простудишься, Катюшку с Митей заразишь, мне только этого не хватало. Одни проблемы от тебя…

Ну да. Одни проблемы. Мишка сама — целиком одна большая проблема. И помощи ни от кого не дождешься, это она еще летом поняла, когда в жару… Мухи… Да что там летом — куда раньше, в тот жуткий новый год на даче пять лет назад. Когда в соседней комнате звонили новогодние куранты, а она… В темноте…

— Ноги в тазике с марганцовкой подержи! — добавила мама в спину. — И лекарства потом намажь погуще!

Как будто Мишка сама не знает, как быть со шрамами. Ну ладно, спасибо, что мама вообще про это помнит.


2.

Тридцать первого декабря, бесснежным тусклым утром родители собрались, прихватили с собой младших и уехали на дачу. А «эту дуру» Мишку оставили наедине с учебниками, мол, никакого «нового года» и подарков не заслужила, сиди учи, дебилка. Хлеб, молоко, овсянка, сосиски, яйца в холодильнике есть, с голоду не помрешь, а проверять будем видеозвонками, и попробуй только уйти из дома! Наступила тишина.

И она поняла, что случилось чудо.

Тихая, тишайшая тишина. Ни Катькиных с Митькой воплей, ни родительских разборок. Ничего. Лучший новогодний подарок. То ли дождик, то ли мокрый снег шуршит снаружи по стеклам, а она одна в тишине и тепле… Дача эта их… Да чтоб она провалилась! Понятно, сам по себе старый домик под шиферной крышей, тесный и темноватый, ни в чем не виноват, но Мишка ненавидела дачу. Каждый перекошенный наличник, каждую половую доску, каждый тазик на кухне, каждую редиску или луковицу на грядке. Она ненавидела даже Выборгское шоссе, которое вело в дачную сторону, каждый столбик, указывающий километраж. И это была абсолютно справедливая ненависть.

А сейчас — никакой дачи, никакой семьи. Одна. Наконец-то.

Нервы разжались сразу, и Мишка, закрыв за родителями и младшими дверь на все замки, ушла в детскую, залезла под одеяло и уснула мгновенно, будто в мозгу погасили свет.

Проснулась от новогоднего грохота. Фейерверк рванул сразу за стеклами, и Мишка лежала и смотрела на цветные бешеные узоры за, казалось, дрожащими тюлевыми занавесками, не слишком понимая, наяву все это или во сне. Зачем людям этакие взрывы пиротехнического счастья? Неужели кто-то на самом деле может испытывать такие же, синими и зелеными искрами разлетающиеся во все стороны хорошие чувства? Или — плохие? Вот когда злишься или вдруг ярость — вот тогда больше похоже на слепящие брызги во тьме.

С другой стороны — а злиться зачем? А все это — зачем? Хорошо бы ночью в городе эти фейерверки ничего не подожгли. А то страшно… Папа объяснял, конечно, что большой многоэтажный дом фейерверком не подпалить, а балкона с барахлом, которое может загореться, у них нет. Так что можно не бояться… Она отвернулась к стенке и снова задремала. Пусть календари меняются без нее, ей надо спать, спаать… Сквозь сон ей мерещилось, что какие-то маленькие, черные как сажа мальчики с белыми слепыми глазами ходят в темноте по квартире, ищут что-то плохое, что остается после ссор и свар, но родителей нет, младших нет, и черные белоглазые ничего не найдут. И ее не найдут, потому что она спит… Бабушка Дина говорила, мол, все хорошие, когда спят… Надо только не шевелиться. Тогда белоглазые ее не заметят.

Только утром, наливая в чай молока, она поняла, что родители так и не позвонили, с новым годом не поздравили. А сейчас спят, наверно, что их беспокоить. За окном стояло просторное, безлюдное, с розовым краешком неба новенькое утро. Подморозило чуточку, присыпало снежком. Мишка сладко зевнула, чувствуя, как все тело радуется, что оно наконец-то выспалось. И варенье клубничное можно есть, сколько хочешь, и никакая Катька не ноет: «Мам, она все одна сожрала совсем!», и Митька не тырит из-под руки последнюю печенину.

В детской она включила огоньки на елке, построила палатку из одеял, как в детстве, когда Катька еще сидела в манеже, а Митьки и вовсе не было, набросала туда подушек и устроилась там так, чтобы немножко видно елку с огоньками и можно представлять, что палатка стоит в волшебном лесу сплошь из новогодних елок. В палатке стало душно, тепло и сонно, и она еще немножко поспала, даже сквозь дрему чувствуя счастье, что никто не придет и не заорет: «Что это ты тут нагородила, дура, убирай по местам, и так в доме черт знает что, иди мой пол, иди мой посуду, иди за хлебом, иди вынеси мусор!» Разбудило ее сообщение от мамы: «С наступившим, ты как?» Мишка написала: «Нормально», вылезла из палатки, сфотографировала страничку из учебника алгебры и отправила вдогонку. Вот они там едят мандарины и гуляют, и у них, в ста километрах от города, может даже снег есть, а она тут с этой алгеброй наедине… «Сама виновата, — ответила мама. — Смотри мне, чтоб никаких подружек не приглашать!» Как будто у нее есть эти подружки. Раньше были, да… До лета. Но сейчас нет сил их терпеть. А у них, наверное, нет сил терпеть ее. Да им и стыдно дружить с двоечницей.

Мишка полистала учебник — надо заниматься, да… Хотя б чтоб не получилось, что она наврала маме. Но не с алгебры же этой ужасной начинать. Нашла учебник литературы, залезла с ним в палатку и стала учить стихи Пушкина. Выучила. Прочитала весь учебник; поспала. Вылезла покушать, а за едой читала «Евгения Онегина», попутно засылая гуглу запросы насчет непонятных фраз вроде: «…и ей он посвятил своей цевницы первый стон». Оказалось, цевница — это лира поэтическая… За окном лило, уличные огни дрожали в каплях на стекле. Дочитала книжку, устала от переживаний и час, наверное, валялась под елкой, следя за помаргивающими цветными огоньками и размышляя, хотелось бы ей вот так, как Татьяна, влюбиться в этого дурака Онегина, который столько лет спустя сам пристал к ней со своей несчастной страстью. И на кой Татьяне было вообще в кого-то влюбляться? Гуляй себе по усадьбе, читай романы… Так и не пришла ни к какому выводу, заползла в палатку и уснула. Черные мальчики больше не мерещились — видимо, совсем оголодали и ушли к соседям.

На следующий день было так лень вылезать из-под одеяла, что она вспомнила про «браслет уверенности», залезла в рюкзак, достала коробочку, вынула браслет и решительно просунула в него руку: вот вам!!

Конечно, все это шутка той дамы в черном, у которой просто было настроение подбодрить жалкую девчонку. Но ведь в даме было столько уверенности — вот, наверное, как во взрослой Татьяне, которую увидел Онегин: «Кто там, в малиновом берете, с послом испанским говорит?» Так что, если этот браслетик Мишке просто будет напоминать, как круто быть уверенной и… как это? Компетентной, то уже хорошо. Ну, и волшебство не стоит на сто процентов исключать. В мире много непознанного.

Решительности правда хватило на то, чтоб выключить елку и сесть за алгебру. Ага, «гляжу в книгу — вижу фигу». А девятого числа надо хоть как пересдать… Алгебру и геометрию на десять утра назначили, русский — на двенадцать… Чтоб не разныться, она переоделась из пижамы в джинсы, футболку и серый свитер, пошла посмотрела в зеркало: да, еще вполне можно сойти за мальчика. Она взъерошила волосы, нахмурилась: мальчик. А мальчики не скулят и лучше разбираются в точных науках. Хотя это вопрос спорный. Но Мишке нравилось притворяться мальчиком. Девочкой быть — ну чего хорошего. Особенно ей, когда нельзя носить юбки, потому что под юбку надо колготки, а колготки на шрамы — невыносимо, чем не мажься. За эти годы, наверное, она вагон всяких мазей на шрамы вымазала, и отметины, конечно, стали бледнее, но все равно — не сотрешь, и зудят, зудят… Она пыталась смириться со своим уделом, но пока не получалось. А мальчик в зеркале — классный такой, симпатичный и улыбка хорошая… В джинсах, а под джинсами никто не увидит никаких шрамов. И умный мальчик-то: ему достало соображения включить ю-туб с уроками: вот алгебра, вот геометрия, вот русский, и добрые, веселые и уверенные учителя классно все объясняют.


К девятому января Мишка стала тонкая, легкая, звонкая, в самом деле как мальчишка; пару раз утром у нее шла кровь из носа и голова кружилась, если резко встать. Браслетик вроде работал: да в жизни она не ожидала от себя такой работоспособности. Вернулись родители с младшими, но Катьку отвезли к тете Свете, сестре отца, до конца каникул, а Митька один был куда спокойнее, сидел играл в лего и Мишке не мешал. Мама мешала больше: то «Иди ешь», то «Спать пора, сколько можно!» И вообще родители мешали: то и дело ругались на кухне, спорили. Мама шипела, папа орал. Ночным белоглазым мальчикам вонючего корма ешь — не хочу, во всех углах кучами, потолстели, наверно, даже. Мишка на ночь покрепче закрывала дверь в детскую, но все равно не спалось, и она полночи лежала, думала про родителей — но вовремя остановилась и стала теоремы в уме повторять, слушала посапывание Митьки и наконец уснула.

В школу для уверенности и драйва она пошла мальчиком, в джинсах и свитере. Браслет спрятала повыше под рукав. В школе уборщицы, перешучиваясь, отмывали стены; без детей, без их шума было странно и пусто, только учителя пили чай по кабинетам или мучили таких, как она. Сначала незаметно трясло, но она постояла в коридоре, прижавшись лопатками к холодной, крашеной «под персик» стене у дверей в кабинет математики, и сердце перестало так сильно колотиться. А за партой она и вовсе успокоилась. Тест по алгебре дали легкий, для дураков-пересдатчиков, которых набралось со всей школы двенадцать человек из разных классов. Мишка решила его минут за десять весь, сдала. Дали тест по геометрии, и тут она провозилась с полчаса, но тоже вроде бы справилась. Оценку вредный Лай Михалыч, конечно, не сказал.

На русском, конечно, было легче. Что там сложные предложения после квадратичной функции… Сдала. Даже слышала, как учительница спрашивает у завуча:

— А мы можем Косолаповой за пересдачу поставить «четверку»?

Значит, браслет — что, правда волшебный?

Вышла из школы, как будто в новый мир — воздух чистый-чистый, сладкий, зимний: тоже чудо? И вроде бы подмораживает? Небо проясняется. В школьном скверике синицы у кривоватых кормушек суетятся, перепархивают, попискивают. А вдруг наконец снег пойдет и зима наступит, белая, как надо?


Дома было шумно так, что даже из-за двери слышно, как ругаются родители. Мишка прижалась ухом: нет, орут не на Катьку или Митьку, а друг на друга. Мишка вздохнула и тихонько вошла, бесшумно разулась, сняла куртку. Сегодня ругань шла про продажу участка бабушки Дины, краснодарской, отцовой матери, которая умерла летом. У Мишки заныло внутри, как всегда, когда кто-то упоминал про бабушку. И про то лето. Жара, мухи, темная комната… Ой, нет. Она отдернула память от сознания, напомнила себе: тут зима и холодно. Тут — хорошо. Взяла себя в руки и прокралась в детскую.

Катька и Митька притаились на нижней кровати. Катька, против обыкновения, не сидела, уткнувшись в телефон, а смотрела в пустоту. Перевела взгляд на Мишку: глаза обалделые, пустые, бессмысленные, сама бледная и какая-то взмокшая. Видимо, ей попало опять. За что или не за что — Мишке стало неважно. Катька — отвратительная младшая сестра, тряпичница и грязнуля, просто зараза и тварь подколодная, а не сестра, но вот когда она после родительских выволочек такая пришибленная и полудохлая, как старая тряпка, то к горлу подкатывает злость на родителей и душит так, что слова не сказать — как позапрошлым летом, когда… Подвал этот… Когда Катька потом месяц не разговаривала и была похожа на тряпку. А с отцом она до сих пор не разговаривает. Сама Мишка, в общем, тоже… Ну, ему тоже нечего им сказать. Только ругаться умеет.

Митька, жутко неподвижный, сидел, свесив с кровати ножки в сползших носках и бессмысленно щелкал дверками металлической машинки.

— Давно? — спросила Мишка у Катьки.

Она мотнула головой. Потом кивнула. Потом опять мотнула и пожала плечами. Открыла рот и закрыла. Вышибло из девчонки ум опять. Надо их отсюда увести.

— Одевайтесь, — велела Мишка. — Пойдем погуляем. Прилично одевайтесь, как в кино.

Каникулы, в кино мультики; может, отпустят… Боясь задуматься, она вошла на кухню к родителям: сидят за столом, злобно уставившись друг на друга, шипят. Полная раковина грязной посуды, на плите выкипевшая кастрюля залила все красно-бурым свекольным отваром.

— Мам, пап. Я сдала. Дайте денег на кино по двести рублей, мы на мультики сходим.

— Какие «по двести», это что же, уже шестьсот? Да как тебе не стыдно, зараза такая бессовестная, и так денег ни на что не хватает, — завелась, срываясь на визг, мать. — Вон, у папаши проси, может, хоть на детей раздобрится!

— Пап, я могу их отвести, а сама в фойе посижу подожду, тогда только четыреста…

— Нет у меня лишних денег, — буркнул отец. — Вы и так меня заживо сожрали, а я еще молодой, я пожить хочу! Поняла? — вызверился он на мать. — Только и знаю, что пахать, а ты? Обед нормальный сварить не можешь, будто правда жрать нечего!

— Да обеда на те деньги, что ты даешь, одному Митьке не хватит! Да если б я не добавляла!

Мишка посмотрела на злого отца, на потную мать и пожала плечами:

— А вы думали, как будет? Что вы хотели? Дал бог зайку, даст и лужайку? О чем вы думали, когда троих нарожали?

Отец медленно начал вставать, багровея шеей, и Мишка попятилась. Мать взметнулась, подскочила и залепила ей пощечину. Ожгло болью. Мишка потрогала щеку и усмехнулась:

— Спасибо, родная, — и вышла из кухни, вся гордая и оскорбленная. Бросила через плечо: — Мы гулять пошли. А вы тут хоть заживо друг друга сожрите.

Без спешки, чтоб не показывать родителям, как страшно, что они вбегут, остановят, надают пощечин, Мишка собрала мелких. Пальцы дрожали. Катьке, обычно сообразительной, приходилось подсказывать, что надеть, а Митьку пришлось одевать как куклу, хотя он, пятилетний, давно умел все делать сам. Увидев на столе остатки распотрошенного новогоднего подарка с конфетами, Мишка собрала оставшиеся карамельки и вафли в рюкзак на всякий случай. Обед пока что не светит.

Зато на улице светило солнышко, пусть низкое, тусклое — Мишка уж и забыла, когда его видела, наверно, еще до нового года. Тучи расползались прочь, таяли; небо стало синим-синим и глубоким. С Невы дуло, даже во дворе пахло холодной водой, и они обошли дом, чтоб посмотреть на Неву: ни льдинки. Зимы нет. Простор сине-серой Невы; ближе плотный, в пыли, правобережный поток машин на набережной; далеко-далеко, как в другом мире, сверкающая левым боком на солнце башня Лахта-центра, а тут — горячий запах эспрессо из кофейни. Из-за этого запаха до слез хочется скорей стать взрослой, чтоб свои деньги и можно тратить их на кофе… Сидеть в кофейне и думать о чем-то дельном, взрослом… Солнце, как всегда в январе, висит прямо над собором на том берегу. Какая ж это зима, если плюс три градуса и вместо снега — пыль? Это и не зима. Так просто, календарь показывает зимние месяцы.

Они долго гуляли в соседнем дворе, где были качели и горки. А то в их дворе ничего нет. То есть и двора нет. Один подъезд в башне, на первых двух этажах — грязный большой магазин, и выход из подъезда сразу на асфальтовое пятно, заставленное машинами. Вообще можно спуститься по неровным, чуть съехавшим за полвека с места гранитным ступеням на нижний двор, который считается принадлежностью их дома, но там — только деревья на лысых газонах, а по сторонам — встроенные в цокольные этажи мясной ресторан, магазин зоотоваров и еще какое-то странное заведение, где летом гнездятся бородатые байкеры и стоят прямо на газоне громадные мотоциклы. Мишка летом боялась даже поверху проходить: байкеры все ели и ели мясо из ресторана, как голодные людоеды. Хорошо, что сейчас этим дядькам в черной коже, похожим на бородатых черепашек ниндзя, не сезон, и во дворе только лужи и собачьи какашки… А с четвертой стороны под мостом — выезд сразу на набережную, узкий тротуар и все, поток машин — страшно. Не детский двор.

А в соседском, с игрушечными домиками — тихо и хорошо. Митька ожил, бегал, лазил по горкам. Катька грустно скрипела качелями, но, когда во дворе встретились две собачницы, одна с лабрадором, другая со щенком ризеншнауцера, подлизалась к тетенькам и поиграла с собаками, побегала, бросая мячик щенку. Митька гладил терпеливого пожилого лабрадора и что-то говорил ему в мягкие уши. Пес моргал и медленно мотал хвостом, лизал Митьке ладошки.

Потом собачницы ушли, Митька расстроился, и Мишка усадила его на качели, стала качать и рассказывать, как старый пес нагулялся и хочет спать дома на коврике.

— Я бы тоже уже поспал дома хоть на коврике, — задумчиво сказал Митька.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 493