электронная
18
печатная A5
337
18+
Заповедный омуток

Бесплатный фрагмент - Заповедный омуток

Иронический детектив

Объем:
192 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5047-2
электронная
от 18
печатная A5
от 337

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Предлагаемый роман более социально-сатирическое, чем традиционно «вампирское» произведение. Способ сосуществования чиновников и вампиров в одном теле кровососы внедрили более семи веков назад, когда малочисленного народонаселения уже не хватало для прокорма расплодившихся тварей.

Вампир, «неживой» по определению, не боялся смерти: потеряв физическое тело, переселялся в другое. Смерти боялся человек, и всячески старался оградить и направить вампира в своем теле на бережное, спокойное и долгое существование.

Соглашался «лизать зады» вышестоящим, «толкаться локтями» с равными, «ходить по головам» подчиненных.

Глава 1 На грани вымирания

— но мы бессмертны!

— Черта с два! Я вчера отразился в зеркале.

Из подслушанного

Свет уличного фонаря, пронизывающий чердак через щели дощатого фронтона, начал терять яркость, растворяясь в сумеречном мареве начинающейся утренней зорьки.

Джульетта и Колян застонали, вздрогнули в оргиастическом исступлении, тесно прижавшись, постояли неподвижно, и Джульетта, плавно расцепив руки, мягко вытащила клык и благодарно лизнула ранку на шее Коляна:

— Ты вернул меня к жизни…

— Сама поняла, что сказала? — самодовольно хохотнул Колян. — Мы мертвые по определению, и, чем мертвей, тем живей.

— Ох, не цепляйся к словам. Хорошо, ты вернул меня к смерти!

— Я не настаиваю: так, полемика для прикола в порядке дежурного абсурда.

Колян щелкнул зажигалкой, прикуривая супер легкий «Георг», и на мысленный вопрос Джульетты:

— Почему ты перешел на эту безвкусную дрянь?

Ответил взглядом:

— А что делать? Семьсот лет не жаловался на здоровье. Теперь задыхаюсь, кашляю, худею, вчера в зеркале отразился. Ладно, давай отваливай. Рассвет скоро.

Джульетта кивнула удовлетворенно и, скрывая улыбку, растаяла в воздухе. Колян, не нагибаясь, прошел сквозь балки и печную трубу в угол чердака, где лежал приготовленный дедом Семеном на свою смерть гроб. Улегся, подвигал плечами, устраиваясь поудобнее, и задвинул над собой крышку.

Дед Семен, сухощавый и крепкий восьмидесятилетний старик, ветеран Великой войны, и просто хороший и добрый человек, раскидал и перерыл всю поленницу в дровянике, отыскивая осиновую чурку. В сторону летели сосновые щепы, еловые оковалки, березовые поленья, перекрученные вязовые отрубки. Искомое нашлось у самой земли, белое, волглое, волокнистое. Для верности понюхал:

— Дерьмо лежалое! Точно осина.

Днями дед Семен гроб себе изготовил. Ответственный по жизни, он и после смерти никого не хотел обременять. А сегодня поднялся полюбоваться на изделие и обнаружил непрошенного гостя. Узнал вампира сразу: в течение долгой жизни попили кровушки и в военкомате, и на работе, и в ЖЭКе, ГАИшники не мало отхлебнули, сейчас вроде пенсионер, а только явись в Пенсионный фонд — грамм пятьдесят непременно откушают.

Приготовил инструмент: топор, ножовку, рубанок, шкурочку наждачную средней зернистости — по ладони провел — годится. Принялся выстругивать осиновый кол — самое народное против вампиров средство.

В замкнутой среде питающихся кровью, взаимоподкормка, в рамках иерархической лестницы, считалась обычным делом. Если кому-то в течение ночи не удавалось подловить, захомутать и обескровить человечка, он всегда мог воспользоваться дружеской услугой. Особенно часто этим пользовались вышестоящие, к которым относилась Джульетта — вампир первой категории.

Колян — бригадир-упырь — обсасывал подведомственных кровососов-«негров», а те сосали кровь из обычных граждан, а в случае неудачи, облома, нескладухи, впивались в горло друг другу, исключительно, «для поддержки штанов».

Джульетта проснулась в беспокойстве: слова о здоровье, сказанные Коляном вскользь, в коротком утреннем сне обрели размеры кошмара вселенского масштаба. Худой высокий дед, развеваясь на ветру седыми космами, стоял на верху громадной плотины и вращал, крутил, несвязно крича, ворот подъема шлюза. А внизу толпились вампиры, впиваясь в горла друг друга в бешеном экстазе, и не замечали, что уже хлынула волна вонючей крови…

Забыв о телепатии, схватила мобилу, вызванивая Коляна:

— Спишь? Бегом сдавать анализы. Кровь, мочу и дерьмо на палочке. Ты отразился в зеркале!

— И что?

— Становишься человеком!

— Прикольно.

— И сдохнешь, как человек, в самое ближайшее время. Встретимся в поликлинике.

Дед Семен закончил выстругивать кол, отложил рубанок, взял наждачку, любовно проглаживал дерево, ощущая пальцами шелковистую поверхность — с таким колом и в Госдуме поохотиться не стыдно, — приложил к щеке, но уловив запах, бросил на стол:

— Только вампирам в сердце вгонять, чтоб им там вонялось.

Поднялся на чердак. Откинул крышку гроба и выругался:

— Удрал сучонок. Ну да, не последний день у Бога.

Джульетта, в Миру Евгения Сергеевна Кипяткова — начальник налоговой инспекции, и Колян, такой же бандит в Миру, как и за его пределами, быстро сделали все анализы и проверки, благо среди врачей Своих немерено, и протрубили Общий сбор в актовом зале городской администрации. Слово взял Колян:

— Общество больно! — он оглядел лица, то есть морды… хари, рыла… Он посмотрел в зал и продолжил. — И мы вместе с ним. Ребята, обсасывающие проституток, притащили в наши ряды весь венерический букет. Напившиеся крови бизнесменов, добавили экзотики с курортов Турции, Тайваня и далее по списку. Виданное ли дело — страдающий птичьим гриппом вампир — теперь это стало реальностью. Докатились: вампир у стоматолога кариес лечит, типа, клык с дыркой — вонзать неудобно. Идя по пути наименьшего сопротивления, под видом ГАИшников, кровь водителей пья, не подумали ребята о профессиональном шоферском заболевании водителей — геморрое, теперь им даже вену вскрывать не надо: припал и соси. Тьфу.

— Чо ты психуешь? — распальцевал вампир Витюха, начальник милиции в Миру. — мы бессмертные. И не пяль на меня зенки, кровосос!

— На себя посмотри! Упырь! А лучше глянь в зеркало.

Зеркал в зале было пять. Повинуясь жесту невольно обернулись к ним вампиры и увидели отражения: проплыли в полированных стеклах архитектор, судья, пристав, следователь, начальник земельной палаты под руку с коллегой из регистрационной и многие еще, и не было им числа.

Колян стучал графином по столу, призывая к тишине:

— Мы превратились в людей и умрем, когда придет срок.

— Ишь! Сам семьсот лет прожил, а мне еще пятисот нет.

— А мне ста…

— А мне двухсот…

— Да, мы еще младенцы…

— Жизни не видели…

— Надо что-то решать!!!

Колян смотрел на беснующихся чиновников и чувствовал нарастающее злорадство: «Утерлись, ребята? А надеялись жить бесконечно!» — взял со стола шляпу и направился к выходу.

Дед Семен спустился с чердака обескураженный, хотел запустить осиновый кол обратно в поленницу. Подумал и сунул на полочку, чтоб искать не далеко.

Глава 2 За неделю до…

Жить красиво, достойно, счастливо, интересно!

Чтоб вокруг всем тошно стало!

Девиз запойно пьющего упыря

Колян, крутейший в округе бандит, двинул пониже на глаза черную, а ля Чикагская мафия, шляпу и отступил за высокую дверцу своего внедорожника от пронзительно холодного северо-западного ветра, который стискивал, сгущал темно-серые облака, но не давал до поры разродиться дождем, охлаждая нижний свод сгустка.

Серое здание районной администрации Непряхинска жутковатым булыжником громоздилось на краю городской площади. Маслянистой тусклостью окон в пластиковых рамах пересчитывало всех темных оттенков роскошные автомобили съезжающихся с округи кровососов.

Прохожие, опасливо косясь на сверкающие иномарки, обходили машины дальней стороной, либо жались к стене, опасаясь встретиться с жадной пронзительностью красноватых глаз их владельцев: мертвых по определению, но живее всех живых по самоощущению, здравствующих и процветающих хозяев жизни.

Городом и районом, как почти сплошь в России, правили вампиры. Упыри, вурдалаки и хмыри-«негры» — кровопийцы и кровососы рангом поменьше, нравом попротивней — мелкая сошка. Захватив ключевые посты в бюджетных структурах, устраивали для себя кровавый заказник в отдельно взятом регионе.

К Коляну подошла Джульетта, старший налоговый инспектор, ласково тронула отворот куртки:

— О чем запечалился, мой мачо?

Колян усмехнулся, осмотрелся, задумчиво останавливая взгляд на толстых красногубых мордах «братьев по крови»:

— Чемоданы пора паковать, подруга.

— Что-то знаешь? — в ее голосе промелькнула плохо скрытая настороженность, но Колян, занятый своими мыслями, не обратил внимания.

— Надеюсь узнать от братки Гульфика, — он обернулся в сторону дороги. — Думаю, от меня у него нет секретов,… но, все равно, пора, Поверь интуиции старого волка.

— Пойдем встречать старого товарища, — делано громко поддержала Джульетта и торопливо пошла навстречу машине.

Ветер, из последних сил сдерживая начало ливня из совершенно перегруженных водой, сбившихся над площадью в мрачный клуб туч, спустился к грязно-серому асфальту, погнал к бордюрам бумажки, окурки, мятые пачки из-под чипсов; раздвинул в сторону навороченные иномарки, и проложил дорогу к лакированным дверям вагоноподобному, приглушенно урчащему «Лендроверу».

Черный джип, качнувшись солидно и неторопливо, выплюнул из чрева кругломордо лоснящегося коротышку в сером костюме, с малиновым галстуком. Расталкивая друг друга, местное ворье бросились пожимать губкообразную ладошку представителя вышестоящего областного жулья.

Догадывались, хапая и набивая карманы, что лафа не продлиться долго, и на верх — в область и столицу — надо отстегивать побольше, да пожадничали. С жалостью посматривали на главу администрации, который сам хорошо брал и другим не мешал.

Кирюха, вампир третьей категории, а «в миру» глава районной администрации и красавец-мужчина Виктор Игоревич Хватаев, отец двух детей и муж умницы жены, почтительно доложился о повестке нынешнего заседания:

— Ваш доклад, мой отчет, и принятие нового члена.

— А старый, чем не нравится? — неостроумно схохмил высокопоставленный гость, и хозяева облегченно и подобострастно заулыбались никудышной шутке: в хорошем настроении гость.

— Наши дамы, — продолжил суетиться Хватаев Кирюха. — Джульетта, главная по налогам, старший архитектор Козетта.

— Вы даже сами не догадываетесь о своей красоте! — снова сострил приезжий. На сей раз шутка прошла, и все дружно заржали: Джульетта — бесспорная красавица-блондинка к сорока, а вот Козетту, кривоногую, плоскую и перекрученную брюнетку за пятьдесят, даже смолоду никто не хотел, но значения это не имело, так как обе никогда себя в зеркале не видели.

— Рады приветствовать высокого гостя, — пропела Джульетта, потянула за руку и подтолкнула Коляна. — Колян, не стой столбом.

— А мы знакомы, — Колян радостно облапил приезжего. Куснули нежно друг друга в шею. — Здорово, брателло.

— Привет, брат. — и шепнул еле слышно. — Потом поговорим. Давайте к делу, — обратился ко всем.

Иерархия вампиров-государственников, насчитывающая пятисотлетнюю историю, строго расставляла и дистанцировала по служебной лестнице членов Ордена Тихого омута. Кровососов новой формации, совмещающих кровопивство с исполнением гражданского долга: служением народу, закону и прочей лабуде, имеющей смысл, только в качестве обеспечения благосостояния и удовлетворения аппетитов вечно голодных членов Кровавого братства.

Верхушка ордена — вампиры, достигшие возраста пяти — семисот лет, сравнительно немногочисленная — не более трех тысяч особей. Избежавшие осинового кола, серебряной пули и огня, выпившие за свою полуживую жизнь декалитры крови и уничтожившие тысячи жизней. Одним из них был сегодняшний гость Непряхинска, злой, завистливый, но малоуважаемый в своей среде вампир первой категории Гульфик. Имя досталось в Испании времен Сервантеса и отравило упырю все дальнейшее существование. А ведь случалось бывать «в миру» и министром, и дипломатом, и королем в европейском государстве. Сейчас депутат в областной думе, а область Непрухинская такова, что иным государствам фору даст, но… Гульфик — одежка для хрена, и все… причина злости, зависти и чувства ущербности: менять данное от рождения имя у вампиров не принято.

— И скажи спасибо, что наименовали не в России, — насмешливо «утешил» за кувшинчиком свежей гирлятинки дружбан и многовековой подельник Колян. — Сейчас именовался бы Гондоном Презервативычем. Потянулись к дверям, гордо не отражаясь в зеркале на входе, радуясь своей приобщенности к избранным и предвкушая заранее волнующее действо — пополнения кровососущего семейства и следующего за тем банкета, с питьем крови первой выгонки и выступлением самодеятельных артистов.

Гульфик задержался секунду на крылечке, глянул на тяжело клубящиеся тучи, проследил несомый ветром клочок тетрадного листа, втянул глубоко ноздрями воздух и кивнул. Небо облегченно обрушилось ливнем, скрыв за водяной завесой дома, прохожих, площадь и стоящие на ней автомобили. Захлопнулась гулко за гостем тяжелая дверь.

Глава 3 Заседание посвященных

«Стать Вампиром не «просто», а «сладко!»

Слоган из рекламного

проспекта «А ты уже записался в упыри?»

У вампиров только два состояния — сыт и голоден.

Мифы и реальность о вампирах

Гульфик встал за трибуну и внимательно просканировал зал на предмет отсутствия Ванхельсингов, Константинов и прочих охотников за вампирами, которые почему-то не могут жить спокойно, пока в мире существуют вампиры, то есть никогда не могут жить спокойно. Для верности внимательно вгляделся в каждое из пяти висящих по стенам зеркал. Зеркала отразили пустой зал и никем не занятые кресла. Принюхался острым, неожиданным для лепешкообразного лица, носом и, не уловив запаха чеснока, раскрыл записную книжку:

— Господа, у нас траур. Вчера загнали и два раза провернули осиновый кол в сердце нашего товарища — вампира первой категории Ржавого, «в миру» заместителя областного прокурора. Это сделали бандиты.

По залу волной прокатился ропот, и Кирюха озвучил общее недоумение:

— Бандиты все под нашей крышей…

— Мы? Да, чтобы мы! Фильтруй базар, брателло! — рванул на груди рубаху Колян.

— Не дергайся и дослушай. Они были уверены, что Ржавый оживет в ореоле борца с оргпреступностью: ведь мы бессмертны, что нам любая деревяшка. Они выломали штакетину из забора и воткнули Ржавому в сердце. Штакетина оказалась осиновой, одна на тысячу сосновых палок — несчастный случай. Помолчим.

Гульфик тяжело смотрел в зал, и ежились бессмертные в непреходящем страхе разоблачения. Полсотни особей, мужчин и женщин, отцов и матерей, друзей и добрых соседей «в миру», и злобных кровососущих тварей в своей настоящей ипостаси, обирающих, обсасывающих, унижающих, а порой и отправляющих на погост, сорок тысяч жителей Непряхина и Непряхинского района.

— Начну с главного: так называемый, народ начинает догадываться о нашем существовании. Многие министры и депутаты названы в интернете и печатных изданиях вампирами и упырями. Хочется думать, что это всего лишь полемический задор зарвавшихся журналюг. Однако по нашим каналам дошла весть, что охранникам нашего пострадавшего брата-олигарха выдают патроны с серебряными пулями, а вместо дубинок осиновые колы, — очень тревожный факт. Поэтому конспирация и еще раз конспирация. Ты что-то сказал?

— Нам придется отменить сюрприз-десерт на банкете, — Кирюха вспотел от напряжения. — Вы сказали «конспирация». Сегодня утром асфальтовый каток переехал голодного вампира — лепешка, и ни одной капли крови. Пришлось вылить весь запас на дорогу, чтобы создать видимость обычного ДТП.

— Интересная отмазка, каких только сказок не приходится выслушивать, выясняя причины непоступления крови в желудки старших товарищей. А жив ли наш брат? ДТП не осиновый кол.

По залу снова зашептались: не умел шутить Гульфик. Ответил Кирюха:

— Жив, и новое тело искать не пришлось. Очень перспективный стажер. Недавно из армии. Служил в «горячей точке», и довел местных жителей поборами и оскорблениями до того, что они весь блокпост — двадцать человек вырезали за одну ночь, а сам вот он. Районный рыбинспектор, он же охотинспектор, он же лесничий.

— Типа шампуня? Три в одном.

— Он привел веский аргумент — пачку баксов, что не надо платить зарплату троим, где справится один. Единоличный хозяин природных запасов района. Никому спуску не дает.

— Государственные интересы охраняет?

— Свои. Сейчас сам расскажет. Никитенко, ты где там?

В зал вошел рослый плечистый парень. Из ворота рубахи выглядывала тельняшка. Зло и нагло осмотрел зал и подошел к трибуне:

— Хочу…

— Т-ссс! Хотеть никогда не поздно, но, порой, вредно, — остановил парня Гульфик. — Отличная кандидатура. Жаден, зол, завистлив, противен. Умен? Хм. Можно расценить как недостаток. Так что ты хочешь?

— Все!

— Тогда по старой доброй традиции партийных собраний… Ха-ха! Ведь нас можно назвать партией? Партией избранных. Расскажи о себе.

— Когда Ваши довели всех до ручки…

— Уже можешь говорить Наши.

— Когда Наши довели всех до ручки, и жители перешли на подножный корм: грибки, ягодки собирать, кору драть с деревьев, рыбу ловить, чтоб с голоду не подохнуть, я начал охранять от них рыбные запасы. Гонял с водоемов, отбирал снасти и рыбу, выбивал в водоемах электроудочкой все живое. На жизнь хватало: дом построил, машину купил, магазин открыл, с Нашими подружился. Вместе районные пруды-миллионники спустили, рыбу продали, деньги поделили, наверх отстегнули. Вода и немножко рыбы осталось только в речке, но мало, так как снесенные паводками плотины мы не восстанавливаем, малька не запускаем. Горожан, если у воды встречаем, штрафуем на всю катушку как расхитителей государственной собственности, в газетенке на весь район пропечатываем, позорим.

— Достойно. Молодец. Давить людей под покровительством самой надежной «крыши» — государства. Заслужил. Получишь бессмертие. Как там нашего брата бестелесного зовут?

— Мнимозина.

— Баба что ли?

— Серединка наполовинку. Начинал как женщина-вамп, был Катериной первой, Жорж Сандой или Сандом: черт их разберет, сменил ориентацию и в разных обличиях возглавлял районные и областные подразделения от ВЧК до КГБ. До вчерашнего дня обретался в Регистрационной палате. Половину района обобрал. Четыреста лет от роду.

— Уроду. Хха-ха! Пошутилось в рифму. Ну, а теперь обсуждение. Демократия — это власть народа, а не хрен собачий! Давай, народ, ругни претендента, преследований не боясь.

— Козел? — Козетта взметнула с места свое кривое короткорукое тело, замахала маленьким синеватым кулачком, слюна полетела вокруг. — Козел! Ты что мне обещал, скотина, когда я тебе помогала половину городских строений в собственность оформить, на улицу людей выкидывала, участки у них обрезала? Где кровавый и красивый секс, с элементами садо-мазохистского разврата? Где плетки, наручники и меховые стринги с кожаными веревочками? Где бурные ночи без сна, в оргиях и порнографических откровениях двух изощряющихся в любовном томлении душ? Где…

Легкие смешки в зале перешли в хохот, сидящие в задних рядах приподнимались посмотреть на злобную фурию и падали на сиденья, едва взглянув на обманутую в лучших чувствах чиновницу. Кирюха вытер слезы, провел ладонью по губам, стирая смех, и поднял руку, с крупным родимым пятном на предплечье:

— Есть еще мнения?

— Принять, чего там…

— Годится. — Гульфик вновь взял инициативу. — Отличная характеристика от госпожи Козетты. Нарекаю тебя Мнимозиною… Стоп! Подойди к зеркалу. И жить тебе до…

Никитенко стоял перед зеркалом, глядя на собственное отражение. Вот оно, заветное действо. Скольким ближним и дальним отравил, искалечил жизнь, воровал, бил, врал, гадил в прямом и переносном смысле, по душевной к злу предрасположенности, а теперь получает в награду бессмертие и прошлое некой Мнимозины, и будущее, которое будет строить сам, и ближние становятся дальними, и зло человеческое оборачивается благом рыцарей Ордена Тихого Омута. Никитенко последний раз смотрел на свое отражение и уже знал, как будет строить свое будущее.

Не вставая с места, Гульфик протянул пробирку, и родимое пятно на предплечье растянулось в перевернутое окончание молитвы: «Ин номине патрис, эт филии, эт спиритус санкци. Амен.» Вампиры подались назад, схватились за подлокотники. Рука, вытянувшись над рядами кресел, влила кровь в приоткрытый рот новоиспеченного брата. Грохнула и ссыпалась стеклом на пол пластиковая створка окна. Медленно вплыл и ослепил упырей кроваво-красным сиянием искрящийся чуть более бильярдного размером, шар. Вжимаясь в сиденья, следили кровососы заворожено, как переместилось огненное видение над головами, опаляя жаром, и повисло над головой Гульфика.

Упали на щеки вампира тени бровей, занавесили темнотой глаза, превратив лицо-лепешку в маску злого глумливого Джокера, и голос Гульфика донесся, как гром через вату:

— И жить тебе до… Ты, говорят, любишь по людям стрелять? — глумливый Джокер усмехнулся криво. — Жить тебе до серебряной пули. Ха-ха-ха! — Гульфик резко вскинул руку в сторону зеркала, сверкнула молния, и треснуло наискось стекло. Померкло, расплылось и растворилось в нем изображение Никитенко. Следом затянулась кривая трещина, плавным вихрем закружились и вернулись в раму осколки окна.

Приходя в себя, начали дышать и осматриваться упыри. Каждый из них переживал подобное не раз, при каждой смене тела, но трепет огненного обновления вновь и вновь повергал в ступор их полуживое существование.

Гульфик «держал паузу», презрительно разглядывая сидящих «братьев», толстомордых, жадных, злых полулюдей-полувампиров. А ведь вначале идея объединения упыря и человечка в одном неплохо работала, способствовала увеличению численности населения и, соответственно, расширению кормовой базы. Не боящийся смерти вампир направлял человека в самую гущу событий, понуждал руководить, направлять, отвечать за сделанное.

В переднем ряду, свесив до полу толстое брюхо, сидел Витюха-мент. Гульфика передернуло отвращение. Всего полтора века назад Витюха не боялся погибнуть мальчишкой на Парижских баррикадах, двадцатилетним быть расстрелянным на Сенатской площади, тридцатилетним комиссаром быть раздавленным убитой лошадью в кавалерийской атаке в Гражданскую, а вот сейчас толстый мерзавец помышляет только о деньгах и власти, и мечтает подольше продлить земное существование своей безобразной туши. Человек победил вампира. «Недолго вам радоваться, братья…» — усмехнулся Гульфик.

— Садись. Живи с нами, Новый Мертвый, и жди обещанную пулю, — гулкий хохот Гульфика снова сотряс воздух, закачались, звякнув подвесками, люстры.

Смущаясь, пошел Никитенко, получивший добавку Мнимозина, между креслами неровной походкой, присел в задних рядах. На него оборачивались сочувственно и молча: ох, как зло и некрасиво шутил приезжий.

Уставший сглаживать неловкости Хватаев Кирюха взял слово:

— Нам приятно доложить гостю о своем ноу хау…

— Ноу чего?

— Хау — изобретение, технология. Каждый из братьев должен ежедневно выпивать от пятидесяти граммов крови до полулитра. Где брать, когда всех аборигенов по несколько раз перекусали, а на донорском пункте выпито все и даже посуда вылизана? Нашли мы одного умельца пчеловода. Хитрован скрестил пчел с комарами, отсасывают кровь и в улей стаскивают. Откачивай и пей в удовольствие. Хотели Вас сегодня угостить, да вот неприятность с Мнимозиной.

— Интересно. Интересно. А знаете ли вы господа вампиры, что вместе с преимуществами, которые мы получили от ордена: не спать днем, жить человеческой жизнью, заимели гадкую донельзя проблему. Теперь мы можем заразиться человеческими болезнями, стать людьми и умереть в положенный человеческий срок от туберкулеза, рака, дизентерии или сифилиса. Как Вам перспективка? Подобные случаи уже наблюдались в Европе и Америке. Нас пока Бог миловал, — не надо корчиться: шучу я так. Инициатива кажется интересной, потому что ульи можно ставить в сравнительно чистых местах: детсадах и школах, а кровь из улья подвергать анализу. Пошто, Никитенко, прижурився?

— Спросить хочу. Как узнать, если опять в человека?

— Перед зеркалом встань. Как отразишься… Ха-ха. Давайте заканчивать. Банкет, я понимаю, отменяется?

— Нет, как же? — засуетился Кирюха. — Икра, рыба, фрукты в ассортименте. Стриптиз и упражнения с бананом госпожи Козетты.…

— Силос, он и в Африке силос! — отрезал гость. — Закрывай лавочку. Да не забудьте зеркала убрать в кладовку, недотепы. Колян, Мнимозина, в машину. Покажете вашего пчеловода.

Гульфик зашагал к двери. План по изъятию вампиров из тел зажравшихся чиновников начал осуществляться. На первом этапе следовало убедить людей-вампиров, что теряют бессмертие по своей глупости и жадности.

За областным вором разочарованной толпой потянулись Непряхинские вампиры. Успевшая сбросить юбку Козетта, перебирая на месте тонкими кривыми ножками, нервными движениями рвала кожуру с банана, сверлила взглядом спину Гульфика. Совершенно поникший Кирюха, сознавая, что его дни в должности главы города и района сочтены, огляделся потеряно, вырвал у архитекторши полу очищенный овощ, откусил, выплюнул и поплелся к своему кабинету.

По мановению кончился дождь. Ветер легко разгонял излившие бремя воды тучи. Освобождали площадь, увозя по вотчинам упырей, тяжелые темные автомобили, и в бампере последнего отразился луч выглянувшего из-за облаков солнца.

Глава 4 Рождение экстрасенса

В своей следующей жизни, человечек

легко находит дорогу, проторенную

в предыдущей…

Из опыта реинкарнации

Баба Таня, вполголоса матерясь и оглядываясь, не слышат ли муж Петрович и Бог, выбирала яйца из гнезд в лукошко и заранее тоскливо злилась на соседей, которые повадились скупать у нее яйца оптом на выходе из двора:

— Перестренут. Или вкруг пойти?

В угловом гнезде несушка уже уселась, готовясь яйцами начать отсчет нового дня, и баба Таня нежно просунула под нее руку:

— Отдай, не жадничай. Умничка. — вспомнила и снова разозлилась. — Сколько можно тех яиц сожрать? Неделю на базар дойти не дают.

К торговле на базаре баба Таня приохотилась лет десять назад, когда вышла на пенсию. Поначалу оправдывалась:

— Ой, раньше мимо торговок пройти стеснялась, а сейчас день дома просижу, и места мне нет: чего бы продать?

Предлагала она покупателям поначалу огородину: капусту раннюю и позднюю, помидорки всех расцветок, морковку ядреную, картошечку молодую, петрушечку кудрявую ярко-зеленую, яблочки ароматные — свежие и моченые, а вскоре завела три десятка кур, и проблема товара отошла на второй план. Курочки исправно приносили не меньше десятка яичек, а баба Таня успешно реализовала продукцию своего подворья, высиживая три часа в торговом ряду шесть дней в неделю и отчаянно скучая по понедельникам, в «небазарный» день.

Муж Петрович относился к увлечению жены снисходительно, помогал ухаживать за курами, смотрел телевизор и читал газеты, лишь бы самого не задевала бурная энергия и неостановимая деятельность, хотя с некоторых пор начал задумываться, обеспокоенно поглядывая на спутницу жизни.

Баба Таня забежала в дом, оставив кошелку в сенях, промчалась к окну на улицу и, прячась за шторку, осторожно выглянула. Соседка Ольга Ивановна сидела на лавочке, терпеливо ожидая выхода бабы Тани. Ей привезли внуков, троих прожорливых хлопцев, от десяти до пятнадцати лет, и Ольга Ивановна сбилась с ног, в попытках удовлетворить немереные аппетиты.

— И отказать неудобно: соседи. — баба Таня взяла кошелку и походкой обреченного на казнь вышла из калитки.

— Ой! — подхватилась Ольга Ивановна. — А я беспокоюсь: не заболела ли моя кормилица. Тяжело уж в такие годы на базар таскаться. Хорошо, я тебя выручаю.

— Выручаешь, выручаешь! — нежно ядовито пропела Баба Таня. — Вот еще пятнадцать штук твоим огольцам. Надолго оне у тебя?

— Недельки две побудут пока

У бабы Тани охнуло внутри и провалилось, но виду не подала, только меду в голос добавила и запела еще ядовитей:

— Надо, надо ребятам, заморышам городским, подкормиться свеженьким, немагазинным. А и ходить не далеко…

— Уж, очень твои курочки яйца вкусные несут

Стремительно ворвавшись в кухню, баба Таня схватила кастрюлю, с приготовленным жидким тестом, швырнула на газовую плиту сковородку и начала яростно печь блины. Стучал половник о кастрюлю, зачерпывая жидкую массу; грохотала о конфорку, обмазываемая маслом сковорода, шлепался на теплое полотенце горячий парящий блин.

Петрович напрягся в кресле, оторвался от газеты, сдвинул очки на кончик носа, глянул в телевизор и повернулся к жене:

— Чем беситься, сходи на рынок. Просто так.

— Рынок у Чубайсов с Гайдарами. У меня базар.

— Хорошо, хорошо. Сходи на базар, а то к тебе уже спиной поворачиваться страшно.

Баба Таня прожгла мужа взглядом, обкатала тесто в сковороде, шумно поставила на огонь и заперебирала в нетерпении ногами, ожидая, пока одна сторона пропечется и можно будет перевернуть. Через две минуты подскочила к Петровичу уже одетая на выход:

— Допекай, а я за дрожжами сбегаю. Пирожки поставлю на завтра.

— В холодильнике дрожжи, — засопротивлялся, накликавший себе работу Петрович.

— Мне сухие нужны, — «крутанула хвостом» баба Таня, резво семеня к дверям. — Турецкие. И велосипед мне почини. Бегаю везде пешком, как савраска, а сам на мопеде королем.

Непряхинский базар, некоторые оскорбительно называют его рынком, — особый мир продуктов, покупателей, торговок и торговцев, а главное, сплетен, слухов, житейских незамысловатых или крайне закрученных историй; конфликтов за лучшие торговые места, споров о ценах и фантастических рассказов о «поднявшихся»: «Год назад вот на этом месте жвачками торговал!»

Баба Таня, едва не бегом, влетела в торговые ряды, а сердце опережало еще метров на двадцать, притормозила, сделала лицо безразличным и скучающим, и пошла вдоль прилавка, небрежно здороваясь с товарками.

— Где пропала, подруга? — окликнула Верка-молочница, приподнявшись из-за банок со сметаной и пластиковых бутылок с молоком.

— А чего мне пропадать-то, — ринулась в наступление баба Таня. — У меня товар из дома забирают: великая радость — туда-сюда таскаться.

— А я базар люблю, — встряла Наташка-огородница, крупная сорокалетняя деваха. — И новости все узнаешь, и людей по… — привстала и торопливо начала поправлять волосы. — …смотришь.

Все повернулись за Наташкиным взглядом, к прилавку шел рослый стройный кавказец. Остановился, взял длинный красный стручок горького перца:

— Сколка?

Наташка ногами от восторга засеменила на месте:

— Десять. Го-орький. Берите, не сомневайтесь…

Кавказец небрежно уронил на прилавок десятку, откусил половину стручка, пожевал и вторым укусом доел:

— Нэ горкый.

— Как «не горький»? — подскочила баба Таня, оттолкнув краснеющую Наташку. Схватила стручок, откусила и осталась с открытым ртом, глаза ее смотрели в разные стороны.

Первым засмеялся кавказец, а за ним все остальные. Едва отдышавшись, зашлась смехом баба Таня.

— У нас весело. У нас не дома, — подытожила Верка.

— Одичаешь дома! — сочувственно пробасил цветочник Колюня, горбатенький, низкорослый, но всегда выбритый и наодеколоненный до безобразной невозможности, продавец роз.

Колюня среди базарных сидельцев пользовался снисходительным уважением как холостякующий, малопьющий, полуинтеллигент и единственный отчасти мужчинка на полтора десятка женщин.

Верка потянула бабу Таню за рукав, зашептала в ухо горячо и нетерпеливо последнюю сплетню.

— Колюня с Ольгой сошлись позавчера. Такая пара.

— С пирожками которая: «Кто не купил, давайте купим»? По Сеньке шапка, по едреней матери колпак!

— Вроде не уродина.

— Ага. Красавица Фаинка — на ней три волосинки.

Колюня, поняв, что речь о нем, засмущался, закрутил красненьким носиком:

— Перемены у меня, баб Тань, в личной одинокой жизни.

— Слышу уже. Добра и радости с соколинкой молодой, — запела баба Таня сладко громко. — Совет да любовь. Еще и детей нарожаете.

— С детьми воздержимся пока. Ты свое-то излагай, — приосанился наивный Колюня. — Всегда поможем.

Баба Таня пластиковый пакет в руках покомкала, запаха одеколонного Колюниного нюхнула аж до боли в носу, сдалась, всхипнула жалобно:

— Ой, что делать не знаю. Соседка-змея дорогу на базар загораживает, от людей меня прячет, — и рассказала, излила беду активно принимающим людям.

— А я скажу: порча, — вклинилась и погасила начавшееся бурное обсуждение Верка.

— Иди ты!

— Не на тебя, а на твою Ольгу Ивановну. — Верка притушила голос до полушепота, заставив всех напрячься и замолчать, и убежденно заговорила. — Есть такой способ человека изводить: делают его для всех препятствием. А когда ему надоест, что все об него спотыкаются, либо сам на себя руки наложит, либо те, кому помешал, кончат.

— Ужас! — баба Таня пакетом закрылась. — Ты говори, делать что?

— Бабьи сказки, — встрял обиженный невниманием Колюня. — Отдавай не все яйца, за три дня на базар накопишь…

— Молчи, если не понимаешь, — одернула Верка. — Есть одна, ты ее знаешь…

Домой примчалась, обгоняя ветер. Перед калиткой обернулась на дом Ольги Ивановны жалеющим взглядом:

— Угораздило тебя, сердешная. А и не жила…

На бегу чаю с блином отхлебнула, велела Петровичу самому обедать:

— Разогрей, найдешь чего, — накинула платок и пошла через весь поселок решать чужую, но близкую ей проблему.

В течение дня Баба Таня побывала у знахарки, колдуна и девушки-экстрасенса, заплатила ей сто рублей, тем по пятидесяти. Специалисты ауру Ольги Ивановны просветили и рассмотрели с помощью воды, воска, зеркала, трех свечек, качающегося маятника, невидимого экрана и стеклянного шара. Дали в качестве талисманов: иконку, камешек, список молитв, брошюрку — еще двадцать рублей из кармана; индюшачье перо и освященную свечку. Святая вода у бабы Тани была своя: на Крещенье молочный сорокалитровый бидон наполнила.

Выяснилось, — порча, точно, есть, пришла с севера или северо-запада, наложена женщиной до сорока, не более недели назад.

— Прочитаешь, окропишь, наговоришь и спрячешь под крыльцо после заката, а через три дня придешь: порчу снимать будем.

— Под мое крыльцо?

— Порча у кого?

— У соседки.

— Туда. И смотри, чтоб кончик земли не касался. C Запада на Восток.

Кое-как пообедавший Петрович, ужина не дождался вовсе. Жена читала брошюру, зажигала свечку, бормотала молитвы, неловко крестясь и кланяясь маленькой, с детскую ладошку, иконке. Петрович, забросив газеты и выключив телевизор, голодный тенялся по дому, заметил на обеденном столе книгу «Практическая магия», отдернул руку и пошел курить на крыльцо, открыл уличную дверь и уперся носом в вязку зеленого чеснока, привязанную к косяку.

— Да, что же в доме твориться? — не покурив, вернулся в дом. Открыл, было рот, напомнить об ужине, но сразу закрыл, не решившись отвлечь жену от телевизора. Баба Таня подавшись из кресла вперед, смотрела «Битву экстрасенсов». Конец спокойной жизни. Остается надеяться, что новоявленная ведунья не научиться за неделю вычислять вампиров, а там… Петрович махнул рукой и пошел поискать чего-нибудь съедобного в холодильнике.

Бесконечный летний день подошел к концу. Проходя мимо Петровича, стоя пережевывающего сардельку с хлебом, баба Таня значительно глянула долгим взглядом, отчего сарделька повернулась в горле и встала в поперек. Сказала строго:

— Я к Ольге на минутку, а ты, через полчаса тесто подойдет, пирожки начинай, мне сегодня некогда.

Петрович проснулся утром от тишины, побродил по пустому дому, умылся, разогрел чайник, позавтракал пирожками. Услышав стук в калитку, вышел и встретил у калитки Ольгу Ивановну.

— Здравствуйте, Петрович. Мне бы яиц, а бабы Тани нет.

— Черти ее куда-то уволокли. Сейчас принесу, — сходил в курятник с лукошком, собрал яйца по гнездам, отдал Ольге Ивановне. Она в ответ протянула сотенную. — Сдачи у меня нет, — предупредил. — Жена отдаст потом.

— Отдаст, отдаст, побегу огольцов кормить, — прокудахтала Ольга Ивановна убегая.

Петрович покрутил в руках стольник, закурил и понял, что свободен и богат. Не позаботившись закрыть дом, благо магазин через дорогу, отправился за пивом.

Глава 5 Я тебя породил, но ты не оправдал

«Серебряные пули — отличное современное средство.

Прекрасно работает, недорого и доступно.

Не имеет противопоказаний.»

Инструкция по применению

Едва сгибая ноги добрался Кирюха до своего, пока, кабинета, взялся рукой за подлокотник кресла и опустился в него медленно, как бесконечно усталый человек. Долго смотрел тяжелым взглядом на дверь, потом уронил голову на руки. Старался, кусался, рвался, выбивался, продвигая вперед и вверх свою кровавую карьеру, стал главным в районе упырем, и только тогда разглядел и удивился широте окружающего мира. Район — точка на карте, и точек подобных тысячи, и объединены точки в пятна, и слиты в однотонный серый окрас шестой части голубой планеты Земля.

— Не на том боролся уровне, — пробуравила и осталась крутиться в мозгах тяжелая мысль. — Раньше надо было додуматься.

Как вампир, он родился двести пятьдесят лет назад в образе крепкого физически, но туповатого деревенского кузнеца Кирюхи, в хате которого вынуждена была заночевать, по причине лопнувшей в возке рессоры, фрейлина императрицы Екатерины. Врала, конечно. Понятия «секс-туризм» тогда не было, а туристки уже вовсю путешествовали, собирая и коллекционируя мужиков и отдельные их части. Перед величием и сверканием красавицы кузнец не устоял, скоренько сполоснул руки и шею в дубовой кадке у порога, и развязал пеньковый поясок на грубо тканных штанах. Пьянили, возбуждали и звали к новым сексуальным подвигам ее духи с резким запахом валерианы. Баба насосалась от души, но парень оказался вынослив необычайно: выжил, оклемался и быстренько приобщился к кровавому братству.

Высоко неофита не пускали: телепался в десятниках, да управляющих, меняя тела по мере износа, отдавая предпочтение внешним параметрам: рост, ширина плеч. За недостатком ума, не видел в нем большой пользы, а зря. Теперь вроде выбился в главы района. Кровь ведрами и тазиками домой несут — пей не хочу. Дети подрастают. Смешно. Семейный вампир: на работе монстр, дома добрый отец и влюбленный муж. Так и до шизофрении докатиться можно. Правильно Гульфик сказал: «С людьми жить — по-людски болеть!»

— Другой уровень. И шутить он умеет остроумно и метко, аж живот схватывает. Прикидывается шутом тварь, и гадит, скотина, на всех нижних — закон курятника.

И резко вскинулся, почувствовав присутствие в комнате постороннего. Спиной к закрытому жалюзи окну стоял человек. Кирюха всмотрелся, ноздри его вздрогнули от запаха валерьянки, и Кирюха облегченно выдохнул:

— Обломок? Как ты вовремя! — насмешливо заговорил. — Крестный отец, он же Крестная Мать. Да, не шарахайся от Креста, чистоплюй. Когда меня чистого и честного деревенского парня в свое кровавое болото тащил или тащила, похоть свою удовлетворяя, о чистоте не думал? Вот только тебя мне не хватало сейчас до полного, безграничного, безбрежного счастья. А не хочешь взять в помощники безработного упыря, с неярким, но злопорядочным кровавым прошлым и волчьим билетом по последнему месту работы.

— Ты правильно заметил «неярким», — заговорил человек скрежещущим баском. — Ты не был ярким, и ты не будешь ярким, ты не умеешь быть ярким, тебе не дано быть ярким. Ты заурядный кровосос без будущего. Я проявил большое легкомыслие, дав тебе место в Ордене. Твоя кровь была вкусна, свежа и горяча необычайно, а я, пребывая в теле легкомысленной Брунгильды, не смог устоять.

— Зато смог улежать… — Кирюха вдруг осознал свою незащищенность и заерзал, теряя уверенность, под насмешливым взглядом.

— Плюс один пункт к тем, по которым ты мне надоел. В мои семьсот лет, старше меня только Боги… пока. Уверен, при моем честолюбии и должных усилиях это не продлится долго. Мое бессмертие уже состоялось, и я больше не испытываю потребности в чужих телах, но назрела необходимость очистить биографию от бесполезных наслоений.

— Бессмертие — это долго, это навсегда, — уловив намерения посетителя, Кирюха начал отчаянно бороться за жизнь. — Дай шанс проявиться. Я умею быть полезным.

— У тебя было двести пятьдесят лет. Копейки, если сравнивать с вечностью, но для такого ничтожества, вполне приемлемый срок. Мог бы и спасибо сказать.

— Я добросовестно работал. Моими усилиями создан новый вид корма. Для особо впечатлительных вампиров я предложил обезличку еды — кровь из пчело-комариного улья. Комары берут кровь, сносят в улей, и пей Вампир, не обременяя совесть, обезличенную красную жидкость, без угрызений, что обсосал конкретного индивида. Кстати, и санитарный контроль можно проводить. Насосавшись, вампир в клювике детишкам кровь несет. Кормит, лелеет свое семейство, ведет здоровый образ жизни, и являет образ приличного человека и добропорядочного семьянина.

— Что ты плетешь? Кровь, совесть, добропорядочное семейство. Ты вампир или бюргер?

— Совесть во мне не проснется никогда: не враг я себе. Я напрягался, — Кирюха, как бы невзначай, положил руку на компьютерную мышь. — Напрягался в создании комфортных условий для существования вампиров и упирался в злолюдямделанье…

— А поскольку туп, не правильно понял задачу, — посетитель усмехнулся уголком кроваво-красных полных губ. — «Работал?» Нарушал главный закон братства: «Каждый сам за себя.» Работа вампира — оживать, напившись крови, и умирать, проголодавшись. Когда ты последний раз чувствовал голод? Тебе приносят кровь, не тобой высосанную. Ты превратился в жалкого управляющего. В бригадира кровососущих хмырей. Перестал получать удовольствие от охоты — выслеживания, ожидания и броска на добы…

Не дожидаясь окончания фразы, Кирюха сделал резкий выпад, и компьютерная мышка полетела точно в лоб вампира,… пролетела насквозь и развалилась на осколки, ударившись о стену.

— Один-ноль! — развеселился незваный гость. — Что ж тебе не умнеется? Напомни: я уже говорил, что не имею потребности в теле? Говорил. Тогда о тебе. Старшие братья недоедают, оттого что местные князьки при твоем попустительстве жируют.

— Наговоры, интриги. Я знаю, кто под меня копает. А я лично проверил в коридорах администрации, и, если очередь перед каким-либо кабинетом была меньше двадцати человек, приказал сократить приемные часы вдвое, что удлинило время ожидания втрое. Люди готовы платить любые деньги, чтобы не стоять в очередях. На получение любой справки требуем с граждан такие пакеты документов (а каждый документ имеет заоблачную цену), что некоторые пенсионеры сознание от тяжести теряют и по литру крови за день стояния в очередях. — теперь Кирюхина рука плавно опускалась под стол. — Это ли вам не зло?

— Кто о чем, а вшивый о бане. Зло, зло! Какое вампиру дело до добра и зла: для него есть только два понятия — сыт и голоден, — гость смотрел на Кирюху, откровенно забавляясь. — А других идей у тебя нет?

— На меня, а, значит, и на Орден работает весь район: машины всех бюджетных организаций заправляются на моих заправках, детсады, школы и больницы берут продукты втридорога на моих фермах…

— И увеличивают твое личное богатство. А поглобальнее у тебя ничего не обрисовалось? — продолжал издеваться гость.

— Я знаю, как уничтожить… — Кирюха привстал и рубанул сверху вниз дубовой бейсбольной битой. — Человечество…

Бита свободно просвистела в воздухе, потащив за собой Кирюху и распластала районного начальника на столе. Посетитель, взяв плотно за шиворот, вернул неудачника в кресло и прокомментировал смеясь:

— Два-ноль. Ты все тот же глупый кузнец. Мы не можем уничтожить человечество, нас мало. Но мы и не хотим уничтожать человечество, чтобы не лишиться кормовой базы. Жрать что будешь, придурок? Перерожденцы, вроде тебя, опаснее нас, чистых вампиров: мы пьем кровь, утоляя голод, вы уничтожаете все. Так изощренно высасывать кровь, силу, энергию ни один чистый вампир не в состоянии, а вы делаете это походя, с удовольствием и наслаждением, потому что давно обратились в людей. Питье крови для вас ритуал, показуха, свидетельство о причастности. Вас — наглых перерожденцев — становится все больше. Знаешь, почему бессмертна мафия?

— Денег до хрена, — Кирюха лихорадочно шарил взглядом по комнате. — Деньги — лучший путь к бессмер… — Резко откинувшись назад, Кирюха вскинул ноги и опрокинул стол на собеседника.

— Мафия бессмертна, потому что избавляется от дураков. — вампир сидел, свесив ноги, на опрокинутом столе, а рядом примостился белогрудый серый котище. Кот нагло пялился на Кирюху и терся ухом о рукав гостя, весело продолжающего свою речь. — Орден решил воспользоваться примером и отстрелять лишних и тупых.

— Типа, к нам едет ревизор? — губы Кирюхи задергались на последнем слове.

— Ага, — весело согласился вампир. — С некоторыми коррективами в планах Ордена — отстрелять всех, кто может помешать мне стать первым лицом Братства, а, следом и Мира, и я с удовольствием этим занимаюсь. Областной Непрухинский прокурор был шестым. Тебе, оцени заботу (кандидатов тысячи), я выхлопотал, седьмую очередь, — он притворно всхлипнул, смахнул пальцем несуществующую слезу и продолжил, откровенно глумясь. — Ты мне, как сын, а я тебе, как Тарас Бульба.

Кирюха открыл рот, готовясь запальчиво ответить, … и закрыл: в лоб ему смотрело отверстие глушителя, накрученного на ствол пистолета Макарова, который твердо держала рука собеседника.

— Ты решил лишить меня бу… — голос Кирюхи задрожал и прервался.

— Я был в твоем будущем. Нет там ничего. Я вернулся и жгу мосты.

— Нет, нет. Погоди. Я в самом деле стараюсь, упираюсь, пыхчу, напрягаюсь, пытаясь принести пользу Ордену. А никто из старших не ставит конкретных задач. Я придумываю мерзость, они кривят свои красные губные лепешки и называют меня ничтожеством. Я делаю реальные дела, они поворачиваются ко мне спиной. Я лично обложил всех предпринимателей данью, собрал кучу денег на представительское авто, а потом забраковал цвет, забрал машину себе, а для администрации велел собрать на новую…

— Вот она необразованность, — шутовски вздохнул вампир. — Уж, басни Крылова мог бы знать: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», и плевать на твои прегрешения.

Макаров плюнул пулей, и голова Кирюхи опрокинулась на спинку кресла.

Вампир спокойно сделал два шага вперед и остановился, глядя в лицо застреленного главы района. Открылся правый глаз и просительно мигнул:

— За что ты меня?

— За бесполезность и прожорливость, — усмехнулся убийца. — Только за них.

— Не прожорливых вампиров не бывает, а бесполезность не приносит вреда. Бесполезные должны жить и процветать, а ты убил.

— Я тебя не убил. Я тебя вымел,… как мусор. Если есть последнее желание, обращайся. Выполню.

— Не убивай во мне вампира… — шевельнулись губы

— Нет, обману, пожалуй, — не выполню. Прощай, брат, — убийца кивнул удовлетворенно и произвел контрольный в сердце: для вампира голова не главное, а серебряная пуля в сердце разом прекращает карьеру кровососа.

— Вот так, — сказал вампир, обращаясь к уже мертвому Кирюхе. — Ломая стереотипы, сокрушая привычное, нагромождая неожиданное, мы будем создавать новую реальность. Или возрождать старую… как получится. — Он резко повернулся, и кабинет огласил протяжный, с нотками тоскливой обреченности, вопль кота: вампир наступил ему на хвост. — Черт бы тебя побрал, мерзкое животное!

Из внутреннего кармана пиджака достал колбу с кровью, жадно посмотрел на содержимое:

— Приходится жертвовать обедом. Жаль, что ты не завтракал сегодня, Кирюша, — обильно полил ранки от пуль кровью. — Судмедэксперт Палваныч легко определит самоубийство. — И, не озаботившись дверью, исчез в стене.

Глава 6 Пасечник

«Я не бог, но, когда его нужно заменить, зовут меня.»

Фразу приписывают Серому Кардиналу

Лендровер, по-грузовичьи мощно урча, промчался по главной улице, и, почти не сбавляя скорость, повернул вправо на окраинную улицу. Привыкший к относительно гладким дорогам областного центра, Гульфик запоздало среагировал, и внедорожник жутко тряхнуло в залитой дождем колдобине. Гульфик треснулся затылком о подголовник сиденья и заорал:

— Чертова дорога! — и, обращаясь к Коляну, добавил уже спокойно. — Удивляюсь на ваших придурков: на колесах в городе только они да их рафинированные детишки, могли бы для себя дороги ремонтировать.

— Щас, разбежались! — Колян посмотрел вперед сквозь затемненное лобовое стекло. — До конца и направо. Зеленый домишко с голубыми ставнями. Своим работу давать у наших упырей не принято, предпочитают заезжих проходимцев: быстро оформили бумажки, деньги бюджетные поделили, и спросить не с кого. Обрати внимание: поперек грунтовой дороги асфальтированная неровность. Угадай, почему?

— Денег мало выделили?

— Денег было достаточно, но, когда разделили всем заинтересованным, причем большая часть ушла «налом» тем, кто выделял, то оставшихся хватило только на этих «лежачих полицейских». Нагородили, скрепя сердце, иначе заказчики даже за супер-взятки акт не подписывали.

— Глупым Бог помога, — Гульфик засмеялся и разоткровенничался вдруг. — Становлюсь циничным и экстремальным что ли. Дразню и злословлю кровавым братьям в лицо, а когда они корчатся от слов «Бог» и «крест», испытываю садистское удовольствие. К чему бы это?

— К тому, что память у некоторых экстремалов девичья. Припомни-ка Шервудский лес, где я был Робин Гудом, а ты шерифом. Тогда тебя так же распирало. «А библией по лбу не хочешь?» — ты эту фразу по пять раз на дню каждому брату повторял и довел кровососущих до белого каления. Спасибо благородному разбойнику Робину, вытащил злейшего врага Шерифа из передряги.

— А ты вел себя примерным вампиром — творил зло и гадил человечеству! А деньги, у меня наворованные, кто крестьянам раздавал?

— Брось, Гульфик, не заводись. Благородных разбойников не бывает, сам знаешь. Разбойник, налетчик, рэкетир, сколько не раскрашивай в красивые цвета, остается бандитом: без совести, без чести, без родины. Деньги давал, а потом сторицей кровь выпивал. И слуги государства всегда мне ближе и родней. Одно дело делаем, из одного родничка сосем. А вот упырей наших ты сегодня здорово завел. Мнимозина, — обратился Колян к молчавшему до того Никитенко. — Здорово провинциальные придурки обиделись?

Никитенко вздрогнул, вскинул голову в недоумении. До сих пор он держал себя в районе крутым бандитом, хотя и понимал в глубине души, что рядом с Коляном, имевшем связи в Области и Столице, он мелкая сошка. И вот Колян обращается к нему голосом равного.

Гульфик всмотрелся в лицо Никитенко и прокомментировал:

— Не дошел еще. Не ощутил и не переродился. Зато потом будешь доволен, твоя сексуальная жизнь резко переменится и существенно обогатится: Мнимозина, помнится, двуствольный. Как тебе перспективка?

— Как это? — Никитенко привстал. — Вы меня пидором сделали?

— Мы тебя сделали бессмертным! — обрезал Гульфик. — За все надо платить! Впрочем, плата будет приятной. Мнимозина любил оторваться в наслаждениях, оттого и влетел пьяный под асфальтовый каток.

— А до того, его пару раз протыкали на дуэлях, дырявили из пистолета ревнивые любовники, а однажды повесили в сортире, — подхватил Колян.

— И утопили, сунув головой в помойное ведро. Богатая у тебя биография. — подытожил Гульфик. — Что-то мы долго едем?

— Уже приехали. Давай к тем воротам. — Колян указал Гульфику направление. — Только проход к калитке не загораживай: бабулька у Петровича — черт в юбке, на авторитеты не смотрит. Живенько твой труповоз в канаву опрокинет.

— «Труповоз!» Классно определил, — захохотал Гульфик. — Мы и есть трупы, сиречь мертвые тела, пока крови не отведаем. Жаль, нельзя додержать до трех-пяти звездочек. Элитная супер-кровь, пять звездочек! Как звучит!

— Ереванского разлива, — Колян усмехнулся. — Действительно, звучит,… как привет из советского прошлого. Попил, посмаковал, суетясь в партийной верхушке?

— Думаю и ты, крышуя цеховиков, не отстал, — миролюбиво погасил спор Гульфик. — Давай, веди к кормильцу.

— Эй, что это? — Никитенко готовился захлопнуть дверцу черного джипа и с недоумением смотрел, как она уменьшается и белеет в руках.

— Все нормально, не паникуй, — Колян отстранил Никитенко и захлопнул дверцу обратившейся Запорожцем машины. — Провинциальный транспорт на окраинной улице смотрится естественней, как и парни бомжеватого вида.

— Фью-ю! — издал Никитенко угасающий звук: все трое прибывших оказались одеты в потрепанные джинсы и свитера грубой вязки на голое тело.

— Мимикрия, — пояснил Колян, давя пальцем кнопку звонка. В глубине двора звонок сыграл мелодию о волшебнике в голубом вертолете. Вышел Петрович, высокий худоватый сутулящийся старик, лет под семьдесят. Узнав Коляна, кивнул и поковылял обратно. Гости двинулись следом. Гульфик оглянулся и, увидев нерешительно переминающегося у машины Мнимозину, махнул приглашающе рукой.

Наклоняясь под яблонями, прошли в конец сада, где рядком стояли семь ульев, а в сторонке на вкопанных в землю двух столбиках голубая широкая столешница и четыре обшарпанных стула, на которых и разместились гости. Петрович, не суетясь, вынес из омшанника чистые стаканы и стеклянный двухлитровый кувшин с кровью.

— Закусывать будете?

Колян и Гульфик захохотали, следом неуверенно улыбнулся и Никитенко.

— А почему бы и нет? — отсмеявшийся Колян приобнял Петровича за плечи. — Давай салат порежу, а картошечка есть?

— Варится, — успокоил Петрович, наблюдая за Гульфиком.

Вампир священнодействовал над графином. Длинным стеклышком подцепил капельку и теперь внимательно смотрел на оставляемый ею след на стекле. Рука его задрожала, и Гульфик судорожно сглотнул и выдохнул:

— Четвертая! — слепо зашарил рукой по карманам, вытащил пачку тысячных. Швырнул на стол, не оборачиваясь, не в силах оторвать глаза от заветного кувшина. — Тебе, дед.

Петрович не вздрогнул ни единой морщинкой лица. Курил Приму, насмешливо посматривая на Мнимозину-Никитенко, который едва сдерживал эмоции: шевелил губами, пальцами, подавшись вперед и не отводя жадного взгляда от новенькой упаковки.

Колян вскочил, как подброшенный:

— Гульфик, черт тебя дери! — схватил со стола пачку и, загораживая Гульфика спиной, извинился. — Петрович, моя вина, не предупредил друга. — Сложил за спиной ладонь в увесистый кулак и продемонстрировал его Гульфику. — Он хороший парень, но слишком часто бывал в королях.

— Да, власть дает влияние, но отнимает ум. — Петрович забрал деньги из руки Коляна. — Пойду, картошку принесу.

— Коля, какого черта? — Гульфик завозился на стуле, устраиваясь поудобнее. — Что ты носишься с этим дедком, как конь с яйцами. Он дает товар, мы платим. Платим щедро. Платим сразу, что, заметь себе и видит Бог, ценно.

— Заткнись! На меня твои шутки не действуют, а Мнимозина еще не достиг состояния, поэтому на него тоже. С дедом не шути, не фамильярничай и будь почтителен. Он… — Колян оборвал себя на полуслове и поспешил навстречу Петровичу. Забрал кастрюльку из рук. — Посидите с нами?

— Пожалуй. Послушаю кровавые сплетни. Молодой человек, должно быть Мнимозина?

— Он самый. Мечтает жить долго, богато и оставить о себе кровавую память. — развеселился Колян. — Никитенко, я правильно перечислил приоритеты?

Петрович перевел взгляд на Мнемозину-Никитенко, ожидая его ответ.

— Я. Я. Да я. — зачастил Никитенко, обращаясь к Петровичу, нутром почуяв главную скрипку в разговоре. — Да, я все хочу.

— Зачем же волноваться? — Петрович достал пластиковую пол литровую бутылку с малиновым вином, плеснул в стакан. Понюхав и посмотрев на свет, отпил глоток. — Хочешь, значит, получишь. Только сможешь ли долго наслаждаться: Мнимозина, помнится, любит молодым умирать.

— Вот и я о том же, — Колян поднял стакан с кровью. — За тебя, новый брат.

— Как молодым? — засуетился Никитенко. — Мне бессмертие обещали. Вы чо делаете? — Никитенко перешел на более привычный ему язык разборок и все более злился, «накручивая» в себе злость. — Да я манал. Пидором обозвали. Теперь ухлопать обещаете. В рот и в душу. Не с такими разбирались. Плевать. — В руках его темным отблеском зачернел «Макаров», направленный на Коляна.

Гульфик повернулся на стуле и медленно поднял глаза на вновь посвященного. Глаза, способные останавливать ветер и дождь, смотреть сквозь стены и проникать в души. Как два зеленных луча сфокусировались они на лбу Никитенко, голос глухой, как из преисподней произнес:

— Пей. Не медли.

Рука Никитенко против его воли выронила пистолет, взяла со стола, подняла стаканчик с кровью и опрокинула в удивленно приоткрытые губы. Вот они шевельнулись, ловя последние капли, и ярко закраснели. Выступил яркий румянец на щеках, полыхнули искрами глаза из-под полуопущенных век.

— Вот и пришло бессмертие, — подвел итог Колян, поднимая из травы пистолет. — На первом этапе ты перестал отражаться в зеркале, теперь окончательно стал Мнимозиной. Никитенко только оболочка, которую ты сможешь сбросить по желанию и заменить на что-нибудь покруче. Скажем, на фигурку певицы, с задницей в миллион баксов.

— Это было бы прикольно, пацаны, — игриво произнес Мнимозина глубоким контральто.

И от такой перемены начал смеяться даже Петрович.

— С возвращением, брат, — потянулся к Мнимозине со стаканом Колян. — Нас еще ждут великие дела. Расскажи-ка впечатления. После смены тела нам свойственно красноречие.

— Колян. Рвусь от гордости за причастность. Мы лучше людей, мы выше людей. Для нас не существует прошлого и будущего. Мы вечны, а, значит, всегда в настоящем. Мы пролетаем через повседневность на казенных иномарках с мигалками на крышах и персональным водителем за рулем. Однажды родившись, мы живем мертвыми в живых телах, изнашивая и меняя их по мере износа. Мы полностью подчиняем их себе. Тело продолжает жить, работать, рожать и растить детей, но оно уже Вампир, тоскующий без свежей человеческой крови, боящийся света и не отражающийся в зеркале. А страх быть узнанным приносит пикантность и очарование. Ах, мальчики, как нравится мне быть вампиром, — совсем игриво закончил свою напыщенную поначалу речь Мнимозина.

— Ну, поплыли. — засмеялся Колян. — Кстати, у Никитенко крутилась на языке какая-то просьба. Просканируй его мозги.

— А без проблем, — Мнимозина достал из кармана пачку Винстона, закурил и заговорил голосом Никитенко. — Корефана моего Андрюху в вампиры. Мы с ним дел немало накрутили и еще накрутим

— Это который Андрюха? — переспросил Петрович. — Маньяк и педофил?

— Он самый, — подтвердил Колян. — Подонок и паскуда из последних. А у Джульетты как раз бесхозный вампир шкуру ищет. — Весело обвел глазами лица собеседников и рассказал.

— Налоговый инспектор повадился старушек-торговок на вокзале рэкетировать. У бабулек товару: пирожки, семечки да вареная картошка, а он обкладывает по полной. То лицензию потребует, то медсправку, то ОМОН напустит, а у тех головы дубовые, им все равно, кого метелить, наденут маску, и мать родную в лапшу искрошат. Надо было видеть ту картину. За щитами укрываясь, вытеснили женщин на вокзальную площадь, и давай лупить на просторе. Старушка по глазам узнала сына, когда он ей в лицо прикладом приложить нацелился: «Андрюша, — кричит. — Мать я твоя!» — и дрогнула рука бойца, в грудь ударил, ногой наступил, и поплатился… Уволили парня за слабохарактерность. Теперь ходит в больницу к мамане с упреками, а та уже и сама извелась: «Испортила сыну карьеру.»

— Странные люди, — Петрович нахмурился. — Подставляют левую щеку, получив по правой. Так что налоговый инспектор?

— Довел бабушек до ручки, разозлил. Натолкали в рот семечек и пирожков. «На, говорят, жри!» Накормили до смерти. Не догадались осиновый кол в сердце загнать. Тело сдохло, а вампир здесь. Третья категория, триста лет. Кастрат.

— Это… имя? — голос Никитенко осип и превратился в голос Мнимозины. — Колян, колись, что подсунуть пытаешься?

Теперь засмеялся Гульфик:

— Кастрат — это сущность. Предложи другу вечно кастрированную жизнь…

— Да он по три девки на нем вертит. Ради этого живет. Для него это второе я…

— Придется отказаться от «своего я», — злорадно усмехнулся Колян. — В пользу богатства и бессмертия — это не достойно, но, пожалуй, практично.

— И будет, о чем с грустью вспомнить, — подхватил Гульфик. — Эх, люблю пирожки! — он мечтательно закатил глаза. — Родину продам за сладкое и печеное.

— А есть у тебя Родина? — Колян спросил нарочито просто, но Гульфик сразу стер с лица улыбку и внимательно глянул на друга.

— Родина? Это слово включает в себя не только «любимые до боли» пригорки и березки, но, к сожалению, и радеющих о нашем благе депутатов, и украшающих жизнь чиновников. Вот и приходится обустраиваться, где есть кровь и деньги, чтобы купить кровь. Для индивида с деньгами везде Родина. Я Гражданин Мира, как, впрочем, и вся Российская элита.

Колян закурил, в пол прищура глядя на Гульфика:

— Диву даюсь, какая мерзость последнее время прет в вампиры. Никитенко, — он брезгливо смахнул пепел. — Пробы негде ставить. Андрюха — мразь, рядом стоять постесняешься. Без совести, без чести… Хотя, если честно, с честными работать тяжело, а иногда невыносимо. — Колян усмехнулся своему каламбуру. — Этот Кастрат очень современно себя обзывает — «Гламурный Подонок». Только почему «гламурный»? Подонок, он и есть подонок. Какие тут еще эпитеты, если совести нет?

— Да, — усмехнулся Петрович, — совесть не тот товар, за которым охотятся чиновники. Сами, работая в верном направлении, по капле выдавили ее из себя. На них теперь хоть пальцем покажи, сделают честные глаза и аккуратно нимб на макушке поправят.

— Понятие «совесть» не принимает критерия «объективности-субъективности», — перехватил тему Гульфик. — А, значит, не является понятием философским, и, может быть, вообще, понятием не является. Ничем не наполненное слово. Ну, конечно, мы из благородных, мы из рыцарей. Думаю, не забыл, Николя-сын пастуха, как колачивал Жуля-сына пастора?

— Припоминаю. Кстати, вспомни и Джульетту, которую мы думали, что соблазнили в сарае с пыльной овсяной соломой, а стали приобщенными.

— И сожгли сарай. Джульетта, которая сегодня? Тесен мир.

— Начальница Кастрата. Сейчас позвоню.

— Погоди, — Петрович поставил на стол недопитый стаканчик с вином и всмотрелся в лицо Гульфика. — Так у вас кровное родство? А Мнимозина?

Гульфик только теперь в ответ внимательно вгляделся в Петровича, и захолодело внутри. Проклял себя за неосторожность и легкомыслие. Спокойствие в прежде голубых, а сейчас старчески посветлевших глазах старика несло в себе отпечаток мудрой вечности, которая читалась в глазах только пяти братьев Ордена. Тех, кто управлял, повелевал и, если считал нужным, обрекал на смерть любого из вампиров. Один из пяти, правящих миром неживых.

— Судья!? — Гульфик поднялся со стула, попятился, споткнулся и, опомнившись, почтительно склонил голову. — Приказывайте.

Глава 7 Команда

Создавая «по образу своему и подобию»,

Бог наградил нас жадностью, завистью,

тщеславием, злобностью. Ну и Бог у нас!…

Размышляя о высоком…

— Садись. Так что, Мнимозина?

— Жорж Мнимозина из семьи потомственных Парижских палачей. Профессия всегда востребованная и денежная, а в те мрачные времена еще и уважаемая. — Гульфик засмеялся, и все улыбнулись вместе с ним. — Гильотины, на которой и мне случилось однажды оставить буйную голову, тогда еще не изобрели,…

— Помню, помню, — весело перебил Колян. — Приговоренный Робеспьер, едва сдерживал естественные позывы организма опорожниться, а вампир Гульфик ерничал и смеялся в закрытое маской лицо палача.

— Еще бы тебе не помнить, — Гульфик перевел смеющийся взгляд на Петровича и пояснил. — Коляну доверили зачитать приговор. Мы веселились, устраивая революции и перевороты по всей Европе. Погибали в бесчисленных сражениях и на дуэлях, уверенные, что бессмертие — это навсегда, жизнь не кончится, а молодость продлится вечно. Отвлеклись.

— Да, пожалуй, следует вернуться к теме, Петрович улыбнулся краешком губ. — Сейчас вы больше люди, чем тогда, а людям свойственно дорожить шкурой.

— Пытошный, жизнелишающий прихват Жоржева папа не занимал много места, — Гульфик усмехнулся, выговорив «папа» на французский манер. — В выходные и праздничные дни, он загружал инструмент в шарабан, давал сыну вожжи в руки и отправлялся на, как сейчас говорят, шабашки и калымы в предместья и ближайшее Подпарижье. Цена профессионалу всегда высока, папа работал не лениво, а потому и лишний таллер в доме водился. Папа, воспитывая наследника, заставлял колоть дрова и рубить сучья всем соседям. Юный Жорж скоро научился с маху делить вдоль десятисантиметровую соломину — точный глаз и верная рука, но, увы, не хотел просто и тупо сносить головы. Расспрашивал приговоренных, о чувствах, ими испытываемых, пытался узреть отлетающие от тела души, и довел папа до инфаркта вопросом, какого рода наслаждение испытывает он, когда голова казнимого отделяется от туловища? Осиротев, быстро спустил тяжким папиным трудом нажитое и стал своим во всех высоких Парижских притонах. Любитель оторваться в веселье. Помогал устраивать лотереи при европейских дворах. Делал деньги развлекаясь. Нарвался на Казанову, и тот убедил мальчика, что однополая любовь только половина наслаждений, но, кажется, мальчик не жалеет. Мнимозина — несерьезное крайне существо…

— И действующий штык вашей команды!?

Гульфик, оборванный на полуслове, попытался протестовать:

— «Каждый сам за себя!» Мы соблюдаем закон братства.

— Брось, — оборвал Колян. — Скажем так: мы вытаскиваем и поддерживаем брат брата… порой, время от времени, в случае непредвиденных обстоятельств. Гульфик, Мнимозина, я и Джульетта.

— Четыре мушкетера, — улыбнулся Петрович. — Дружба, проверенная временем. Или… не проверенная?

— Пока никто не подводил, — обиженно проворчал Гульфик.

— Хорошо, — Петрович подлил себе вина, глазами показал Коляну на кувшинчик. Вампиры выпили крови и захрустели салатом с молодой картошкой. — Берите горчицу, старуха у меня хорошо ее делает.

Колян густо намазал корочку, откусил и остался с открытым ртом, глотая воздух.

— Что, злая горчичка? Душу вложила старушка, — переждав смех, вернулся к делу. — Расскажи про Кастрата.

— Он сам по себе. Художник, философ и поэт. А что еще остается при его сущности? — разъяснил Колян и первым засмеялся своей шутке. — Даже в психушку загремел за творческим опытом.

— Где и развернуться поэту, как не в дурдоме, — проворчал Гульфик. — Обитатели непредсказуемы, а их поступки тем более. Достал меня однажды своими виршами, — и, не почувствовав возражений, выразительно, как пятиклассник на уроке литературы, продекламировал:

Я с детства мечтал быть маньяком!

То есть, сперва космонавтом.

Танкистом, пожарным, поэтом.

Приснится, от страха кричу.

Я с детства хотел стать маньяком.

Ах, что стесняться? И сейчас хочу!

— Точно, неполноценный, — Колян сплюнул и достал очередную сигарету. — К психологу не ходи, вся кровь мира против дохлого кота, что у парня начисто отсутствует мужское начало, только творческое.

— Не вяжется, — оборвал смех Петрович. — Старушек хлопчик потрошил вполне наступательно.

— Наша большая проблема, — Колян заговорил медленно, обдумывая сказанное. — Столкновение вампира и человека в одном теле. Хорошо, когда кровосос вселяется в подростка и формирует из него взрослую особь по своему образу и подобию. Но чаще вампир вселяется во взрослого и здесь столкновение интересов. В случае с Кастратом, на службе правил человек, хватал деньги, жадно пил кровь, глумился над старушками, а ночами вампир, истекая соплями, плакал в подушку и писал слезливые стихи о не сложившейся судьбе и не разгорающейся свече. Его подруга Брыся…

— Подруга Кастрата? — Мнимозина радостно огляделся, ожидая поддержки, но Колян приподняв ладонь, продолжил:

— Совместное творчество: сами сочиняют, сами читают, сами восхищаются — обычное дело у ищущих красоту. Им нравится благоухать и гламуриться, слово «вонять» они в лексиконе не держат. В миру Брыся начальница Службы занятости. Отрывается на обездоленных, асоциальных, неприкаянных, убогих и прочих, не влившихся в социум гражданах.

— А что с них, обескровленных недоеданием, взять? — снова попытался включиться в разговор Мнимозина.

— Курочка по зернышку клюет, а весь двор обгадила. Желающих получить от государства пособие пруд пруди, с пяти утра у ее кабинета очередь, в которой поторчав и унизившись до плинтуса день-два-три, просители готовы все отдать, в том числе свою кровь и часть пособия. Баба просто светится медом и соком, имея такую кормовую базу, и лепит стишки без рифмы и размера о горькой доле униженных и оскорбленных и бесчеловечности власть предержащих.

— Ее не было на собрании, — заметил Гульфик.

— Читала бестелесному Кастрату свои вирши, и оба плакали о судьбе русского народа.

— И это творческое начало ты собираешься впихнуть в грубое тело Андрюхи? — стрельнул глазами Мнимозина-Никитенко. — А если я проболтаюсь?

— Мнимозина не проболтается из желания поглумиться над мерзавцем, — Колян прикурил сигарету и пустил дым струйкой вверх. — А Никитенко промолчит от врожденной подлости: «Получи, друг, похуже моего». Кстати, в Никитенко — рыбинспектора и собирались запулить Кастрата, который уже три дня в бестелесных. Скажи спасибо Коляну, который встал сегодня пораньше, чтобы переехать катком начальника Регистрационной Палаты, развратника, взяточника и пьяницу, чтобы освободить Мнимозину для твоего роскошного тела. Кстати, замучился выговаривать слово «рыбинспектор», давай буду говорить Лесничий.

— Лесничий — это красиво. Пожалуй прощу твою подляну, изверг? — Мнимозина наморщил нос и погрозил игриво пальцем. — А я гадаю, кто воспользовался невинной пьяной отключкой мирного чиновника.

— Ну да. Тебя, все одно, посадили бы за взятки. — Колян брезгливо поморщился. — Детям-сиротам выдали сертификаты на квартиры, а этот хмырь тянул с оформлением, требуя денег. На неприкаянных только ленивый не жирует: опекуны, попечители, воспитатели. Бюджет только успевает деньги отстегивать, но до детей мало, что доходит. На сей раз сироты оказались с зубами и подставили дурака ментам — подсунули меченные купюры, а у правоохранителей свой интерес. План по борьбе с коррупцией — это закон, его выполнение — долг, перевыполнение — честь и прикрытие для других делишек. Вытащил тебя, считай, из-за решетки, внес коррективы в повестку дня заседания и слегка изменил список гостей Петровича. Извини. Приходится изощряться. Исключительно, для конспирации.

Глава 8 Охота на приобщенных

Охота на охотника — лучшая из охот

Из памятки снайпера

При слове «конспирация» вампиры, существование которых среди людей всегда проходило в партизанском режиме, напряглись, построжали и разом обратили взгляды на Петровича. Старик поворачивал стаканчик в лужице вина, любуясь переливами света. Поднял глаза на собеседников и заговорил веско и неторопливо:

— Наверное, многим показалось странным, что из тысяч сосновых штакетин забора в сердце прокурора, заслуженного борца с организованной им самим преступностью, вонзилась именно осиновая палка? Буквально, накануне его перевода в высшую категорию, — Петрович отхлебнул глоток вина. — Другой случай: олигарх, милейший парень, (входил в резерв судей, обобравший чуть меньше половины страны, не смог управиться с парашютом, приземлился в лес и наткнулся грудью на острый осиновый сучок.

— Что ж странного? В лесу сучков, как… сучков в лесу? — схохмил Мнимозина и потупился под взглядом Петровича.

— Лес — хвойный бор! Осина, объясняю для урбанистов, растет в лиственном лесу. Убийца владеет информацией о высших вампирах, и свободен во времени и пространстве. Не стеснен и в средствах. Кто? Под крышей какой фирмы он работает?

— Тяжеловато будет, — прокомментировал Гульфик. — Потребуется и нам подключать свои каналы.

— Предварительно проверив, не являются ли они той самой крышей. Третий случай: военные после учений, отмечая победу «красных» над «синими», а тех и других над здравым смыслом (обычное дело), перепились и начали хвастаться личным оружием. У кого наградное, у кого именное, у третьего специальное. Один выщелкнул магазин — пули серебряные, защелкнул обратно, и грянул выстрел. Наш брат, в миру генерал по продовольственному снабжению, крупнейший специалист по превращению мясных продуктов в квашенные овощные, не дожил до семисотлетия двух недель.

— Петрович, — это не у нас… — голос Гульфика задрожал и прервался.

— Да, не у нас. Сколько тебе нужно обернуться, скажем, в Париж и обратно?

— Обернуться… и все, — Гульфик обернулся и предъявил как доказательство теплый круасан. — Угощайтесь, прямо с Монмарта.

— Вот именно, для бессмертных все рядом, и все здесь… И очень возможно… Тот, кого мы ищем, находится здесь.

Петрович еще не закончил фразу, а Мнимозина и Колян уже катились в разные стороны, высматривая укрытия и изготавливаясь к стрельбе, Гульфик осматривался, стоя за ближайшим ульем. Не двинувшийся из-за стола Петрович присвистнул:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 18
печатная A5
от 337