Бесплатный фрагмент - Замок из хлеба

В самом начале, когда море породило землю, а земля родила небо, из моря вышел человек и начал строить храм. Он взял камень, взял воду, взял песок и возвёл здание для своего Бога. И когда оно было готово, он взял птицу и запустил внутрь. Птица поднялась вверх, к самому куполу, и замерла на фресках, указывая путь. Человек зажёг огонь и завещал поколениям после себя беречь его нетленным. Огонь горел, изображение птицы указывало путь, и избранный мог войти в храм, узреть его и передать остальным, — это была карта.

Человек брал камень, брал воду, брал землю и строил дом. Когда строительство было завершено, он вошёл в дверь и запер её изнутри. Он оставался за запертой дверью долгое время и начал забывать, что снаружи тоже есть мир. В конце концов он начал верить, что мир существует только внутри дома, он провёл философские изыскания и доказал, что мира снаружи не существует, реально только то, что внутри, даже Бог.

Храм, оставаясь без человека, опустел. Огонь в нём погас, и фреска с летящей птицей почернела от времени. Никто так и не узнал, куда она направляла свой полёт.

***

Матвей думал о том, как провести выходные.

«Если сегодня не наберусь до беспамятства, то завтра с утра поеду к родителям. Если же всё будет как на прошлые выходные и я встану с постели как минимум в обед, то тогда вечером можно будет пойти на концерт с Максом и Катюхой».

Он вспомнил, что обещал родителям, что приедет ещё на прошлых выходных, но тогда они с друзьями смотрели футбол в спорт-баре и напились так, что он не помнил, как оказался дома, и весь следующий день провалялся с похмелья и отменил встречу с Ольгой.

Матвей улыбнулся, вспоминая, как было весело неделю назад и как они дружно кричали всем баром, когда их команда забила решающий гол.

Он заметил, как на него уже два раза бросила взгляд симпатичная блондинка, сидевшая напротив. Матвей подумал, что если она посмотрит ещё раз, то он подмигнёт ей, и если она улыбнётся, то подойдёт и познакомится.

Это была одна из его проверенных методик знакомства с девушками. Если девушка улыбается в ответ на его улыбку или подмигивание, то можно брать в оборот. Если нет, то игра не стоит свеч.

Но девушка больше не посмотрела, и он успокоился — и так уже опаздывал. Парни собрались ещё час назад, а он задержался на совещании. Любит же его босс делать совещания в пятницу вечером, когда у всех уже настроение совсем не рабочее.

«Нет, нужно сегодня уйти пораньше, чтобы выспаться и успеть на утреннюю электричку. А то мать обижается, что я редко стал приезжать. Да и отец просил помочь крышу починить на гараже. А с другой стороны, и на концерт сходить хочется тоже, тем более с Максом давно не виделись. Ну пусть будет, как будет».

Так думал Матвей, выходя из горячего зева метрополитена и направляясь к бару в центре города, где они часто собирались с друзьями. Несмотря на то, что стояла сырая промозглая погода и в воздухе висела мокрая холодная взвесь, которая пронизывала насквозь одежду, настроение у Матвея было хорошее. Он представил, как сейчас сначала выпьет рюмку виски, потом сразу пригубит своего любимого пива, и когда он допьёт его, в этот момент принесут горячий, свежий и сочный бургер.

От этих мыслей Матвей почувствовал, как рот заполнился слюной, и он зашагал ещё быстрее, насколько это было возможно в многолюдной толпе вечернего города. На улицах чувствовалось пятничное настроение — люди громко разговаривали друг с другом и по телефону, спешили на встречи, и, несмотря на поздний час, жизнь на улицах города, в барах и ресторанах, веганских кафе и кальянных казалась, только оживала. Это было то особое пятничное настроение, когда напряжение рабочей недели, дойдя до высшей степени, вдруг спало, и из людей, как из прорвавшей трубы, хлынула застоявшаяся энергия. Хмурые, унылые и злые будничные лица сменились улыбками, шутками, прохожие уступали друг другу дорогу, мужчины пропускали впереди себя женщин, а женщины благодарили и кокетливо улыбались в ответ. Люди не спешили с работы домой, как обычно, а шли встречаться с друзьями, на концерты и в театры, бронировали столики в ресторанах, занимали места в спорт-барах ближе к экрану, а на стендап-концертах — ближе к сцене.

Матвей шёл по улице, не обращая внимания на промозглый холод, и думал о том, что завтра не нужно будет рано вставать и потом висеть на поручне в переполненном вагоне метро, пытаясь выспаться, прикрыв глаза. Его посетило предчувствие того, что он всё-таки сегодня напьётся и завтра будет валяться в постели до обеда, вечером встретиться с Максом и Катюхой, а в воскресенье пойдёт с Серёгой и Михалычем в баню. А вечером можно будет встретиться с Ольгой.

С этими мыслями Матвей зашёл в переполненный людьми бар, где громко играла рок-музыка, и вместо того чтобы говорить, все кричали, так как по-другому невозможно было друг друга расслышать. Во всей этой весёлой атмосфере было что-то торжественное, и ему показалось, что он стоит на пороге чего-то большого, сулящего ему огромное человеческое счастье.

Он нашёл столик с ребятами. Судя по тому, что они уже о чём-то оживлённо спорили и кричали, Матвей понял, что за час парни успели пропустить как минимум по три бокала пива.

— Оооо, Матвей, — закричал Костя, увидев его, — присаживайся. Тебе что, сверхурочные платят за то, что ты в пятницу задерживаешься на работе?

— Да, понимаешь, Сергеевич у нас любит планёрки проводить по пятницам, — начал было оправдываться Матвей, но Миша его перебил:

— Ничего не знаю, Матвей, в пятницу задерживаться на работе — это грех. Штрафную ему.

Миша положил ему руку на плечо и поставил перед ним заготовленную заранее рюмку виски. Матвей посмотрел на захмелевшие глаза друзей и, подняв рюмку, произнёс:

— Прощай, разум — встретимся завтра.

— Давай, Матвей, будь здоров, — выкрикнул Костя, и Матвей ударил рюмкой по бокалам друзей и одним глотком выпил.

Спустя два часа Миша, сидевший рядом с Матвеем, кому-то пытался написать сообщение в телефоне, а Костя, сидевший напротив, как это было у них заведено, учил Матвея жизни. Он был старше его на четыре года и вдобавок ко всему женат, поэтому считал себя вправе учить жизни молодых.

— Вот скажи мне, Матвей, тебе сколько лет? — кричал он пьяным голосом, наклонившись к нему, пытаясь перекричать громкую музыку и шум голосов.

— Двадцать пять, — ответил Матвей, улыбаясь.

— Двадцать пять, значит, — повторил за ним Костя, — я в твоём возрасте уже три года как был женат, понимаешь? А сейчас у меня уже двое детей, нет, ты слышишь? Двое, я тебе говорю… И если ты не женишься сейчас, то потом уже не захочешь, ты меня понимаешь? Кстати, тебе сколько лет? А, да, ты говорил — двадцать пять. Это мы с тобой уже сколько лет знакомы? Четыре? Вот блин, время летит…

Матвей с Костей и Мишей раньше работали в одной фирме и подружились, когда узнали, что болеют за один футбольный клуб. С тех пор они регулярно ходили на футбольные матчи и просто встречались в баре.

— Кстати, как там Ольга? — спросил вдруг Костя у Матвея.

— Нормально, вроде, но мы редко видимся, — ответил тот.

— Дурак ты, Матвей, — начал ругать его Костя, — Оля — отличная девушка, когда мы работали все вместе, то она было настоящим украшением нашего коллектива. Эх, если бы я не был женат, то её бы точно не пропустил… А ты… Это вы сколько уже вместе?

— Почти четыре года, — начал говорить Матвей, но Костя опять его перебил:

— Четыре года! Нет, Матвей, я тебя не понимаю, — вскричал Костя и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули бокалы с пивом, — пойми, такая девушка, как Оля, ждать не будет всю жизнь. Она замуж хочет, а ты…

В этот момент Миша, продолжавший попытки что-то написать в телефоне, неожиданно рассмеялся.

— А ты что смеёшься? — крикнул на него Костя. — Это тебя тоже касается. И вообще, убери телефон, когда со старшими по возрасту общаешься.

Костя выхватил телефон из рук Миши и попытался засунуть его в бокал с пивом.

— Будешь сидеть в телефоне, я его утоплю, — прокричал он и, видя, что смартфон не лезет в бокал, положил его рядом с собой.

— Костя, да отстань ты от него, — заступился за него Матвей, — он вообще ещё молодой. Сколько тебе, двадцать два?

Матвей повернулся к Мише, и тот, широко улыбаясь, смотрел на него окосевшими глазами. Матвей обхватил его за шею, прижал к себе и взъерошил волосы на голове.

— Вот блин, кто молодой ещё, — прокричал Матвей и обратился к нему: — Ну что, поедем сегодня в стриптиз?

— Не, — ответил Миша, пытаясь освободиться от захвата и глупо улыбаясь, — я в прошлый раз там чуть ли не всю зарплату оставил.

Матвей рассмеялся, а Костя сделал серьезное лицо.

— Да, идите куда хотите, — сказал он и одним залпом допил бокал с пивом. Костя был высокий и полный мужчина, с круглым и добрым лицом. Ему очень хотелось поругаться.

— Нет, вот вы мне объясните, молодёжь, — навис он опять над Матвеем, который отпустил Мишу и подвинулся к Косте, улыбаясь и заранее зная, что сейчас начнётся битва поколений.

— Вот что это у вас за привычка такая, — начал громогласно рычать он, — сидеть в телефоне, когда общаешься с людьми? Ну, убери ты телефон в карман и смотри на человека, который с тобой разговаривает, а не пялься в экран…

— Кстати, сколько время? — вдруг он неожиданно сменил тон. — Мне надо жене позвонить, я сейчас…

Он полез в карман, одновременно вставая и оглядываясь по сторонам:

— Где тут у них туалет?

— Там, в конце зала, — показал ему рукой Матвей и добавил с широкой улыбкой: — Эх ты, подкаблучник.

Костя пригрозил ему кулаком.

— Да — я подкаблучник, — громко заявил он, — я сейчас приду и научу тебя жизни. А ты пока давай закажи ещё по бокалу пива.

Костя развернулся и, шатаясь, поплёлся в конец зала, сталкиваясь с другими, такими же, как и он, пьяными и весёлыми посетителями. Миша взял телефон и снова начал копаться в нём. Матвей вспомнил про Ольгу, и ему ужасно сильно захотелось написать ей что-нибудь. Он знал, что стоит ему выпить, то он сразу начинал думать о ней, и рука сама тянулась к телефону.

«Ладно», — подумал Матвей, — «сейчас закажу пива, и если наваждение не пройдёт, то напишу ей». Он любил ставить сам себе условия для того, чтобы проверить свои решения на жизнеспособность. Ему казалось, что это была своего рода игра в рулетку с жизнью. Однажды, пару лет назад, он так неожиданно сказал сам себе перед свиданием с Ольгой: «Если на ней будет хоть одна вещь красного цвета, то я сделаю ей предложение», — неожиданно подумал он тогда, но в наряде Ольги ничего красного не было, и Матвей расценивал этот случай как знак судьбы, которая отвела его от роковой ошибки. Он всё больше верил и думал о том, что рождён для чего-то большего, а Оля… Оля представлялась ему как олицетворение домашнего уюта, вопреки большому будущему, которое, возможно, его ожидает. Матвей сходил за пивом, потом ещё за пивом, дальше всё было как в тумане. Он смутно помнил, как они, чокаясь за столом, кричали гимн своей футбольной команды, как он стоял в туалете и смотрел на себя в зеркало, улыбаясь счастливой улыбкой, как доставал телефон и кому-то что-то писал, потом они на улице ждали такси, и Миша то и дело падал, Матвей хохотал, а Костя одной рукой за шиворот поднимал Мишу и ставил на ноги. Было весело, и казалось, жизнь кипела, искрилась и била ключом, и так будет всегда.

Матвей очнулся, и первое, что он почувствовал, — это сильную головную боль. Не открывая глаза, он вспомнил вчерашний вечер, и первая его мысль была: «Не надо было вискарь смешивать с пивом». Но это, как всегда, было обусловлено тем дружным задором, с которым проходили их посиделки в баре. Он вспомнил своих друзей и улыбнулся. От сокращения мышц на лице при улыбке ударило током в голову, и он решил пока не делать резких движений.

«Как хорошо, что сегодня никуда не надо», — подумал Матвей и представил вечерний концерт, — «нет, ну его нафиг — я лучше останусь дома».

Он только сейчас почувствовал, что ему некомфортно лежать. Это было не похоже на его кровать с ортопедическим матрасом. «Может, я у Ольги?» — подумал Матвей и попытался вспомнить, чем закончился вчерашний вечер. Но, кроме коротких вспышек, где он видел бар, смеющиеся лица друзей, ночную улицу и открывающуюся дверь такси, в голову больше ничего не приходило.

По-прежнему не открывая глаз, Матвей попробовал оценить обстановку, но он больше ничего не мог распознать — стояла мертвая тишина, и в этой тишине раздавался только звук капающей воды. Звон капель раздавался редко, примерно раз в минуту, но он приковывал внимание и заставлял следить за ним. Матвею показалось, что он спит на кухонном угловом диване на кухне, но ни у него дома, ни у Ольги нет углового дивана. «Может, я сплю на полу?» — подумал Матвей, и это его немного расстроило, ведь если он не у себя, то нужно еще как-то добираться до дома.

«А может, я вчера напился и оказался у кого-то из друзей, — подумал Матвей, — только у кого? У Кости или у Миши?». Судя по тишине кругом, он, скорее всего, у Миши, так как Костя живёт с семьёй, и сейчас наверняка кто-то из домашних уже не спал. Хотя, может, ещё рано?

Матвей вспомнил, что как-то однажды после похожей посиделки оказался у незнакомой девушки. Потом выяснилось, что они познакомились в баре и уехали к ней домой — всю ночь занимались любовью, а он ничего не помнил. Тогда ещё он взял её номер после того, как она накормила завтраком, но так и не позвонил.

«Скорее всего, я у Миши, и он постелил мне на полу. Что так жестко-то лежать, блин»?

Ему не хотелось открывать глаза, он ещё продолжал наполовину спать, и его тело было погружено в то ленивое состояние между сном и бодрствованием, которое бывает с похмелья и может продолжаться до обеда. Но просыпаться с похмелья не у себя дома Матвей не любил, и ему представилась его комфортная холостяцкая квартира, большая двуспальная кровать и огромный телевизор на стене напротив кровати. Если бы он сейчас был дома, то заставил бы себя подняться и пойти на кухню, достал бы из холодильника банку соленых помидоров, которую ему передала его мать, и с огромным удовольствием выпил бы стакан рассола.

При этой мысли Матвей облизал пересохшие губы и вытянул затекшие ноги. Он обратил внимание на небольшую странность в его одежде, как будто он был одет в чужое. Он потрогал свой живот и почувствовал ладонью грубый материал. Это заставило его резко открыть глаза, и то, что он увидел, совершенно не укладывалось в его голове.

Он лежал на боку и смотрел на серую стену напротив. В первый момент он подумал, что находится на стройке — серый пол, стены и потолок, на боковой стене высоко под потолком небольшое окно с решёткой.

Матвей приподнялся и сел. Он уже не обращал внимание на свою головную боль — окружающая обстановка настолько его шокировала, что он, казалось, перестал чувствовать похмелье.

Напротив окна находилась железная дверь, выкрашенная черной краской, и в некоторых местах через краску проступали ржавые пятна голого железа. На двери на уровне груди была приделана металлическая пластина с текстом, похожая на инструкцию по технике безопасности.

Комната имела прямоугольную форму: от того места, где он сидел, до противоположной стены было около двух с половиной метров, а от двери до стены с окном около трёх. Но его больше всего удивил потолок — он был необычно высокий, и под самым потолком было маленькое квадратное окно около полуметра в сечении с горизонтальными и вертикальными прутьями решетки.

Напротив него вдоль стены стоял небольшой металлический стол, сваренный из уголков, с приделанной к нему деревянной столешницей без какого-либо покрытия и уже почерневшего от времени дерева. Рядом такой же металлический табурет с деревянной сидушкой.

Матвей оглянулся по сторонам. Он сидел на кровати, представляющей из себя бетонную монолитную плиту, с положенным сверху ватным матрасом, рядом лежало скомканное грубое шерстяное одеяло коричневого цвета. Справа от кровати находилась еще одна бетонная тумба с вмонтированной в неё железной раковиной и с торчащим из стены краном, из которого как раз и капала вода.

Дальше за раковиной на полу находился унитаз, вмонтированный в пол, над которым нужно было справлять нужду сидя на корточках — Матвей видел такие унитазы только на фотографиях.

На полу возле двери находился алюминиевый поднос, на котором стояла алюминиевая миска с какой-то жидкостью, похожей на суп, алюминиевая кружка, и рядом лежала ложка и два кусочка серого хлеба.

Он начал догадываться, что угодил в КПЗ или что-то вроде того. Но как он здесь оказался и за что, он не имел представления.

Матвей обратил внимание, что он был одет в грубую робу, которую видел у рабочих на стройке или какую носят в тюрьме заключённые. Последнее суждение основывалось на кинофильмах, так как ни он сам, ни его знакомые никогда в тюрьме не сидели.

«Что же мы вчера натворили?» — подумал Матвей и вытер руками лицо. Может, подрались в баре с кем-то? Но раньше никогда такого с ним не было — даже на футбольных матчах он и ребята из его компании обычно вели себя спокойно.

«Ну ладно, кто-нибудь скоро придет и мне всё объяснит», — подумал Матвей и успокоился. Он в принципе никогда не ввязывался ни в какой криминал, и поэтому и сейчас это, скорее всего, какая-то ошибка. Но он не понимал, почему он в робе, вроде как её выдают заключенным, уже осужденным на срок, и почему он в одиночной камере? Он посмотрел, что под робой у него была майка и казённые черные трусы. Может быть, какие-то новые правила?

Матвей снова лёг на матрас и закрыл глаза. Нужно дождаться, когда за ним придут, и тогда он всё объяснит и попросит позвонить. Нет, нужно потребовать позвонить. «У меня есть право на один звонок», — вспомнил он фразу, слышанную много раз в зарубежных кинофильмах. «Интересно, а у нас так можно потребовать?»

Матвей повернул голову и посмотрел на поднос. В кружке был какой-то напиток. Он снова присел на кровать, подцепил резиновые тапочки, стоящие на полу, и подошел к подносу. Опустившись над ним на корточки, он взял кружку и заглянул в неё. Жидкость внутри, судя по запаху, напоминала чай. Матвей сделал небольшой глоток — да, это был черный чай, но уже остывший, очень слабый и еле сладкий. Но так как пить хотелось очень сильно, Матвей сделал несколько больших глотков и допил чай полностью. В тарелку он даже не стал смотреть — после вчерашнего его еще мутило.

Он вернулся на постель, лёг на спину и посмотрел на квадрат решетчатого окна. Ему показалось странным то, что на окне не было рамы со стеклом, но при этом в камере не было холодно. С того места, где он лежал, видно было только небольшой кусочек синего неба.

Другая странность заключалась в том, что из окна не доносилось совершенно никакого шума — ни шума машин, ни гула, ни сирен и сигналов. Как будто эта тюрьма находилась далеко за пределами города. Матвей закрыл глаза и постарался расслабиться. Он сейчас уснёт, и когда проснётся, за ним уже придут, и все решится.

Он уже, казалось, задремал, но вдруг раздался громкий лязгающий звук. Матвей открыл глаза и повернул голову в сторону двери. В самом низу как будто часть двери отъехала вверх, и показался большой квадрат окна. В него пролезла чья-то рука и забрала поднос. И створка с лязгающим стуком вновь закрылась.

Матвей приподнялся, ожидая, что сейчас дверь откроется, но прошло уже несколько минут, а ничего не происходило. Он поднялся, надел тапочки, подошёл к двери и прислушался — за дверью была тишина.

Матвей постучал в дверь костяшками пальцев.

— Извините, — произнес он громко, — кто-нибудь…

Подождав немного, Матвей еще раз постучал и произнес еще громче:

— Извините, позовите кого-нибудь.

Но за дверью была тишина. Он обратил внимание на металлическую табличку с текстом. «Правила содержания в камере…» Матвей не стал читать дальше. «Бред какой-то», — подумал он и вернулся на постель, улегся и закрыл глаза. «Сегодня же суббота», — вдруг неожиданно осенило его, — «выходной, и поэтому никого нет. Это что же, и завтра никого не будет? Да нет, ну не может быть». Матвей попытался вспомнить что-нибудь похожее из кинофильмов. Но в них всегда кто-то заходил и можно было спросить, а тут как-то странно всё устроено.

«Ну ладно, надо попробовать поспать», — подумал Матвей и, повернувшись лицом к стене, накинул на себя одеяло, положил голову на ладонь и закрыл глаза. Он представил, как придет домой, нальет себе бокал вина, наберет ванну, погреется в ней, а потом заберется в кровать и включит какой-нибудь сериал. Вот же удивятся все на работе, когда он расскажет им об этом событии. С этими мыслями он уснул.

Когда он проснулся и открыл глаза, то первое время не мог понять, где находится. Потом он вспомнил про камеру, в которой проснулся сегодня утром, и, приподнявшись, сел на постели. Протер заспанное лицо руками и оглянулся на раковину. Он встал, подошёл к раковине и открыл вентиль. Из медного крана побежала вода. Матвей набрал воду в ладони и брезгливо понюхал её — вода ничем подозрительным не пахла. Он умыл лицо и оглянулся. Никаких признаков чего-то похожего на полотенце не было. Матвей вытер руки о штаны, подошёл к двери и прислушался. За дверью было тихо.

Он кулаком несколько раз постучал в дверь.

— Эй, есть там кто-нибудь? — крикнул Матвей и постучал еще несколько раз. Он представил, что сейчас на стук придет злой тюремщик, откроет дверь и грубо спросит его: «Чего шумим?», а он скажет, что требует объяснений, по какому праву его тут держат.

Но никто не приходил. Тогда он еще несколько раз громко ударил в дверь и вернулся на кровать. «У всех выходной что ли», — подумал Матвей, — «кто же тогда мне еду приносил?». Или, может, разносчику еды не положено разговаривать?

Матвей встал и прошелся по камере. Что за странная тюрьма? Он посмотрел на окно и, скинув тапочки, залез на стол, чтобы попробовать увидеть что-нибудь в окне. Но, кроме неба, ничего видно не было. Да и небо было какое-то неестественно синее, никак в городе. «В принципе», — подумал Матвей, — «стоит отъехать от города на пятьдесят километров, и погода сразу становится совсем другая».

Он спустился на пол и уселся на стул. За что же его сюда посадили? Что он мог вчера такого натворить? Матвей поставил локти на стол и положил лицо в ладони, прикрыв глаза. Он попытался вспомнить, что же вчера было, но, кроме бара, веселых лиц друзей и желтого такси, ничего не мог вспомнить.

«Нет, нужно бросать так пить», — подумал Матвей и тут же вспомнил, как уже много раз себе так говорил, но потом опять срывался. «Правильно говорил Костя вчера — нужно жениться. Хотя ему самому семейная жизнь не мешает регулярно напиваться. Эх, а если бы не напился вчера, то сидел бы сейчас у родителей и ел бы мамины пирожки с капустой». Мать часто заботливо пекла к его приезду пироги.

При мысли о еде Матвей понял, что проголодался. Значит, похмелье его начало отпускать — он всегда сначала не мог смотреть на еду, а потом, ближе к обеду, на него нападал аппетит, и он сметал всё подряд. «Сейчас бы солянки или щей», — подумал Матвей и посмотрел на раковину. Подойдя к раковине, он открыл кран и набрал в ладонь воды и попробовал. «Вроде ничего», — подумал он, — «вода как вода». Он сделал губы трубочкой и подставил под струю. Прохладная вода приятно растеклась по высохшему пищеводу, и Матвей почувствовал прохладу внутри.

«Скоро что ли там обед?», — подумал он, и ему стало смешно от своих мыслей, как будто он уже тут освоился и смирился со своим положением. Он понял, что даже не представляет, сколько сейчас время. Матвей вновь посмотрел на окно и попытался определить по небу время суток, но это было напрасно — небо было такое же синее, как и когда он проснулся. Он посмотрел на стул и подумал, что если его поставить на стол, то станет повыше и, возможно, можно будет что-то рассмотреть. Но оказалось, что стул, как и стол, был намертво приделан к полу.

Он вернулся на кровать и снова лёг лицом к стене. В теле еще чувствовалась похмельная ломка, и он потянулся и зевнул, почувствовав, что может сейчас уснуть. Прикрыв глаза, он стал медленно погружаться в сон, думая о том, как он в следующую субботу сядет в электричку и поедет к родителям, как отец его встретит возле платформы на своих стареньких жигулях и будет с гордостью рассказывать, что его «ласточка», как он её назвал, — лучшая машина на свете.

— Вон сосед наш купил иномарку, — будет рассказывать он уже десятки раз рассказанную историю, пока они будут ехать до их дома, — так она у него не заводится и всё тут. С электроникой что-то. Отвезли в сервис на эвакуаторе, и потом он еще месяц запчасти ждал, когда привезут из-за границы. А я сел и поехал. Если что-то не так, открыл капот, покрутил карбюратор, и всё. Никакие иномарки мне не нужны — ни за что не променяю свою «ласточку». Смотри, Матвей — меня не будет, не продавай её. Эти все иномарки сгниют и развалятся, а она еще будет бегать.

Потом они приедут, и мать сразу посадит их за стол, отец достанет домашнюю настойку и будет хвалится новым рецептом, потом мать будет причитать о том, что он до сих пор не женился, а отец защищать его и говорить, что он не маленький и сам разберётся и что сейчас время другое — нужно сначала карьеру делать и так далее.

Потом они с отцом отправятся делать его хозяйственные дела и до вечера провозятся на дворе. Затем мать загонит их в дом, и после ужина они будут сидеть перед телевизором все вместе. Потом все уйдут спать, и он тоже последним отправится спать в свою комнату.

Матвея вдруг вновь разбудил громкий лязг двери. Он встрепенулся и сел на постель. В открытую створку в нижней части двери он увидел, как чья-то рука просунула поднос с едой, и створка тут же захлопнулась. Матвей вскочил и подбежал к двери.

— Извините, можно вас спросить, — громко прокричал он. Но с другой стороны стояла тишина. Он кулаком несколько раз ударил в дверь.

— Эй, можно вас попросить, — крикнул он еще раз, но никто не отозвался.

— Странные порядки у вас тут, — крикнул он еще раз и добавил, — я на вас жаловаться буду.

Матвей правда не представлял, кому он будет жаловаться и как это делается, но он видел в кино, что так говорят, когда хотят привлечь к ответственности кого-нибудь из представителей власти.

— Чёрт-те что, — выругался еще раз он и, подняв поднос с пола, поставил его на стол. На алюминиевом подносе, как и утром, стояла глубокая миска с жидкостью, похожей на суп, алюминиевая кружка с чаем, лежали два кусочка хлеба и алюминиевая ложка.

Над тарелкой поднимался еле заметный пар. Он наклонился и принюхался. Пахло чем-то кислым. Матвей сел на стул, взял в руки ложку и брезгливо перемешал ею в тарелке. Там обнаружилась какая-то крупа, капуста, пару кусочков картофеля и куски разваренного мяса, немного крупно порезанного лука и моркови. Несмотря на то, что есть хотелось сильно, Матвей брезговал — он хорошо готовил сам, любил, как готовит мама, и редко ел в гостях, а в барах заказывал только бургер или картофель фри.

Он набрал ложку и попробовал — на вкус напоминало отдалённо солянку, но очень пресную. «Баланда какая-то», — подумал Матвей и решил всё-таки поесть. «Буду потом друзьям рассказывать, как ел тюремный суп», — думал он, зачерпывая ложкой, где было погуще, и закусывая хлебом.

Удовлетворив голод, он остановился на половине тарелки. «Нет, больше я это есть не могу», — подумал он, откладывая ложку на поднос. Он взял второй кусок хлеба и начал жевать его, запивая чаем, чтобы перебить вкус супа, одновременно с кружкой прохаживаясь по камере. Матвей обратил внимание на табличку на стене и решил прочитать её только ради того, чтобы потом рассказать друзьям. Он уже представил их удивлённые лица, когда он будет рассказывать про «интерьер» камеры и тюремное меню.

На жестяной табличке, уже начинающей выгорать от времени, он прочитал:

Правила содержания в камере

1. Приём пищи осуществляется три раза в сутки. По завершении приёма пищи поднос с использованной посудой подлежит обязательной установке у двери камеры, в нижней части. Хранение посуды в помещении камеры запрещено. В случае отсутствия подноса у двери следующий приём пищи не предоставляется.

2. Банный день и смена нательного белья проводятся один раз в неделю согласно установленному графику. По окончании помывки таз, ковш, мыло, полотенце, кусачки для ногтей, а также использованное нательное бельё подлежат размещению у двери камеры.

3. Влажная уборка помещения камеры осуществляется один раз в неделю. По завершении ведро, тряпка, щётка для очистки раковины и щётка для очистки санитарного узла подлежат размещению у двери камеры.

4. Смена матраса, одеяла и верхней одежды производится один раз в месяц в установленном порядке.

5. При открытии дверного глазка необходимо немедленно отойти от двери на пять шагов. В противном случае приём пищи, банный день, уборка помещения, смена белья и матраса приостанавливается до следующего раза, предусмотренного графиком.

Запрещается:

1. Находиться в непосредственной близости от двери камеры при открытом окне.

2. Хранить в помещении камеры нательное бельё, верхнюю одежду, матрас, одеяло, мыло, таз, веник, совок и щётки.

В случае нарушения настоящих требований предоставление банного дня, смены белья и проведения уборки приостанавливается до следующего дня, предусмотренного графиком.

— Вот бред, — высказал вслух свою мысль Матвей, и ему захотелось сфотографировать табличку. Он машинально начал искать глазами свой смартфон, но вспомнил, что его нет, и подумал о том, что сейчас смартфон и хороший вай-фай ему бы не помешали.

Матвей допил чай и поставил кружку на поднос. После жидкого супа и такого же жидкого, слегка тёплого и чуть сладкого чая во рту оставался неприятный осадок. Матвей пожалел, что поел, и подумал о том, что можно было и потерпеть, до того момента как его выпустят отсюда.

Он прошёлся по камере от двери до противоположной стены несколько раз, раздумывая о том, как и за что сюда попал, и, взглянув на табличку, вспомнил о том, что нужно поставить поднос с посудой под дверь. Матвей решил не злить тюремщиков и вернул поднос на место. Затем приложил ухо к двери и постучал костяшками пальцев:

— Я поел, можно забирать посуду, — крикнул он громко, затем сел на стул за столом и стал наблюдать за дверью. Но никто за посудой не приходил. Он встал и начал прохаживаться по камере. «Это какое-то недоразумение. Я ничего не сделал. В чём вы меня обвиняете?», — разговаривал Матвей про себя с воображаемым собеседником. Он остановился посреди камеры и посмотрел на робу, в которую был одет, — она была из грубой черной хлопчатобумажной ткани, куртка с пуговицами без карманов и такие же штаны прямого кроя и тоже без карманов.

— Цирк какой-то, — проговорил он про себя фразу, которую любил повторять его отец, когда был чем-то недоволен. Он вспомнил, что у отца есть знакомый адвокат, и когда он выйдет отсюда, то они с отцом пойдут к нему и все расскажут. Тут наверняка есть какие-то нарушения — нельзя так держать человека, заперев в камере и ничего ему не сказав. «Нарушение прав человека», — почему-то всплыла в его памяти фраза, услышанная когда-то по телевизору.

Наконец он устал ходить и присел на кровать, прислонившись к холодной бетонной стене, и стал смотреть в противоположную стену. Вдруг он услышал со стороны двери тихий скрип и, взглянув на дверь, увидел, как над табличкой появилось круглое отверстие, и в этом отверстии он увидел глаз человека. Это было что-то вроде дверного глазка. Он тут же закрылся, и внизу двери со скрипом отъехала вверх нижняя часть, и в открывшееся окно просунулась рука, взяла поднос, и створка тут же с громким лязгом опустилась вниз.

Матвей вскочил с кровати и подбежал к двери.

— Извините, можно спросить? — крикнул он, — вы мне объясните наконец, что происходит?

Но за дверью была тишина. Матвей решил быть более настойчивым и стал тарабанить в дверь кулаком.

— Откройте дверь, — кричал он, — позовите сюда начальника. Я буду жаловаться.

Но ничего не происходило. Матвей приложил ухо к двери — за ней не было слышно ни шагов, ни голосов, ни вообще каких-либо звуков. Он надавил пальцем на створку, которая закрывала дверной глазок, и пробовал её сдвинуть в сторону, но она была надежно закреплена. Затем опустился вниз и попробовал руками поднять створку окна, но и та была жестко зафиксирована. Он поднялся и пару раз ударил по двери кулаком.

— Откройте дверь, черт побери, — со злостью в голосе крикнул он, но никакой ответной реакции не произошло.

Матвей оглянул камеру, ища глазами что-то, что могло его как-то развеселить или занять, но в камере не было ничего, что можно было перемещать, кроме одеяла и матраса. Он подошёл к кровати и приподнял матрас, почему-то надеясь найти там хоть что-то, но под ним ничего, кроме досок, не было.

Матвей улегся на матрас и закинул руки за голову, глядя в серый потолок. Только сейчас он заметил, что в комнате начало немного темнеть. Кусочек неба, который виделся ему с того места, где он лежал, был совсем маленьким, но хорошо было видно ярко-синий цвет неба, который бывает ближе к вечеру.

Ещё он только сейчас заметил, что в камере не было освещения. Он покрутил головой и не увидел ничего похожего на электричество. Это показалось ему ещё более странным.

«Может, это не тюрьма?», — подумал он, — «может, меня похитили и теперь требуют у родителей выкуп?». Но причём тут эта странная табличка с правилами? Но, может, это какая-то старая заброшенная тюрьма, и эта табличка осталась здесь с прежних времен? Всё это было очень странно, и самое странное было то, что с ним не хотят разговаривать.

Матвей закрыл глаза и стал думать. Да, скорее всего, его похитили террористы или бандиты и требуют выкупа, а не разговаривают с ним, чтобы создать психологическое давление. «Может, это вообще розыгрыш?», — вдруг промелькнула у него мысль. Может, Костя с Мишей решили так подшутить, как, например, делают с поддельным ОМОНом? Или это какой-то эксперимент со скрытой камерой? Он открыл глаза и стал осматривать потолок, но ничего похожего на камеру не увидел.

Нет, если это розыгрыш, то это уже перебор — держать человека взаперти полдня никто не будет. Наверное, всё-таки его похитили, или это какая-то новая программа содержания заключенных в изоляции и без света. «Но за что?» — опять в голове у него возник тот же вопрос. Он снова закрыл глаза и начал вспоминать вчерашний вечер. Он помнил, как пришел в бар, помнил, как они о чём-то спорили с Костей, потом он хотел написать Ольге, но только не помнил, написал или нет.

Матвей снова по инерции хотел взять в руки телефон, но вспомнил, что его нет. «Да, — подумал он, — редко бывает такое, что телефона нет рядом». Он вспомнил, что даже в туалет ходил с ним и когда грелся в ванной. «Привычка», — подумал Матвей и от нечего делать стал прислушиваться к звукам.

Но в камере стояла абсолютная тишина. Только изредка он слышал, как капает вода из крана. «Хоть что-то», — подумал Матвей и вспомнил своего соседа, с которым снимали квартиру, когда он учился в университете. Они жили в разных комнатах, и тот, когда приходил домой, включал у себя телевизор, музыку и садился за компьютер. И когда он заходил на кухню приготовить еду, то обязательно включал радио. Он утверждал, что его мозгу постоянно нужна новая информация и чем больше, тем лучше. «Туго бы ему здесь пришлось», — усмехнулся Матвей, но тут же вспомнил, что ситуация, в которой он оказался, на самом деле уже не смешная. «Сколько меня еще тут будут держать?».

Он подумал о том, что ему нужно успеть отдохнуть, перед тем как выйти на работу в понедельник, и он стал представлять офис и кабинет своего начальника и утренний брифинг по традиции в понедельник. Потом он начал думать о договорах с поставщиками, о новых условиях растаможки грузов из-за границы и возможные из-за этого задержки в поставках, и это значит, нужно будет юристам дать команду разработать новые договора с дилерами, чтобы не попасть на штрафные санкции. И это всё босс, скорее всего, повесит на него, а у него и так дел полно с региональными поставками. Значит, нужно будет кому-то делегировать эти обязанности, но из новой команды нет никого, кому бы он мог это доверить — все и так зашиты делами по горло. Значит, нужно будет на утреннем брифинге в понедельник начальнику еще раз намекнуть о расширении штата. Незаметно с этими мыслями Матвей опять уснул.

Когда он открыл глаза, в камере заметно потемнело. Наступили сумерки, но всё еще можно было разглядеть убранство камеры. Матвей поднялся и сел, облокотившись на стену, — она была холодной, — он вытащил из-под себя шерстяное одеяло и просунул между спиной и стеной.

В наступающих сумерках в камере стало еще более тоскливо. Он вдруг почувствовал, что сегодня его точно не выпустят, и ему придётся провести здесь еще одну ночь. В животе заурчало — Матвей почувствовал голод и вспомнил о супе в обед. В правилах было написано, что прием пищи три раза, значит, скоро должны были принести завтрак.

Хотелось пить. «Вот бы сейчас холодного сладкого морса из холодильника. Или холодного пива». Матвей повернул голову и посмотрел на кран, из носика которого медленно набиралась вода и затем капля падала вниз и раздавался глухой жестяной звук.

Он встал, подошел к умывальнику. Повернул латунный вентиль — раздался тихий скрип, и побежала вода. Матвей наклонился над умывальником, подставил рот и сделал несколько глотков. Затем, набрав в ладони воду, умыл лицо.

Напившись, он вытер руки о куртку, подошел к двери и прислушался. За дверью, как и прежде, ничего не происходило. Матвей пару раз стукнул кулаком по двери.

— Эй, — крикнул он, — что вообще происходит здесь?

Затем он сложил руки на груди и стал ходить по камере от двери до противоположной стены и обратно. «Когда меня отсюда выпустят? Когда-то должны же выпустить или хотя бы объяснить, что вообще происходит?».

Матвей встал, облокотившись спиной на стену, и стал смотреть на дверь. Он решил, что когда принесут ужин, то он подбежит к двери и крикнет прямо в окошко. Но спустя некоторое время дверь так и не открылась, и Матвей повернулся боком и подпер плечом стену, так как спина, пока он прижимался к бетонной стене, уже замерзла.

Вдруг раздался тихий скрип открываемого глазка, и он увидел глаз, смотрящий на него. Матвей на секунду замешкался, так как вид человеческого глаза выглядел немного жутковато. Через три секунды глаз исчез, окошко закрылось, и внизу двери железная створка поднялась вверх, и в камеру «заехал» поднос с едой.

Матвей тут же бросился к двери и, присев, попытался заглянуть в открывшееся окно, но он успел увидеть только пару черных ботинок и руку в черном рукаве, то ли пиджака, то ли такой же куртки, как у него. Створка с грохотом опустилась вниз, и Матвей стал стучать кулаком по створке.

— Откройте, — кричал он, — объясните, что тут происходит ёмаё?

Спустя пару секунд он постучал ещё сильнее и громче:

— Позовите начальника, дайте мне позвонить.

Но, как и в прошлые разы, за дверью стояла мёртвая тишина. «Меня что, специально игнорируют, или это здесь такие правила?», — думал Матвей, сидя на корточках перед подносом.

Наконец он встал, взял поднос и поставил его на стол. На подносе стояло то же самое, что и утром, и в обед — миска с жидким супом, два куска хлеба и еле тёплый чай. Матвей сел за стол и в каком-то страстном порыве, не задумываясь над вкусом, съел суп с хлебом и залпом выпил чай.

— Ну, завтра я вам устрою, — проговорил он, чувствуя, как после приема пищи у него прибавилось сил и появилось боевое настроение. Он взял поднос и вернул его на место.

— Открывайте, — крикнул он и пнул слегка по двери, затем, понизив тон голоса, произнёс, — прием пищи закончен.

Матвей облокотился локтем на дверь и ждал, когда откроется глазок, но ничего не происходило. Он сложил руки на груди и сделал несколько проходов к противоположной стене и обратно. Затем остановился возле стены и стал смотреть на дверь.

«Сейчас я сосчитаю до десяти, и если в течение этого времени откроется глазок и появится глаз, то завтра я выйду отсюда, а если нет, то…”. Матвей не хотел думать о том, что будет, если нет, и принялся тихо считать вслух:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, — он сбавил темп и стал считать ещё медленнее, растягивая слова, — сееемь, вооосемь, дееевять, девять с половиной, девять на верёвочке, девять на ниточке… десять.

Когда Матвей произнес последнее слово, он вздрогнул. «Нет, этого не может быть — я завтра выйду отсюда во что бы то ни стало». Он подошёл к кровати и сел на неё с прямой спиной, продолжая смотреть в сторону двери.

«Ладно, надо успокоиться — завтра всё решится. Это наверняка какая-то глупая ошибка или тупая шутка. Я же не преступник в конце концов». Эти мысли его наконец успокоили, и Матвей скинул тапочки и сел на кровать со скрещенными ногами, прижавшись к стене и подложив под спину одеяло.

Вдруг он услышал звук открывающегося глазка. Появился глаз и затем исчез. Со скрежетом открылось окно внизу, и показавшаяся рука вытянула поднос. Дверца со скрежетом закрылась, послышался громкий удар металла о метал, и в внезапно наступившей тишине только сейчас Матвей понял, как в камере неожиданно стало темно.

Он посмотрел наверх. От заходящего солнца верхний угол камеры был освещён каким-то розовым нереальным светом, расчерченный ровными квадратами решётки. Матвея удивило это сочетание нежных оттенков освещения и острых, четких углов, где смыкались две стены и потолок. Ему вдруг стало невозможно грустно и одиноко от этой картины и этой тишины вокруг. Он вдруг осознал, что остался один в этом пустом странном помещении, где нет ничего родного, напоминающего ему его дом или дом родителей. Всё здесь было чужое, неизвестное, страшное.

Он представил свою квартиру, мягкий диван на большой кухне, большой стол и холодильник, полный еды, телевизор на стене. Можно было включить какой-нибудь криминальный сериал, трансляцию бокса или футбола, лежать на диване и копаться в смартфоне, просматривая ленту знакомых в соцсетях и нажимать на сердечки, а наиболее смешные картинки отправлять друзьям и взамен получать от них.

Ему очень захотелось домой. Подальше от этого сурового, такого чужого и жестокого места. Ему захотелось заснуть и потом проснуться дома, и чтобы всё это было лишь страшным сном, кошмаром, который нужно немедленно забыть, как только проснулся. Он лёг на бок и, накрывшись одеялом, стал смотреть на то, как камера постепенно погружалась в полную тьму.

Ночью Матвей спал плохо и постоянно ворочался. Ему было жёстко спать на неудобном матрасе и без подушки. Он снял куртку, свернул её и постелил под голову. Но из-за того что он выспался днём, сон был отрывочный, он постоянно просыпался, крутился, пробовал спать то на одном боку, то на другом, то на животе, потом на спине, но ему было узко и тесно, и он хотел раскинуть ноги, как на своей двуспальной кровати, но ноги всё время упирались в стену или падали с кровати вниз.

Сквозь сон он видел, как занимался рассвет, и в помещении постепенно становилось светлее, он всё хотел посмотреть на часы, но спохватывался, что у него нет рядом телефона. Тогда он поворачивался на другой бок и пытался заснуть, но перед глазами всё мельтешило, мерцало и прыгало, и он никак не мог расслабиться. Бока болели от жёсткого матраса, одеяло неприятно кололось, ему было жарко в штанах и в футболке, но он боялся, что если снимет их, то от шерстяного одеяла будет чесаться. В итоге он то скидывал одеяло с себя, потом ему становилось прохладно, и он опять укрывался, затем снова становилось жарко, и он опять убирал одеяло. Перед глазами прыгали образы из его обычной жизни: вагон метро, рабочее место в офисе, стойка бара и бармен с бакенбардами, комната в родительском доме, кофемашина на работе, раздевалка фитнес-клуба, спальня Ольги и её черный кот, и так далее по кругу.

Под утро он, кажется, всё-таки провалился в сон и где-то в отдалении услышал скрежет открываемой заслонки и звук скользящего подноса по бетонному полу. Матвей приоткрыл глаза и увидел, как в камере ещё стоял полумрак, и воздух был как будто плотным и негостеприимным. Ему очень не хотелось просыпаться в этом месте, и он закрыл глаза и поспешил заснуть снова.

Когда Матвей открыл глаза в следующий раз, в камере уже было светло как днём. Он поднялся и сел, голова гудела, и глаза слипались. Он уставился на поднос, стоящий на полу с тем же самым содержимым, что и вчера.

Он встал, взял поднос и поставил на стол. Помешал ложкой похлёбку и убедился, что это та же самая похлёбка, что и вчера.

— У вас что, больше ничего нет в меню? — пробубнил он под нос и подошёл к умывальнику. Открыл кран и, набрав воды в ладони, умыл лицо. Эта процедура его заметно освежила. Он сел на кровать и уставился на поднос с едой, стоящей на столе. В желудке было пусто, но ему не хотелось с самого пробуждения портить себе настроение этим мерзким супом. Он вспомнил, как дома завтракал кашей или делал себе омлет, вспомнил горячие белые ломтики поджаренного хлеба, только что из тостера, как плавится сливочное масло, когда он намазывает его ножом, затем как он кусает его, и раздаётся приятный хруст. Вспомнил первый утренний глоток кофе.

Вздохнув, Матвей подошел к столу и взял кусок хлеба и откусил. Тут же почувствовал во рту кислый вкус дрожжевого хлеба. Он запил прохладным чаем и, присев на табуретку, не спеша, через чувство отвращения съел обе половинки хлеба и допил чай. На суп он даже не хотел смотреть.

«Сегодня воскресенье», — непонятно к чему подумал Матвей. Сегодня он мог поехать с друзьями в баню, куда те ходят регулярно, и он иногда тоже с ними за компанию. Он вспомнил, как приятно сидеть в парилке и чувствовать, как на коже постепенно выступает пот, потом брать ароматный березовый веник и, сначала приложив его к лицу, вдохнуть его аромат, а потом, постепенно расходясь, начать хлестать себя по бокам, по рукам и бёдрам, потом лечь на полок и, подняв ноги и уперев в потолок, хорошенько отхлестать по ногам, и в конце всего этого лечь на живот, и Михалыч сразу двумя вениками так пройдется по нему, что он вылетит из парилки пулей под гогот Михалыча. Да, он умеет хорошо попарить.

Затем, после того как облился ледяной водой из кадушки, развалится на стуле перед столом и видеть, как от тела поднимается пар, а со стоящей перед ним стеклянной кружки холодного пива по запотевшему стеклу стекают капли влаги.

Матвей поежился. В утренней камере было прохладно. Он подошел к постели, расправил свернутую куртку и встряхнул ее. Надел на себя и застегнул на все пуговицы. Присел на кровать, но вспомнил, что нужно вернуть поднос на место и, подойдя к столу, взял поднос в руку и поставил под дверью.

Затем стал прохаживаться по камере, ожидая, когда придут за подносом. «Может, сегодня другая смена, и тюремщик, или как его там, более разговорчивый», — думал Матвей и представил, как он заговорит с человеком, и тот ему ответит что-то вроде: «Начальства сейчас нет — скоро придет», или «Сегодня выходной — завтра теперича». Ему почему-то показалось, что тюремщик этот взрослый мужчина, обязательно с пышными усами и добродушным голосом, будет говорить как в старину. «Завтра теперича», — повторил про себя Матвей.

Но он не хотел, чтобы это было завтра. Ему завтра на работу — как он объяснит свое отсутствие? Его ждут поставщики и дилеры, у него люди в подчинении. Он вспомнил, как отец, как-то объясняя матери, кем работает их сын, произнес с гордостью: «У него люди в подчинении», и мать тогда запричитала радостно: «Молодец Матвей, начальником стал уже, отец твой тоже после института сразу мастером на завод пришёл, а начальником участка только через пятнадцать лет стал».

Матвей почувствовал, что соскучился по матери и по отцу. «Как выйду отсюда, то первым делом позвоню им», — подумал Матвей. Они и так, наверное, меня обыскались, переживают за меня. «Надеюсь, что про меня сообщили родным? Хотя кто сообщит, и где я вообще?».

Вдруг он услышал знакомый звук открываемого дверного глазка. Он взглянул на дверь и увидел всё тот же глаз.

— Извините, можно мне позвонить? — быстро, скороговоркой начал говорить Матвей, — мне сделать только один звонок?

Но глазок закрылся, и снизу открылось окошко, показалась рука, и она потянула поднос на себя. Матвей понял, что сейчас оно тоже закроется, и теперь кто-то появится только через несколько часов. Он бросился к двери и опустился перед еще открытым окном.

— Мне только сделать один звонок, — крикнул в отчаянии он, — дайте мне телефон…

Но задвижка с громким лязгом опустилась перед ним, и тут же наступила мертвая тишина.

— Я не понимаю, что вообще происходит? — крикнул Матвей и поднялся на ноги, — что вам нужно от меня? Кто вы такие?

Он обеими кулаками ударил по двери, и гулкий звук удара о толстый лист металла, как будто продолжал еще какое-то время звучать в воздухе помещения, пока он пытался прислушаться к звукам за дверью, но там было тихо, как и всегда.

Матвей развернулся спиной и ногой ударил по низу двери. Потом еще раз и еще, он чувствовал, как у него росло чувство негодования и одновременно бессилия от того, что он не может ничего сделать с этой ситуацией. Он сполз вниз, ощущая спиной холодный металл, и поднял голову вверх на решетчатое окно. С этого положения он мог видеть кусочек нежно-голубого утреннего неба.

«Как же я мог сюда попасть и за что?» — думал Матвей, — «нужно бросать пить, однозначно, хотя бы на год или полгода». Он подумал о предстоящих днях рождениях, потом о новогоднем корпоративе и о том, что все его прежние попытки бросить пить заканчивались в тот момент, когда его приглашали на вечеринку или празднование дня рождения. Он вспомнил, как гордо заявлял, что бросил пить, и будет пить только сок, но потом, глядя на веселье остальных, решал, что завязать он всегда успеет, и обычно напивался без памяти в этот день.

Он всегда удивлялся, как некоторые могут пить в меру. Ольга, например, выпивала один бокал за вечер и всё. Ну ладно, Ольга — девушка, а вот Илья, их программист, и Ваня, например, всегда пьют до определенной нормы, и дальше — всё. Но они и сидят весь вечер с рыбьими лицами, глядя на тех, кто уже потерял берега и гуляет на полную катушку. Матвей улыбнулся, вспоминая их веселые корпоративы, когда потом было стыдно от того, что они там чудили.

«Нет, все-таки нужно завязывать с этим пьянством», — еще раз решительно произнёс про себя Матвей, — «а то вон, абонемент в фитнес-клуб купил, скоро уже год будет, а сходил несколько раз всего». Он вспомнил, как в начале года решил всерьез продолжить заниматься спортом и регулярно ходить в тренажерный зал. Начал сразу после новогодних каникул, но продержался только полтора месяца, а потом начались праздники, и он еще пару раз за год пытался вернуться в спортивный режим, но его хватало буквально на неделю.

А ведь в студенчестве занимался регулярно. Тогда и пили, конечно, хорошо, но то ли здоровье позволяло и молодой организм, но пьянки удавалось совмещать с занятием спортом. Чем он только не занимался: бегом, плаванием, шоссейными велогонками, альпинизмом и скалолазанием, и даже пару раз участвовал в горных походах. Он с теплотой вспоминал эти поездки и всегда мечтал вернуться в горы.

Матвей поднялся, стряхнул затекшие ноги, подошёл к кровати, сложил одеяло и положил вместо подушки, лег и начал представлять, как он изменит жизнь, когда вернется домой. «Всё, пить точно брошу, потому что понемногу я не могу — лучше тогда совсем не пить. А то получается, в пятницу выпил, и в субботу уже никуда не пойти, не уехать. Сколько раз меня Ольга звала то в музей, то в театр, а я с больной головой отлеживался дома перед телевизором. А ребята, с кем альпинизмом занимался, до сих пор ходят. Эх, если бы не бросил тогда, то уже где только не был бы. Ничего, еще наверстаю — нужно встретиться с ними, пообщаться. И отпуск я в основном провожу с родителями или еду на рыбалку с друзьями, а там одни пьянки — весело, конечно, но один сплошной вред здоровью. А Ольга уже перестала его звать на море, где он еще ни разу не был».

Матвей лежал и смотрел в потолок и представлял, как он наладит свой режим, будет вставать пораньше и делать зарядку, может, даже бегать по утрам. После работы будет ходить в фитнес-клуб. По выходным к родителям, и, конечно, нужно начать чаще встречаться с Олей. Правильно Костя говорит — она классная девчонка, создана для жизни и семьи, а он всё никак не созреет. Они хоть и встречаются раз в две недели и вроде как в официальных отношениях, но Матвей не прочь ради одной ночи с кем-то познакомиться. У него уже это вошло в привычку — увидит симпатичную девушку и подойдёт к ней. Он никогда не стеснялся и знакомился на улице, в метро, в магазине.

И выглядел он хорошо — очаровательная улыбка, большие глаза, чувственные губы, широкоплечий, кареглазый, с приятным голосом — девушки на таких клюют, и он этим пользовался. Но у него не получалось встречаться долго — одно, два свидания, и он переставал отвечать на сообщения или блокировал номер. Это, конечно, его самого удручало, но уже вошло в привычку.

А к Оле он привык. Она ему за долгие годы стала как друг. Но она хочет замуж, и он понимал это, и даже намекнул ей как-то, что если она вдруг с кем-то познакомится, и у них все будет серьезно, то он не против и будет только рад за неё.

Он никак не мог понять, что в ней было не так, из-за чего он медлил. До того момента, когда он почти сделал предложение, ему казалось, что всё шло к этому — у них уже прошёл этап бурной страсти, когда они не вылезали из постели целые выходные, когда переписывались друг с другом целыми днями и после работы встречались и шли гулять в парк или сидели вместе с его компанией в баре. Потом страсть поутихла, он к тому времени сменил работу, и они стали видеться реже, но его по-прежнему тянуло к ней, и он даже пару раз приезжал с ней к родителям, и им Оля понравилась. Потом этот случай, когда он решил сыграть в рулетку с судьбой, и вопрос женитьбы отдал на случайность фортуны. И после этого как-то все начало постепенно сходит на нет. Он вдруг почувствовал, что хочет пока пожить один.

Да, всё-таки дело не в ней, а в нём самом. Он привык к своей комфортной одиночной жизни, к своему собственному укладу и возможности случайно с кем-то познакомиться только ради удовольствия. Он начал думать тогда, что как только они сойдутся вместе, то придётся мириться с разными мелочами, вроде таких как волосы в раковине или немытая посуда. Потом нужно будет постоянно отпрашиваться, чтобы встретиться с друзьями, и на личную жизнь уже времени не останется вообще. Потом нужно будет делить семейный бюджет, планировать свадьбу, делать продажу его квартиры и её и покупать одну, но большей площади. А после этого уже никуда не сбежишь.

Матвей поднялся и стал прохаживаться по камере, одновременно спрашивая себя: «Ну, а сейчас я готов или нет к семейной жизни?» Он все пытался почувствовать ответ внутри себя, но не находил его.

Он вспомнил, как однажды в разговоре с Олей, когда он ей пытался объяснить, почему не готов еще к совместной жизни, то начал что-то рассказывать пространное про чувство ответственности, личные границы и свободу, но Оля его перебила и сказала по-доброму и с улыбкой: «Матвей, не надо ничего объяснять — тут или да, или нет». А потом добавила: «Я пока подожду, а там посмотрим».

Но Костя прав, Оля долго ждать не будет, даже если она его любит. Она человек сильный и целеустремленный и всегда добивается своего. Она сказала ему, что хочет семью и детей, и она точно знает, что когда-нибудь у неё это будет.

Матвей очнулся от потока своих мыслей и посмотрел на дверь. «Интересно, сколько сейчас время?» — подумал он. Как неудобно без часов, да и вообще без какой-то информации. «Хоть бы книжку какую-нибудь дали что ли».

Он посмотрел на окно, пытаясь определить время суток. Затем резко вскочил на стол и подпрыгнул, пытаясь увидеть хоть что-то, но кроме чистого неба ничего не было видно. И почему такая тишина? Ни шума машин, ни далекого поезда, ни птиц. Странно всё это.

Матвей опустился вниз и сел со скрещенными ногами. «Буду медитировать», — подумал он, но он совершенно не знал, как это делать. Как-то в фитнес-клубе ему понравилась одна девушка, и он ходил несколько раз на йогу, чтобы познакомиться с ней поближе. В начале занятия они сидели с закрытыми глазами и настраивались. Матвей сел с прямой спиной, положил ладони на колени и закрыл глаза. «Нужно наблюдать за дыханием», — вспомнил он наставление преподавателя по йоге. Но через минуту ему стало скучно, и он поджал ноги, поставив их стопами на стол и, обхватив их руками, прижался к стене.

Посмотрел на дверь. «Может, это какой-то квест? И нужно найти разгадку, как открывается дверь? Может, это Костя с Мишей подстроили? Нет, не может быть — это уже перешло черту, за которой вся эта ситуация не кажется шуткой. Он здесь уже больше суток, и никакой информации, как он здесь оказался и за что? Допустим, он напился вчера и выключился, например, в такси. Такое с ним было уже не раз, но он всегда на автомате добирался до дома. «Может, мне что-то подмешали в пиво?».

— Что за бред, — в очередной раз выругался он вслух. Всё это похоже на сюжет какого-то триллера, а не на реальность. Эта дурацкая табличка с правилами. Может, это какой-то эксперимент? Похищают людей и сажают в одиночку и наблюдают за ними? А смысл?

Матвей слез со стола и стал опять прохаживаться по камере от двери до стены. «Я всё равно не разгадаю эту загадку. Дождусь, когда меня отсюда выпустят, и буду разбираться с теми, кто это сделал». Он начал думать о работе. Завтра у него важный день, и нужно кровь из носу связаться с юристами и обсудить новые контракты в связи с изменениями сроков растаможки. А потом готовить региональных дилеров к тому, что будут подниматься цены с нового года. До него еще пару месяцев, но все же нужно об этом позаботиться заранее.

Матвею нравилась фирма, в которой он работал. Хороший офис в одном из старых особняков в центре города, просторный кабинет с окнами в тихий переулок. Генеральный директор его уважает, и они даже ездили вместе на рыбалку, и он тоже поклонник футбола. Матвею казалось, что они на этих увлечениях и сошлись, и он уже через полгода, как устроился в фирму, предложил ему повышение. А Матвей тогда не думал задерживаться в фирме, он хотел работать по специальности — инженером промышленного оборудования, проектировать, придумывать что-то новое, внедрять новые технологии. Но после окончания университета он не пошёл на завод работать за мизерную зарплату, а ушёл в продажники, как и многие тогда. Но, проработав пару лет в разных фирмах, понял, что это работа совершенно лишена творчества, и он подумывал о том, чтобы пойти на завод инженером-проектировщиком, поработать пару лет за маленькую зарплату, набраться опыта, а потом открыть свою фирму.

Но Сергеевич — его генеральный — соблазнил его новой должностью со своим кабинетом, хорошей зарплатой и карьерным ростом, и он согласился. И не пожалел. Работа хоть и была нервная временами и ответственная, но у него хорошо получалось. Он набрал свою команду молодых, поувольнял всех старых, и они вкупе давали хорошие показатели прибыли по продажам. И никакой ответственности — рабочий день закончен, можно заниматься своими делами. А было бы своё дело, то проблем не оберешься. Вон Юрка, его однокурсник, открыл своё конструкторское бюро, и у него никогда свободного времени нет и жалуется — то аренда помещения, то проблемы с сотрудниками, то с налоговой. «Да, — говорил ему Матвей на встрече выпускников, — я продался, но зато за четыре года взял квартиру, хоть в ипотеку, но в хорошем районе, сделал там ремонт, купил мебель, и через несколько лет, если Сергеевич поднимет зарплату, то закрою ипотеку совсем».

«Но ты же инженер, у тебя отец и дед премии получали в свое время за инновации, у тебя своего рода династия», — не унимался Юра. Матвей всё это понимал, и его даже задевало немного это сравнение — он в свое время, выйдя из университета, хотел быть как отец, но когда он сказал отцу о том, что останется в фирме, когда его повысили, отец всё понял и сказал, что все держатся за хорошую зарплату, но его глаза тогда погрустнели. Он тоже хотел, чтобы сын пошёл на завод, где работал он сам перед тем, как выйти на пенсию, и уже договорился с бывшим начальником, чтобы сыну выделили должность. После этого случая они этот разговор больше не поднимали, но Матвею каждый раз было горько, когда он вспоминал этот переломный момент и отца, надежды которого он не оправдал.

Матвей подошел к постели и долго смотрел на нее, прежде чем сесть, как будто не мог решиться. Затем он присел на край и, положив локти на колени и подперев голову, подумал о том, что он ударился в воспоминания, а на самом деле ему нужно как-то решать вопрос его нахождения здесь. «А что я могу сделать?» — подумал он, — скоро обед принесут, нужно сделать ещё одну попытку заговорить с тюремщиком, или как там правильно его называть?» Он опять подумал о том, что ему не хватает смартфона под рукой, где можно было в любой момент зайти в интернет и узнать любую информацию.