Бесплатный фрагмент - Заблудившиеся в трех соснах

Заблудившиеся
в трёх соснах

(Дневниковые записи)

Я странствовал, играл, был ветрен и трудился, постиг друзей, коварную любовь, чинов я не хотел, а славы не добился.

М. Лермонтов

Где родился, там и пригодился.

Народная мудрость

Человек — это то, что мы о нём помним. Его жизнь в конечном счёте сводится к пёстрому узору чьих-то воспоминаний. С его смертью узор выцветает, и остаются разрозненные фрагменты. Осколки или, если угодно, фотоснимки. И на них его невыносимый смех, его невыносимые улыбки.

И. Бродский

Я всегда начинаю писать произведение с заголовка. Когда уже есть слова, выражающие саму суть произведения. В этот раз у меня долго не получалось придумать название, в голове витали определённые идеи, но суть никак поймать не удавалось. Я хотела, чтобы в заголовке было действие, как в названиях: «Унесённые ветром», «Поющие в терновнике», «Убить пересмешника»… Но однажды озарение пришло само по себе. Я вела урок и рассуждала с детьми вслух о символике государства, области, города. И сказала, что, на мой взгляд, герб нашего города идеален и как нельзя лучше отражает его суть. Мы с вами, сказала я детям, все — заблудившиеся в трёх соснах. Эврика!

Мне было шестнадцать, когда я покинула отчий дом, поступив в университет в соседнем городе. С тех пор дома я бывала наездами. Двадцать лет моей жизни прошли на полном просторе. Я делала всё, что хотела, и всё, что позволяли финансы. Не могу назвать мои достижения выдающимися, не считая письма, до которого, по сути, никому никогда не было никакого дела. Всё, чего удавалось достичь, доставалось дорогой ценой, слишком дорогой, буквально нужно было срывать ногти. Вот мои личные успехи, не связанные с литературой, до возвращения домой: окончание университета, рождение ребёнка, несколько любовных разочарований, своя маленькая квартирка.

И вот спустя двадцать лет я возвращаюсь, как Одиссей, с изрядным багажом приключений за спиной, на родное и чудное (ударение можно поставить и на первый, и на второй слог) место под соснами, в мой личный Твин Пикс, мой Шарлевиль, мой Дублин, мой Миргород с Диканькой вместе взятые. Я как будто воскресшая Лора Палмер, которая сама расскажет все свои секреты и узнает о себе много нового. Город, на гербе которого три золотые сосны на ярко-голубом небе.

Отсюда вся моя семья, вся женская линия рода: бабушка, мама, тётушки, я сама родилась здесь. Я возвращаюсь, потому что меня однажды отпустили на вольные хлеба, а теперь призвали быть здесь. Я здесь, потому что нужна, как никогда прежде.

Итак, всё было решено. Мы приехали, испытав год метаний, тревоги за родителей и мучаясь от ощущения, что мне их было отчаянно мало в жизни и мы очень много чего-то важного недодали друг другу.

В начале июня, шестого числа, в день рождения Пушкина, я с мужем и котёнком, тёзкой великого поэта, вернулась в город, из которого так рвалась уехать лет двадцать назад. В юности, конечно, тянуло в мегаполис. Тем более не было тогда в нашем городке никакого интернета, да что там, кинотеатра-то не было… И книжного магазина тоже.

А сейчас… я стою на главной пустынной площади и вижу, что на здании городской администрации висит герб Советского Союза, как и висел всю дорогу… Как стоял памятник вождю мирового пролетариата, так и стоит. Указывает зовущая длань вождя на православный храм. Вот храм — это что-то новое, раньше не было.

Старость — уже достижение. Это всё равно что взойти на Эверест, я думаю. Никто не заслуживает провести старость в одиночестве. Как говорится, что малый, что старый. Ребёнку и старику нужна ложка каши и ведро любви. Внимания, заботы, терпения. Просто умения выслушать.

Всё в доме поначалу было пропитано горем, которое разлилось по нашему дому как нефтяное пятно. А мы были как птицы на берегу, чьи крылья и тела насквозь пропитаны горем. Раньше мы жили по другому адресу, там был дом 36, а квартира 80. Здесь же — дом 6 и квартира 40: половина от прежнего адреса, как говорила мама. Словно и счастья у нас стало в два раза меньше…

Отец и мать не общались толком между собой, обменивались изредка репликами по бытовым вопросам. Это были старосветские помещики, которые поссорились, как Иван Иванович и Иван Никифорович, из-за каких-то пустяков, а в итоге дело дошло до раздельного бюджета, двух холодильников, и даже на дачу они нарочно ездили в разное время.

Старики, которые пережили смерть своего сына, вспоминая об этом, начинали горько плакать, как малыши, у которых сломали или отняли любимую игрушку.

Мои родители старше меня на сорок или на сорок три года соответственно. И они, начиная лет с пятидесяти, то есть с тех пор, как мне было примерно десять, говорили о близости смерти, показывали мне пакеты с вещами на похороны и т. д. Сейчас им почти восемьдесят, а разговоры о смерти всё так же продолжаются.

Тематика смерти, царство Танатоса окружило меня. Мама постоянно говорила о поминках, поездках на кладбище, своих умерших знакомых и болезнях. Если мы покупали угощение к чаю, она говорила: «Вот таким пирогом будете меня поминать».

Она была очень замкнута, вела себя так, как будто если нет больше одного ребенка, то не нужны и другие дети. Я бы поверила в это, если бы она не вела себя так всегда. Всегда было какое-то отгораживание от нас, вставание в позу, как у аристократки в изгнании.

Проблема была, очевидно, в глубоком и многолетнем недовольстве жизнью. Жизнь пошла не по плану, который она себе представляла. Эта же проблема была и у брата. Из-за этого они были бесконечно раздражены. Только брат предпочитал алкоголь, а мать — эмоциональные вспышки и периоды уходы в себя, которые могли продолжаться несколько суток.

С видом оскорблённой невинности мама сидела целыми днями молча, отвернувшись от всех, задрав нос и глядя в окно. Ела она, демонстративно звеня вилкой, подолгу, минут по сорок, хотя тарелка была маленькая и еды на ней было немного. Можно сказать, это было какое-то чудо с двумя рыбами и пятью хлебами, ибо они не заканчивались. Очевидно, что домочадцы в данный момент должны были осознавать, как виноваты перед ней. Но мы решительно отказывались от признания многочисленных прегрешений, истинных и мнимых, поэтому такие приступы проходили сами по себе. И она как ни в чём не бывало начинала общаться снова.

Потрясающая получалась ситуация. Родив троих детей, прожив с мужем больше пятидесяти лет, она умудрилась всегда держаться особняком…

Любопытно, она молилась за свою семью часами, но при этом не разговаривала иногда с нами по несколько дней и даже недель.

«Душа его витает» — фраза папы, после которой он доставал платок, выходя на середину комнаты, и тоже начинал рыдать, желая сказать, что отец его погиб под Тверью и душа его витает там. Впрочем, не уверена, что именно это он хотел сказать. Возможно, он просто хотел выйти на середину комнаты и зарыдать.

Дома у родителей было непривычно и неудобно среди однообразно старых и некрасивых вещей.

Злющая полосатая кошка (никогда у нас не было таких злых и глупых) шипела на нас, как на чужих.

Диван колол пружинами.

На сковородках всё подгорало.

Неосторожно открытый кран сразу ошпаривал кипятком.

Шкафы так и норовили задеть каким-нибудь особенно острым углом.

Часы очень громко тикали, не давая мне ночью заснуть. И я убирала их в шкаф перед отходом ко сну.

Я не понимала, как можно жить в этой квартире после того, что случилось.

Я не понимала, как можно было оставить все эти вещи. Особенно проклятую дверь туалета с дьявольской защелкой, которая поймала моего брата, как кролика, в силок и не дала матери проститься с сыном в последние мгновения. Она слышала его страшный крик и агонию, билась в эту дверь, как рыба об лёд, но не смогла открыть. Он был один в минуту своей смерти.

Сиамский котенок задумчиво катал маленькие яблочки по квартире.

Вторая полосатая кошка взлетала по ковру (О, эти ковры! Сколько их было!), пряталась от подросшего дерзкого котёнка.

Мальчишки во время чемпионата по футболу кричали «у-е-фа!» вместо считалки.

Тёплая родная река Черемша, знакомая и привычная с детства. Когда мы пошли первый раз плавать, я увидела, что девочка-подросток, которая выпила пиво на жаре перед тем, как зашла в воду, стала странно себя вести. Она словно потеряла ориентир в пространстве и не понимала, куда ей плыть. Рядом с ней барахтался такой же дурашка, её приятель, который растерялся и не знал, что делать. Вытащить подругу самому у мальчишки не хватало сил, а срочно позвать на помощь не хватало, видимо, ума. Я заметила, что недалеко от нас уверенно плывёт крупный мужчина, которого девочка точно не сможет утопить, если дело дойдет до паники. Глупышку взяли на буксир и вытащили на берег. Она сидела потом на берегу, тяжело дыша и постепенно осознавая, что только что чуть не утонула.

Со временем оттаивала глыба льда отчуждения, которая словно лежала посреди квартиры и так всем мешала.

Родители стали общаться и со мной, и друг с другом. Они иногда просто начинали говорить, выпуская из себя воспоминания, как чайник пар. Это были монологи на сорок минут, час. Истории, которые я слышала много раз или узнавала впервые, но, поскольку их доставали одну за другой, как стопки рубашек из шкафа, достаточно быстро я отключалась от осмысленного восприятия и просто сидела и сочувственно поддакивала. Судя по реакции, и это тоже было нужно.

Основной набор воспоминаний мамы.

Не приняли в институт. Ей на тот момент не исполнилось восемнадцати лет, а нужно было быть совершеннолетней, чтобы проходить практику на химическом производстве. Никто не предупредил при поступлении, она сдала экзамены на отлично, уехала домой ждать вызова. А вызова нет и нет. Ну, когда она всё выяснила, пришлось ждать год, так как вступительная кампания уже была окончена.

Ударило током на стройке. Она год отработала разнорабочей и однажды нечаянно схватила голыми руками провод. Вовремя кто-то оказался рядом, ударил шваброй по рукам, мама их смогла расцепить, спасли.

Рожала — и некому было оставить старшего ребёнка дома. Она со схватками ходила звонить мужу на службу, но никак не могла добиться, чтобы его позвали к телефону. Пока трубку не взял какой-то грузин и не достал ее супруга из-под земли.

Как она несла меня, еще совсем маленькую, в больницу, а я не разговаривала и изъяснялась знаками…

Почему я пишу о своей семье? Потому что сожалею об её утрате и хочу заполнить пустоту. Потому что хочу исцеления для себя. Я хочу оплакать их в высоком штиле по накалу эмоций, но в то же время не хотелось бы стать сказительницей каких-то небылиц, не имеющих отношения к реальным людям, существовавшим когда-то, к людям, с которыми у нас общие черты лица, похожи тела, одна кровь, совместные воспоминания.

Семья наша — самая обычная семья советских интеллигентов в первом поколении, люди, чьи родители были крестьянами, а они получили высшее образование, первыми на улице. Это для таких, как мы, революция была во благо. Не было у нас в роду ни раскулаченных, ни репрессированных, ни диссидентов. Чистокровные рабочие и крестьяне, без всяких дворянских и буржуазных примесей. Вся жизнь нашей семьи созвучна истории страны.

Сейчас, казалось бы, когда миссия выполнена и всех старичков мы проводили в последний путь, я словно стою на перекрестке и не знаю, что делать и куда идти дальше.