Бесплатный фрагмент - За шепотом листвы

«Когда темнота следы покрывает,

Когда блуждаешь посреди мха,

Когда одиноко усыпаешь вне дома —

Колокола утихают,

И наяву опахнуло

Бесстрастным —

Возжелай и —

Взгляни на пасмур на белом небе:

В отраженьи дождя сияет рассвет!»

Часть I

Глава 1

а

По поверхности коры расползались трещины, бесстрастной сухости, превращая клетки в тлеющие угли. Селиан смотрел на мониторе в микроскоп, сужал глаза, устало-одиноко наблюдая, как тянется, ветвится, тяжестью тропа без жизни, и до сих пор не понимал, что происходит с тканями Масала’я’Мотемы: даже в герметичном стеклянном куполе напротив, в лабораторных условиях, способных веками удерживать клетки в консервации, — даже так кора потерянного дерева рассыпаясь засыпала (или наоборот?).

Живот зарычал. Юноша оторвался на секунду от монитора, заглянул в экран дополненной реальности, экзокортекса, чтобы заказать домой сушеные бананы, а после задержался: на реальном столе стояла голография, сделанная крестным.

Эта была своего рода панорама невольной жизни болотной совы. Склонившись над компьютером, Селиан видел только конец, но не хотел смотреть. Со скрипом откатился на кресле назад. Теперь: крохотная Афина, но уже с победоносным белым ликом в виде буквы «ви», хотя она еще не могла видеть из-за дефекта, — в руках у юного выпускника. Он проклинал тогда весь мир: первый день на работе, и уже исправление генома; как говорил куратор, нежелательно, чтобы, если вдруг ее отпустят из зоопарка, слепота передалась вольному потомству (не звучало ли излишне утилитарно? Хотел думать о всей Земле, но…).

Затем — Селиан пролетел дальше по голографии — Афина впервые посмотрела в душу. В отражении ее огромных зрачков, с тушью вокруг, он впервые в жизни увидел благодарность, не только на своем лице. Да, в тот день он еще благодарил сову за прозрение, чтобы куратор похвалил, но позже, когда именно на него свалили кормежку, воспитание…

Селиан пододвинулся к последнему моменту, на который мог смотреть. Афина, после долгих месяцев абилитации (помнилось, у нее одно крыло было на три сантиметра уже, чем надо), наконец слетела сама с искусственной веточки в вольере и приземлилась на плечо Селиана. Он от радости улыбнулся до боли в мышцах, пальцем пробрался под эгиду бежевых перьев и почесал под подбородком впервые. Ей так понравилось, что она отвела смущенно клювик и погладила его окрепшим крылом. После этого Афина подросла, и вокруг ее пухленького лика вырос пальмовый венок из белых перьев.

Селиан не стал досматривать. Помассировал глаза и с сожалением вернулся к монитору. Как всегда, ненавистная кора находилась на поздней стадии: иссыхала серея. Юноша клавиатурой ввел команды и добавил немного водного раствора на препарат. Потянулся к контроллеру микроскопа, чтобы увеличить масштаб. Пустой халат зашуршал, отвлекая, и юноша попытался сесть поудобнее, но кресло слишком прогибалось от напора: даже через одежду ощутил холод железа. Микроскоп моргнул пару раз. Общинный план коры сменился единичной клеткой. Вода подтекала к ее стенке. И малое сияние вспыхнуло на самой границе монитора. Капля, стягивая пепельной пленкой клетку, испарялась от жара. Селиан направил манипулятором окуляры к месту сияния, но не мог поймать: оно оставалось на грани, как далеко бы не заглядывали глаза микроскопа.

Тень накрыла монитор. Потемнела та непостижимая грань, и сияние внезапно исчезло. Селиан, едва погруженный в свои исследования, повернулся, с досадой уткнулся в одну из каменных нашивок на плече человека, лису с двумя хвостами, покрывшую всё белое плечо халата. А подняв чуть выше глаза, Селиана передернуло от взгляда крестного, холодного, как искусственные льды Антарктиды. За очками (он их носил не по здоровью) на его носу, льды увеличивались и казались более иллюзорными.

— Как твои достижения в этот раз? — Спросил мужчина и поправил нарощенные, слегка поседевшие, волосы в месте, где незнакомый человек не заметил бы залысины.

Селиан бросил безнадежный взгляд на монитор. Черная, выжженная кора, как всегда, вопреки законам природы, — мертва.

— Ты и сам можешь видеть. Опять… — Голос юноши прорезался, надорвался, как скрипка, от усталости.

Он резко встал — передвинул в компьютере на доске канбан свою задачу — фактически выбросил в мусор: опять неизвестность, опять неудача (кто вообще отслеживает эти спринты проектов, менеджеров нет же? Только вот этот, стоит, представитель круга, но он и сам всё видит…) — выключил монитор и побежал к выходу.

— О, и я вижу такой потенциал! Такой карьерный рост! Только тебе бы поторопиться, видишь ли, мы не укладываемся в план…

О, Селиан бежал как можно быстрее, перепрыгивая стыки стерильных, отполированных плит и не смотрел вниз, а мужчина в тени не поспевал: отражение ламп ослепляло, и он даже снял очки, потому что в комнате они одни, и открыл портсигар, который носил вместо часов, а вместо сигарет там красовалось зеркало — мужчина оценивал себя.

— Роткив! — Селиан бросил халат на вешалку у двери и развернулся. — Какой план! У нас заканчиваются запасы. Передай еще раз… Да сколько угодно раз!.. Совету директоров, что нам нужна экспедиция за город. Я не смогу узнать, если…

Селиан тяжело выдохнул. Мысли об этой компании, всего лишь клетке в механизме кейрецу, раздражали. Прикрыл и помассировал глаза.

— Хорошо-хорошо, но не надейся только на них… — Он, довольный, закрыл портсигар. — Или меня.

Заметив, как подопечный возмущенно поморщился, Роткив подбежал поближе. Его всегда смущали эти слабые впадины на неясном лице Селиана: совсем не подходили легкой расплывчатости, как у незавершенной скульптуры, нарушали необычайное ощущение сопричастности к творческому процессу; и пусть кого-то (они Роткиву индифферентны) может пугать такая неполнота, пустота даже, напоминание о смертности, но эта мягкость — величайшая привлекательность.

— Хэй, посмотри!

Совенок открыл глаза, непонятного, за узкоскостью, цвета, грустные, потерянные, — грустные глаза. И Роткив провел рукой перед лицом — появилась монетка.

— Ты сможешь справиться сам. — Хоп, хоп, хоп, переходя с одного пальца на другой, взяла и — Роткив сомнул саму реальность в кулак, а потом показал пустую ладонь — монетка исчезла. — Даже если мир пытается раздавить… — тогда он потянулся к белым глиняным волосам Селиана — хоп, достал серебро из кортекса, показал, улыбаясь, — ты найдешь путь: ты истинно умен…

Хоп, монетка опять исчезла; потянулся к сердцу и — совенок перехватил руку, достал спрятанное в рукаве волшебство, ловко пожонглировал и подбросил щелчком обратно Роткиву.

— Я не… Ребенок. Уже. Есть вещи, которые нельзя просто взять и…

— Ты видишь это так? — Роткив убрал монетку в карман и надел очки, когда юноша повернулся и мыслью в префронтальной коре открыл механическую дверь, намереваясь сбежать. — Не забывай: если мы не вырастим это дерево, не выделим молекулы (или чем оно там с Сомниум Меморией борется), то болезнь может нас много лишить: выручки, клиентов… Карьеры… — Селиан со вздохом «Нас» вышел из комнаты, а Роткив опомнился и постарался уцепить: — Я рассказывал тебе, как бросил курить?

Юноша, к сожалению, помнил всё, поэтому бежал по освещенному коридору дальше, со скукой кивая тени позади.

б

Из-за тени угла, как вспышка, девушка осветила коридор. Кажется, ее звали Муэко — журналистка от журнала Лисы, пахнущая свежестью редкой бумажной книги, черные на белых дреды дополняли аромат. Ее африканский плащ — пурпурный бисер, нанизанный на нити, — вписывался тонко в яркий топ (отсвечивающий темную кожу), и когда она повернулась в сторону Селиана — резко дернулся, затрепетал, зашуршал листами, сопровождая шаги в тишине лаборатории. Селиан замедлился. Присмотрелся, прикрывая глаза. Да, наряд затмевал не только лампы снаружи, но и ее внутри, однако что-то в силуэте изменилось с прошлого интервью; юноша не мог понять, что именно (или это его восприятие изменилось?).

— Доктор Корп, — она лучами растянула губы и вытянула руку, по привычке, как будто протягивала микрофон, — как с Матема? Ты уже закончил?

— И нет и да… А до доктора… — Селиан заметил, как на свету ее золотистые глаза таяли: от ожидания, подумал он, хотя, на удивление, не припоминал нового допроса (что ей иначе нужно? Виделись только пару раз вне рабочих ролей), и ускорился в сторону лифта. — У нас разве назначено?..

— Нет, я просто с поручением босса закончила, а тут ты! Подумала, может, расскажешь что-нибудь, разве ничего интересного не обнаружилось?

Муэко перегоняла ученого, только когда переходила через тень, посматривала в глаза: читалось, что она недостаточна умна.

— Растение как растение. — Сказал он знакомо апатично.

— Но почему лечит Сомниум? Исключительно одно. Ты слышал: столько людей считает это каким-то… Вымыслом что-ли… Мол, не может же болезнь спать десятки лет… Тех, кто умирает — единицы. Но какая разница? Закрывать глаза или думать, что тебя не коснется — наивно! Да и люди умирают! И что что единицы? И лекарства нет!

Селиан не поспевал за ее речью, но почувствовал укор со стороны. Тревожил сиреневую цепочку с крестом, что служит браслетом, ловко избегая острых краев, боясь порезаться. К счастью, за новым поворотом бесконечного коридора показался автомат со снеками.

— Я… Мы работаем над этим. Не так-то просто воскрешать…

— Ох, прости, я не имела в виду такое! — Она в настоящем ужасе прикрыла рот и добавила: — Я знаю, тяжело соответствовать ожиданиям чужим… Спасибо, что пытаешься!

«Думаю, мы по-разному понимаем соответствовать, — подумал Селиан, — она же гениальна». — Смущен, ведь голос ее пел слишком приятно, почти как мажор гармонично, недоступно, очень, очень тихо; опустил крест-браслет, и остановился у старой (еще с кнопками) машины, выбирая снеки. — «Скорее всего, по крайней мере такое впечатление, судя по ее расследованиям».

Юноша не помнил, разве тут не расплачиваются токенами Лисы? Из-за того, что на машину еле нагромоздили оплату по экзокортексу, на ней не высвечивалось меню с конвертацией на общие, фракталы. Селиан перевел не зная сколько — но это его не волновало, — со скрипом нажал «шесть», и ме-е-едленно спираль раскручивалась, освобождая пачку сушеных бананов.

— Твои поиски?.. — Спросил Селиан, ожидая.

Она тцыкнула, как створ фотоаппарата:

— Я пока отвлекаюсь на просьбы босса, но, знаешь, подумала… Может, Сомниум, прион передается через мух? Я недавно разговаривала с кое-кем из племен (не то чтобы они были приятны, даже со мной…). — Она почти незаметно прикрыла топом свою кожу; спираль так и не отпускала бананы. — В общем, они рассказывают, как люди не могут спать, теряют память, как духи вселяются в них, оживают тени, и в конце концов умирают. Что-то напоминает, да? — Селиан заинтересованно и вопросительно поднял порезанную бровь. — Так вот, а духов они в своих историях представляют окруженными мухами. И мы знаем, что первый зараженный в Городе — мальчик из племен, Кокасита… — Муэко затихала, касаясь родного сердца, но спряталась в тени прошлого от автомата, и глаза заискрили, — который… который в свою очередь должен был стать шаманом и съесть мозг так называемого духа! Моя гипотеза — прион у «духов», а еще может передаваться через мух!

Жух — упала пачка. Селиан мигом схватил, разорвал, пустив сладковатый, но не слишком дикий аромат бананов, жадно стал жевать. Упоминание духов разожгло страсть, пусть ее логика и казалась странной, — юноша еще быстрее побежал к лифту.

— Духи? Ватото-ва-нзи что ли?..

— Да, они так их называют, но я думаю, что это просто миф, на самом деле всё реалистичнее, сложнее и… Даже интереснее!

— Нет. — Селиан смял пачку, выискивая остатки внутри. — Этот миф и есть реальность, я…

Муэко ждала продолжения, но Селиан решил, что и так слишком много сказал, как обычно, поэтому продолжал молчать, когда они завернули за сотый угол и на горизонте из одинаковых лабораторных стен показался лифт.

— Хочешь я покажу тебе карту? На ней, по видео и показаниям очевидцев, собран путь людей, с измененным геномом, из Китая, после третьей мировой, их еще байи называют. Знаешь почему? У них развилась мутация из-за которой, судя по рассказам (учитывая, что многие государственные тайны были уничтожены — это единственный источник)…

— Стареют в два раза быстрее. Пьют кровь. Я слушал. И это не объясняет…

— Что ватото как зверей упоминают? Это, вероятно, просто смешение с памятью о приматах, они ведь тоже были как люди? — Она подняла остывающие глаза на Селиана, когда встала под тень пальмы у лифта и мыслью вызвала.

— Были, но вымерли не так давно. Племена же не настолько дикие, что не различили бы людей и…

— Но они могут верить. Как люди когда-то верили, что по соседству живут великаны, орки, тролли, людоеды.

— Какая-то вера тут не причем! Я знаю, что они видят…

Дзинь. Лифт раскрылся, приглашая в узкую, обитую мягким плюшем, кабину с зеркалом посередине. Они зашли и затихли. Диалог зашел в никуда, и Муэко мыслью отправила лифт вниз. А Селиан увидел в зеркале, что от внутреннего раздражения заметно сдавил между зубами последний кусочек банана: разговоры о ватото напоминали ему о детстве, о том, как чуть не умер, и о той тяге вдаль, для благодарности, за чёрту реки, что отделяет Город от неизведанного леса, и он хотел поделиться с Муэко тайной (и почему–то только с ней [такая теплая, светлая, притягательная аура, что даже спорить почти приятно]), выплюнуть весь хаос из себя, но не мог — проглотил банан, выдохнул, подался спиной на плюш и вслушался в нелепую песню. Удары акустического барабана, едва слышимые за ревом древней, противной рок-гитары, должны успокаивать?

— Моя любимая песня. — Сказала Муэко. — Смотри, — она вытянула вперед топ, — я сама запринтила.

Посреди бисерных лучей плаща, на шелковистой ткани топа, у самого сердца стояла группа в масках, некогда мексиканских, с яркими узорами, но менее светлыми, чем сам образ Муэко. Только сейчас Селиан смог лучше и ближе всмотреться в девушку, не в прожектор на поверхности, а в приглушенную, потерянную красоту, подчеркнутую вдоль шеи ожерельем (спрятавшимся под маской [респиратором]) — закрытой, необработанной ракушкой, внутри которой жемчужина билась в такт сердцу и барабанам песни. Девушка, заметив удивленный взгляд, затушевалась. И Селиан почувствовал дискомфорт от стояния на одном месте и забытый комфорт из-за ее близости в узкости кабинки.

— Да, яркая группа. Редко слушаю на плеере, но сложно забыть. Подходит… — Он кивнул на сердце Муэко, и она…

Улыбнулась, как двери лифта, раскрываясь светом вечера (прикрывая рукой блики алого неона на металлике губ), который проникал сквозь прозрачность панорамных окон. Освежающий ветерок поманил из узкости в обширный холл, переполненный диалогами, не связанными одним языком, суетой роботов, в центре — с голограммой персидской саламандры Зоро (всё, что осталось от зоопарка после закрытия?), которая в вечности сидит на задних лапах и будто понимающе, сквозь четвертую стену, смотрит на подпись под собой, ярлык, словно девиз Лисы: «Я питаю хорошее и уничтожаю плохое», — а за наностеклом на своих людей смотрел и оценивал скидками на рекламных билбордах, на веренице дронов, неспящий Баомбо.

— А плеер, прям старый, с кнопками? — Селиан в ответ кивнул. — Покажешь?

Он достал на ходу раритетного монстра с маленьким экраном, маленьким динамиком и двумя змеями, что оплетали корпус, как жезл Гермеса.

— Ого! Вероятно, дорогой… Можно сфоткаю?

Селиану показалось странным, но он согласился. У правого глаза Муэко, вместо стрелок макияжа, имплантирована серебристая камера — немного неприятно смотреть в бездну объектива, запоминающего любые перемены в мимике, — Селиан сглотнул. Девушка сложила пальцы рамкой — щелк, створ чуть слышно моргнул, и она, довольная диковинкой, улыбнулась.

— А почему тогда редко слушаешь, тебе не жалко?

— Я не думаю, что ему скучно… — Ее, казалось, искренний интерес воспитал искру внутри, и Селиан, скорее всего, впервые в жизни пошутил — Муэко, на удивление, улыбнулась. — Я имел в виду, не слушаю только «Богов Болливуда», а не в целом, но…

Свои слова Селиан почти уже не слышал: они остановились у выхода, прямо под приоткрытым окном. С улицы, вместе с ветром, проникал шум летающих машин, маркетинговых лозунгов, смеха, — ветреный шум растрепал бисер плаща Муэко, но ее дреды были мощнее — замерли в ожидании. И ставни, должно быть в ответ на прогнозы ИИ, автоматически с холодным хлопком закрылись, чтобы не напустить пыли перед бурей ночи.

Селиану тяжело было стоять вот так, как незавершенная скульптура, под плавящим взглядом девушки, но тяжелее было бы прервать разговор. Уйти.

— Это не мой плеер. Его друг подарил, со своим грузом плейлиста. Я пытался найти подходящую карту памяти, но время…

— Знаешь, что? Дай-ка мне свои контакты. Не какую-то корпоративную почту. Личные. — Она загадочно улыбнулась.

Селиан поднял бровь, но послушно открыл, через панель дополненной реальности, приложение мессенджера, нажал найти поблизости и поделился с аватаркой сирени и книги, которая в метре от него стояла приоткрытая.

Она сказала, что будет на связи, но, надевая маску, задела цепь, что держала ожерелье — дзинь. Звенья сломились. Ракушка полетела к полу, растягивая время. Селиан среагировал — подхватил и спас створки от раскрытия, а жемчужное сердце от потери.

— Ой! Спасибо чистейшее. — Она взяла протянутое сердце и согрела теплом благодарной руки. — Цепи почему-то постоянно на мне ломаются. Проклятье какое-то! — Как знак сломленная цепь спала с шеи, но и ее Селиан поймал, однако та уже была вне восстановления. — Ты жонглер?

— Скорее Кербер… Возьми…

Селиан снял сиреневую цепочку с креста — с изображением Спасителя, который смотрел осуждением поколений, — и протянул Муэко.

— Ты уверен?

— Да, я не очень верующий…

Девушка со смущением кивнула и попросила помочь надеть. Разве сама не могла бы? Не хотелось бы настолько сближаться, но Селиан согласился. Продел сирень в кольцо над ракушкой. Навис тенью над Муэко, над настолько тонкой шеей, что почти чувствовал пульс внутри яремной впадины. Хотелось ближе. Пальцем юноша задержался у артерий, почуял прилив крови — и резко, но постарался нежно, отошел. Муэко улыбнулась — поблагодарила. В который раз? Селиан в жизни столько не слышал этих забытых в темноте слов, как с ней за сегодня. В темноте… Он ощущал: сумерки наружи проникают в сердце.

А Муэко что-то непонятное намекнула про плеер и попрощалась, выходя из офиса, в очередной раз поблагодарив — за встречу?! Селиан спрятал щёки за маской и понадеялся, что девушка не разожжет благодарность еще ярче, иначе он не сможет выдержать внутри.

Глава 2

в

Как только Селиан зашел в квартиру, включился полусвет, успокаивая уставшие глаза и освещая маленькими овалами почти пустую комнату в виде птичьей лапы, с закоулком справа, где должно было хотя бы что-то стоять, но не стояло, оставляя пространство для ходьбы, — один овал падал на барную стойку-стол с потертостью от единственной тарелки, а второй — на полутораместный диван в дальней части, ну а до телевизора у окна свет не доставал.

В экзокортексе высветилось уведомление, что пора пройти полный чек-ап организма. Селиан снял слегка запыленную маску и положил на одинокую тумбу рядом. Сбросил натянутую до предела куртку туда же. И прошел в спальню, где в углу, вместо напольного зеркала, занимая половину пространства, стояла новейшая капсула, со сколом на стекле, купленная на последние деньги.

Селиан забрался. Через экзокортекс запустил сканирование — мягкие водянистые огни осветили тело. И, не слушая просьбу стоять смирно, Селиан достал крест из кармана, перебирал пальцами, не касаясь остроты. Он думал о пути за город, за реку, который распланировал еще год назад, сразу как компания перевела на этот проект. Там он в последний раз видел Масала. У теперь заброшенного научного центра, где работала мама. Там он в последний раз видел ватото. Но этот путь слишком…

«Опасно низкая нагрузка на сердце. Повышение веса на тринадцать процентов — Вы на грани выхода из оптимума. Согласно данным МРТ, ЭЭГ, биомаркерам метаболитов серотонина, кортизола, нейротрофическому фактору мозга, повышен риск рецидива депрессии. Если Вы испытываете симптомы такие как: подавленное настроение („дыру в груди“), потерю удовольствия, усталость, дефицит внимания („туман в голове“) или даже галлюцинации — рекомендовано повторно провести магнитную стимуляцию. Желаете начать?» Разве не удалял приложение? Осталась подписка? Платил годами и не замечал… А если бы другие импланты, на правах доверительного залога Договора, не на страховке были бы?!

Селиан, пытаясь избавиться от тяжести «если», потряс головой: почему-то вновь вспомнилась мать. Последние месяцы, когда она не хотела платить по счетам, складывая под подушку, чтобы потратить на… Когда она в искусственном бреду разговаривала с отцом, которой уже никогда не смог бы вернуться домой. Такая разбитая, раздавленная, бессильная и со стороны жалкая даже. «Человеческое сознание такое хрупкое», — подумал Селиан, и нажал мысленно «Напомнить позже» в экзокортексе, и выбрался в темноту. Чувствовал он себя обычно, ничего нового.

Юноша достал крестильную золотую цепь, зарытую под кроватью, продел крест и намотал на запястье так, чтобы лицо Спасителя смотрело под кожу. Чтобы спаситель не смотрел на него, ведь нет спасения от тягости томления (или просто больно без сил идти на поиски?)

Селиан вышел из комнаты и направился по прямой к закоулку, а попутно включил новости: сам не знал зачем, искал хотя бы что-то, чтобы… (чтобы что?). В мыслях чужим послышался репортаж: что-то о засухе в следующем году, о том что интенсивность, частота пылевых бурь будет неуклонно подниматься — помогут ли искусственные системы болот? Жертва Афиной не будет напрасной? Селиана объяли тени. В пустоте ударился пальцем о тумбу под телевизором. И, сжав глаза, слезами которых отпустил свою собственную богиню (но всего лишь актив компании!), проклинал мир за недальновидность, за слепоту, почему он должен жертвовать за тех, кто высушил?

Он переключил канал и с тяжестью взглянул на голографическую доску на стене. Не нужно было и читать, что на ней: помнил наизусть все выписки из статей, все фотографии и фотофейки, все описания, догадки, слухи — всё, что могло быть связано с ватото. Хотя в этот раз почему-то всё было по-другому. Как-то размыто, и выплывали новые детали. Глаза как адские огни; зубы как кинжалы; лапы как хватка великанов, троллей, Аримана; демон, джинн (марид) во плоти, чей рык срывает ветви, а сам быстр как ветер: успевает схватить и утащить на дерево, потом — под землю так, что не заметишь; и лишь пара про Вельзевула, но вместо саранчи, грызущей души, — мухи; но почему-то ни одного упоминания тумана, густого как судьба и такого же сухого, насколько помнил Селиан. Ни одного упоминания о доброте. Нет, не могут быть обезьяны, не могут быть байи.

В новостях — о том, что Асанту хотят снова создать ядерное оружие. Ну и безумцы, мало им смертей во время войны было, после войны? Селиана охватила горечь во рту, когда коснулся креста, — ведь мир даже не заметил убийства отца.

Сменил канал. Отошел от доски. Направился к холодильнику за барной стойкой. Достал тарелку сушенных бананов и сел за стойку, разгрызая. «После взрыва в Исламабаде эти двое навеки замерли тенями в поцелуе. Напоминание нам о мрачных днях и о новом мире, поэтому далее в программе: история становления Квора Гулами», — только не он, только не лицо, не отец семей корпоративных сетей… Селиан выключил новости. Не смог усидеть и решил вновь подойти в тишине к доске. «Хорошо, что нет мебели, иначе ходить было бы тяжело», — почему Селиан подумал об этом? Разве пустота давила на него? Такого не замечал раньше, до открытия Муэко. Особенно замерзший банан хрустнул болью в клыках.

Селиан повторял доску, но акцентировался на прогнозах погоды на месяцы вперед; правилах разведения костра; установки герметичной палатки, чтобы буря не сдула, и пыль не попала в глаза; как заметить зыбучую почву; как правильно дышать, чтобы дольше не выдохнуться; и даже как правильно завязывать рюкзак. Точно. Надо перепроверить. И он стал рыться в нужных и ненужных, возможно, но может и нет, вещах. Покончив, вновь обратился к доске, будто забыв, как бывает, забывает, что минуту назад прочитал в статье, но это было в разы важнее, чем что-либо в жизни, ведь от этого зависело выживание, если он всё-таки решится…

Но Селиан не знал. Он думал и ходил по квартире, ходил и думал по квартире, пока не устал, пока не завалился на кровать, но даже так думы не покинули сознание, хотя Селиан не заметил, как потерял его.

г

Он смеется. Дождь падает с плачущих цветов сверху. А он радуется, как ребенок, под мягкими каплями. Бежит по лесной тропке. Башмачки вязнут. Сквозь тучи свет падает через белые листья с прорезями, почти пальмовые, — тропа как жалюзи, только слишком неподатливая. Хочется ударить ее: она замедляет, не дает увидеть маму. И он бы взял палку. Ударил. Если бы палки вокруг не могли бы шипеть змеями. И если бы Селиана так не завораживали глаза плодов на деревьях. Светятся чистотой, пульсирующие, с лазурными семенами, которые вместе с каплями за руки падают, как слёзы. И это было бы так грустно, если бы целая роща не трещала. Не пела, скорее. Или не шептала листвой так, что не слышно и своего сердечка. Растворяешься песчинкой посреди титанов.

Ну нет! Скорее вперед! Нужно успеть. Посмотреть на обезьян. По камням — прыг, прыг, через огромнейший ручей. Неужели здесь шел великан и тащил за собой куриную ножку, а камешки — капельки жира? Живот урчит. Это раздражает. Камешки такие же скользкие, как жир…

И — прыг, прыг — вот и земля, опять противная, грязная земля. А эти капли, уже не мягкие, — это поток. Вмятины на коже. Вмятины в земле. Поток размывает почву. И деревья всё плачут, плачут, в ушах это вечное трещание — они сейчас разорвутся!

Корни рвутся. Трещат. Ветви. Падают. Падают деревья. Селиан смотрит вверх — ствол с грохотом кроет. Сердце бьет запах древесины щепки ближе. Режут щеки. Режут руки закрывают. Голову, что падает. Хруст и…

Поднимается туман. Суше сухости без слёз. Впереди — почти человек, силуэт, тонкой рукой проводит через золотистые капли тумана, и Селиана нежной силой закутывает и выкутывает в стороне, словно во страшном сне. Только запах древесной пыли пугает натуральностью.

Силуэт, волосато-худощавый, стоит вдали и смотрит, не шевелится. Вокруг кристаллами что-то жужжит. Селиан смотрит с благодарностью в ответ и не может озвучить — слова не могут вырваться, погребены за слабостью от страха. Селиан не видит лица силуэта, не видит эмоций, но думает, что радуется, как он.

«Я же запрещала через реку…» — Селиан резко оборачивается на шепчущий зов матери, и ветром сдувает туман. Но матери нет. Только шипение под подошвой. Он отступает — змея с одной стороны, с другой — жало с лицом матери. Бледным, иссиня-мертвым лицом. Что безумно закатывает глаза, раскрывает рот, из которого хрустом костей изливается шум, почти невнятный, но ужасный: «Когда вестник… призывает мертвых…». Селиан отступает. Запинается. Падает в воду. Пыльный, землистый ручей превратился в реку. Вода раздирает легкие — и…

В Селиана ворвалось сознание, но пелену осознания, грань между сном и явью, он разорвал с огромным трудом. Раскрыл глаза. Но после, из-за пульсации в голове, бессонницы, так и не уснул…

д

Над головой пролевитировал самый ранний магнитный лев… маглев (мысли улетали) — улица притихла. Последние роботы-уборщики уже исчезли на станциях подзарядки, оставив легкую влагу на тротуаре. Под рассветным солнцем дымка пара поднималась с каждым шагом Селиана. Одной рукой он тревожил крест, другой — растирал затекшую шею. Опуская-поднимая голову, юноша остановился у красного света перехода и посмотрел на прозрачные (к утру наностекло пропускало свет наружу) гидропонные фермы, которые рассадили по фасадам зданий. Если будет только жарче — надо бы, наверное, тоже купить; отсек на балконе всё-таки есть; что придется есть, если поля засохнут? Тени обвивали здания. Надо бы посадить бананы. Но как же надоели эти растения. Слабые и скучные.

Селиан вздохнул. Зеленый так и не появился, хотя ни авто, ни других людей. Зачем он строит? Надо бежать на работу, по добровольному контракту сверх договора. Но что-то, за тенью светофора, держало. Юноша вгляделся. Там висела просьба удерживать безопасность. Там, воистину, висело доверие, что наполняло Баомбо, как почти единая строка из Договора: «Почитай принцип ненападения».

Без сил от нетерпения продолжал стоя разминать ноги. Не помнилось, может, через кортекс всё-таки работает переход? Странная рябь прошлась по экрану — подключилось к сети города, и над светофором высветилась кнопка переключения, которой не было. Селиан нажал мыслью. Пошел счетчик. Но что это была за рябь, погружающая в сон?

В безжизненной тишине улицы вздох Селиана оказался громовым. Однако за свое он принял нечто иное. Хлопки крыльев позади. Селиан обернулся — его пронзили широкие глаза. Испуганные, уставшие. Тушь придавала им вид, проникательный до глубины сердца. Сова тучей серости летела прямо на него. Ближе. Ближе. Не сбавляя темп. Пока не ударилась о грудь. Но удар был слабым: настолько сова обессилила. Селиан подхватил мягкое тело. И за слоем пыли, порванного оперения, красных укусов, лишивших крови, — за слоем шрамов природы Селиан узнал уже черный лик в виде буквы «ви»…

— Афина… Я думал, что потерял… — Сова слабым когтем потянулась почесать укусы, но жизнь покидала ее. Молящие болотные озера вглядывались в глаза Селиана в поисках чего-то, что он не способен даровать. Афина издала сдавленный крик — и, обмякая, закрыла очи.

Селиана перевернуло. Пустота внутри вращалась, обратилась водоворотом, но вместо пара воды или слёз — она затягивала сознание. И мир вокруг перевернуло. Ноги ослабели. Селиан уперся во что-то острое, холодное и продолжал смотреть на мертвое тело.

Зачем ее отпустили? Гнилая корпорация! Винт, шестерня, звено в болотной экосистеме. Все мы для них такие. Зачем она вернулась? Ценой чего? Как? Как она так далеко летела? По интуиции? Но зачем?

«Не пересекай реку, — мать с красными глазами подбегает к нему, — когда вестник той стороны, — она трясет его тощие подростковые руки, с безумной силой, до боли, едва не ломая; ему страшно, — зовет к себе мертвых, — ее кожа бледна, губы сухи, и пот капает со лба, — ибо духи пожрут твою душу!» И затем — мертвое лицо в гробу.

Из острых щепок воспоминаний Селиана вырвало сообщение. Его тело лежало в тенях у стока тротуара, а прутья отпечатались на ребрах, на лопатках крыльями железа. Он приподнялся — по-прежнему безжизненная улица (даже безработные еще не вышли на милостыню) под палящим солнцем. Мыслью открыл мессенджер. Сообщение от ноль-ноль-семь. Не забыл ли он завтра встретиться в храме, на могиле? Стыдно, но забыл. Но ведь не мог, правда же? Последние дни выбили из колеи обыденности… Ответил, что придет. Встал. Посмотрел на блаженное тело совы. Наверное, по трекеру ее найдут, надо бы вернуть компании, чтобы не считали воровством…

Глава 3

е

Свет светил слишком ярко. Селиан ходил по кабинету, выжидая, запинаясь об одни, одни мысли. Укусы мух. Кусают, прокалывают со слюной. Прион-прион. Бляшки заполняют мозг. ИИ на компьютере просчитывал ходы, пока Селиан ходил частично по воспоминаниям (всех видимых в жизни мух, комаров, прочей нечисти), частично по своим прогнозам, частично по стерильным плитам и боялся смотреть на стеклянный гроб чуть дальше, в центре комнаты, поэтому забитые по углам тени приветствовали его.

Шаг за шагом — полоса на мониторе заполнялась. Звук колокольчика позвал Селиана, и он поспешил прыгнуть в кресло. Программа выдала безжизненный массив данных, который юноша не мог считать, пока тревожил браслет: слова распадались, буквы ускользали, числа, цифры сливались в единое полотно без связей. Кресло как будто лишилось мягкой набивки, оставив голое железо (экономят на всём?). Селиан попросил ИИ резюмировать, надеясь на скорость искусственного (оно, в отличие от собственных засыпающих нейронов, способно вместить полную скульптуру мира). Собрав все данные по первому случаю заражения Сомниум Мемории, нескольким другим, скудные по сове, сравнив, спрогнозировав, программа заключила, что первый — мальчик из племен — умер в течение года после начальных симптомов, а болезнь пробуждалась в течении пятнадцати, в то время как поздние случаи показывали ускоренное в два раза течение при том, что прион может связываться с магнитными молекулами экзокортекса. И конец как приговор: вероятность заражения при контакте (инвазивном, слизистой и т.п.) — девяносто четыре процента.

Шесть процентов. Селиан хотел кричать — засмеялся. Не так уж плох, правда? Тени смеялись с ним, своим шуршащим, щелкающим смехом светодиодов. Юноша посмотрел на гроб. Не попадая по буквам на клавиатуре, проверил запасы тканей Масала — ноль. Вчера что-то оставалось… Сколько же согнали на этот проект? Как теперь жить? Почему они такие упертые?..

Дверь в кабинет открылась, сметая щетинистой обмоткой пыль с плит. Селиан наконец унял неподконтрольный смех. Резко развернулся на кресле (что-то хрустнуло). Роткив закрыл портсигар перед своим лицом — блик исчез, пробежавшись по сердцу, но лампы коридора по-прежнему освещали его, словно голограмму; зашел в кабинет, убедился, что больше никого нет и снял очки. Чтобы так в самом начале? Селиан предчувствовал худшее и то, как крестный тщательно прикрывал карты в кармане, его лишь предубедило.

— Как дела обстоят? — Роткив с неестественным любопытством осматривал комнату.

— Они не пошлют опять?..

— Да.

— Да в смысле нет?

Крестный кивнул. Подобрался ближе — Селиан уткнулся в его нашивку под сердцем, с логотипом кошачьего приюта. Новая? Но стежки растрепались от старости или когтей. Никогда бы не подумал, что…

— У тебя есть…

— А… — Роткив выследил взгляд, потрогал пальцем шероховатую нашивку, от чего нити вылезли, и край пригнулся на мордочку. — Да, люблю их, а они играть с бликами. Глупые создания, истинная правда, не понимают совсем иллюзорности, как дети. Но даже приятно с ними, не одному. — Селиану тяжело было видеть глаза кошки снизу: как бы край не пытался их прикрыть, в искусственности, под сердцем, всё равно сияла зловещая лощина; он поправился на железном кресле и отвернулся.

Роткив заглянул в монитор. Пробежал по полным данным. Что-то понял и присвистнул:

— И у нас закончились образцы Мотемы? — Заметил, как неусидчив больше обычного совенок, как расширились глаза, удивленно и встревоженно, почти как… — Ты же не собираешься опять сбегать?.. — Селиан взглядом из-под бровей (одну ведь так и порезали тогда — срезали открытость с корнями…) сказал: «Как будто я могу…» — В прошлый раз тебя не остановило… Я просто…

Роткив не мог подобрать убедительные слова и с горьким сожалением осознал, что совсем не знает Селиана; должен был заменить отца, но стал кем? Просто коллегой или, не приведи карьера, боссом? Надзирателем? Пропасть непонимания только одно могло заполнить…

— Ты же видел статью двадцать четвертую контракта? — Селиан лишь пожал бровями — О выходе из зоны влияния цивилизации. Без одобрения это ведет к расторжению.

— Что за… — Он вздохнул, положил руки на стол и спрятал голову, пытаясь ей найти место.

— Может это и видится глупым, да, но благодаря твоим родителям, достижениям матери, у тебя еще неплохой. В моём вот вообще нельзя Баомбо покидать. А тебя могут перевести куда угодно! Представляешь?

Селиан фыркнул и поднял руки к потолку; тени упали на лицо:

— Это должно меня?.. — Встал с кресла, начал собираться, тревожа крест на руке.

— Просто… Пожалуйста, не посматривай на глупости. Едва не лишиться места в универе — это одно, но работы…

— Мы живем хуже племен! По заветам предков, династиями, из-за системы, где никто никого не… — Селиан написал что-то кому-то в корпоративном чате, на предыдущие облака собеседник так и не посмотрел, и выключил компьютер, побежал к двери.

— Совенок, подожди. — Роткив побежал следом, а Селиан разочарованно потряс головой. — Не забывай, кейрецу нас спасли. Что было бы иначе после войны? Стабильность…

Крестный начал было цитировать Гулами, этого… напыщенного, якобы умного бизнесмена, но умные идут в науку.

— Я слышал твоего Квора сотню раз, и его намасте Вишваса. — Селиан развернулся у двери. — Может, мы будем теперь… Марка Аврелия? «Наша жизнь — это наши мысли».

— Это разве не Га Вишвас сказал?

— Если путать с Буддой. Смысл один, а права заявляют разные… Есть ли вообще?..

— Разницы нет, ведь это истина! У мудрости нет срока годности!

— Это правда, если ты рожден не Селианом, а богом или императором. Захотел — рабы тебе философские труды приносят. Захотел — пишутся не законы нового времени, а переписываются старые. И мысли его от чумы не…

Свет в комнате ослаб для экономии. Тени выбрались из углов. Подобрались вплотную к стеклянному гробу за спиной Роткива. Крестный хотел поправить свои волосы, но только растрепал, обнажив малые залысины.

— Я понимаю, истинная правда. — Тусклый свет преломился на его глазах, и льды подтаяли. — Ты молод, горяч, я когда-то таким же был! Не умел взвешивать риск. И как раз после войны, когда остался один… — Он поправил на халате нашивку с разбитым сердцем и тучей дождя, но едва не сорвал. — Я пытался найтись в новом хаотичном мире. И из раза в раз инвестиции, бизнесы выгорали, тогда и закурил, перегорел. На таблетках сидел. Но, к шестидесятым, знаешь почему я наскреб свой диплом? Я увидел надежду, истинное зеркало. Идеи Гулами ведь отражали прочный фундамент. — Селиан поморщился, хотя редкие моменты искренности крестного его радовали, если бы тот потом не превращался в няньку из волшебной лавки. — Ну чего ты морщишься, все лучи кейрецу исходят к центру — банку, а кто лучше банков знает, как в хаосе контролировать риск?

— Это иллюзия. И птица может случайным пером маршрут сломить. Мир невозможно…

— Ну-ну, это не правда: всё можно сквозь призму пропускать, рассеивать. Поскольку так я и бросил. Разум человека, взять к примеру плацебо, сильнее тела, да и мира тоже!

— Ты же знаешь, что это не слишком доказано… Сомниум ты тоже будешь лечить?..

— Конечно, сон, болезнь, смерть — иллюзия. Главное, чтобы люди услышали, поверили. Вера, а точнее разум, важнее! Но их надо как-то убедить… — Роткив почесал залысины, как будто от этих идей они и прожглись.

— Ты сам не видишь абсурда? Хочешь убедить, но не хочешь риска — стабильность…

— Риск не помогает, а только ломает.

— Только чтобы построить «стабильность» новую, надо было сначала разрушить древнюю. Пойти на риск, убрать государства, систему… Сбежать за грани оп…

Он излишне выпускал слова; ноги горели, как крест под пальцами, и Селиан развернулся — Роткив попросил послушать — попытался вытащить ловко карты из кармана, но стопка застряла, а когда потянул — часть выпала на плиты, и он нагнулся собирать, смотря на свое отражение со странной смесью заката и его иллюзорности. Неприятная жалость поднялась внутри Селиана, как при виде бездомного на улице, которому не мог помочь: сколько не говори, а он навсегда застрял в своих убеждениях. И всё же хотелось высказаться: крестный заслуживал правды, он не ужасный (хотелось верить) — просто слепец; но сжал клыки, мыслью открыл дверь и выбежал.

— Совенок, мы все — круги системы. Система — каждый из нас. Нельзя же помочь ни себе, ни другим, сбегая от истины за иллюзиями?!

Селиан хотел бы не слушать, чтобы не разочаровываться больше, завернул за угол. Шагал к лифту по пустому коридору. Тревожил крест. Хотел закричать, но не мог: иначе повредился бы в этом коробе.

За шепотом пылающей крови хотелось услышать бесстрастность ИИ, правды, вспомнить, что всё — в кошмаре, вместо эха фантазий крестного, но два облака показалось на экране экзокортекса. Одно — от Муэко, она звала в ресторан сегодня. Нельзя таким показываться. Нельзя портить вечер — Селиан перенес на завтра. А второе облако от друга, просьба помочь установить гидропонику. Селиан вздохнул, но, скорее всего, холодный водянистый раствор и серые растения помогут вернуться в привычное русло. К тому же, он не хотел отказывать сейчас, когда не слышал даже, что говорит шагами.

ё

Селиан вышел из душного лифта, надеясь на свежесть, но по второму этажу циркулировал более тяжелый, склизкий, липнущий к коже без респиратора, запах плесени. Налево — нумерация квартир еле перекатилась через лестничную площадку за второй десяток, а ему нужна была одиннадцатая — та, что в самом конце или начале, смотря как посмотреть. По дороге Селиан перелез через коробки: коснулся стены как опоры, но вляпался в жвачку — отдернул руку и случайно смял картон, повалив башню; кто-то из соседей шепотом пожаловался на шум, кто-то закричал на надоевших бомжей, имея в виду Селиана, хотя он себя к ним не причислял, пока что, и с досадой отряхнулся от грязных слов. В конце или начале этажа, у двери с перевернутой единицей, вместо звонка шипели голодные провода. Селиан решил постучать, но бутылка вина, которую толкнул ботинком, опередила, и он даже не успел коснуться толстого металла, как на запах знакомого звука вышел Вин.

Его пробковые волосы были суше, чем обычно, немного грязными, а посреди соломин, на темечке выставлялся мост экзокортекса, наводя на неприятные мысли о корпоративном штопоре, но Селиан списал их на плохой день и опустил глаза, а скорее поднял (был на голову ниже), к буйным зеленым Вина; его зрачки были столь же широки, как у щенка, зовущего повыть на луне; в них отражались серые стены, — и вокруг зрачков как будто лианы оплетали бетон заброшенного города (хотя жизнь вне трущоб Баомбо била в окна жужжанием дронов).

— О-о-о, это не мое. — К его странному оканию, как тот самый вой, Селиан не мог привыкнуть; широко раскрывая рот, друг кивнул на бутылку.

— Не мешает?

— Нет, я привык. — Вин стал зазывал внутрь широкими размахами рук, словно отгонял в поле мух.

— Мог бы прибрать, отдать на переработку хотя бы, денег… — Селиан переступил через бутылку и порог.

— Да? Я не знал… — (Удивительно!) он почесал у темени как у чужеродного (неужели автоматическая сортировка в мусоропроводе так влияет?). — Но за другими подтирать не буду же?! Они, по справедливости, должны сами научиться, им же тоже здесь жить.

— А я не знал, что такие клоаки еще есть. Тут только маргиналы из Асанту?.. — За коридором, из соседней квартиры, в дверную щель проникло человеческое лаяние на чужом языке, но по интонации Селиан был уверен: обсценная лексика.

— Не говори так! Не заслужили по чести. — Вин хлопнул металлом двери. — Они люди. Просто работают много. — Селиан не понимал, как Вин этим пытался их оправдать; тот щелкнул несколькими замками.

Пока Селиан раздевался, друг обогнул его, словно колосс, и вязанный вручную свитер, который натягивался на Вина, как травянистая сеточка на бутылку вина, занял всю узкую прихожую. Он терпеливо ждал торопящегося Селиана, и попросил прощения, что тревожит так рано вечером, ведь инструкции теперь все электронные, а он не успел прочитать до того, как отключили от экзокортекса.

Они двинулись по коридору, и фигуру Вина огибал свет от следующей комнаты, а часть проходила насквозь через свитер. Когда коридор расширился, их обдало уютом, вместе с ароматом живого чая с ромашкой. В углу комнаты, увенчанной картинами цветов, на теплом ковре с разноцветными узорами из Южной Америки, рядом со столиком не с фарфоровой, но простой глиняной чашечкой, качалось креслице со смуглой старой женщиной со спицами в мозолистых руках с отпечатками архетабака, — спицы же она держала как маленькие стога неопшеницы, уверенно; уверенно она и вязала не глядя; и столь же неуверенно ее поеденные початки кукурузы смотрели куда-то на стену, на единственное пустое место в комнате, увенчанной неживыми цветами.

— Здравствуйте, мисс Кольпе. — Сказал Селиан, но женщина продолжала смотреть в пустоту, что-то бормотала, словно во сне, прерываясь на хрип, от которого и качалось кресло.

— У нее теперь такие приступы после того обострения. Спасибо, кстати, еще раз за деньги, я верну, клянусь! — Вин ударил себя по сердцу кулаком. — Только нужно с гидропоникой разобраться, пойдем. — Они прошли в комнату с балконом, и Вин добавил чуть тише (стыдливо?): — И, надеюсь, меня скоро подключат к кортексу. А то очень тупо: я даже ингаляторы заказать не могу без него! Такси! Приходится по всему городу бегать искать какую-нибудь аптеку, и даже там роботы, и даже там платить фракталами…

Вин так размахался руками, что задел и раскачал напольную лампу. Клубный свет пробежался несколько раз по незаправленной кровати, креслу для симуляций, электрогитаре у комода, которую он непонятно куда подключает: ни одного усилителя не было (если бы гитара дотягивала до звучности хозяина, то, скорее, ей бы усилитель и не нужен был; и без него уши устают, когда Вин злится); по коробкам с гидропоникой и стеклу балкона, не выпускающему свет наружу, так что лучи преломились и пробежались и по Селиану, но прозрачная куртка пропустила свет, а пустота проглотила.

— Если бы ты думал, перед тем как размахивать руками…

— Но тот чел… Ты же видел: она больна, как над ней потешаться можно? Да, кашляет, но это же не заразно! Да, выглядит бедновато, не как эти мимозы, которые по мелким ресторанам ходят, но это не повод! Вообще не повод!

— А как же карма или во что ты?..

— Справедливость… — Почесал у темени. — Порой надо посадить!

— Мы не в лесу, Вин. Пытаемся и лес изжить из нас. У тебя есть речь… — Селиан подошел к коробкам, открыл в кортексе нужную инструкцию, закрепил с края зрения, и открыл картон. — Так вот и скажи, как тебе гидропоника поможет…

— О-о-о, брат, — он слишком сильно ударил Селиана по плечу, что тот выронил шланг, — я хочу выращивать виноград! А потом бродить вино! А потом продавать!

— Но у тебя фитильная система, я не вижу, как у тебя виноград… Перед тем, как выбрать, ты не читал?..

— Нет… Как по мне, так они все одинаковые. — Селиан вздохнул, но продолжил подключать к разъему, через который доставляется питательный раствор. — Не парься, растениям главное любовь — вырастут. И музыка, кстати, они любят музыку, ты знал? Я раньше виноградникам всегда играл.

Селиан взглянул на электрогитару у комода и улыбнулся. Он слышал что-то такое про классику, хотя и не верил слухам, а метаанализы читать не было притяжения, но…

— Если твой виноград не завянет от рока — чудо…

— А какое чудесное вино будет! Вместе выпьем, футбол посмотрим! Здорово придумал?

— Я бы предпочел, чтобы виноград не портился ради…

— О-о-о, я так же думал раньше, когда маленьким был. — Селиан поднял порезанную бровь и посмотрел из-под нее на Вина, но тот продолжал, не заметив. — А потом вырос, познакомился с девушкой; ее семья таки-и-ими огромными виноградниками владела, тако-о-ое вкусное вино делала, что я повзрослел, полюбил. — Вин застыл, раскинув руки в виде поля, и смотрел куда-то за окно, за стены соседних домов, за стены города…

— Поля? В Городе? Или…

— А, да… — Он замялся, всё еще в каком-то отдалении, свел руки вместе, с неожиданной тоской обнимая грудь. — Ну как поля… Фермы какие-нибудь или как тут это называется… — Вин проморгался и отмахнулся от вопроса. — Это не к чести, не к чести. Что там насчет футбола-то? У меня и пивко есть и вон, кресло, как закончишь, может, на двоих как-то подключим.

Селиан подключил все провода, шланги, установил контейнер с субстратом в отсек на балконе и встал, устав сидеть на одном месте.

— Не люблю футбол, симы… — Мягко говоря, а на самом деле Селиан выплюнул последнее проклятое слово, как воспоминание, но сдержал черные чувства внутри, чтобы не утонуть криком.

— Жаль, а я вот любил в футбол гонять с братом. Ну как гонять… Он меня гонял, потому что я ничего не понимал. Только с гитарой у него хватало терпения на меня, но классным был, мда… — Вин пошуршал соломой у экзокортекса, отпустил, расслабив, руку и хлопнул по пустому карману.

— И плеер его?..

— О… Нет. Отца. — Блаженное, как поле мака, лицо изменилось, зрачки сузились.

— Тебе вернуть, раз пока с деньгами?..

— У тебя побудет. Пока. — Но сказал это так, будто больше не хотел брать в руки это. — Кстати, Селиан…

Селиан, который тихо сдвигался, разминаясь, в сторону выхода, остановился. Заметил, как Вин скомкался, врос в пол, почти до его уровня. И, скорее всего, раздумывал о чём-то хрустом свитера. Непривычка или неприятие порезали грубоватое лицо, зашевелили огибы лиан в глазах, — и он встрепенулся, двинулся корнями к выходу. Селиан последовал.

— Тут работенка наметилась для меня… Опасная…

Они прошли в цветочную комнату. Чай на столе остыл нетронутым. Кресло сильнее качалось от хрипа, тот прерывался в кашель. Женщина порывалась бормотать, но выходило сухо, зернами. Что-то о Ле Мура Ностри, что-то про «Не уходи», что-то, что-то еще — совсем непонятное. Морщины на коже увлажнила слеза.

— Но… Мне надо о матери заботиться. Одному. Если со мной что-то случится… — Вин на удивление не договорил, должно быть, что-то серьезное думалось, и дело не только в матери.

— Ты можешь не браться за слишком опасное. Сейчас всё согласно контракту. Пропиши условия: единственное, что слышат компании. Вынужденно…

Вин почесал темя и молчал позади, временами хмыкая, пока они двигались к двери под кашель в тени. Потом, когда Селиан уже оделся, его едва не сбил с ног удар по плечу, обернулся — Вин заметно повеселел, избавившись от груза.

— Мать-земля, а я ведь и не думал. Это ж может сработать. Ты, конечно, голова, Селиан. Мы обязаны выпить потом!

Селиану было приятно помочь, но всё же легкость слишком обесценивала труды, и благодарность казалась незаслуженной, хотелось спрятаться от неловкости, а еще это предложение… почему так светит тяжело? он разве не может отказать? не идти никуда, остаться в пустоте дома одному, как обычно?

Селиан хотел что-то сказать, но из комнаты раздался удушающий кашель, плач. Вин засуетился: «Надо дать ингалятор», выпроводил друга, напоследок сказав, что предложение в полной силе, и он может тянуть сколько сможет, но от чуда не сбежит, как и не сбежит от дня рождения, когда чудеса растут по справедливости.

ж

Хрясь. Последний замороженный банан. Лампа в комнате моргала. Она уже умирает? Селиан поставил пустую тарелку на барную стойку, а голод так и тянулся тенью стула. Тень оживала с морганьем. А вместе с ней что-то еще, не вполне осознаваемое — глаза невольно обратились к лампе на потолке: вспышка, вспышка; пальцы потревожили крест.

«Впервые ребенок семи лет умер от Сомниум», — сказали в новостях. Переключил: «Ген. директор ИСАК’а предложил использовать свободные ресурсы мозга у работников в сфере услуг и передавать по экзокортексу для повышения производительности труда ученых», — сказали в других, и Селиан, опустив глаза от лампы, с отпечатком сот яркости на сетчатке, переключил на более привычный канал: криптозоологическое нечто. Может, хотя бы там скажут полезное?

Он подошел к доске. Память о вспышках сливалась с экраном экзокортекса — реальность затмевалась. И он отошел, моргая вместе с лампой; крест тревожился сильней. Снова подошел. У глаз остался только репортаж. А на доске, некоторые статьи казались новыми, но он не помнил, как закреплял их. Фотографии со спутников. На них — лишь чудом (скорее, неизведанным потоком вод) живой, посреди сухости, зеленой остров — реликт тропических деревьев, что тянутся к солнцу, но листвой закрывают почву под собой.

«Да, да, я видел! В лесу! Видел змия. Дракона о четырех огненных крыльях! Он волком пожрал солнце!! Это Рагнарек!!!» — Тощий мужчина, жующий собственную бороду, рассказывал на видео, как пытался сбежать в Асанту, а затем, без слёз на глазах, просил хоть какой-то токен, чтобы не умирать в нужде. Но это уже слишком: драконы только в мифах, исключительно биологически не выжили бы.

Селиан с разочарованием выключил новости. Заметил красную линию маршрута на доске. Она кончалась точно в том месте, что на снимке. Это он ее провел? Но что пытался там найти? Ходил по комнате вперед-назад, будто репетировал. Ватото? Вспомнил бы он того самого? Может, Матема? Выделялись бы они? Остановился. Присмотрелся. Селиан не знал — сложно стоять на месте, — только полагал, что это единственный след. Но ненадежный. Риск. И готов принять, если бы видеть что-то за листвой, если бы можно захватить и притянуть ближе. И вместе с этой мыслью полость рта заполнила неприятная кислота, как болотная лягушка, наверное, — Селиан никогда не пробовал и вовсе не желал.

Он отшатнулся от доски, задев неловкостью рюкзак. Пришло напоминание: «Вы готовы к магнитной стимуляции?» Рюкзак качался, как кресло. Или лампа. Она еще моргала умирая. Почему тени такие цепкие? Селиан словно вязнул. Пальцы отчуждались. Можно просто уснуть? Подальше от этого? Кто-то же найдет; не находите меня в темноте…

Ай! Крест браслета уколол. Нет-нет-нет!.. Он взглянул на левый мизинец — капля крови проступила. Вспышка — лампа моргнула в последний раз. Лицо — в последний раз он видел ее в гробу, в лучшем костюме и лучшем виде; с дырами от скверных уколов в руке. Не помнил такой спокойной. Пугающе спокойной.

Рябь прошла по экзокортексу — словно в ответ темноте внутри, оповещение уснуло. Но Селиан испугался. Разбудил — нажал на экране «Да», пожалуйста. «Пожалуйста, присядьте», — где? Стул, диван, кровать — где хотя бы что-нибудь? Селиан не мог сосредоточиться и упал на что-то.

«Закройте глаза, не переживайте, с Вами всё будет хорошо», — сердце стучало. «На время экзокортекс заблокирует чувство звука», — единственное, что могло бы успокоить? Они не думают о своих клиентах? Могли бы мелодию калимбы включить. Нерентабельно…

Дернулась порезанная бровь. Постукивает и в мозге. Сильнее, сильнее, как дятел по дереву, но дятел, скорее, Селиан, кто не видит и дерева; клюв немного болит, отдает и в голову. Еще удар, еще и — прекратилось. Быстрее, чем в прошлый раз запомнил. Они обновляются? Разве важно? — всё пустое! «Повторный сеанс назначен на завтра». Завтра, завтра, что будет завтра? Селиан не могу уснуть всю ночь.

Глава 4

з

Двери храма за спиной хлопнули, впустив еще пыльный — частицы справа оседали на лучах витража — предрассветный воздух, и встрепенул свечи, расставленные на готических люстрах, между скамей на канделябрах, у алтаря, но горела только половина, окутывая небольшой (даже костел, а не…) храм полутенями-полутонами древесными, кедра и пальмы, и сладковатым, мягким ароматом.

Селин, сняв маску, шагал по зале, потолок давил на плечи, — шагал до конца, боязливо касался креста на руке и удивлялся, что падре, похоже, уже не спит. Или свечи горели всю ночь. Также как мышцы Селиана? От бесконечных, тянущихся, словно вечность, движений ног и раскинутых в страданиях рук: он был готов делать что угодно, лишь бы уснуть. И эхо шагов отзывалось головной болью, как эху воспоминаний отзывались полутени. Селиан думал о родителях. Или же перебирал обрывки. Отделял вину от страха и отвлекался на одинокое эхо.

Врата храма распахнулись во второй раз. Расступились полутени. Порыв задул новую половину свеч, оставив только шесть у алтаря — Селиан поворачивался на пыльный запах улицы, — шесть у витража с Енохом, шесть у входа (возможно, столько же с иной стороны храма, но справа от портала горело только три). В достаточно чистом свете утренней звезды стоял Диаран. Его волосы, измазанные киноварью, вздымались, как нимб из догорающего солнца, даже когда оно только восставало. Слишком молодой парень остановил слишком старые изумрудные глаза на Селиане, обжигая его неясные чёрты, что собирались любопытством, меланхоличным, на лице.

— Что за ночка, а? — Диаран, без маски, сдувал пылинки с языка, наполняя залу запахом меда, подходя, ослепляя Селиана светом снаружи.

— Да… — Юноша вздохнул; мед как будто прилипал к губам. — Я…

— Работал допоздна? Слышал, у вас проблемы с Масала. — Диаран всегда со страстью касался диалога, никогда не перебивал, но всегда стремился к завершенности, и никогда не угадывал…

— Нет, я просто не спал до утра. А работа… Ничего не осталось…

— Наконец, увольняешься? И куда подашься тогда?

— Я имел в виду Масала. Где же еще взять?

— Не пробовал поискать? К примеру, за рекой?

— Как? Там…

— Думаешь, все вымерли?

Диаран улыбнулся мистерией, располагающе, но остановился на расстоянии вытянутой ноги: всегда так держал дистанцию, что даже если потянуться или бежать к нему, то всё равно коснуться невозможно. Он поправил воротник своей неоготической мантии, медного цвета болотного оксида меди, цвета больной природой пчелы: сомнул треугольные края и уложил гривой льва.

— Не про то… Там Асанту, работорговцы, убийцы, племена…

— Кто же тебе такое сказал?

— Чёрт, да я видел! — у Селиана дернулась порезанная бровь и он указал на ее нервные подергивания. — Я почувствовал! — Но сейчас ничего так не раздражало, как раньше, тем более в этом месте.

— И ты решил, что видел всё… — Он закатил острый, разрезанный пополам рукав, отодвинул лоскуты с пояса и снял сосуд, прозрачный, но золотистая жидкость внутри виднелась туманно. — Не хочешь?

— Это?..

— Это не пиво, не медовуха и не брага, если тебя такое смущает.

— Нет… Я говорил про хартвор…

— Эй! Это, — он уязвлено поболтал бутылью, пытаясь показать поближе, но туман по-прежнему скрывал стекло, — абсолютно не та муть, не та одаренная подделка, которую в темноте стыдливо капают, — в каждом слове сквозила глубоко личная (травматичная?) неприязнь, — а это подлинная чистота! Помогает раскрыть глаза, посмотреть вокруг.

— Я буду совой, с огромными зрачками, крутить головой?..

— С любопытством! Сможешь увидеть, заметить то, что раньше было сокрыто пеленой! Подлинный инсайт (-д?)! — Он протянул бутыль; так близко (интересно, только сейчас он искренен? только так его возможно коснуться?)

— Скорее крутить головой в безумии. — Селиан пытался поджать губы, но облизнулся. — Ты всем подряд?..

— Непременно, всем своим фаворитам, и они такое видят!.. такое творить начинают!.. — Диаран, видимо, только осознавал, что именно они творят, и, схватившись от боли за ребро, невесело добавил: — Знамениты, должно быть, даже в аду!

Свет в храме задрожал. Запах меда искушал. Селиан закрыл глаза и с трудом качнул головой в отрицании. Но в темноте, за веками, стало страшно; прохладный ветер с улицы тянулся внутрь, смешивался со струйками потухших свечей, проползал под лавками, заползал по ногам к сердцу, остужал биение; пустота, темнота. Селиан разрубил завесу между веками, распахнул глаза — но в полутьме не было полутеней: он чувствовал и видел, как бьется светом сердце Диарана; зря он не коснулся его хотя бы так. Странные мысли, но этот свет… Селиан почувствовал голод равным холоду.

— Ты чего раскис? Я же не Квасир, чтобы слюнями тебя поить. Просто хотел… — Диаран заметил пристальный взгляд и с сомнениями спрятал бутыль за пояс. — Ты всегда так из-за простых дурачеств унываешь?

— Нет… Я думаю, я…

— Хочешь навестить родителей побыстрей? Ну так не стой!

— Нет, чёрт! Диаран…

Селиан осознал, насколько долго стоял на месте, что даже задрожал от холода, и бесстрастная маска Диарана вовсе не помогала. Развернулся, чтобы взбудоражить кровь — тело немного позвало в сторону, но он выпрямился — и пошел к выходу в сад, кладбищу.

— Я думаю, что заболел Сомниум. Умираю…

— Думать вредно и для жизни, и для счастья. — Он так пытается подбодрить? Почему его холод не сочетается со светом (почему так не везет на друзей?) Диаран всё же изменился в лице, когда глубже взглянул в сердце — словно клиент в больнице не доживет до оплаты? — Ты проверялся? Что там подносят обычно? Кровь?

Селиан встрепенулся:

— Прион слишком специфичен. Нужен конкретный «штамм», а он изменился. Там ведь особая процедура, дорогая… Нерентабельная. — Страх подступал тенями, от которых он бежал — Селиан замедлялся, и голос слабел, с каждым словом становился безразличнее.

— То есть ты всё-таки собрался навестить могилу побыстрей? Опустить руки?

— Я не…

— Можешь? Ты можешь попытаться. Твое тело, твой разум — могут измениться, разве тебе не страшно измениться не туда? Это разве не тяжелее?.. — Полупустую залу не разбивали его шаги; он словно призраком парил позади. — Деградировать не тяжелее, чем просто пытаться на пути?

Селиан закипал льдом, хотел крикнуть, что не знает, как вырваться, из ловушки, но не до конца понимал, что под этим подразумевал. Корпорации? Тело? Но прежде мыслей открылась дверь перед ним.

В храм влетел падре, запыхавшийся после пробежки, правой рукой он поддерживал дверную ручку, а другой, со спортивным нарукавником, местами дырявым от упругих мышц (худо закрывал ожоги), разминал эспандер. Он удивленно раскрыл глаза, бледные, как позднее лето, отпустил ручку медленно, чтобы не упала без него, распустил рукава рубашки на левой руке и потянулся было к священному пиджаку на поясе, но поморщился (вспомнил, что больше полувека не носит их и ему, по большей части, наплевать на такой этикет, который сковывает?) — в его годах лицо и без того порезано, но теперь походило на кору дуба, а редкие волосы натуральным цветом, с небольшими проблесками снега, дополняли стоический или старческий образ.

— Вот, вглядись, — сказал Диаран, — человеку уже за восьмой десяток, пора отдохнуть, а всё бегает. От смерти.

Падре с искрой страха взглянул на эспандер, спрятал в карман:

— Чаво это бегаю? Я смерти-то не боюсь. В этом смыслов маловато: за ней не поспеешь. — Он оглянулся через плечо на престол и на крест над ним (блик спустился к падре, разжигая кровь в груди) и немного стыдливо спрятал цепочку за воротник. — Главное ж с верой в сердце встречать. И вам пора уж: вся жизнь впереди, но куда заведет-то вас, без веры? — Падре посмотрел только и особенно на Селиана. — Я верю, что ты уже достаточно наслушался, где проводят последние дни те, кто отворачиваются от Господа. Не буду тебя утомлять и поныне — это не самое приятное место. Даже жарче, чем в этом город. Но Господу не чуждо милосердие.

— Ха, Жима, ты так говоришь, будто повидал то самое место. — Диаран улыбнулся и издали прошептал Селиану: — Забавно, что люди сам решают, что принадлежит (или нет) богам. — А затем громче, обращаясь с улыбкой к падре: — А в ад ссылать милосердно? А детей до третьего колена — к отцам?

— Эх… Зачем так буквально трактовать? Эта заповедь не про кару, она про чистоту души; бог в ней не судья, а любовь. В ад не попадают все неугодные — только те, кто травмы наносит себе, даже не понимая.

— То есть отцы не передают детям вину?

— Отцы отворачиваются от любви, и дети, обделенные, конечно же, тоже могущи, но это выбор. Господь — это выбор. Иисус Христос своей жертвой разорвал круг, понес на себе чужие грехи, спустился в ад и вывел на свет праведников. Это был его выбор.

— Да только в ад он спустился с проповедью. Приди в лес к волкам и скажи, что убивать, потому что они кушать хотят, некрасиво. Говорить мало, нужно чтобы слышали. — Диаран посмотрел на Селиана. — Ты слышал Заповеди Христовы? Особенно про алчущих?.. — Селиан пожал плечами, и Диаран, столь желанным светом, наклонился, чтобы прошептать: — Кстати об агнцах. Жертвы точно как мифах… Забавно, как веками религией люди пытаются переосмыслить прошлое, но выходит как костыль. Одно на другом. И всё равно любая истина — упрощение, что трактовать можно, как душе угодно.

— Что эт ты там науськиваешь всё? Хватит голову юноше забивать. Он и так потерян, ты разве не чувствуешь? — Диаран посмотрел, мол: «Он? А я тогда кто?», а Падре подошел к Селиану, крепко, очень крепко поддержал его под руку. — Пойдем, пойдем, мальчик мой. — И повел в сад, другой рукой не давая ручке двери развалиться. Селиану показалось нелепым признавать, что без опоры на старика, он, скорее всего, врезался бы в створ.

Солнце уже поднялось и светило ровно в сердца. Они ступили на каменную, слегка покрытую росой дорожку, отчего с ее округлых ячеек стекало плавленое серебро на бледную траву, а вокруг — бежевые цвет, скромные, чуть выше бабочек, которые отряхивали крылья от пыли и, отталкиваясь от лепестков, очищали и их, своих друзей (или кормушки? Что они испытывали, если их тянуло каждое утро в этот сад, окруженный забором с козырьком в жалких попытках отгородиться от города и природы, — в этот сад, а не на волю?); и бежевые цветы превращались в белоснежные, как поляна подснежников, а пыль блистала, поднимаясь к небу.

Падре провел Селиана под деревянный навес. Под навесом прятался старенький фонтан, моложе падре, но с такими же шрамами пожара, и даже вода, что овевала юношу спокойствием, не залечивала раны.

— Был у солдата сын. — Начал падре. — И солдат, не одну войну прошедши, видел то, что не видно по весне. Пленку льда на озере. Он водил сына к воде и заставлял смотреть, пока лицо на поверхности не замерзнет, пока утром не увидит огонь красной звезды. — Жима остановился у фонтана, отпустив Селиана, что тот от неожиданности пошатнулся, ухватился за ребристый камень и наклонился над водой; рябь тревожила красные глаза. — Не видел сын, не хотел. Сбегал и вместе с другом садился за книги о Боге и богах, о полководцах и героях; бумага чудилась дальше, а потому — теплее льда. Но отец прознал. Наказал тюрьмой из дома. Но сын сбежал, оставив братьев, друга. Деньги закончились к лету. Одинокий и разбитый, он прибился к храму и увидел огонь в крови Христовой. — Жима провел рукой по ранам фонтана, рукав рубахи загнулся, обнажив ожог; Диаран тоже наклонился к воде левее Селиана и смотрел так, словно видел впервые. — К осени на юге пылали пожары. Сын прорвался помочь, нарушив запреты Церкви — она слишком поминала дом, воспаляя разлуку, отлучила. Ему пришлось в одиночку водой из озер пылание поливать. Последняя Битва сжигала души не разбирая — так виделось. Но пожары замерзли, когда пришла зима, а страшнее всего было то, что отец по-своему прав. Сын вернулся домой и смотрел, как лицо на поверхности озера покрывалось пленкою льда, усыхало на столь близкой бумаге, но рядом не осталось никого, чтобы увидеть, как торжествует Люцифер.

— Но было ли озеро одно во всем мире? — Протянул задумчиво Диаран.

Падре, скорее всего, понял, что парень обращал вопрос к воде, и лишь неопределенно кивнул. А Селиан же не знал уже, что видел под рябью: очёртания размывались темной глубиной. Диаран заложил рукава мантии, достал бутыль и протянул Селиану. В отражении жидкость сияла притягательно, подсвечивала бледность лица. Пугающую бледность. Селиан отказался и отошел от фонтана, слегка качнувшись.

— Забавно, все эти демоны снаружи и внутри навели меня на мысль… — Сказал Диаран, что-то пытаясь найти в мантии; Селиан даже не видел карманов, и всё же Диаран водил руками по потайным местам. — В которой я люблю заблуждаться: слепая вера оправдана только на смертном одре, когда веришь, что нельзя ничего изменить, что жизнь была хороша. Но люди любят либо рано себя хоронить, либо смотреть на солнце без очков. — Он с улыбкой пожал плечами и достал два ванильных цветка, которые плаксиво свешивали головы с огненного стебля (кажется, он называл их стираксами; странно, но сколько бы их не дарил, а цветки вечно забываются после, растворяются, и находятся в земле, даже посреди города). — Если кажется, что всё пустое — наполни словом. — Диаран помедлил, размышляя о чём-то пузырями в бутыли, но всё же подошел вплотную к Селиану и вложил палочку огня в руку; его кожа — раскаленный Меркурий, и такая же побитая метеоритами, но касание — нежный свет полной луны, расстилающий простыню. — Ведь раньше считали, что в словах, историях — сила, особенно в именах. Словом, рассказчик почти как Господь.

Последнее он сказал слишком громко — падре попросил не приводить имя Его в суе. Диаран извинился, поднимая улыбкой голову к небесам, и всучил второй цветок, толкая дальше по саду, где границу с кладбищем невозможно было заметить, если бы не одинокая могила, на маленьком холмике, под еловой тенью. Влажные запашистые иголки отпускали капли на плиту, покрытую разводами пыли.

Селиан отсоединился от всех, вырвался вперед, к камню с четким, изначально вытесанным именем отца, и более новым, неуверенным в том, что ему здесь место, именем матери. Селиан не знал, почему их положили в одну могилу (разве Церковь разрешает такое? не уважает личные границы?); и тем необычнее видеть эпитафию: «Истина не должна отливаться в граните», — излюбленную фраза отца, так неподходящую матери.

От тяжести росы пара иголок упала на голову юноши, слегка уколов, но он не заметил, как не заметил руку падре на плече и Диарана, разбившего тень дерева, который смотрел за листву, на небо, в поисках звезд.

— Твой отец, кажется, был астрономом? — Спросил парень.

— Любителем. Смотрел каждый день на одном месте, «Звездном холме» (как он его называл). — Селиан наклонился, немного завалившись, над могилой, стер рукавом пыль с эпитафии и совсем сгорбился. — Сам больше напоминал гранит…

— Технически, Земля же не на одном месте стоит, так что он даже путешествовал, под определенным углом.

— Этак ты сам что ли астроном? Или просто в звездах витаешь? — Падре сказал с несвойственной, отцовской, улыбкой; Диаран видимо не услышал.

А Селиан продолжал счищать пыль с плиты своей одеждой, поэтому Жима достал из кармана одну тряпочку, передал юноше, затем вторую себе, и стал поглаживать края надгробия с необычайной заботой; в его бледных глазах виделось какое-то сродство с могилой, но они смотрели мимо, дальше, куда-то на север.

— Я забыл цветок… — Селиан поднялся и в пустоте куртки не нашел подарок родителям.

— Видят ли мертвые? Есть ли им вообще до тебя дело?

— Диаран… — Падре посмотрел на парня осуждающе, но не стал добавлять: «Сейчас не время и не место», — это читалось во взгляде.

— А что? Были времена, когда люди верили, что мертвый теряет вместе с памятью индивидуальность…

Жима шумно выдохнул, поднялся, и поддержал Селиана за плечо, чтобы он не слушал, но он услышал — стало страшно. И мерзко. Запахло от гранита фальшью. Если иной мир бы существовал, то как жить без искренности? И без памяти… Отец хотя бы забыл бы винить. Губы Селиана свернулись в гримасе: может, и его бы смерть избавила.

— Мне вспомнился царь, Эн-Мендуран, он якобы предсказал всемирный потоп. — Все посмотрели на Диарана с недоумением, особенно падре. — И да, это было до Ноя. — Падре хотел что-то сказать про язычников, но Диаран продолжил: — Но это ладно, я хотел сказать про Гильгамеша — более уместен, пусть и был шумером. — Он заметил более полное недоумение. — Вы не слышали? Тот, который в Финикию ходил за кедром, который потом бессмертие искал, у шумерского Ноя в ногах уснул?.. — Селиан не улавливал мысль, но от упоминания «родины» матери, сне, бессмертии поднимались мурашки (он стоял на месте слишком долго), а в контраст повергал аромат меда, усиливаясь с каждым словом, погружал туда (он не знал куда), где скитался древний герой. — И да, — Диаран посмотрел в раскрытые глаза юноши, — я про твою болезнь. — Падре тоже посмотрел, со страхом. — Отправишься ли ты искать хотя бы жизнь?

Селиан отвернулся к граниту. Отшатнулся, представив сон, последний, мать. Нога поехала с холма, как с камня. Он терял равновесие. Ель без тени нависала. Вспоминал слова… Но рука падре подхватила, удержала и помогла встать. Слова…

— Пугает… Запрет… В последний день, когда я ее видел, говорила, что за рекой опасно. Тогда не послушал… — Селиан потер порезанную бровь. — Тогда я сам сбежал, но сейчас… Меня зовут…

— Ха, нет, я с тобой не пойду, — сказал, Диаран, — я вечно в лесах теряюсь в нитуда. Этот путь, если решишься, ты уж без нянек пройди.

— Я не про живых. Меня зовут мертвые. Сон, сова, ватото. Столько странностей происходит, нереальных.

— Нереальных или не обыденных? — Селиан не думал, что есть разница.

— Ох, мальчик мой. — Падре положил обе руки, тяжестью мира, на плечи, и лучи уже дневного солнца через иголки осветили его дубово-снежные волосы. — Твоя мать была сильной, искренне любящей, верующей женщиной, но смерть твоего отца сломила ее совсем. Не ведала, что творит она, говорит… Последние слов ее — бред.

— У-у-у, а как ж: «Почитай мать свою, как повелел тебе Господь, Бог твой!»?

Диаран испустил смешок, но Жима отмахнулся и пальцем указал на грудь Селиана, задрав рукав рубашки:

— Под конец запуталась без веры она, но ты… Не теряй веру. За ней последуй, если так должно, но прошу тебя, подумай хорошенько прежде».

— А ведь у племен есть мифы… — Начал Диаран, а Жима закатил глаза и отошел назад. — В них из праха предков или духов, героев, вырастает пальма или другое сакральное дерево. Корни этого дерева скрепляют землю, а ветви цепляют облака, связывают с небом, ну а плоды… — Он таинственно улыбнулся, и вместо мурашек по телу Селиана пробежали искры тепла. — Плоды — это все культурные растения разом: и ямс, и плантаны, и сорго. А теперь — кассава стала священной, словом, даже мифы погребают предков и растут из них к небу.

Селиан вспомнил вкус бананов на языке, вкус фуфу из них, как тает пюре, смешиваясь с острым супом, и вспомнил отца без лица, как вместе ужинали за Энеидой и картинками со скульптурою Давида и с неоконченными рабами у гробницы, а затем, когда солнце уходило, под пеленой прохлады поднимались на Звездный холм, — и как уставший от этого маленький Селиан отказался от восхождения за день до смерти отца.

— Язычники. — Жима почти выплюнул проклятье. — Это ты так красиво пересказываешь, а, по деяниям, у дикарей не нужно мудрости искать. — Падре поправил рукав и достал эспандер, со скрипом костей стал разминать, под шелестом теней листвы.

— А у тебя стоит? — Диаран отогнал от себя тени, но с озорством посмотрел на крону.

— Устыдился бы, в моем возрасте…

— Омудряет не возраст, а прожитые годы.

Жима с зубами сжал экспандер — какая-то прожилка отлетела, и отвернулся, обратился к Селиану:

— Мальчик мой, не слыхал насчет Асанту, мафия раньше не скупилась на пожертвования, но вот дикари… Если отправишься ты за верой в лес, то держись подальше от племен. В них нет ничего святого, они безумцы, демоны, когда в песят шестом город захватили. Два года к ряду издевались! Сожгли храм. Кладбище перекопали, а землю посыпали солью. Как есть демоны! Я до сих пор не знаю, что с телами стало, да упокоит Господь их души…

— А про озеро свое забыл? — Спросил Диаран.

— Да-да, озеро. В озере тогда и утопилась их женщина — бросила на произвол свою девочку. Насколько не хотела возвращаться к этим изуверам! — Ветер растревожил листья — они касались только острыми краями.

— Может, у нее послеродовая депрессия была. Слишком сложно знать ничего. С чего ты взял, что она боялась демонов. Что такое зло вообще? Искажение ваших догм?

— Не наших, проявления зла настолько же общие, как и добра.

— Очередное упрощение. Хотел бы я посмотреть на карикатурного чёрта, которого бы не поправила реальность. Почему вот зло, к примеру, не может быть чёртовски обаятельным? Возьмет оно, соберет секту, переубедит всех, что обыденное добро — на самом деле зло, тогда изувером уже станешь ты. Поэтому вы, жрецы, кумирами пап делаете и так апокалипсиса боитесь?

— Да хоть ты внушишь всем, что часы тринадцать бьют и в сутках двадцать шесть часов, от этого мир не будет по-другому вращаться. Потому что это — истина. Так и с добром. Люди могут это чувствовать.

Лист упал на сухую кожу падре, и он сдул с раздражением, а Селиан уже не мог слышать их бессмысленные препирания, хотел кричать, но сжал клыки, пытаясь погрузиться в простоту памяти, пока не поздно.

— Нет никакой универсальной истины.

— Этак ты сам до абсурда доводишь.

— Нет никакого парадокса релятивизма.

Глаза Диарана стали серьезнее, поблекли, будто его будущие слова, что загорались в мыслях и разгоняли ярче тени, падали пеленой личной вины на изумруды, как будто что-то мог сделать, недостаточно старался, чтобы чего-то не было, и при этом сделал слишком много, чтобы разжечь нечто:

— Собери девяносто девять человек в одной комнате — скажи называть белое черным, и сотый, одинокий, начнет повторять то же, и никакие чувства не помогут. Также и с групповым мышлением, когда человек уже не видит грань между его мыслью и внушением, когда он верит во что угодно — подпитываются пожары мировых, в том числе, войн…

— Чёрт, давайте не будем опять про это и прочее… — Селиану не хотелось было бы отрываться от образов воспоминаний на песке, но эти разговоры в тенях надоели отвлекать.

Падре извинился, поднял голову к солнцу, чтобы посмотреть на время (как он выживал без экзокортекса?), простился, сказал, что нужно наполниться водой и яблоком для здоровья, и оставил их вдвоем. А Диаран достал из-за пояса бутыль, откупорил и наполнил весь сад крепким в меру медом, к которому, а может быть к солнцу, потянулись и белые цветы позади, и ель. Бутыль незаметно оказалась перед носом Селиана, сводя с ума поразительной ясностью и мягкостью жидкости. Он заглянул внутрь и чуть лучше — остатки тумана все еще прикрывали содержимое — рассмотрел золотистые вихри, которые, как живые витражи, кружили целым миром, гипнотизировали, пока Диаран взбалтывал напиток. Селиан даже видел свое лицо, что казалось более четким, чем в воде, из-за многих отражений, переплетений света. На лице — расширенные глаза, и необъемная их широта ужасала.

— Раз уж подслеповатого ворчуна нет… — Диаран продолжал болтать, с любопытством изучая Селиана; по воздуху между ними проходила рябь, и, словно в мираже, острые лица Диарана распадались, множились. — У племен были инициации, когда юношей посвящали в мужчин. Их вырывали из привычного мира детства и порой поили дурманом, но так или иначе вводили в безумие. Божественное безумие.

Селиан побледнел:

— В безумии нет ничего божественного, только…

— Жалость? Беспомощность? Смятение миром? — Диаран улыбнулся, будто понимая, что в этот раз угадал мысли Селиана; пот скатился по лбу юноши. — Кто знает? Может и нет, но они в это верили. Верили, что это помогает увидеть истинный мир во всей его полноте. Помогает пройти испытания, принять ответственность. Помогает умереть и пересобраться, как нужно обществу.

Селиану показалось, что Диаран сделал особый, тяжелый, необходимый, акцент на слове «нужно», на слове «пересобраться». Всматриваясь в золото под кожей отражения, Селиану почему-то пришла на мысль сказка про героя, сердцем ведущего людей через болота. Это, должно быть, жизнь? То, что убивает, делает нас нужней?

— Ты помнишь, что за рекой опасно, но можешь ли ты сказать насколько, с точностью Бога? И, словом, ты реально можешь. — Рукой, свободной от вихря бутыли, он закрутил рыжие волосы, подпортив нимб. — Я сомневаюсь, что бессмертные боги могут помнить всё за все тысячелетия. И я с такой же неуверенностью могу сказать, что боги также разбиты и видят только осколки. — Диаран до невозможности близко поднес напиток. — Ты боишься быть сожранным духами, но может так надо?

Селиан уже не уверовал в ничто. В водовороте собственных мыслей он не мог различить, чего боится и чего желает: его и тянуло, и пугало. Но примириться с эфемерностью сознания Селиан не мог: еще шаг, и земная твердь и границы небосвода бы развалилась, и он бы провалился в сладость лукавства. Самообмана. Он бы поверил в то, что умеет летать, по зову «Люси».

Селиан выдохнул всю тяжесть решения. Отодвинул бутыль, коснувшись и отпустив Диарана, — пара золотых капель, бликами солнца, ослепила — юноша закрыл глаза, и только услышал, как с невесомым ударом они упали на могилу, впитались в землю. От разрыва стало больно, пусто, одиноко.

Селиан с усилием сказал, что решает и хочет побыть один. Диаран исчез, слишком горько, слишком сокровенно, искренне и тихо посмеявшись позади над чем-то и «козлом отпущения». Он испарился, и могильную тишину холма нарушал только шепот иголок под невидимыми звездами.

Селиан прошептал отцу, чувствуя что-то схожее вине: «Пойти хотя бы в… раз?..» — и остался стоять в тени с закрытыми глазами, а за гранитом от земли к солнцу поднимали ванильные головы, сплетаясь, два цветка стиракса.

и

К вечеру, в уютном свете ресторана «Юпитер», похожего больше на римскую колонию в Северной Африке, с колоннадами в центре зала, — уютно и тихо играет неоворлд: племенные барабаны рваными ритмами путают официанта, он то ускоряется, поднося чай к дальнему столику (каждое место походит на ложе, окруженное занавесом из искусственных черных шкур), — фарфор пищит со скрипкой; то останавливается у бара, барабаны утихают, басс, тянущийся, как плавленный сыр, не слышен, тают синкопы тарелок и реверберации синтов, растягивается медленно момент перед.

Хлоп. Вспышка темноты подвела Селиана к чувствам: Муэко напротив ударила в ладони (на миг закрыв руками сердце — сияние исчезло), когда второй официант принес два подноса с фуфу и две миски супа. Ужасный запах сухого ямса, фиников, плавающих глазами в супе, к счастью, отодвинули к Муэко, а более живой, вареных креветок, вместе с банановым пюре — к юноше. Следами жара официанта унесло на кухню.

Селиан, от затянувшейся тишины, поерзал на мраморном ложе с красной подушкой (она говорила, что обнаружила такое! но почему молчит?) и начал скатывать шарики фуфу, чтобы наполнить их супом. Муэко имплантом сфотографировала еду и тоже принялась, но получалось плохо: пюре липло к пальцам и падало. Она продолжала с вдохновением, наблюдая за ловким в этом деле Селианом. Что-то загорелось в ее мыслях — золото свернуло в глазах, а сиреневая цепь качнулась, скрепляя ожерелье.

— Ты знал, что этот ресторан раньше принадлежал Ле Мура Ностри?!

— Мафиози?

— Да, которые сбежали, сбились в Асанту.

— Это разве плохо? Они не вписывались в новый мир, без насилия и…

— Между строк — это не так хорошо. Они там, за рекой, загнаны в угол почти, в клетку, как звери, а это не помогает думать трезво. Я столько про них узнала в ходе расследования…

— Какого?..

— А, я тебе не рассказывала? Босс меня отправил изучать, откуда хартвор. Странно даже думать, что он в одиночку хочет прекратить производство этой мути. Но он весьма убедительно считает, что общественный резонанс может помочь. Только… я пока уперлась в переплет. — Муэко опустила тающие глаза на свет, как будто принимала неудачу на личный лист (глупая, она же в одиночку ведет расследование, очевидно, что обстоятельства сильнее); но потом в ней поднялся порыв, и глаза снова отвердели в тени. — Мы, к примеру, знаем, что во времена Великой Скорби… — Селиана поразило, он замер с помятым шариком в руке.

Это событие было тесно переплетено, непроницаемой стеной, с его жизнью: каждый день рождения мама вспоминала про него, мистически связывала утреннюю звезду в окне операционной, через три дня — извержение вулкана, когда младенец впервые заплакал, — всеобщее помешательство блаженных, семнадцатого: люди выходили на улицы и танцевали до смерти, а выжившие, в полубреду, повторяли стих, говорили о чистом женском силуэте, который, со слов матери, приходил по ночам и к Селиану, после чего он, в шесть дней, проронил первое слово: «Когда…»

— … я об этом узнала, то не поверила, честно, ну не могут же Асанту не знать истории, правда?

— Правда?.. — Селиан поморгал, попытался сосредоточиться; не хотелось быть грубым на первом (это расценивается как свидание? или дружеская встреча? или все-таки интервью?)…

— Снабжать племена хартвор — это же слишком глупо и, вообще, отвратительно! Прописная истина же: если ты под видом помощи продаешь ненависть, то она тебя и сотрет! И не только тебя, но и других, заблудив их в террористов. Бедные… — Муэко сжала от эмоций пальцы, и без того несчастный шарик развалился.

— Я не вижу, ключевое ли. Люди свободны всё-таки. Храм Артемиды, по легенде, сжег человек, чтобы обрести славу — это его выбор, другое дело, что от него другие… Хотя, может, и с этим… — Селиан, ощутив незначительность своих слов, попытался спрятать поток. — Но это пустое. Тебе видится, что Асанту… Или это еще Ле Мура Ностри создавала?..

— Нет-нет, еще раньше, во время третьей мировой, в Праге, каким-то загадочным человеком. О нём почти ничего не написано даже в рассекреченных архивах, хотя, конечно, многие погорели вместе с серверами или же государства уничтожили под конец. Но что там сказано! У-у-у! — Муэко с фуфу в руке откинулась назад от наплыва информации, которую хотела выплеснуть, закрыла глаза и — резко облокотилась на стол, пурпурный плащ зашуршал, одна нить вместе с шариком фуфу упала в суп, но девушка, увлеченная, не заметила. — Оказывается оно создавалось для переписывания сознания, потому что снижало критику, и создания суперсолдат, потому что снижало боль! Представляешь?

— Звучит как конспирология. Желтушная…

— Это вполне доказано, ты можешь почитать.

Но Селиан поморщился: вполне очевидно, что люди не настолько слепые, чтобы не замечать в этом зла; и он съел фуфу, острота супа размягчила пюре, коснулась языка, загорелась, запела, но пюре, как посредник, таяло, мягкостью обнимала и успокаивало вакханалию вкуса.

— Между строк, — Муэко укусила губу и пальцем провела по столу, почти не касаясь в надежде, — будь на то моя воля, я бы, конечно, занялась чем-то поинтереснее… — Она подняла глаза, ее сердце засияло ярче. — Мне недавно попалось видео, интервью, с одним литератором, таким умным, с такими широкими познаниями! Но само интервью такое впечатление смутное оставило… Незавершенности. Тут не углубили, там не доспросили. Я бы… — Но она осеклась, заметив, что Селиан хватается за каждую возможность погрузиться в ее золото глаз, сокрылась, опустилась, слилась с занавесом. — Не хочу подставлять босса. Это вполне крупное расследование, я нужна ему.

Муэко сложилась вдове. Надула неосознанно щеки. Черно-белые дредлоки натурально растрепались у кончиков и выделялись на фоне шкуры, разрывали в реальности два ее образа: один — белой пантеры на сцене, со смелым взглядом, что разбредает толпу; другой — черный котенок, свернувшийся в клубок от брызг водопада, что намеревается смыть, поглотить. А в ее интонации Селиану слышались очень знакомые нотки, надрывистые, поиска чего-то полного, великого, воспитанного своими руками, с чувством неудовлетворенности. Это сближало в сердце их — юноша чувствовал, хотел поделиться, но побоялся признавать, даже в самом себе: как он мог знать, что действительно у нее на уме, если не верил и себе?

Журналистка попыталась снова скрутить шарик фуфу, но бесформенное пюре скатилось в суп. Посмотрела на белое, будто более плотное, — у Селиана и потянулась, попросила попробовать, сказала, что поделится сама, но он отодвинул миску.

— Мой папа говорил, что это собственная вселенная. Некрасиво в чужие… — Муэко отодвинулась и Селиан выдохнул.

Музыка ресторана перешла на меланхоличноминорную, и по движениям чувственных губ, девушка казалась расстроенной и до слёз естественной.

— К тому же твоя гораздо красивее… — Почему с ней чувства сами вырываются?

Муэко тонко улыбнулась, извинилась и опустила глаза, как котенок, поймавший за хвост комету. В своей вселенной тщетными попытками создать планеты, она пальцами начёртила рукава галактики, что блистала золотистым, наполненная звездной пылью — каплями острой, финиковой влаги. Ее крупные от красоты, как кратеры, ноздри уловили притяжение плантанового пюре — она подняла глаза, искры на ночном небе, — Селиан поднес ей шарик фуфу, идеальный, с нежной ямочкой сверху.

— Ловкие у тебя пальцы. — Оба улыбкой отпустили тяжесть воздуха. — Тебя отец научил?

— Да, мы только с ним и ели. Вместе. — Селиан с сиротской тоской заметил, как она понимающе кивнула. — Фуфу напоминает: вкуснее то, что ешь в компании. В эпоху сублимирования, титанические миски, с настоящим, искренним супом, как никогда актуальны. А маленький шарик… — Селиан смотрел, как она наполнила шарик супом, проглотила и с удовольствием закрыла глаза. — Маленький жест доверия, кажется… — По крайней мере, он хотел верить, что так отец говорил, что это может быть правдой.

Муэко загорелась то ли от слов, то ли от остроты. Быстрыми неловкими движениями собрала частицу своей вселенной, зачерпнула суп с глазами и протянула. Зачем? Ужаснулся Селиан. Он в ответ не сможет отказать. Шарик быстро таял.

— Я не люблю… — Селиан указал на финики, сморщенные глазами.

— Не переживай, ты не почувствуешь! — Шарик уже стал капать. — Скорее, пока не растворилось!

И юноша взял обмякшее фуфу, съел и удивился, как приторный, медовый вкус опаленного тростника, пробивавший мозг, в этот раз был мягче, даже приятнее, неопределеннее, как пиво на границе детства. Селиан вытер салфеткой измазанные губы, наблюдая (со скрываемым, от себя, превосходством) за Муэко, методично пытавшейся понять, как же изловчиться с этим фуфу. Но юношу отвлекло биение бутылки вина о поднос: рядом прошел официант с дрожащими руками (скорее всего, он был в ужасе от ценника). И Селиан усмехнулся…

— Ты напомнила мне друга. Он работал здесь, официантом, нес поднос с фарфоровыми чашечками, тарелочками и прочим, а посреди богатства стояло дешевое вино. Прошел мимо меня, посмотрел как-то странно… Не знаю, что его на мне задержало, но он запнулся — всё полетело, и из всего он уцепил зубами именно вино. — Селиану никогда никто не говорил, что он хороший рассказчик, но Муэко одобрительно улыбалась, кажется, искренне, с по-детски приоткрытым ртом. — Вокруг — осколки, и он стоит с бутылкой в зубах, как нашкодивший собакен.

— А!.. Я, вероятно, слышала про это, правда мне говорили, что всё разбил. И его за такое уволили?

— Нет, — Селиан сузил глаза (она про всё слышала в этом мире?), — это позже, а тогда я заплатил за хаос. И он за мной хвостом увязался, клялся, что вернет — вылитый щенок.

— А щенки возвращают долги?

— Этот — нет, не знаю почему, он так и не вырос для… — Да, Вин был младше на пару лет, но как некоторые умудряются оставаться детьми? — Потом опять занимал. Но это пустое…

Миска незаметно опустела, а внутри так и не наполнилось. Муэко (она сияла еще притягательнее) хлопнула в ладоши, как кинохлопушка обозначив переход, засуетилась, зашуршала плащом, карманами шорт и достала прозрачную коробочку из целлюлозы, протянула по столу — внутри, в центре, пряталась маленькая карта с пейзажем памяти на древнем пластике.

— Между строк, я переполнила ее твоими песнями, но всё-таки добавила маленький сюрприз от себя. Надеюсь, он поможет найти свет, если заплутаешь.

Ее сердце непрерывно посылало солнечный ветер, с памятью об аромате книги у камина перед рождеством; частицы плазмы, пылинки, что в свете ресторана танцевали перед глазами, проникали глубже, теплотой и желанием наполняли Селиана, — но желанием неосознанным, сплетенным из темной материей.

Он вырвался без воли, намереваясь коснуться солнца, забрать себе; рука Муэко покоилась на коробочке и осталась, даже когда Селиан грубовато смял ее мягкость, словно грубый пергамент, — сжал пальцы. Сомнения мелкнули в ее глазах, наверное, девушка списала жесткость порыва на бурю чувства, но все же напрягла кисть, — сомнения однако родились и в Селиане: он помнил любовь иначе, более ясной и раненой, и не мог помыслить, что тело само поддастся. Сомнения удвоились, когда рябь прошла по экзокортексу — неполная реальность потемнела волной — отхлынула, вернула свет Муэко, но забрала чувства с кончиков пальцев. Юноша расслабил руку, посмотрев, как на чужую, и аккуратно потянул коробочку на себя, освобождая девушку.

— А… Кхм… — С горечью стыда, тенью страха и погребенной под ними благодарностью, сложно было подобрать слова. — Откуда?..

— У каждого есть свои искорки магии в крови.

— И ты умеешь мысли…

— А тебя это пугает? — Она загадочно, но осторожно приулыбнулась

Пугает. Журналисты проводят много времени с людьми? Могут они читать по губам или телу всё то, что под кожей грызет?

— Я просто не помню… Говорил уже, какие мне нравятся?

— Да, мы же вчера чатились про неоворлд, про концерт и… — Муэко посмотрела на Селиана, как на трудную задачу, раскусив губу до капельки крови (что-то важное?). — Ты про мое предложение тоже забыл?

— Напомнишь?..

Селиан поднял надрезанную бровь в жалобной, должно быть, просьбе. Потеря памяти подобна сумасшествию? Он становится жалким? Он теряет себя? Он теряет остаток других? Это правда страшнее смерти…

Муэко изучала. Время замирало. Музыка истлела. Тени, темный мрамор, ложе, стены — всё свалилось в ожидании. Селиан не мог пошевелиться даже диафрагмой, не мог потянуться к браслету креста. Что же она видит в юноше?