Бесплатный фрагмент - За гранью реальности

ЗА ГРАНЬЮ РЕАЛЬНОСТИ

Мистическая повесть
Повесть создана на базе образов романа Даниила Андреева «Роза мира».

Первая глава

Она его узнала сразу, как только увидела знакомую фигуру, появившуюся в проёме пещеры, в которой Она сидела, прислонившись спиной к мерцающей в полумраке, словно снег, стене. В мертвенном свете, заливающим всё вокруг, Он был похож на призрака, зависшего расплывчатой дымкой над полом, слабо светящимся в полутьме серебристо-жемчужным, похожим на лунный, светом.

Правда, луны на небе не было видно. Да и неба, как такового, в общем-то, здесь тоже не было. Его заменяла классическая арка, от входа в которую начиналась широкая дорога, устремляющаяся куда-то вдаль. Её конец тонул в сверкающем безмолвными искорками тумане. Вокруг, кроме этого места, озарённого странным фосфоресцентным светом, больше не было ничего. Всё, что находилось за его пределами, окутывал непроглядный мрак.

Глядя на знакомую полупрозрачную фигуру, Она едва сдержала невольный стон и чуть не разрыдалась от счастья.

— Это ты?! — выдохнула Она.

От звука её, едва слышного голоса, его силуэт стал вдруг медленно проявляться и вскоре обрёл ясные очертания. А потом внезапно отбросил тёмно-серую, вполне материальную тень на тускло мерцающий пол, выложенный чёрными плитами, изготовленными из материала, похожего на куски светящегося оплавленного стекла. Ошарашенно уставившись на него, Она поняла, что видит перед собой не привидение, а реального человека, облокотившегося о стену, выложенную из таких же слабо светящихся плит, что и пол, и смотрящего отсутствующим взглядом куда-то сквозь пространство. Она в который раз невольно залюбовалась им. Он был снова молодым и невероятно красивым. Таким, каким Она впервые увидела его.

Он был облачён в светло-бежевый плащ и брюки цвета высохшего после дождя асфальта. Безупречно белую рубашку оттенял тёмно-синий галстук, который выгодно подчёркивал цвет его васильковых глаз. А его густые, волнистые, пепельного цвета волосы красиво блестели в мерцающем серебристом свете, льющемся отовсюду. В левой руке Он держал сигарету. Но сигарета не дымилась. Она почему-то не была зажжена.

Она открыла рот, чтобы окликнуть его, но тут же его и закрыла, потому что не смогла вспомнить, как его зовут. Это неприятно её удивило. Тогда Она постаралась напрячь память, чтобы выудить из её глубин его имя, но у неё ничего не вышло. Память была пуста, словно стёртый файл. Поняв, что её усилия тщетны, Она решила не мучиться понапрасну.

«Нужно просто подойти к нему и завести непринуждённый разговор, — решила Она, — во время этого разговора и выяснится, как его зовут».

Но когда Она попыталась встать, то не смогла этого сделать. Удивлённо посмотрев на свои ноги, Она с ужасом обнаружила, что они погружены в какую-то густую массу, похожую на студень молочно-белого цвета. Она попыталась высвободиться из этой желеобразной субстанции, но опять не смогла — её ноги так увязли в ней, что Она их не чувствовала, словно у неё ног не было вообще.

«Что со мной?» — ошарашенно подумала Она, разглядывая вязкое белое желе, глянцево поблёскивающее в сумраке пещеры.

И вдруг до неё дошло, что это и есть её ноги. Вернее, то, что от них осталось. Поняв, что самостоятельно не сможет сделать ни одного шага, Она решила смириться и ничего больше не предпринимать.

А Он между тем, откинув полу плаща, засунул руку в боковой карман брюк. Затем, стряхнув на пол воображаемый пепел с незажжённой сигареты, которую держал в другой руке, не спеша направился к ней.

— Неожиданная встреча, не правда ли? — не поздоровавшись, спросил Он неподражаемым мягким баритоном, прозвучавшим в глубокой тишине, будто волшебная мелодия.

— Да, — подняв на него повлажневшие глаза и жадно всматриваясь в его лицо, пролепетала Она, — очень неожиданная.

В ответ Он почему-то криво усмехнулся.

— Я думал, ты попадёшь в другое место, — разочарованно продолжил Он, а потом добавил, отведя в сторону взгляд и оценивающе оглядев пещеру, — хотя… Я тут давно уже ничему не удивляюсь.

Он снова посмотрел на неё. Его глаза недобро сверкнули в полумраке.

— Я уже была в другом месте, — тихим голосом прошелестела Она, потупившись.

Он ничего не ответил, а только брезгливо поморщился. Потом Он повернулся к ней широкоплечей спиной и сделал шаг в сторону дороги, залитой мерцающим светом, и теряющейся в дымчатой мгле.

— Не уходи! — жалобно попросила Она, глядя ему в спину. — Раз уж мы встретились, то давай держаться вместе.

Он резко обернулся и вопросительно воззрился на неё.

— Здесь так страшно, так одиноко! Не бросай меня, пожалуйста! — взмолилась она, протянув в его сторону руки.

Он не сразу ответил ей. На его лице отразилась такая гамма чувств, что ей захотелось сжаться в комок от его холодного взгляда.

— Нет. Я не останусь с тобой, — сухо отрезал Он после недолгого, но красноречивого молчания.

Его ледяной голос настолько сильно ранил её, что Она ощутила такую острую боль в душе, от которой чуть не разрыдалась в голос.

— Ну почему? — всхлипнула Она, едва сумев сдержаться.

— После того, что ты сделала, я не хочу и не буду находиться рядом с тобой нигде и никогда, — категорично отрезал Он.

— Но ты тоже не праведник, — обиженно насупившись, возразила Она, а потом, вздёрнув подбородок, запальчиво добавила: — Брось в меня камень, если это не так!

— Да, — согласился Он, — ты права — я не праведник. Но мои проступки не идут ни в какое сравнение с твоими деяниями. Я хоть и грешен, но не настолько, насколько ты. Поэтому у меня есть шанс на искупление. А вот за то, что ты натворила, вряд ли можно получить прощение.

— А что я такого сделала? — вскинулась Она, подняв на него переполненные слезами глаза.

— Ты? — поразился Он, изумлённо подняв изогнутые правильной дугой брови. — И после всего, что ты сотворила, ты считаешь, что ничего не сделала плохого?

— Да я только и хотела от жизни одного — любви! Это была самая моя заветная мечта! Любить и быть любимой! — воскликнула Она — А это желание не является преступлением!

— Да ну? — хмыкнул Он, а потом насмешливо спросил: — И исполнилась эта твоя заветная мечта?

Она напрягла память. Но ничего не вспомнила.

— Я не знаю, — растерянно пролепетала Она, не обнаружив в своей голове никакой информации о прошлом.

— То-то и оно! — невесело усмехнулся он, а потом печально добавил: — Если бы не эта твоя заветная мечта, ради которой ты совершала весьма неприглядные поступки, никто бы не пострадал.

— Пострадал? — опешила Она. — Ты говоришь, что из-за меня кто-то пострадал?

Он недоумённо уставился на неё. А потом сказал:

— Ещё бы! Мало того, что ты погубила себя, ты втянула ещё во всё, что делала во имя этой своей любви, ни в чём не виноватых перед тобой людей.

Он помолчал, словно что-то взвешивая в уме. Затем снова стряхнул воображаемый пепел с сигареты на мерцающий снежными искорками в полутьме пол.

— И не просто людей, а самых что ни на есть близких, — невесело добавил Он, — тех, кого ты любила. В том числе и меня.

Она снова напрягла память, но ничего вспомнить так и не смогла. Единственное, что ей удалось всё-таки с большим трудом выудить из собственного подсознания, так это воспоминание о первой встрече с ним. Наверное, потому что тот день, когда их жизненные пути впервые пересеклись, имел для неё большое значение. Затем в её голове промелькнул образ молодой темноволосой девушки и ангелоподобное личико мальчика. А ещё там на миг возник профиль мужчины с горбатым носом и капризно поджатыми пухлыми, почти женскими, губами. Это видение почему-то вызвало в её душе сильное чувство отторжения.

— Ну что? Вспомнила? — прервал её мысли презрительный голос.

— Не совсем, — промямлила Она, мучительно пытаясь сделать более внятными собственные воспоминания.

— Понятно, — усмехнулся Он, а потом добавил, словно вынес вердикт: — Не старайся. Ты ничего не вспомнишь. Потому что полное отсутствие воспоминаний — это твоё наказание. А раз ты лишена памяти, значит, и лишена возможности покаяться.

После его слов Она ощутила, как муки совести острыми кошачьими когтями вонзились в её в душу, и она нестерпимо засаднила от жуткого стыда.

— Я чувствую, что натворила что-то ужасное, — поняв, что Он прав, жалобно всхлипнула Она. — Хотя я и не помню, что. Но тем не менее мне от этого очень не по себе.

Он ничего не ответил, а только брезгливо скривился и снова стряхнул воображаемый пепел с сигареты на пол.

— Неужели ничего нельзя сделать? — превозмогая мучительную душевную боль, прошептала Она в надежде на его поддержку. — Не может быть, чтобы не было выхода.

— Выход есть, — уверенным голосом ответил Он, немного помолчав.

— Какой? — встрепенулась Она.

— Относительно тебя — я не знаю какой, — равнодушно пожал плечами Он, — а что касается меня, то я имею доступ к снам. Через них я могу связаться с теми, кого люблю, и кому хочу помочь. А они, вспоминая меня в сновидениях и после них, помогают мне здесь доброй памятью и своими молитвами пройти до конца этот нелёгкий путь.

— К снам? — удивилась Она, обнаружив, что никогда не попадала в чужие сновидения.

— Да. Доступ к снам — это и есть шанс для искупления вины, — кивнул Он головой, а потом, сурово нахмурившись, заметил: — Только вот о тебе помолиться некому. Ты всё сделала для того, чтобы за тебя никто не захотел поставить свечку в церкви.

— Значит, у меня нет никаких шансов? — растерялась Она. — Почему?

— Потому что так и должно быть, — отрезал Он, с нехорошей жалостью взглянув на неё, а затем гордо бросил: — А у меня есть!

После этого Он резко повернулся и пошёл прочь по серебрящейся в сумраке дороге.

— Удачи тебе! — крикнула Она ему в спину, всё ещё надеясь на то, что Он останется с ней.

Но Он даже не счёл нужным обернуться, чтобы ответить, или просто проститься. Правда, сделав пару шагов, он всё же остановился.

— Здесь нет удачи, — жёстко сказал Он, не повернув головы. — Здесь действуют строгие законы. И они бесстрастны.

А потом двинулся дальше.

Она больше не пыталась окликнуть его.

— Законы… — эхом повторила Она, глядя, как его силуэт словно растворяется в кромешной мгле, уходя за границу мерцающего света.

А затем, понуро опустив голову, затихла.

Вторая глава

— Мамочка! — в отчаянии всхлипнула Она, озираясь по сторонам в поисках выхода.

«Мамочка…» — эхом отозвалось в её голове.

А следом расплывчатый образ маленькой трогательной пожилой женщины в стареньком застиранном ситцевом платьишке возник перед с ней. А потом он внезапно обрёл настолько отчётливые очертания, что каждая морщинка на лице старушки стала хорошо видна.

От неожиданности Она отпрянула от этого видения и испуганно вжалась спиной в стену. Но женщина выглядела такой реальной, словно и впрямь стояла напротив. Она смотрела на неё подслеповатыми глазами. На её бледном лице застыло выражение глубокой скорби.

— Ты так и не сделала этого, — с лёгким укором сказала она, одёрнув выцветший, растянутый донельзя жилет, связанный из несочетающихся между собой по цвету ниток, надетый поверх платья. — А я надеялась, что ты поступишь по-другому. Так, как надлежит настоящей дочери.

— Мама! — истошно заорала Она, узнав в старушке собственную мать, и, протянув вперёд ладони, дёрнулась вперёд.

Но вязкая желеобразная масса, в которую превратились её ноги, не позволила ей сдвинуться с места.

В этот момент в памяти, словно на затянутом густыми тучами небе, возникло окно, в котором блеснуло давно забытое воспоминание.

— Дочка, — услышала Она беспомощный голос, — помоги мне! Я очень стара и не могу ухаживать за собой, как прежде.

Потом Она увидела больничную палату. Там, на колченогой койке, застеленной застиранной простынёй, накрытая выцветшим одеялом, заправленным в ветхий пододеяльник, испещрённый многочисленными надписями «Минздрав» вместо узоров, лежала маленькая старая женщина. Рядом с ней стояла пожилая медсестра с металлическим почкообразным лотком в руке, в котором лежали шприц, бумажный пакетик бежевого цвета со стерильными ватными тампонами и возвышалась маленькая тёмно-коричневая стеклянная бутылочка со спиртом. В другой руке медсестра держала медицинский жгут.

— Сейчас я Вам сделаю внутривенный укол, — устало сказала она и отбросила край одеяла.

Вслед за этим она наклонилась к старушке и, закатав рукав больничной рубашки, завязала на её руке эластичную ленту.

Сморщенное лицо старушки исказила страдальческая гримаса. Увидев её реакцию, медсестра машинально сказала:

— Потерпите.

Старушка вздохнула, попытавшись расслабиться.

— Ко мне никто не приходил? — с надеждой в голосе спросила она, пока медсестра обрабатывала ваткой, смоченной в спирте, её кожу.

— Нет, — бесцветным голосом ответила медсестра, мастерски вонзая иголку в вену.

Введя лекарство, она ловким движением вынула иглу, положила на образовавшуюся ранку стерильный тампон, ослабила жгут и согнула руку старушки в локте.

— Она обязательно придёт, — едва слышно прошептала старая женщина, словно успокаивая себя, — Она не может не прийти! Ведь я её родная мать. И Она знает, что у меня никого, кроме неё, нет.

Медсестра сочувственно посмотрела на старушку. Потом заботливо подоткнула концы одеяла под её ноги и поправила под её головой подушку.

— Скоро будет завтрак, — тепло сказала она, — я вас покормлю.

— Спасибо, — тихо ответила старушка и, проглотив ком слёз, застрявший в горле, спросила сдавленным голосом: — А что будет на завтрак?

— Как всегда, геркулесовая или манная каша, хлеб с маслом и чай, — ответила медсестра.

Старушка горестно вздохнула.

— Как хочется съесть свежую булочку с маком! — вздохнула она, судорожно сглотнув слюну. — И выпить чашечку кофе с шоколадной конфеткой…

Медсестра растерянно развела руками. А потом молча покинула палату.

— Бедная женщина, — шагая к медицинскому посту, пробормотала она, — ей некому даже стакан воды подать, не то что кофе с булочкой.

Она тяжело вздохнула.

«А ведь у неё есть дочь, — подумала она, а потом возмутилась, — что это за дочь такая, которая не считает нужным приехать к собственной матери, когда та так нуждается в ней»?

Она села на стул и достала из ящика стола папку с историями болезней пациентов. Отложив в сторону одну из них, она стала искать в данных на титульном листе телефон дочери старушки, который та продиктовала при поступлении в больницу.

«Ну и родственнички же бывают на свете! — вздохнула она, — не дай Бог никому таких иметь»!

Далее Она услышала собственный голос, звучащий откуда-то издалека, словно Она говорила по телефону:

— Я никуда не поеду! Я не могу бросить мужа одного. Он без меня не сможет прожить и двух часов. Ведь он такой беспомощный! Да он просто умрёт от голода возле полного холодильника, не догадавшись открыть его.

— Но он же взрослый мужчина! — прозвучало в трубке. — Он вполне может и сам себя обслужить. А вот Вашей матери необходим круглосуточный уход.

— Это почему? — взвилась Она. — Что с ней случилось такое, что ей нужна вдруг стала сиделка?

— Её частично парализовало, — прозвучало в ответ. — По этой причине возле неё всё время кто-нибудь должен находиться рядом.

— Нет! — снова услышала Она собственный голос. — Я не могу оставить мужа ни на минуту! А тем более на долгий срок, который потребуется для того, чтобы ухаживать за мамой.

— Но ведь Вы — единственная дочь, — услышала Она укоризненный голос в трубке. — Это Ваш долг быть рядом с матерью в её, может быть, последний час.

— Пока я буду возиться с ней, муж, лишившись моей заботы, может найти мне замену. А я этого допустить не могу! — испуганно взвизгнула Она в ответ.

— Но Ваша мать уже очень старая. Она так слаба, что в любую минуту может умереть, — продолжил убеждать её голос на том конце провода.

— Ах! Ничего с ней не случится! — услышала Она свой ответ. — Выкарабкается как-нибудь. В первый раз, что ли?

Но старушка не выкарабкалась и вскоре умерла. До самого своего последнего вздоха она не переставала ждать, что её единственная дочь приедет к ней хотя бы для того, чтобы проститься.

— Так и не пришлось ей напоследок выпить кофе с конфеткой, — горестно вздохнула дежурная медсестра, глядя на остывающее тело старушки.

Затем она стала готовить умершую женщину к отправке в морг. Она сняла с неё больничную рубашку, осторожно сложила крест-накрест на худенькой бездыханной груди старой женщины сморщенные руки и перевязала их бинтом. Потом она зафиксировала при помощи того же бинта ноги на уровне щиколоток. Затем остатком бинта она подвязала подбородок. Когда эта процедура была закончена, медсестра с головой накрыла усопшую белой простынёй. А сверху положила сопроводительную записку, в которой значились имя, фамилия и время смерти старушки.

Наблюдая, словно со стороны, за тем, как безжизненное обнажённое тело женщины, подарившей ей жизнь, два здоровенных санитара с заспанными лицами погрузили на холодную металлическую каталку и по тускло освещённому коридору, отделанному белым кафелем, повезли в морг, её затрясло от ужаса.

— Мама, — простирая руки вслед уплывающему воспоминанию, надрывно закричала Она, — я очень виновата перед тобой! Мама! Прости меня!

Вслед за этим видение пропало, и Она снова увидела возле себя хрупкую старую женщину. Она укоризненно смотрела на неё. Под её взглядом Она невольно съёжилась. А потом захотела что-то ей сказать в своё оправдание, но не успела. Образ её матери растаял, словно лёгкий дымок от костра в ясную ночь. Только в пространстве повисло тихое:

— Поздно!

Она горестно всхлипнула. Ей захотелось поскорее убежать из этого странного места. Она попробовала пошевелиться, но желеобразная масса, в которую превратились её ноги, не позволила этого сделать. А потом ей жутко захотелось пить. У неё так стало сухо во рту, будто там образовалась раскалённая пустыня. Она оглянулась по сторонам в поисках чего-либо, что могло бы утолить её нестерпимую жажду. Но ничего, даже отдалённо напоминающего источник воды не обнаружила. Кругом были только голые стены пещеры и пол, тускло светящийся в полутьме.

Ощутив полную беспомощность и бесконечное одиночество, Она в отчаянии уронила голову в ладони и, стараясь побороть адскую жажду, стала думать, как ей быть дальше.

«Это мне наказание за нежелание в своё время оказать матери помощь и подать ей стакан воды на смертном ложе, — внезапно озарило её. — Поэтому сейчас я даже с места сдвинуться не могу, чтобы утолить жажду, и помочь мне абсолютно некому».

Правда не успела Она так подумать, как желеобразная масса, в которую была погружена нижняя часть её тела, стала медленно размякать, а потом превратилась в мутную жижу, которая начала стекать с её освободившихся ног на мерцающий лунным светом пол.

Третья глава

Внезапно Она ощутила состояние полёта. Только Она летела не вверх, а куда-то вниз через тёмное необъятное пространство. Время от времени её полёт замедлялся. Это происходило тогда, когда на её пути появлялись некие горизонтальные тонкие прямые линии, не имеющие ни начала, ни конца. Они ровными светлыми полосами разрезали глухую стену непроглядной тьмы, вдоль которой Она совершала свой фантастический полёт.

Сбавив скорость, Она на мгновение зависала возле очередной линии, отдалённо напоминающей бесконечную гитарную струну. А потом снова продолжала этот невероятный полёт.

Всё ниже и ниже падая, Она не ощущала ровным счётом ничего: ни страха перед бездной, куда Она летела, словно пёрышко, выпавшее из птичьего крыла, ни желания остановить этот странный беззвучный полёт. Ведь вокруг стояла такая глубокая тишина, что казалось, что звуков здесь нет вообще.

Однако этот невообразимый полёт вниз неожиданно завершился, когда на её пути внезапно возникла ровная белая поверхность странной зернистой структуры. Рухнув на неё, Она сперва испытала весьма ощутимый удар, а потом лёгкое мерное покачивание. Потом Она почувствовала, что начала медленно соскальзывать с этой поверхности. Пытаясь уцепиться за что-нибудь, чтобы не сползти с неё и снова не возобновить своё падение вниз, Она поймала себя на мысли, что похожа сейчас на маленькую букашку, неудачно спланировавшую на лист какого-то диковинного растения.

Но не успела Она опомниться, как некая невидимая сила внезапно обрушилась на неё, словно многотонный пресс, и стала вплющивать её тело в плоскость, на которую Она свалилась. Затем Она почувствовала, что снова продолжает падать — падать внутрь этой плоскости, проникая в неё каждой клеточкой, словно растворяясь в ней. А когда это странное состояние закончилось, Она ощутила, что зажата внутри этой плоскости. И не просто зажата — Она стала её неотъемлемой частью. Чтобы понять, как ей выбраться из этой западни, Она решила посмотреть вверх, но ничего не увидела. Понятие верха в этом мире полностью отсутствовало, как, впрочем, и низа тоже.

«Похоже, я оказалась в двухмерной вселенной», — догадалась Она.

Осознав сей факт, Она поняла, что привычное пространство вокруг неё по какой-то неведомой ей причине сильно исказилось. Она попыталась пошевелиться, чтобы высвободить хотя бы руки, но у неё ничего не вышло. Вещество плоскости, в которое Она была вмурована, крепко держало её, да так, что ей в какой-то момент почудилось, словно Она нарисована неким гигантским карандашом на огромном листе белой бумаги.

— Господи! — похолодев, прошептала Она, потрясённая этим ужасным открытием.

Однако звука собственного голоса не услышала. Но Она решила не сдаваться. И снова предприняла попытку пошевелиться. Но это оказалось невозможным. Она была будто бы впаяна в какое-то вещество, отдалённо напоминающее по структуре что-то среднее между пенопластом и обычной писчей бумагой. Вернее, в тонкую, но не имеющую ни конца, ни края полоску этого бумаго-пенопласта. Правильно оценить фактуру этого материала Она так и не смогла, так как его аналога не существовало в земном мире.

А пока Она пыталась осмыслить ситуацию, в которую попала, полоска внезапно расщепилась на несколько таких же полосок. Вместе с ней распалось на несколько тел и её тело. В результате этого расщепления нестерпимая боль, словно острым лезвием, разрезала его вдоль от макушки до кончиков пальцев на ногах. Она открыла было рот, чтобы закричать. Но её крик не смог вырваться наружу. Его не пускала среда, частью которой Она стала. Поэтому, не найдя выхода, он чуть не разорвал её грудную клетку на части.

Когда процесс расщепления завершился, боль мгновенно исчезла. А полоски, образовавшиеся в результате этого странного действа, белым веером повисли в окружающем пространстве. И в каждой из них находилась Она, словно скопированная на ксероксе.

Но не прошло и доли секунды, как эти полоски, всколыхнувшись, снова стали сливаться в одну плоскость. В этот момент Она ощутила, будто стремительно увеличивается в размерах и становится всё тяжелее и тяжелее, словно разбухает.

Когда этот фантастический веер окончательно схлопнулся, то в бескрайнем пространстве снова образовалась прежняя одиночная полоса, которая уходила в никуда. И на этой полосе, была запечатлена Она в единственном экземпляре.

То, что Она чувствовала во время этого жуткого процесса, не поддавалось никакому описанию. Ничего подобного ей никогда не доводилось испытывать прежде. Единственное, что ей хотелось сделать, — любым способом вырваться из этого пенопластово-бумажного плена. Но в момент попытки сдвинуться с места плоскость тотчас реагировала на её усилия и начинала опять расщепляться и раскрываться, словно веер, на несколько тонких листов. И снова её тело пронзала невыносимая боль. В итоге Она опять оказывалась одновременно в нескольких плоскостях, оставаясь абсолютно неподвижной.

От бессилия что-либо изменить ей всё время хотелось кричать. Но в этом плоском мире отсутствовали условия для распространения любых звуков. Он то и дело бесшумно распадался на части, как ворох бумаги, упавшей на пол. И снова собирался в один плоский лист — так же беззвучно. Этот бесконечный процесс вызывал у неё поистине адские муки.

В конце концов в период небольшой паузы между расщеплением и слиянием плоскостей, Она вспомнила как однажды объявила подруге бойкот, которая решила дать ей дельный совет, по-доброму покритиковав её. Оскорбившись тем, что ей было сделано справедливое замечание, Она навсегда разорвала отношения с подругой без объяснений. А когда та пыталась выяснить, что случилось, не давала ей ничего сказать, пресекая на корню все её попытки. И этот пример был не единичным.

«Как мне это исправить?! — в безмолвном отчаянии воскликнула Она, не в силах что-либо предпринять, — как исправить то, что я при жизни время от времени шла на сделку с собственной совестью, и словно бы теряла себя? А если кто-нибудь пытался образумить меня, я его возводила в ранг врага, лишая права голоса»?

Как ни странно, после этого вопроса поток времени, в котором Она была зажата, после расщепления на тонкие листы, собравшись вновь в одну плоскость, словно вытряхнул её из неё, и Она обрела желанную свободу.

Четвёртая глава

Неожиданно Она очутилась в совершенно другом мире. Ей сразу бросилось в глаза, что он неприветлив и пустынен. Всюду, куда ни кинешь взгляд, не было видно ни одного строения, а лишь простирались невысокие сопки, окутанные густым мраком. Но темноты, как таковой, тут не было. Благодаря тому, что почва под ногами слабо фосфоресцировала, можно было рассмотреть хмурый ландшафт, который угрюмыми взгорьями раскинулся до самого горизонта.

— Эй! Тут кто-нибудь есть? — присев на маленький холмик, спросила Она дрожащим от страха голосом.

Но ей никто не ответил. А её вопрос странным образом завис в пространстве, словно комок земли, брошенный в стену, оттого что тишина вокруг стояла такая густая, что казалась почти материальной. В какой-то момент ей даже почудилось, что эту тишину можно потрогать рукой.

— Похоже, что я тут совсем одна, — прошептала Она, поёжившись, и боязливо озираясь по сторонам.

А потом принялась громко рассуждать вслух. Звук собственного голоса немного успокоил её.

— Но так не бывает, — как бы споря с самой собой, возразила Она. — Не может быть, чтобы здесь, кроме меня, больше никого не было. Обязательно кто-то должен быть ещё.

В этот момент, словно подтверждая её предположение, совсем рядом раздались чьи-то лёгкие шаги и чей-то невнятный голос, похожий на шёпот. Звук шагов был настолько отчётлив, что Она вскочила на ноги и стремглав бросилась в ту сторону, откуда он доносился.

— Эй! Постойте! — крикнула Она, надеясь быть услышанной.

Однако неясные голоса и шаги внезапно смолкли, будто выключились. Она растерянно остановилась, словно споткнулась о возникшую тишину. Но сильное желание во что бы то ни стало найти тех людей, которые только что незримо прошли неподалёку, только усилилось. Она осторожно пошла вперёд. Но так никого и не увидела, хотя могла поклясться, что тут только что кто-то был.

— Эй! Где вы? — снова крикнула Она.

Но в ответ услышала всё ту же тишину, которая, расступившись на мгновение от звука её голоса, снова сомкнулась, словно тяжёлая плотная портьера. Ощущение полной оторванности от мира людей буквально подкосило её, и Она устало опустилась на землю. А потом стала изучать окружающий пейзаж.

— Надо бы перекусить, — снова вслух сказала Она, чувствуя, что ей необходимо срочно заесть стресс, который Она только что испытала.

Но вокруг не было ничего, что могло бы сгодиться даже для скромной трапезы: ни деревьев с плодами, ни кустов с ягодами. Короче, ничего такого, что могло бы утолить звериный голод, который вдруг у неё разыгрался.

— Что же мне делать? — растерянно спросила Она себя, готовая от отчаяния разрыдаться, и опустила глаза.

Её взгляд остановился на фосфоресцирующей почве под ногами.

«Хоть землю ешь!» — горестно вздохнула Она, сокрушённо покачав головой.

А потом, не совсем понимая, что делает, Она наклонилась и зачерпнула ладонью горсть тускло светящегося в полутьме грунта. Вслед за этим, сама не зная почему, Она поднесла его ко рту.

Грунт не имел никакого запаха. На ощупь он был мягкий и тёплый и не казался отвратительным настолько, чтобы его не съесть. Крепко зажмурившись, Она проглотила рыхлый комок, который лежал на её ладони. Голод тотчас отступил, когда странная еда провалилась в её желудок. Через мгновение Она почувствовала, что сыта.

— Надо же! — изумилась Она. — – Здесь пища лежит прямо под ногами!

А потом глубоко задумалась.

— За какие же прегрешения мне пришлось есть сейчас землю вместо еды? — ошарашено спросила Она вслух.

Но ответа не последовало. Вокруг царила такая тишина, что ей показалось, что Она навсегда оглохла.

— Ау! — находясь на грани истерики, истошно закричала Она во весь голос, пытаясь, хоть ненадолго развеять эту зловещую тишину. — Отзовитесь хоть кто-нибудь!

Но никто не отозвался. В отчаянии Она заломила руки. В этот миг тишина внезапно расступилась, и до неё донёсся чей-то звонкий голос, а потом Она ощутила странную волну, которая, словно невесомый шёлковый шарфик, скользнула по ней. И запах — запах дождевой воды. А потом увидела, как перед ней, словно ниоткуда, прямо на поверхности почвы появилась цепочка человеческих следов.

Широко раскрыв глаза, Она, затаив дыхание, наблюдала за тем, как некто невидимый оставляет отпечатки подошв на земле, двигаясь в сторону горизонта.

— Прошу вас, откликнитесь! — взмолилась Она, напрасно ища глазами того, кому принадлежали удаляющиеся вдаль следы.

Но никто не откликнулся. Вместо этого до неё донёсся обрывок мелодии, будто кто-то неведомый прямо возле неё вздумал сыграть на скрипке классическую мелодию. Затем до неё донеслось приглушённое пение. Она напрягла слух, чтобы разобрать слова. Но услышала только какое-то невразумительное бормотание.

— Я здесь не одна, — словно заклинание, прошептала Она, пугаясь собственного голоса, который утонул в густой тишине, поглощающей всё вокруг.

— И в то же время, я абсолютно одинока, — всхлипнула Она, обессиленно рухнув на землю.

А потом попыталась разобраться, почему с ней такое произошло.

— Я так всегда боялась одиночества, что готова была разделить свою жизнь с кем попало, — после долгих раздумий пришла Она к вполне разумному выводу. — И, видимо, то, что со мной сейчас происходит, — это кара за мою неразборчивость.

После этих мыслей ей стало тошно. А потом неожиданно перед ней возникла маленькая пухленькая девочка с огромными лучистыми глазами.

— Мамочка, не уходи! — просила девочка, прижимая к груди облезлого, плюшевого медвежонка. — Мне страшно оставаться дома одной. Я боюсь темноты. Не бросай меня! Пожалуйста!

— Нашла, чего бояться! — фыркнула в ответ Она, причёсываясь перед зеркалом, а потом назидательно добавила: — Темноты пугаются только глупые трусихи!

— Но мне всегда кажется, как только я выключаю свет, что возле меня начинает кто-то ходить, — испуганно возразила девочка.

В этот момент на её милом личике отразился такой неподдельный ужас, словно она и впрямь видела некое чудище, когда ночевала дома одна.

— Не выдумывай! — резко оборвала Она девочку, закалывая смоляной локон на макушке. — Никто в нашем доме по ночам ходить возле тебя не может. Потому что некому!

Потом Она повернулась лицом к перепуганному ребёнку и строго сказала:

— Не ври мне! Это нехорошо!

Почувствовав, что начинает медленно закипать, Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и в пылу крайнего раздражения не надавать девочке подзатыльников.

«Как мне всё надоело! — досадливо подумала Она. — Когда же эта девчонка уже вырастет, чтобы мне больше не нянчиться с ней? Я так хочу стать снова свободной и ходить, куда хочу и к кому хочу!»

От нахлынувшей на неё волны гнева Она едва сдержалась, чтобы не наорать на девочку.

«Вечно она хнычет и ищет глупые предлоги, чтобы испортить мне жизнь!» — мысленно возмутилась Она.

А вслух сказала:

— И запомни! К каким бы ты уловкам ни пыталась прибегнуть, я всё равно сегодня уйду вечером из дома. Потому что у меня назначена встреча с одним очень важным для меня человеком.

Сделав многозначительную паузу, Она сверху вниз посмотрела не девочку.

— Возможно, в скором времени он станет твоим отцом, — заключила Она. — Поэтому не советую тебе мне лгать!

— Но я не обманываю тебя! — жалобно всхлипнула девочка, подняв на неё лучистые глаза.

Немного смягчившись под её невинным взглядом, Она миролюбиво предложила:

— Позови подружку или сама пойди к кому-нибудь ночевать. В чём проблема-то?

А потом снова принялась разглядывать своё отражение в зеркале.

Критично осмотрев стройную, похожую на греческую амфору фигуру, и новое платье изумрудного цвета, выгодно оттеняющего её зелёные глаза, которое недавно сшила на заказ у знакомой портнихи, Она удовлетворённо улыбнулась.

«Я ему сегодня точно понравлюсь, — мечтательно подумала Она, предвкушая впереди долгожданное свидание, к которому Она так тщательно готовилась. — Он наконец оценит меня как женщину и убедится, что лучше меня нет никого на свете».

— Никто не хочет больше приходить к нам домой, — понуро сказала девочка, вырвав её из счастливых мыслей. — А мамы моих подружек не разрешают ночевать у них.

— Почему? — оторвавшись от разглядывания собственного отражения, удивилась Она, посмотрев через плечо на огорчённую девочку.

— Они говорят, что подкидыш им не нужен, — смущённо ответила та, — что у них есть свои дети, с которыми они хотят проводить выходные дни. А чужой ребёнок им мешает.

— Вот гадины! — возмутилась Она и снова повернулась к зеркалу, чтобы девочка не увидела, как от злости исказилось её лицо.

«Конечно, она всем мешает! — неприязненно подумала Она, скользнув недобрым взглядом по отражению девочки, стоящей у неё за спиной. — Вон какой уродилась некрасивой! Прямо кошмар, а не ребёнок! Толстая, конопатая! Фу! Ничего в ней хорошего нет!»

Она поправила узкий ремешок на платье, выгодно подчёркивающий её тонкую талию, и снова глянула на отражение девочки в зеркале.

«Ну разве только глаза у неё необыкновенные, — слегка подобрев, подумала Она. — Вон — так и светятся, так и лучатся!»

Затем ей снова стало досадно оттого, что она произвела на свет такого неудачного ребенка.

«Этакую дурнушку и замуж выдать будет трудно, — огорчилась Она. — Кому этот гиппопотам будет нужен?»

Она тяжело вздохнула.

«Надеюсь, что когда этот гадкий утёнок оперится, то всё же превратится пусть не в прекрасного лебедя, а хотя бы в симпатичную девушку, — раздражённо подумала Она. — Иначе придётся мне до старости сопли ей подтирать».

— А может, дядя, к которому ты собираешься в гости, сам приедет к нам? — тем временем с надеждой спросила девочка, глядя на неё снизу вверх умоляющими глазами, из которых по её розовой упругой щеке скатилась прозрачная слеза.

Шмыгнув носом, она вытерла лицо рукавом мешковатого фланелевого платья унылой расцветки, из которого давно выросла. А потом пообещала:

— Я не буду вам мешать. Я буду очень послушная. Я постараюсь не раздражать его. И он обязательно поймёт, что я хорошая девочка. Только не оставляй меня одну, мамочка!

На этом странное воспоминание оборвалось.

«Кто это? — мысленно удивилась Она, — почему этот ребёнок называет меня мамой»?

Но тем не менее Она вдруг неожиданно ощутила чувство глубокой вины перед девочкой и щемящую жалость к ней. Ей почему-то захотелось достать носовой платок и вытереть слёзы на её пухлых щеках, а потом поправить развязавшуюся капроновую синюю ленточку в белый горошек, унылыми концами свисающую из растрепавшейся светло-каштановой косички.

Вслед за этим в её памяти возник образ высокого худощавого брюнета. Она вспомнила, что именно с этим мужчиной Она состояла в мучительных для неё отношениях, в которых не было ни уважения, ни любви. Ещё Она вспомнила, что помимо неё в его жизни было много других женщин. Но, несмотря на это, Она встречалась с ним семь унизительных лет. А всё из-за того, что очень боялась остаться до конца жизни в статусе разведёнки. Ведь Она была уверенна в том, что как только в её паспорте появится долгожданный штамп, её дальнейшая судьба сказочным образом изменится в лучшую сторону.

Она не понимала, что в таких иллюзиях пребывает из-за того, что имеет за плечами слишком короткий супружеский стаж, благодаря чему не знает всех «прелестей» замужней жизни. Ведь до встречи с нынешним любовником Она состояла меньше года в браке, и теперь пребывала в глупых заблуждениях. Поэтому Она намерена была терпеливо ждать, пока её гражданский (как ей хотелось его считать) муж наконец официально предложит ей руку и сердце.

Но, вопреки таким надеждам, её претендент в мужья продолжал менять любовниц как перчатки, не помышляя о браке. А в период очередного увлечения гнал её от себя взашей. А Она, оказавшись в очередной раз за дверью, никак не могла понять, за что он так жестоко поступает с ней.

Мысленно представив вереницу соперниц, которых её сожитель не стеснялся представлять ей, Она заходилась в безудержных рыданиях.

«Чем я хуже них?! — в отчаянии вопрошала Она, — Почему он обходится со мной как с последней дешёвкой»?

Ей и невдомёк было то, что причина такого отношения находится в ней самой. В отличие от неё ни одна из её соперниц не желала терпеть рядом мужчину, который её ни во что не ставит. Просто потому, что все эти женщины имели чувство собственного достоинства и не прощали неуважения к себе. А Она со своим раболепием была просто никому неинтересна.

«Ничего, — думала Она, топая по безлюдным улицам восвояси, — я дождусь своего часа. Вот бросит его очередная подружка и он сразу объявится. А я закрою на всё глаза и приму его в свои объятия. Может, тогда он оценит моё отношение и поймёт, что кроме меня, никому с его дурным характером не нужен».

И впрямь, спустя какое-то время, когда очередная любовница без сожаления бросала предмет её мечтаний, он мгновенно вспоминал о ней. Но не потому, что питал нежные чувства или высоко ценил её. Он просто без зазрения совести пользовался ею. Ведь её кротость тешила его самолюбие, особенно после очередного фиаско, и давала повод слить на неё, полученный от краха на любовном фронте негатив. Кроме того, ему доставляло огромное, какое-то скотское, удовольствие измываться над ней, когда он снова возвращал её в свою жизнь.

«Интересно, — злорадно думал он, ощущая чувство полной безнаказанности, — как далеко Она сможет зайти в своём стремлении считаться околомужней женщиной, и сколько жертв готова принести в угоду моим капризам»?

А власть над ней возбуждала желание вдоволь поиздеваться над её дурацкой самоотверженностью. Поэтому в крайнем раздражении он мог поднять на неё руку или порвать новое платье, которое она купила на последние деньги, чтобы обольстить его.

Правда по большому счёту все эти жертвы Она приносила не ради него, а ради себя. Она терпела унижения, потому что строила на него далеко идущие планы, на полном серьёзе думая, что для их достижения все средства хороши.

«Я просто хочу выйти замуж, потому что считаю, что женское одиночество — это очень неприлично. И мне абсолютно всё равно, за кого. Он ли, другой ли станет моим супругом, неважно. Я хочу, чтобы у меня был муж и всё».

Вслед за этим Она честно признавалась себе: « Я его не люблю. Он вообще не в моём вкусе. Мне никогда не нравились худые узкоплечие мужчины с вздорным характером. Но выбора у меня нет. Хотя, если бы на горизонте моей жизни появился подходящий человек, стала бы я так стелиться перед этим хамом? Конечно, нет»!

И он отлично это понимал. Понимал, что ею движет отнюдь не возвышенное чувство, а банальная похоть и бабья недалёкость. Именно этот факт его приводил в крайнее бешенство. Ведь, как ни странно, он тоже хотел любви, поэтому и находился в постоянном поиске. А с её стороны любовью и не пахло, и это глубоко оскорбляло его. Оскорбляло, что Она так унижается перед ним только ради вожделенного похода в ЗАГС.

«Как можно так не ценить себя и наступать на горло собственной гордости, только лишь надеясь на то, что я рано или поздно женюсь на ней»? — не мог взять в толк он.

Она же, несмотря ни на что, продолжала пребывать в иллюзиях.

«Он всё-таки любит меня, — то и дело пыталась убедить Она себя, — иначе бы он не стал так долго встречаться со мной. Значит, я ему нужна».

И продолжала терпеть все обиды, которые он ей в пылу гнева наносил.

— Ты снова залетела? — возмущался он, когда Она сообщала ему в очередной раз о своём интересном положении.

— Но я предупреждала тебя, что могу забеременеть, — тихо возражала Она, глядя на него затравленным взглядом, — а ты не захотел предохраниться.

— Я не собираюсь лишать себя удовольствий в постели! — тут же начинал заводиться он с пол-оборота, а потом принимался угрожать: — Но если тебя что-то не устраивает, можешь валить отсюда на все четыре стороны! Я не пожалею о тебе!

— Может, я тогда рожу? — робко спрашивала Она, пытаясь не обращать внимания на его угрозы, в надежде на то, что когда на свет появиться их общий ребёнок, он в конце концов согласится жениться на ней.

— Ещё чего! Это невозможно! — тотчас вскидывался он, а потом напоминал ей: — Я же говорил тебе, как только мы начали встречаться, что несколько лет тому назад работал на закрытом предприятии и серьёзно облучился. По этой причине от меня будут рождаться одни только уроды.

— Но если бы ты облучился, у тебя были бы проблемы с мужским здоровьем, — несмело возражала Она, — но в этом плане у тебя всё в порядке.

— Дура! — не дав ей договорить, принимался орать он, не найдя веских аргументов. — Хочешь инвалида на меня повесить? Не надейся! Не выйдет!

— Ну, может быть, у нас родится нормальный ребёнок? — не желая идти на очередной аборт, пыталась Она его вразумить. — И всё у нас будет хорошо… Ты станешь папой, а я — мамой.

— Ну и рожай! — потеряв терпение, злобно бросал он ей в лицо. — Но только от меня помощи не жди! Сама будешь возиться с выродком, если тебе так хочется.

А потом для большей убедительности добавлял:

— Но учти, если надумаешь родить, меня ты больше никогда не увидишь!

После такого признания Она покорно в очередной раз шла на аборт.