Бесплатный фрагмент - За фасадом профессионализма

Предисловие

2025-й год, год завершения данной книги, прошёл для психологов под знаком серьёзных переживаний: повсеместно обсуждались проекты законов о регулировании психологической помощи. Умнейшие люди страны предлагали свои варианты решения вопроса, но предлагаемые проекты были слишком дорогими для государства, сложными для вузов, страшными для практикующих психологов, а главное — с трудом решали те проблемы, которые давно назрели.

В данной книге я достаточно остро, на свой собственный взгляд, критикую психологов, которые отступают от норм этики, являются недостаточно грамотными или попросту обманывают людей, выдавая себя за профессионалов. Хотя данная книга представляет собой сугубо субъективное видение обсуждаемых проблем и ни в коем случае не претендует на истинность в последней инстанции, мы вынуждены признать, что вопрос о компетентности специалистов нашей сферы стоит достаточно остро. Оказание психологических услуг не регулируется ни со стороны государства, ни со стороны общества, ни со стороны профессиональных объединений. Нет специального закона, который устанавливал бы границы дозволенного, нет общественного осуждения психологов, читающих вашу судьбу по ладони, нет возможности влиять на ситуацию у экспертов. Всё это приводит к тому, что профессиональные психологи вынуждены оправдываться за действия экстрасенсов и гадалок, а люди, нуждающиеся в помощи, не могут отличить компетентного специалиста от самозванца.

Что касается государственной защиты клиентов, всю глубину проблемы можно проиллюстрировать очень простым примером. Уходя из вуза в частную практику, я, как гражданин и честный человек, отправилась регистрировать ИП, чтобы затем начать строить свой психологический центр. При регистрации документов от меня потребовали указать ОКВЭД. Другими словами, я должна была объяснить государству, чем именно я намерена заниматься. Я внимательно читала все имеющиеся варианты и не верила своим глазам: ОКВЭДа для психологов не было в списке. Особенно меня впечатлил ОКВЭД 96 — Деятельность по предоставлению прочих персональных услуг. В него входили многие услуги, в том числе стирка, похороны, эскорт и — внимание — деятельность астрологов и медиумов. Получается, государственная система понимает, как регулировать деятельность разнообразных ясновидящих, но не может контролировать психологов, хотя тысячи, если не сотни тысяч людей ежегодно получают психологическое образование по всей стране. Помню, я тогда подумала, что, если государство допускает существование экстрасенсов, оно должно также учитывать вероятность, что указанные индивидуальные предприниматели предскажут скорое появление налоговой на пороге и сменят место дислокации. Поторговавшись с совестью, я выбрала ОКВЭД 88 — Предоставление социальных услуг без обеспечения проживания, но осталась под неизгладимым впечатлением от происходящего.

Вторая проблема, которую невозможно игнорировать — наличие огромного количества тех, кто выдаёт себя за психологов, не являясь таковыми.

Гадалки, экстрасенсы, астрологи и прочие медиумы считают возможным писать на своих визитках слово «психолог» и остаются абсолютно безнаказанными. А люди, пользующиеся услугами работников невидимого мира, говорят: «Не знаю, какая она гадалка, но психолог она отличный». Получается, как эзотерики, так и люди, далёкие от этих вещей, согласны в том, что всё это близкие к психологии понятия. Это больно слышать, это вызывает возмущение у настоящих профессионалов, но ответить практически нечего. Нам изнутри профессии совершенно ясно, почему ни один адекватный психолог не скажет «а ещё я гадалка в третьем поколении», так даже думать стыдно. Почему же гадалкам не стыдно записываться в психологи? Я не знаю. Но фактически они пользуются нашим названием, размывая границу между научной психологией и мистикой, дискредитируют нашу профессию, а мы молча проглатываем беспомощность и продолжаем работать, совершенно иначе, чем это делают они.

Третья проблема — огромное количество неквалифицированных специалистов, то есть тех, кто не прошёл собственную терапию, не любит психологию, не читает профессиональную литературу, не развивается в своем направлении, получил диплом психолога не самым честным путём. Кроме того, подобные специалисты обычно не стесняются назначать высокую цену за время приёма, хотя им, по большому счёту, вообще не место среди психологов. Такие психологи уверены, что психология — это просто. Дал упражнение, посмотрел на результаты и выписал человеку рекомендации, как ему жить дальше. Любопытно, что эти же люди готовы признать, что книги, например, Л. Н. Толстого или Ф. М. Достоевского, великих знатоков душ человеческих, сложны и не сразу понятны. Как же может быть, что работа психолога, прямая ежедневная обязанность которого разобраться в страданиях конкретного человека, — это легко, достаточно две книжки прочитать?

Четвёртая проблема — множество людей, побывавших в руках псевдопсихологов и плохих психологов, психологически пострадали: ушли в депрессивные состояния, получили дополнительные психотравмы и т. д. Но эти люди не имеют возможности не только получить компенсацию за причиненный им ущерб, но даже доказать, что само это страдание действительно создано руками псевдопсихолога.

Все эти проблемы мог бы решить закон о регулировании психологических услуг, если бы он был сделан правильно, умно и достойно. Психологи могли бы гордо вписывать подходящий ОКВЭД в документы о частной практике; они легко доказывали бы, что эзотерики — не «наши», и не стоит верить шарлатанам и аферистам; психологи были бы вынуждены непрерывно учиться и уважать профессиональный рост; а главное — психологи гораздо реже причиняли бы вред людям, обратившимся к ним за помощью. Мы могли бы решить и массу других проблем, не затронутых выше. Но мы, психологи, пока не можем договориться, что именно должно быть в этом законе и как конкретно нужно за нами следить, чтобы мы остались довольными.

Проблемы, связанные с отсутствием какой-либо регуляции работы психологов, сегодня настолько велики, что нет никакой возможности рассказать о них коротко и понятно. Эта книга — крик души практикующего психолога, который постоянно имеет дело с трагедиями и работает над тем, чтобы облегчить страдания своих клиентов.

Когда я слышу или вижу истории о плохих психологах, о том, как они калечат судьбы людей, я не могу оставаться спокойной. Я злюсь, стыжусь и чувствую беспомощность. Видимо, чтобы справиться со всеми этими неприятными чувствами, я время от времени писала заметки, которые в конечном итоге составили основное содержание этой книги.

В книге присутствуют персонажи, вылепленные почти под копирку с реальных людей и созданные благодаря смешению нескольких похожих историй моих клиентов или просто знакомых людей.

Некоторые имена героев настоящие — это те персонажи, знакомством с которыми я горжусь, чьи имена мне не стыдно называть.

Некоторые имена я просто умолчала. Это те люди, которые нейтральны, но у меня нет желания «рекламировать» их, даже при условии, что читатели не смогут идентифицировать их в реальности из-за отсутствия фамилий и отчеств.

Некоторые имена и обстоятельства я изменила. Одни — в интересах самих персонажей, если это были клиенты или те, кто давал мне интервью. Другие — ради соблюдения профессиональной этики. Это те персонажи, которых я знаю лично или со слов других людей, считаю их действия недопустимыми, но не считаю возможным открыто их критиковать. Профессиональная этика запрещает говорить нелицеприятные вещи о коллегах, какими бы они ни были (хотя моя душа переворачивается, даже когда я употребляю в отношении этих людей слово «коллеги»). Что ж, в конечном итоге каждый сам отвечает за свои поступки, поэтому, я изменила их имена, выбрав в такой соблазнительной ситуации, как разоблачение «клятвопреступников», выполнять этические требования. К тому же, я уверена — мои персонажи не единственные в своём роде, поэтому пусть «разоблачение» будет касаться не конкретных личностей, а целых групп людей, объединённых под вымышленным именем.

Впрочем, кто я такая, чтобы их судить? Я обыкновенный человек, психолог, который устал молчать и обеими руками голосует за то, чтобы навести порядок в нашей сложной сфере. Жаль, что я не знаю, какой именно порядок и как его навести, но я уверена, что есть гораздо более умные люди, способные разобраться с этим вопросом. Моя книга — своего рода призыв, который мог бы звучать следующим образом: пора, Господа Светила Психологии, действуйте, так дальше жить просто невыносимо!

Глава 1. Глазами начинающих

Я открыла свой психологический центр в 2018 году. Ушла из вуза, открыла ИП и начала работать. У меня не было начального капитала, было всего два единомышленника, которых точнее было бы назвать «такие же отчаявшиеся бедолаги, как и я». Мне легко перечислять, чего у меня тогда не было: денег, имени, коллег, опыта работы в коммерции, управленческого опыта, толковых идей, минимального понимания концепции работы. Мне сложно сказать, что у меня тогда было. Наверное, трудоголизм, отчаяние и надежда. В общем, оглядываясь назад, я думаю, что это было очень странное решение, основанное по большей части на безосновательной вере в светлое будущее и нежелание смотреть правде в глаза. Если бы я тогда решилась подумать о частном центре как о месте получения доходов, если бы я детально разобралась, что такое бизнес модель, я бы поняла: у меня не получится.

Но меня захватила волна удали молодецкой (правильнее сказать — слабоумия и отваги), я засучила рукава и начала делать дела, одно за другим. Многие из тех дел я не помню совершенно. Помню, что иногда холодильник был пуст, а денег на еду не было. Помню, что иногда плакала, потому что не понимала, что мне делать. Помню, что сама рисовала логотип три дня, а потом все, кто его видел, сказали, что это рисунок ребёнка из детского сада, а не логотип. Я тогда ужасно обиделась на весь мир и отдала последние деньги дизайнеру, который нарисовал нам достойный логотип. Впрочем, мы, по мере роста и развития, переделывали его ещё дважды, пока не нарисовали настолько красивый, что больше переделывать не планируем.

Отдельным приключением было выбрать название центра. Все три сотрудника центра, а также их друзья и родственники усиленно думали, как мы будем называться. Ведь как назовёшь корабль…

Мы пытались пойти от целевой аудитории, писали списки ассоциаций, перекапывали интернет в поисках идей. Мы пытались посмотреть различные сферы: герои мифов, сказок и фильмов, растения, животные, камни, психологические термины и т. д. Но как только мы находили что-то интересное, вроде «анима» (душа), «психея» (богиня) или «феникс», как тут же выяснялось, что какие-то психологи уже забрали это название себе.

Однажды, во время разговора с мамой, я долго жаловалась ей, что все нормальные слова уже разобрали, что красиво назвать центр невозможно и жизнь моя грустна и беспросветна. Мама выслушала меня и весело сказала:

— А ты назови в честь себя!

— Центр имени Ирины Кормачёвой что ли? Как-то длинно… — уныло протянула я.

— Нет. Ты же у меня Ириска, вот и назови центр в честь себя — «Ирис».

Мама в детстве звала меня Ириска. Но как-то в 40 с хвостиком лет не хотелось бы возвращаться к этому милому прозвищу. Я тяжко вздохнула и сменила тему разговора. Кроме прочего, мамина идея показалась мне слишком нарциссичной. Центр имени меня — как-то совсем ни в какие ворота…

Помучившись ещё пару дней, я подумала: «Если подумать, ирис — красивый цветок. Ну и пусть название центра будет в честь меня, мой же центр, в конце концов. Да и нет пока ни одной интересной альтернативы. Посмотрю хотя бы, что этот цветок значит, а там уже и решать буду».

Я начала искать легенды о цветке и нашла множество очень красивых сказаний. Одни народы говорили, что ирисы — это осколки разбившейся радуги. Другие верили, что ирис, листья которого похожи на мечи и копья, — это цветок мужества и силы. Третьи утверждали, что ирисы — это цветы-обереги, которые защищают детей и взрослых от разных бед.

Но наши предки говорили, что ирис — это цветок утешения и возвращения веры в любовь…

«В одной деревне жили старик со старухой. Жили они складно да ладно, в любви и заботе, но не было у них детей. Оба они любили цветы и разводили множество самых разных вокруг своего дома. Цветы им детей заменяли. Наработаются старики за день, сядут на лавочке и любуются на свой цветник. А мимо проходящие люди остановятся, поболтают со стариками через забор, тоже цветами полюбуются да добра старикам пожелают.

Но годы шли, и однажды старуха умерла. Затосковал дед, запечалился. Так ему горько было, что он и цветы забросил, думал, что без её добрых рук, не управиться ему с цветами. А люди видели заросший цветник да пустую лавочку и проходили мимо, поболтать-то не с кем. Так и прожил старик всю осень и зиму, в одиночестве и тоске.

А весною, когда снег сошёл, увидел старик, что возле дома что-то буйно зазеленело, хоть он ничего и не сажал. А потом начали появляться цветы — жёлтые, сиреневые, фиолетовые, белые, оранжевые, бордовые, синие. Да такие необычные и красивые, что не мог ни один человек мимо пройти. Каждый останавливался, звал старика да расспрашивал, что за цветы, да как он их вырастил. Вернулись в жизнь старика и красота, и люди добрые, и отступило одиночество и тоска. И понял тогда старик, что это жена ему привет посылает, чтоб утешить его да развеселить. Стал он снова с соседями дружить, а заодно и цветами делился.

С тех пор и говорят, что ирисы возвращают в жизнь тепло, любовь, радость и веру в то, что жизнь хороша».

А потом я наткнулась на совершенно покорившее меня старорусское ласковое название ириса — «касатик», и решение больше не обсуждалось.

Это было именно то, что я искала. Я хочу, чтобы люди в моём центре находили утешение, начинали снова верить — жизнь стоит того, чтобы жить. Чтобы они снова верили в любовь и испытывали радость. Я хочу, чтобы они с нежностью думали о любимых и близких. Мой «корабль» нужно назвать именно «Ирис».

Так, шаг за шагом я двигалась в полной темноте, изобретая бесконечные велосипеды…

Какая череда событий привела к тому, что сегодня центр вполне успешен, я не знаю даже приблизительно. Но факт остаётся фактом: на третий год работы центра у меня уже был небольшой коллектив, а центр начал приносить маленький доход. Я могла немного расслабиться и позволить себе не только думать о центре, но и делать то, что люблю. Поэтому, когда меня позвали работать в вуз, из которого я так решительно бежала в 2018 году, я согласилась. Я была целым директором психологического центра «Ирис», потенциальным работодателем, а не просто преподавателем без степени. Поэтому я чувствовала себя вполне уверенно, как в вузовской преподавательской среде, так и со студентами.

Мне нравилось работать со студентами, особенно, если мне давали интересные дисциплины. Конечно, моя бесконечная любовь — это «Введение в психоанализ» и «Детский психоанализ». На этих парах я вдохновлённо рассказывала классические и собственные случаи, щедро иллюстрируя сложную теорию, а студенты слушали, раскрыв рот. Иногда мне казалось, что у них даже слегка капает слюна. Да, читать основы любимого психоанализа — мой звёздный час. Я максимально распушала свой павлиний хвост и завораживала чудесными историями исцеления.

С занятий я выходила довольная, но с привкусом стыда. Я чувствовала, что лекции — это лёгкий обман студентов, по нескольким причинам. Во-первых, то, что на занятии занимает 15 минут (рассказ о том, что клиента мучило и как мы из этого выбрались), на практике может занимать месяцы и годы. Во-вторых, психотерапевтическая работа требует огромных усилий от психолога и клиента, что совершенно неочевидно из короткого весёлого рассказа о победе над той или иной патологией. В-третьих, каждый психолог работает в своём стиле, а значит, студенты не смогут, прослушав лекции, скопировать мою работу, им придётся искать собственный профессиональный путь. А в-четвёртых, далеко не каждый психолог готов прикладывать какие-то усилия, чтобы быть качественным специалистом.

Я утешала себя мыслью, что моя задача — увлечь их профессией, помочь им влюбиться в психологию, зайти в неё с нужным настроем, а дальше, когда они начнут выстраивать свой путь, их будут поддерживать те образы, которые я активно пропагандирую: «клиент избавляется от страданий», «внутренний мир человека прекрасен», «клиент вынужден проявлять мужество в терапии», «работа психолога очень тяжела и безумно интересна».

Однажды мне дали читать новую дисциплину: «Профессиональная этика и служебный этикет». В принципе, курс несложный: в 2012 году Российское психологическое общество разработало замечательный документ под названием «Этический кодекс психолога», в котором конкретно указано, что стоит, а чего не стоит делать психологу в рамках своей профессии. Но как читать предмет? Как и любой основополагающий документ, кодекс очень нужен и крайне скучен. Вот, к примеру, важнейший пункт: «Психолог признает право Клиента на сохранение максимальной автономии и самоопределения, включая общее право вступать в профессиональные отношения с психологом и прекращать их». Ужасно скучно!

Только по мере погружения в практику становится ясно, какие именно страдания клиентов и начинающих психологов стоят за этим пунктом.

Когда уходить от психолога? С какими чувствами уходить от психолога? Что делать, если мне плохо после посещения психолога? Что делать, если я не хочу идти к психологу и не могу объяснить, почему? Можно ли поменять психолога без объяснения причин?

Когда отпускать клиента? Что я в норме должен чувствовать, чтобы расстаться с клиентом? Что делать, если я не хочу видеть клиента? Что делать, если я не понимаю клиента? Как понять, когда рано отпускать клиента, и как не пропустить момент, когда пора расставаться?

По мере изучения кодекса всё становится понятно: клиент уходит тогда, когда хочет, по любым причинам, даже без объяснения причин, ибо он — свободное существо. Психолог же должен смиренно и с достоинством принимать решение клиента. Конечно, психолог может плакаться своему психологу или супервизору, что у него не получается, но он ни в коем случае не должен пытаться удерживать клиента, уговаривать его остаться.

Чем же тогда руководствуется огромное количество психологов, радостно вписывая в контракт с клиентом приблизительно такой пункт: «Если у вас появилось желание прекратить занятия с психологом, вы обязаны прийти ещё на три сессии»? Они думают о двух вещах:

— Существует сопротивление процессу, которое может возникнуть по мере приближения к особо болевым точкам. Например, если женщина ищет во всех своих партнёрах материнскую фигуру («я хочу, чтобы он заботился обо мне, обнимал, принимал, понимал, был ласков и добр…»), то причина может заключаться в ранней потере матери (не обязательно в этом, но допустим). Тогда, по мере приближения к тому, чтобы окончательно пройти процесс горевания по матери, она будет испытывать всё большее желание сбежать с терапии. Конечно, лучше бы у психолога был шанс обсудить с ней её желание сбежать. И этот шанс появляется, если она, согласно контракту, придёт, несмотря на своё нежелание идти.

— Практикующий психолог живёт на деньги клиентов. Психологи тоже люди. Им важно понимать, сколько у них клиентов, соответственно, сколько они заработают за месяц. Бывает, они уже запланировали купить мандарины и новое кресло, а тут клиент собрался в закат вместе с мечтами психолога. Вот если клиент придёт хотя бы ещё три раза, мандарины точно случатся, а там, глядишь, и с креслом разберёмся.

Но как бы ни были понятны оба рассуждения, они противоречат кодексу, а значит, эти вопросы должны решаться иначе, не через требование ходить против воли. Фактически, они и решаются иначе, если психолог хороший профессионал.

Чтобы иметь возможность обсудить с клиентом его сопротивление, нужно понимать, что сопротивление будет обязательно, и работать на опережение: тщательно выстраивать пространство близости и доверия, когда клиент чувствует, что может сказать что угодно, а психолог это примет. Кроме того, когда у психолога крепкий контакт с клиентом, он может его просто попросить: «Если появится желание закончить нашу работу, сообщи мне о нем, пожалуйста, лично, а не по смс». На такую просьбу клиенты обычно реагируют гораздо мягче, чем на условие контракта, даже в моменты острого сопротивления.

Что же касается стабильных заработков — тут всё просто. Психолог должен снять свои розовые очки, принять, что он не самое главное событие в жизни клиента, а стабильных заработков в частной сфере не существует. Нужно понимать, что не все клиенты готовы прорываться, не со всеми видами страданий получается работать, а клиенты чаще остаются в долгую терапию, когда мы набираемся опыта. Поэтому, мандарины и кресла нужно планировать условно, с пометкой в голове «если всё будет так же, как и сейчас».

Размышляя о дисциплине «Профессиональная этика», я видела два ограничения: задача-минимум — чтобы студенты не храпели дружно во время моих занудных вещаний; задача-максимум — чтобы студенты прочитали документ и поверили, что нарушение кодекса действительно чревато печальными последствиями.

Самый простой приём, приближающий нас к задаче-максимум, — это драма. Студенты с удовольствием слушают «страшилки» о том, как ужасно обернулось для неких Василия и Марии нарушение законов психологии. Например, Василий отказывал себе в проявлении острых чувств и страшно заболел; Мария не хотела взрослеть — у неё не получались ни карьера, ни отношения; Василий отказывался планировать и контролировать свою жизнь и потому много тревожился, вплоть до панических атак; Мария не хотела заботиться о себе и медленно погружалась в депрессию.

Драму вокруг кодекса разыграть несложно, за каждым его пунктом стоит какая-нибудь трагическая история. Вся психология построена на пробах и ошибках, как Санкт-Петербург построен на костях.

Поэтому лекции мне давались достаточно просто: берём пункт, рассказываем драму, которая его породила, описываем страшные последствия нарушения пункта и вдохновляющие результаты его соблюдения, и всё — интересные лекции готовы.

Проблема была не в лекциях, а в самостоятельной работе студентов. Мне было нужно, чтобы студенты внимательно прочитали и обдумали кодекс, а также принесли мне результаты своих размышлений. Задания вроде «конспект» и «реферат» давно навевают тоску не только на студентов, но и на преподавателей. Очевидно, что выполнение таких заданий порождает бессмысленные копии текстов из Интернета и не требует осмысления и даже восприятия текста. Я же сама люблю шевелить мозгами и жажду показать студентам, что думать — это интересно. Будут ли те, кто найдёт способ сделать задание, не включая мозга? Конечно. Но не они моя «целевая аудитория». Я обычно ставлю им «удовлетворительно» и отпускаю со спокойной душой. Потому что не знаю, что у человека происходит. Может, человек пришёл не туда, ошибся. Может быть, у него несчастная любовь или проблемы в семье, ему не до учёбы. Может, он просто не умный… Зачем наносить лишние психотравмы? Моя работа в вузе нацелена на тех студентов, которые любят психологию или готовы полюбить её, если поймут, что именно в ней так завораживает.

Итак, что же может заставить молодого человека читать скучный документ? Только одна вещь: это касается его лично. В идеале — он хочет доказать, что его несправедливо обидели. Значит, нужно как-то пристроить документ к личной истории. После некоторых размышлений я формулирую задание для самостоятельной работы студентов по дисциплине «Профессиональная этика» следующим образом:

«Написать эссе из двух частей.

Часть 1. Рассказать реальную историю о «плохом» психологе (можно привести собственную историю или историю знакомого, которому вы доверяете).

Часть 2. Проанализировать с опорой на «Этический кодекс психолога», какие пункты кодекса были нарушены».

Чувствуя себя очень умной и красивой, я отправила студентам задание. Я была искренне уверена, что студенты расскажут о том, как психологи дают советы, предлагают рекламные акции типа «приведи друга и получи скидку на консультацию», опаздывают на сессии и выдают оценочные суждения вроде «молодец», «хорошо» и т. д. Это все, конечно, нарушения кодекса, ошибки, если хотите, «ляпы», но обычно они серьёзной угрозы для клиента не несут. Поэтому выполнение задания не должно быть неприятным или травмирующим для студентов.

Как же я ошибалась…

Я вела эту дисциплину только один год, у студентов очной и заочной форм обучения. В общей сложности моё «прекрасное» задание выполнило 86 человек. Думаю, 12 из них списали/купили работы (доказательств у меня нет, но когда стиль изложения домашней работы сильно отличается в лучшую сторону от повседневной «писанины» студента, это наталкивает на определённые подозрения). Остальные 74 студента, скорее всего, выполнили задание честно, и результат меня поразил.

Более 40% психологов из историй студентов жесточайшим образом нарушали личные границы клиентов: переписывались с клиентами вне встреч на сторонние темы, ходили в кафе и на общие тусовки с друзьями, пропускали сессии, выясняли личные данные клиентов (адрес проживания, домашний телефон, соц. сети) и т. д.

Около 15% рассказывали о своих проблемах вместо того, чтобы слушать истории клиентов.

Около 20% нарушали элементарные правила работы: один психолог мог индивидуально в одно и то же время консультировать мужа и жену или мать и дочь; психолог принимал семейную пару после длительных индивидуальных консультаций с кем-то из партнёров, или, наоборот, во время работы с семьёй параллельно начинал работать с одним из супругов.

Около 25% историй включали в себя упоминание о том, что психологи работали непрофессиональными методами — обсуждали ценность женской энергии, важность женской литературы и пользу эзотерики.

Более 30% историй содержали аспект распространения психологом личной информации о клиенте его знакомым и близким.

Но больше всего меня изумило, что чуть менее 15% историй были о том, что психологи закручивали романы со своими клиентами, уводили их из семей, намеренно разрушали браки…

Да, знаю, выборка крайне ненадёжная. Студенты могли все эти истории взять из десятых рук, из фильмов и сериалов, просто придумать. Да, конечно, мы говорили только о «плохих» психологах, и какова доля «плохих» психологов в общей «массе» профессионалов, неизвестно. Да, вероятно, настоящее исследование показало бы совсем другие результаты. Но! Представим на минуту, что хотя бы некоторые студенты честно выполнили задание. И тогда мы наблюдаем настоящую скрытую катастрофу.

За этими цифрами стоит боль реальных людей, которые в состоянии смятения и беспомощности получили дополнительный удар от специалиста, задача которого — помогать и оберегать. А главное — настоящие цифры мы не узнаем. Потому что сами психологи не признаются в том, что они используют клиентов, предавая важнейшие ценности нашей профессии. А клиенты чаще всего молча отворачиваются от представителей нашей профессии, потому что изменить ничего нельзя, а думать об этом и пробовать искать другого профессионала слишком больно.

Мысль о том, что среди психологов встречаются такие отвратительные специалисты, застряла у меня в голове, как заноза. Я невольно начала обращать внимание на похожие истории, и жизнь, словно отвечая на немой вопрос, начала постепенно снимать пелену с моих глаз в отношении реальной жизни…

Глава 2. Эзотерический конфликт

Мы встретились с Настей в кафе. Она была моей подругой уже много лет. Лёгкая, смешливая, говорливая, она готова была поддержать любую тему разговора. Не то, чтобы у неё на всё имелось своё мнение, скорее, у неё на всё была припасена своя история.

Мы болтали о работе, и я рассказала ей о том, как читала работы студентов, и что нахожусь в экзистенциальном ужасе от происходящего.

Настя рассмеялась.

— Идеалистка ты, Ира. Это ж нормально, в каждой профессии полно тех, кто не умеет работать, а потому делает дело как попало. Среди строителей полно тех, кто не умеет строить, среди ремонтников — делать ремонт, среди врачей полно тех, кто ставит диагноз по Интернету, а среди учителей полно тех, кто терпеть не может детей. Почему ты решила, что среди психологов что-то иначе?

— Не знаю. Может, я и правда идеалистка. Хочется, чтобы в психологию шли по большой любви к людям, чтобы старались помогать, а не навредить. И ещё хочется, чтобы эзотерики не прикидывались психологами.

— Ну, ты махнула! А кем им прикидываться?

— Никем им не прикидываться! Это философское, духовное, в некотором смысле религиозное (хотя точнее сказать мистическое) учение, вот пусть в своей нише и сидят.

— Да кто ж им денежки понесёт, если они скажут, что они философы? А они, хоть и высокодуховные мистики, а тоже кушать хотят!

Настя была права. Всё это звучало смешно, но меня накрыла волна тоски и беспомощности. Естественно, это сразу отразилось на моём лице.

— Да ладно, что ты воспечалилась? — встрепенулась Настя. — А хочешь, я тебе расскажу страшную историю об одном эзотерике? В коллекцию?

Настя была мастером рассказывать истории. А у меня поднялось странное мазохистически окрашенное желание «повариться» в этой теме ещё некоторое время.

— Жги! — ответила я.

Настя глубоко вдохнула и начала свой рассказ.

— Ты же помнишь, у меня был сосед, Борис, с которым мы некоторое время вместе гуляли с собаками? Симпатичный такой?

— Помню. Гуляли? Уже не гуляете?

— Нет. И, как оказалось, надо было раньше начинать ходить другими дорожками, но давай по порядку.

Ты знаешь, что я крайне либеральный к чужим верованиям человек. Я очень давно научилась держать рот закрытым в отношении убеждений других людей. Поэтому, когда он торжественно объявил, что он занимается духовной психологией и антропософией с опорой на труды великого Рудольфа Штейнера, я кивнула и промолчала.

И, надо сказать, ошибочно думать, что, если ты не знаешь каких-то фамилий или направлений психологии, а человек, их исповедующий, кажется адекватным, то, наверное, это и само направление вполне адекватное. Это теперь я понимаю, что нужно было бежать в другую сторону, параллельно читая в Интернете об этом Штейнере, но я же просто гуляла с собакой, и ничего не предвещало беды…

Второй раз я должна была бежать, когда он объяснял мне, почему сексуальные связи до брака с точки зрения Библии — это «мерзость в глазах Господа». А сам идёт весь такой, «глаза гордые», прям как из притчи Соломона, где описаны эти самые глаза, представляющие собой одно из семи, чего ненавидит Господь. Но я иду, молчу, ты меня знаешь: я женщина скромная, бегаю медленно, спорить с Библией не собираюсь.

Потом стало ещё веселей. Он начал мне рассказывать, что люди скоро перестанут делиться по половому признаку и рожать детей. Мужчины и женщины уйдут в прошлое.

— А откуда новые люди возьмутся?

— А это — главная интрига! Внимание! Люди будут выговаривать потомство голосом!

Я открыла рот и ошарашенно замерла в ожидании продолжения рассказа.

— Тут-то я, конечно, этого Штейнера загуглила.

— И что нашла?

— Погоди, интригу сломаешь!

— Там ещё интрига есть?

— Ага, имеется. Наконец, состоялся наш последний, четвёртый разговор. Боря тогда в ходе своей длинной проповеди сказал, что великий Штейнер, с опорой на религиозные трактаты, доказал, что люди всегда были на Земле, ещё до динозавров и даже до первых микроорганизмов. Людей вместе с планетой создал Бог, просто изначально они были газообразной формы.

— Какой формы? — я поперхнулась.

— Га-зо-об-раз-ной! — торжественно по слогам произнесла Настя.

Меня сразил приступ гогота. Я немного перевела дух и уточнила:

— На какие трактаты, говоришь, он опирался?

— На все доступные, говорю же! — Настя и сама вытирала слезы от смеха.

— А ты ему что ответила? — Настя была глубоко убеждённым историком, обожала свою профессию и, наверняка, знала, что ответить.

— Я, конечно, не выдержала, вспылила. Я ему сказала: «Знаешь, я, обучаясь на историческом факультете, прочитала все основные религиозные трактаты — Библию, Коран, Веды, Трипитаку и Авесту. Нет в них ничего подобного!» Он мне: «Есть!» А я ему: «Если ты найдёшь хоть в одном из них указание на то, что люди изначально были газообразны, я клянусь, что прочитаю все 800 томов твоего Штейнера! Но ты не найдёшь, потому что Штейнер просто шизофреник!»

— 800 томов? Серьёзно?

— Да! Ты же помнишь, я его уже к тому моменту загуглила. Оказалось — очень плодовитый мыслитель!

— А Боря тебе что ответил?

— Он парировал весьма красиво: «А твой Сталин — психопат!»

Я снова закатилась:

— Настя, это «туше»! А Сталин-то почему твоим стал?

— Потому что гладиолус, ясно же! — смеялась Настя.

Мы немного отдышались. Несмотря на то, что мы старались смеяться тихо, люди с соседних столиков косились на нас.

— И что было дальше?

— Ничего, больше мы не виделись.

— А при чем здесь моя коллекция историй?

— Ну как же. Боря всё это считал духовной психологией.

— Но духовная психология вообще же не про это! Не про газообразных людей, размножающихся голосом!

— Это у тебя «не про это». Ибо далека ты, Ира, от народа!

Настя легко разряжала мои дурные настроения. Я шла домой пешком, с приятным послевкусием от встречи, но довольно грустными мыслями в голове.

Я ничего не имею против эзотерики, каждому своё. Я не люблю смешение жанров и слепую веру во что бы то ни было. Я бы и слепой веры в психологию не одобрила: переломы, например, лечатся гипсом, а не самовнушением, вот и весь разговор. Мы можем очень верить в психологию и силу психического самовосстановления, но гипс тоже наложите, пожалуйста, если перелом уже имеется.

Тем не менее, мне стало любопытно, что это за великий представитель духовной психологии, Штейнер. Я залезла в Интернет и честно прочитала какую-то статью Штейнера.

Он пишет наукообразно, упоминает всех, кого можно и нельзя, от Аристотеля до Канта, от Кришны до Иисуса. И каждая (каждая!!!) его ссылка — ложь. Да, я не поленилась проверить их всё — сплошное враньё. Ни Кант, ни Аристотель, ни Иисус, ни Кришна ничего не говорили из того, на что ссылается великий духовный учитель. От этого мне стало ещё грустнее: люди годами читают его труды, вероятно, кто-то прочёл все 800 штук, но они не находят времени проверить ссылки Штейнера на подлинность.

Почему об эзотерике говорят много, а оспаривают её мало? Наверное, потому что у антропософии Штейнера тысячи поклонников. Вероятно, каждый, кто будет говорить о его фальшивости, наживёт множество врагов.

Но мне трудно промолчать. Я слишком уверена в том, что раз уж нам выдали мозг, им нужно пользоваться. Хотя бы проверять ссылки, когда увлекаешься чем-то, и ориентироваться на реалистичность рассказов.

Поднимаясь по лестнице своего подъезда, я думала о том, что в моём психологическом центре будут только настоящие психологи, с приличным образованием, вооружённые научными теориями и методами, склонные размышлять над происходящим, а не придумывать псевдонаучные объяснения. Мой маленький центр, открытый полгода назад, сегодня готов к новым лицам. Что ж, я буду тщательнейшим образом выбирать каждого специалиста и добьюсь того, чтобы я могла с гордостью говорить о том, что в моём центре работают только отличные профессионалы!

Глава 3. Испытание собеседованиями

Я сидела в ожидании двух соискателей на вакансии взрослого и детского психологов. Я была напряжена и насторожена. Я поклялась себе, что эти двое — последние, с кем я проведу собеседования в текущей жизни. Я больше не могла. Оставалось 10 минут до прихода первого человека из «последних» двоих, и воспоминания об ужасных диалогах последних месяцев накатывали друг за другом…

Около полугода назад я приняла решение, что мой центр уже готов принять в свои тёплые ручки новых специалистов. Я очень ждала этой возможности. Почему ждала? Потому что я была уверена, что набрать специалистов не трудно. Ежегодно только в Новосибирске несколько вузов выпускает более 500 психологов. Среди них определённо должны быть те, кому интересна профессия (иначе, зачем они доучились?), должны быть умные (иначе, как они написали диплом?), а также должны быть те, которые любят людей (иначе, зачем они пошли в помогающую профессию?).

Когда я открывала центр, я, «наивная чукотская девочка», боялась, что меня ждут проблемы с набором клиентов — центр молодой, неизвестный; я тоже не знаменитость; денег на большую рекламную компанию нет (на маленькую, впрочем, тоже); рынок переполнен как хорошими психологами, так и «инфоцыганами»… Но клиенты шли: нас находили, читали наши соцсети, определялись, к кому хотят попасть, ждали очереди, рекомендовали нас своим знакомым. Центр креп и разрастался…

«А с набором специалистов, — думала я тогда, — проблем не будет. Вон их сколько — ещё выбирать придётся». Поэтому, когда, наконец, появилась возможность принять новых коллег в наш центр (клиентов стало достаточно, чтобы обеспечить хотя бы небольшим количеством работы нескольких специалистов), я жизнерадостно начала искать психологов. Я раскинула пару объявлений, написала у себя в соцсетях о вакансии, рассказала всем знакомым психологам, что появилась возможность работать в центре, и понеслось… Если бы я знала, что меня ждёт, я бы ни за какие коврижки не начинала данные мероприятия…

На одно из первых собеседований пришла женщина, приятно одетая, с симпатичным резюме и вполне добрым лицом. Я выслушала её рассказ о себе и попросила представить любой успешный случай из ее практики. Она начала: «Ко мне обратилась женщина, потому что у нее были различные сложности в жизни. Она пережила развод, была трудоголиком и чувствовала себя очень уставшей. Мне удалось помочь ей за одну сессию. Всё». Я ошалело уставилась на психолога. Во-первых, в её описании клиента не было ни капли человеческого. К формулировке «трудоголик, переживший развод» подойдёт, наверное, половина трудоспособного человечества. Где личность человека? Что именно болит? Почему развелась? Каковы отношения клиента с миром и самой собой? Почему трудоголит, в конце концов?

Немного поразмыслив, я спросила:

— А как именно вы ей помогли? — Я надеялась, что в её подходе к работе найду ответы на все свои вопросы. Может же быть, что человек растерялся на собеседовании, ушёл в абстракцию, чтобы было не так страшно, поэтому не говорит, что и как делал.

— Я с ней поговорила, — оживилась психолог. — Я объяснила ей, что её поведение невротично и истерично, что она должна собрать волю в кулак, взять себя в руки, прекратить ныть и начать радоваться жизни. Она спросила меня, как ей это сделать, и я ей поясняла: ты сама всё это организовала, сама и исправишь, нужно просто отстать от себя и начать радоваться жизни.

Я медленно подняла свою челюсть с груди и вкатила в орбиты оба глаза.

— Больше она не пришла? — почему-то спросила я.

— Да, больше не пришла, я помогла ей за одну сессию, — гордо подтвердила психолог.

«Как замечательно, что больше она не пришла, — подумала я, наполняясь сочувствием и уважением к разумности клиентки. — Видимо, быстро поняла, что с этим специалистом каши не сваришь». Я глубоко вздохнула, попросила саму себя: «Ира, пожалуйста, будь вежлива». Через пару секунд размышлений я заключила вслух: «К сожалению, ваш подход к работе принципиально отличается от того, что мы делаем в центре. Думаю, вам нужно искать сообщество, с которым вы будете говорить на одном языке. В нашем коллективе вам будет сложно».

Другая психолог на собеседовании привела несколько случаев. Когда я спрашивала, в чем проблема у данного конкретного клиента, она неизменно отвечала, глядя на меня честными глазами: «У этого клиента проблема в его маме».

«Бедная твоя мама, — подумала я после нескольких попыток разнообразить наш диалог, — тебе бы самой с ней разобраться, а не психологом устраиваться». Я спросила её о собственной терапии, которой, конечно, не оказалось.

«Скажи то, что ты хочешь сказать, только в социально приемлемой форме», — напомнила я сама себе. Я отправила её со словами: «В нашем центре все психологи обязаны пройти собственную терапию. Приходите после её окончания, поговорим ещё раз».

Ещё одна женщина на собеседовании, совершенно не стесняясь, призналась:

— Я обычно работаю с клиентами на личном примере.

— Это как? — не поняла я.

— Это значит, что я рассказываю примеры из своей личной и профессиональной жизни, чтобы у клиента был пример, как надо действовать. Клиенты живут неправильно, потому что их родители не дали им нужного образца. А я его даю.

Сглотнув поток нецензурной лексики, я довольно язвительно спросила:

— А что по поводу вашего подхода говорит ваш супервизор?

— У меня нет супервизора, — отрезала эта звезда. — Супервизия — это форма выкачивания денег более опытными психологами из тех, кто ещё ничего не понимает. Я не хочу и не буду на них ходить. И уж тем более я не собираюсь тратить время на выслушивание других бездарных психологов, возомнивших себя суперпрофессионалами!

«Ира, помни, другие делают что хотят, а ты должна делать то, за что тебе потом не будет стыдно», — напутствовала я себя. Пожевав собственные щёки, я заключила:

— Знаете, у нас в центре для всех психологов обязательны супервизии. Но раз вы имеете принципиальную позицию по данному вопросу, вам не стоит к нам приходить.

Ещё один случай — психолог на собеседовании рассказывала, что она работает в рамках духовной психологии. Я знаю, что такое духовная психология, отношусь к ней весьма уважительно, но почему-то из уст этого персонажа слова «я практикую духовную психологию» звучали крайне подозрительно.

— Как именно проходят встречи с клиентами? — спросила я.

— Прежде всего, когда клиент приходит, я включаю расслабляющую музыку, укладываю его на диван, накрываю пледом и ставлю ему медитацию. Я обязательно зажигаю свечу у изголовья дивана и ухожу из кабинета. Через 40 минут я возвращаюсь. Если у клиента состоялась встреча с самим собой, мы просто молчим. Если клиент не смог встретиться со своей душой, у него рождаются вопросы, на которые я отвечаю.

Я даже не знала тогда, плакать мне или смеяться.

— А сколько стоит ваша консультация? — невпопад спросила я.

— Пять тысяч рублей, — спокойно ответила она.

Я нервно сглотнула. «Держи лицо», — упрекнула я себя за поднявшуюся эмоцию.

— Вы знаете, вам у нас будет невыгодно работать. Цены определяются мной, и они значительно ниже, поэтому, вам не стоит к нам идти.

Ещё одна психолог впечатлила меня рассуждениями о клиентке, недовольной отношениями с партнёром:

— Я всячески настаивала, чтобы она смирилась и осталась в отношениях.

— Зачем? — удивилась я.

— Затем, что ей уже 32, ей замуж пора, а она выбирает. Пусть уже цепляется хоть за этот вариант, может, это последний ухажёр в её жизни.

Я мгновенно вспомнила недавно выскочившую замуж бабушку моей подружки, помотала головой, отгоняя видение, и заключила:

— Ваш подход очень далёк от того, что я привыкла наблюдать у своих специалистов. К сожалению, вам будет сложно в моём коллективе.

Ещё одна психолог почти проскочила в мой центр, поскольку казалась вполне разумной взрослой женщиной, опытной, спокойной и приятной. Я уже почти поверила, что мне повезло, как вдруг, внезапно для самой себя, я спросила:

— А как вы относитесь к эзотерике?

Ляпнула и осеклась: «Подумает, что у меня эзотерический центр, вот позору-то будет!».

— Очень хорошо отношусь, — радостно ответила психолог.

Я мысленно расслабилась и поставила жирную точку в нашем разговоре, а она продолжила:

— Я считаю, что большинство проблем в этой жизни тянется у нас из прошлых жизней.

Я не удержалась:

— И как работать с проблемами из прошлых жизней?

Она спокойно пояснила:

— Через тело, конечно. Все проблемы остаются в теле.

«Вот так смесь из верований, — почти с восторгом подумала я. — Как говорит одна моя подруга — каша, мёд, дерьмо и пчёлы». Ладно, я могу понять, как отдельную мысль, что все проблемы живут в теле. Я даже могу понять, как локальный тезис, что что-то там тянется из прошлых жизней. Но как проблемы из прошлых жизней оказываются в теле, выданном мне в этой жизни, я не понимаю. Тут моя логика ломается полностью. Ибо если проблемы тянутся из прошлых жизней, они должны цепляться к бессмертной душе, а не к смертному телу. Или как? Ладно, видимо, есть вещи, которые «не моего ума дело». Я вежливо объяснила женщине, что я крайне консервативный, наукоориентированный психолог и набираю такую же консервативную команду, и мы тепло распрощались.

Следующая психолог заключила своё повествование о клиентах такими словами:

— Я работаю уже полгода и поняла, что у большинства клиентов нет никаких проблем. Чаще всего у них надуманные, необоснованные тревоги. Я им это объясняю и отправляю. Зачем позволять людям занимать моё время, если у них нет настоящих проблем.

«Впечатляюще, конечно, — подумала я. — Но будь корректна, Ира, умоляю, будь корректна!»

— У нас в центре психологи ориентированы на долгосрочную помощь людям, — заключила я, — поэтому, боюсь, мы используем слишком разные подходы к работе.

Ещё одну даму я даже слушать толком не стала. В смысле, я, конечно, сидела, кивала, но занималась исключительно тем, что любовалась её внешним видом: юбка короткая, блузка на одной пуговице, волосы растрепаны. У неё упала ручка, и она подняла её следующим образом: встала со стула, повернулась ко мне спиной, нагнулась, выпятив свою филейную часть, изящно сверкнула нижним бельём и села обратно, раскрасневшись и весело поправляя волосы. «Пожалуй, если бы я была мужиком, я бы её взяла. Но не психологом, а секретаршей, чтобы всё было, как в анекдотах», — подумала я и отправила её на вольные хлеба в связи с недостатком профессионального опыта…

Самым печальным зрелищем была психолог, которая утверждала, что работает исключительно с депрессиями. Даже если закрыть глаза на то, что это территория психиатров и психотерапевтов, и представить, что девушка просто не понимает терминологии, оставалась одна проблема: она сама явно находилась в состоянии «лучше бы я померла ещё вчера». «Боже упаси попасть к тебе в трудный период, — думала я, глядя, как она вяло перечисляет свои заслуги и бесцветно выговаривает описание своих планов на жизнь. — Даже если в целом не собирался, после разговора с тобой точно захочешь суициднуться». Я не стала с ней церемониться. Сказала, что очень сочувствую и надеюсь, что она решится сама обратиться за помощью…

И такого рода приключения длились уже примерно полгода. С момента, как я приступила к поиску специалистов, я провела около 50 собеседований. Я измоталась. Психологи приходят, хотят работать в частной практике, хотят денег и славы, и это понятно. Но: претендуешь — соответствуй! А со вторым у них получается не очень. Результат у меня был нулевой — я не приняла на работу ни одного нового специалиста.

И вот мне предстоят последние две встречи, согласно моему договору с самой собой. В эти последние минуты перед собеседованием крутились унылые мысли: «Какая несправедливость. Пишут сотни текстов на тему, как успешно проходить собеседование, и ни одного толкового ответа на вопрос, что делать, если претендент на должность несёт откровенную чушь. Интуитивно понятно, что употреблять нецензурный словарный запас невежливо. Также ясно, что не матерные, но обидные слова, описывающие состояние интеллекта и совести претендента, использовать приличные люди тоже не должны. Но как же тяжело отказать вежливо, когда в голове пульсирует: „Уходи срочно и быстро из моего центра, а лучше из профессии!“ Спасибо моему предыдущему месту работы, оно научило меня держать доброжелательную мину в любой ситуации (у людей это называется „лицемерить“). Радует, что сегодня этот навык в моей жизни практически не востребован, за исключением собеседований, конечно».

Девушка пришла без опозданий. Добрый знак. Я отогнала мрачные мысли и максимально настроилась на добродушный лад. Вдруг сегодня, наконец, повезёт?

Разговор начался многообещающе — брюнетка, возраст 32 года, образование высшее, училась в приличном вузе. Пока всё отлично. Начала практиковать полгода назад. Ничего, опыт — дело наживное. По традиции спросила её, в какой школе она работает. Она ответила: «гештальт». Замечательно. Даже в школах разбирается.

Как обычно, попросила представить успешный случай из её опыта терапии: с чем человек пришёл, что она делала, чем всё кончилось. Оказалось, случай у неё пока только один, и он ещё не окончен. Странно, за полгода один клиент? Ну, ладно, бывает, не страшно.

— Как у вас проходят встречи? — спросила я, удобнее устраиваясь на кресле.

— Обычно я помогаю моему клиенту сформулировать его боль. Затем, я прошу представить, что его боль сидит на стуле напротив, и предлагаю поговорить с этой болью.

Я удивилась. Приём этот я, конечно, знаю, вполне рабочий. Мне он за десять лет практики раза три пригодился. А она говорит, что использует его регулярно. Зачем? Почему? Ладно, нужно сначала разобраться, потом делать выводы.

— А бывают случаи, когда вы используете другие методы? — уточнила я на всякий случай.

— Пока не было. Этот способ очень нам помогает.

Я подумала: «Может, дело в клиенте? Хорошо откликается на этот подход, вот она и применяет его каждый раз? Надо выяснить».

— А что будете делать, если придёт мама подростка? — спросила я, надеясь понять, как она будет работать с другим человеком, как выяснит, что у человека за вопрос, какие приемы и методы применит.

— Я попрошу её представить, что подросток сидит на стуле напротив, и предложу поговорить с ним.

Я озадачилась, но ещё не сдалась.

— А если придёт семейная пара?

— Я попрошу представить их конфликт на стуле напротив…

Похоже, она готова кого угодно на стул посадить! Я не выдержала:

— А если ребёнок придёт? — это, конечно, уже провокация. Ребенка-то не усадишь напротив стула!

— Я с детьми не работаю.

«Удобненько», — грустно подумала я.

Я — человек с достаточно развитым воображением. В моей голове часто возникают объёмные красочные образы, помимо моего желания что-либо представлять. Вот и в этот раз я представила, как человек пришёл к ней на терапию, ходит уже целый год два раза в неделю и всё это время говорит со стулом. «Пришёл с неврозом, ушёл с шизофренией», — мрачно заключила я у себя в голове.

Я решила, что больше о клиентах с ней говорить не хочу, а времени мы провели мало. Человек ехал, морально готовился, надо хоть полчаса ей уделить.

— Почему решили идти в частную практику? — спросила я.

— Я сейчас работаю в государственном центре. Там очень мало платят, я чувствую, что мой час стоит дороже. Все-таки, у меня уже полгода опыта практики.

Я уставилась на неё как баран на новые ворота. Серьёзно? Полгода практики, и ты стала дорого стоить? Я первые три года практики вообще не чувствовала, что стою денег, работала себе тихонечко и о деньгах не думала. Я, как и она, начинала в государственном учреждении, в зарплату были включены три консультации в неделю, а остальные четырнадцать часов я работала тайком, по собственной инициативе, бесплатно, то есть даром. Я была рада, что у меня есть возможность «набить руку», разобраться в работе, освоить профессию. Я очень боялась сделать глупость и думала — если ошибусь, так хоть народ за это денег не платил, не так стыдно будет…

Впрочем, что-то я разошлась. Она не я, да и времена сейчас другие. Подведем итоги собеседования. В теории она что-то понимает, в практике — не особо. Кроме бесед со стульями, ничем не владеет. Я, в целом, не против разговора со стулом, метод крутой, но не единственный же!

«К сожалению, у вас пока недостаточно опыта для нашего центра. Вам нужно расширять набор методов и набираться опыта», — заключила я и отпустила её. Тридцать минут досидеть у меня не получилось.

Глядя, как она одевается и уходит, я слушала внутренний голос, который начал говорить в режиме детских страшилок: «В чёрном-пречёрном городе, по чёрным-пречёрным улицам, между чёрными-пречёрными домами ходит чёрный-пречёрный психолог и ищет себе клиентов. А в руках у неё черный-пречёрный… СТУЛ!!!»

Уф! Я потрясла головой, чтобы снять с себя смешанное ощущение страха за клиентов и сарказма в сторону психологов. Ещё одно. Осталось всего одно собеседование — и баста! Всё закончится сегодня!

Вторая девушка пришла пробоваться на должность детского психолога. Как она нас нашла, я не поняла, через какие-то личные знакомства. Она принесла своё портфолио, весьма внушительное. Диплом бакалавра, диплом магистра, множество курсов повышения квалификации, опыт работы 3 года, член ППЛ, работает в гештальте. Я боялась радоваться, но радость поднималась. Неужели нормальные психологи существуют?

Девушка на собеседовании чувствовала себя достаточно комфортно: полностью уверена в себе, глаза не опускает, не краснеет, не ёрзает, говорит твёрдо и по делу. Мне это понравилось: такое спокойствие — признак уверенности в своём профессионализме. «Осталось прощупать, есть ли у неё профессионализм, в котором она уверена», — съязвила я мысленно и тут же сама себя приструнила — может, мне, наконец, повезло, а я тут иронизирую не по делу.

— Расскажите мне ваш успешный случай, — попросила я.

Она рассказала случай, состоящий из двух встреч, одна с мамой, вторая ребёнком. Рассказывала толково и понятно, но я напряглась. Зачем, презентуя свою работу на собеседовании, выбирать такой короткий случай? В такой короткой истории невозможно показать процесс, продемонстрировать свои сильные стороны как терапевта, «блеснуть чешуей», так сказать. Это же просто консультации, по большей части, сбор данных, за две встречи невозможно оказать реальную помощь семье. А семья, исходя из истории, очень нуждалась в помощи.

С другой стороны, может же быть так, что этот случай просто первым пришёл на ум. Я решила не спешить с выводами и попросила рассказать ещё случай. Она рассказала — одна встреча. Я попросила ещё один — снова случай из двух встреч. Это, конечно, странно, но в её интонации начало проявляться то, что меня напрягло куда сильнее её коротких случаев. Пока девушка говорила, всё больше расслабляясь, я начала слышать в её речах нотки осуждения в сторону родителей.

Это уже не шутка. Оценочное мышление недопустимо для психолога. Предъявить психологу, что он не выдерживает нейтральность, не проявляет эмпатию, что он скатывается в осуждение — серьёзное обвинение. Так недолго и психолога обидеть, и самой заглянуть в бездну под названием «нарушение профессиональной этики» (ведь беспочвенное осуждение коллеги тоже неэтично).

Надеясь, что ошибаюсь, с самой милой улыбкой, почти раздавая извинительные поклоны, я произнесла:

— Вы знаете, мне показалось, что у вас есть некоторое внутреннее мимолётное осуждение родителей. Как думаете?

Девушка припечатала:

— Да, конечно. Так они и виноваты.

Я захлебнулась. Всё ещё не веря своим ушам, сделала вторую попытку:

— Но ведь они пришли с бедой, привели ребёнка, переживают за него. Они тоже страдают, им самим, вероятно, в детстве было несладко.

Девушка отрезала:

— Нужно было сначала с собой разобраться, а потом рожать.

И тут меня захлестнула ярость. Люди пришли, потому что им больно, просят помощи, а получают осуждение. И от кого — от человека помогающей профессии! Вот оно — реальное основание её уверенности в себе: бетонная голова и пустая душа. В голове крутилась только одно: «Ира, главное помни: ты директор центра, серьёзный и умный человек! Пожалуйста, не хами! Умоляю, будь вежлива, несмотря ни на что!». Я смогла — удержала фальшивую улыбку. Не могу же я сказать чужому человеку: «Иди со своими детскими обидами разберись, а потом уже топай в профессию. И вообще, лучше бы тебя не рожали, пока с проблемами не разобрались».

Я стиснула зубы и перевела тему:

— Почему вы решили рассказать такие короткие случаи?

— Потому что я — психолог-консультант.

— И что это значит?

— Это значит, что я не работаю, как терапевт. Я консультирую, а если людям нужна терапия, я отправляю их к коллегам.

Эта волшебная фраза стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения: «К тебе приходят люди за помощью, а ты берёшь деньги и просто выписываешь обвинительный приговор! Увы, не уберегу и тебя от оценочного суждения: да ты вообще не психолог, солнце моё, ты — низкопробный судья!».

Мы, психологи, постоянно имеем дело со страданием. Мы обязаны находить место в сердце для каждого участника истории. Даже о самых жестоких родителях мы однажды говорим клиенту: «ты имеешь право скучать по ним, ты имеешь право любить их». А уж если люди сами пришли спасать себя и свою семью — в чём их можно упрекнуть?..

Больше притворяться хорошей я не могла. Я резко перестала улыбаться, встала и отчеканила: «Я не могу вас взять, мы не сработаемся». Нисколько не расстроившись, она ответила: «Я тоже так думаю».

Она ушла, а я вспомнила, какой приятной она выглядела вначале. Фантазия нарисовала картинку: её кто-то спрашивает, знает ли она центр «Ирис»? А она, молодой, умный, приятный психолог, отвечает: «Да, знаю. Общалась с директором, совершенно неадекватная тётка».

Что ж, если такое случится, то всё по заслугам. Я действительно повела себя не слишком вежливо и не очень адекватно. Даже несправедливо, что тётенька, работающая через прошлые жизни, не получила от меня негативной реакции, а эта девушка — получила. Когда я думаю, почему именно на ней я сорвалась, я вижу две основные причины. Первая — она была крайняя в списке. Нервы были на исходе, а она была моей последней надеждой, а значит, самым сильным разочарованием. Вторая причина — она казалась такой нормальной, что я на секунду поверила, что мы профессионально близки. Странно, но я ощутила чувство, схожее с тем, которое испытываешь от предательства близкого человека. Такая специфическая боль…

Впрочем, за этот небольшой срыв я себя довольно быстро простила. У меня была более важная проблема: я не справилась с набором специалистов. Более того, я больше ни за какие коврижки не хотела браться за эту задачу. Что же делать? Центру нужно расти, специалисты должны появляться. Где их брать?

Я видела только один выход: нужно выращивать специалистов самим. Выращивание специалиста занимает около 3—5 лет, это я понимала по своей истории становления. Другими словами, растить специалистов долго и трудозатратно, поэтому большого энтузиазма эта идея у меня не вызывала. Воодушевляло лишь то, что это избавит меня от необходимости проводить ненавистные собеседования, а также я точно не буду краснеть за свой центр, ведь пока растишь человека, прекрасно видишь, как он идёт, что делает и что из себя представляет как специалист на каждом этапе.

Таким образом, решение самостоятельно растить психологов было принято из очень странных и субъективных оснований — отчаяние после собеседований и страх стыда за результаты трудов моих будущих сотрудников. И с чего, интересно, люди начинают такое дело?

Глава 4. Умные, красивые и с совестью

Собственно, с вопроса о том, что нужно делать, чтобы в моём центре были психологи, за которых мне не было бы стыдно (а ещё лучше, чтобы я могла ими гордиться), и начался процесс создания условий для их роста.

Как выращивать своих специалистов — очень сложный вопрос, требующий понимания как внутреннего содержания этого процесса, так и его внешней организации.

К слову, меня довольно слабо интересовала внешняя организация дела. Я понимала: как только оформится внутреннее содержание, упаковать идею я смогу достаточно быстро. Мне нужно детально разобраться, кого я к себе зову и что именно я предлагаю людям, а форма — это лишь вопрос передачи послания, донесения информации. Обычно у меня не бывает проблем с коммуникацией, так что здесь я за себя спокойна, идею донесу.

Вопрос, который казался мне неподъёмным — содержание. Оно должно максимально точно соответствовать тому, что я хочу видеть в специалисте своего центра.

Самый простой (и, к сожалению, нисколько не приближавший меня к окончанию размышлений) ответ — я хочу видеть у психологов своего центра высокий профессионализм.

Звучит красиво и внушительно, но что конкретно это означает? Что входит в понятие «профессиональный психолог»? Как только мы задаём этот вопрос, мы сразу тонем в массе статей, исследований и мнений. Умнейшие люди страны и мира бьются над этим вопросом, делая акцент на тех или иных качествах профессионала. Одни говорят об интеллектуальных качествах человека (логическое, творческое, критическое, аналитическое и интуитивное мышление); другие сосредотачиваются на волевых качествах личности (выдержка, настойчивость, целеустремлённость, самостоятельность терпеливость); третьи концентрируются на высокой мотивации специалиста (желание приносить пользу людям, интерес к профессии, стремление понять себя и другого); четвёртые считают самым важным личные качества психолога (наблюдательность, тактичность, ответственность, стрессоустойчивость, умение успокаивать, сопереживать и хранить секреты), пятые настаивают на конкретных знаниях, умениях, навыках и компетенциях профессионала.

Я не назвала даже малую часть того, что рассматривают учёные, руководители психологических центров и супервизоры со стажем, но ясно одно: было бы просто отлично, если бы существовали психологи, у которых имеются все необходимые качества. Представьте: в одном психологическом центре целый набор идеальных психологов: в высшей мере обладающие всеми видами интеллекта, волевые, высокоморальные или даже высокодуховные личности, ориентированные исключительно на помощь людям, тонкие, тактичные, ответственные, стрессоустойчивые, эмоционально стабильные, эмпатичные, всё знающие и умеющие.

Уверена, такой центр разорился бы в первые полгода работы. Клиенты просто не смогли бы выбрать, к кому им идти, потому что все эти идеальные психологи были бы одинаково невзрачными. Честно говоря, дрожь пробирает от этой фантазии.

Клиенты выбирают себе психологов согласно своим бессознательным установкам (так же неслучайно мы выбираем друзей или партнёров). Разглядывая фотографии психологов на сайте, они выбирают того, кто их «цепляет» — и это начало пути. Психологи просто обязаны быть разными — несколько прохладными или очень тёплыми, стремительными или размеренными, спокойными или весёлыми, с развитой интуицией и железной логикой. Идеальный психолог — это беспечная фантазия инфантильного клиента и кошмарный сон зрелого руководителя центра.

Правда заключается в том, что у каждого человека (а психологи тоже люди) есть свои слабые места, над которыми он некоторое время (а иногда и всю свою жизнь) работает. Такие особенности мы охраняем и прячем, всячески опасаясь, что кто-то их увидит и обидно укажет на нашу слабость.

С другой стороны, у каждого человека (повторюсь, и у психолога тоже), есть сильные качества, которые он всячески демонстрирует и жизнерадостно эксплуатирует, иногда пытаясь применить даже там, где они не применимы.

Например, есть два психолога, Серёжа и Валера. У Серёжи сильно развита воля, он спокойно держат сеттинг, без проблем начинает и заканчивает сессию вовремя. А Валера имеет слабую волевую регуляцию, ему тяжело удерживать временные рамки, поэтому он всё время норовит пораньше начать и попозже закончить, объясняя это своей сильной эмпатией и печальным состоянием клиента.

Сережа не думает о своей воле, просто применяет её, а Валера вынужден концентрироваться на сеттинге, держать в сознании, что сессия не бесконечна, совершая волевое усилие. Серёжа пользуется своим сильным качеством, не задумываясь, а Валера работает над своей проблемой со временем, тем самым прокачивая свою волевую мышцу.

С другой стороны, Серёжа, который обладает сильным интеллектом и логикой, очень эффективен в психотерапевтической работе, пока дело не доходит до проживания психотравм. Сейчас, когда нужно просто закрыть рот и разделить с клиентом его боль, Серёжа теряется, потому что не может найти нужных слов и «правильно» завершить эту работу. Логика прекрасна, но нужна не всегда и не везде, впрочем, как и эмпатия.

Вывод прост: психологи должны быть разными, со своими особенностями, историями, жизненным опытом, стилем работы, способные понять и принять разных клиентов. Но что-то у них должно быть общее, собственно, то, из-за чего мне не стыдно было бы ими хвастаться. Те самые очень разные Серёжа и Валера должны обладать некими общими признаками, благодаря которым я могла бы сказать: «Славные психологи эти парни, хотя и очень разные!»

Так начался долгий и мучительный поиск такой комбинации профессиональных качеств, которая меня устроила бы. Я читала и думала, писала бесконечные списки, вычёркивала и дописывала разные пункты. Любая комбинация профессиональных и личностных качеств будущего психолога моего центра меня не устраивала: одни комбинации казались мне недостаточными, другие бессмысленными, третьи излишними.

К тому же, во время поисков я пришла к очень печальному выводу: большинство качеств, важных для работы психологом, можно и нужно развивать только находясь в профессии, в процессе работы. Например, получил Серёжа от супевизора пару раз неприятный выговор за то, что мало сочувствовал — начал эмпатию свою призывать из глубин психики. А Валера выслушал, какой он не молодец, что не заканчивает вовремя, перегружает клиента и триггерит его психотравмы — сразу как-то свою волю взбодрил. Идут потом вместе до метро после супервизии, думают каждый о своём, но вывод у них рождается одинаковый — «надо это всё учесть, а то огребать больше не хочется». Как можно было заставить Серёжу думать об эмпатии, а Валеру о воле, пока на кону не стояло благополучие клиента? Я думаю, что никак. А во время профессиональной деятельности вариантов нет — то, что слабо развито, мешает работать.

Получается, у психолога в начале профессиональной деятельности должны быть не все возможные качества, а несколько самых важных, своеобразные «базовые настройки», позволяющие развить другие способности и обрести собственный почерк. И эти качества должны быть конкретны, чтобы их можно было «пощупать».

Мы, как психологи, можем «пощупать» многое: у нас есть профессиональные инструменты, позволяющие выявить большинство качеств личности благодаря хорошим тестам. В этой области мне вполне хватает знаний, я смогу подобрать нужные тесты, как только определюсь с набором качеств. Но! Фантазия о том, как я тестирую народ при приёме на работу или на курс подготовки, пахла тоской и болотной тиной по нескольким причинам.

Во-первых, обработка тестов занимает приличное количество времени, которого вечно не хватает, и которое жалко тратить на это механическое, не требующее включения мозга, занятие.

Во-вторых, по закону, человек проходит тесты только в добровольном порядке. Поэтому, заставлять никого нельзя, а делать прохождение тестов условием приёма к себе в центр — прямое нарушение законодательства.

А в-третьих, я помнила, как в юности, во время обучения, пройдя множество тестов, я довольно быстро начала понимать по вопросам теста, что конкретно он измеряет и как нужно отвечать, чтобы выглядеть посимпатичнее по результатам обработки. Помню, я так увлеклась обманом тестов, что потом мне приходилось делать усилие, чтобы отвечать «как есть», а не «как надо». Где доказательства, что другие психологи не делают то же самое? Они ведь тоже прошли за время обучения сотни тестов, и тоже могли научиться «обходить систему». Но даже если человек честен при заполнении опросника, само по себе это действие слишком сильно зависит от целей человека, наличия у него желания отвечать, состояния здоровья и прочих факторов. Поэтому давать тест профессиональному психологу, который пришёл на собеседование, несколько стрессует, но хочет проявить себя замечательным специалистом — максимально странная история.

Таким образом, «пощупать» нужные качества у психолога можно, но очень трудозатратно, малоэффективно и не слишком законно. А значит, искомые качества должны быть такими, чтобы их можно было бы пронаблюдать в обычной жизни, без применения тестов и прочих методик.

Промучившись несколько месяцев в попытке найти нужные мне показатели профессионализма в статьях и исследованиях, я официально призналась себе, что пора сдаваться. Я отчётливо ощутила, что поиск объективных и «правильных» показателей профессионализма психологов сведут меня в могилу раньше, чем я туда собиралась. Если я собираюсь жить дальше, я должна решительно послать объективность к черту! Вопрос нужно решать субъективно, без претензии на «правильность» и даже околонаучный подход. В конце концов, я обыкновенный человек, у меня свой субъективный взгляд на профессию, я подбираю в центр команду, которая должна будет мириться со мной как руководителем, соответственно — как смогу, так и решу. Что может случиться? Например, я действительно странненькая, но не вижу этого. Значит, подберу такую же странненькую команду; будет в Новосибирске странненький центр. Что ж поделать, не мы первые, не мы последние. Найдём таких же странненьких клиентов и будем жить дальше.

Осталось сформулировать тот самый субъективный взгляд. Это тоже была не самая простая задача — слишком много варилось в голове прочитанного и изученного. Но настал момент, о котором я долгое время никому не говорила, потому что было стыдно признаться, как именно я пришла к ответу. Однажды я просто села, настроилась на волну «максимальная_честность_с_самой_собой.FM» и спросила себя: «Ира, какими должны быть твои психологи?». Изнутри пришёл ответ: «умными и красивыми». Потом была секунда тишины и дополнение: «и с совестью».

В ответ на этот странный «инсайт» мгновенно включился внутренний критик, который долго, подробно и вкрадчиво объяснял мне: что я мыслю штампами; что слова, которые я употребляю, не имеют отношения к профессионализму и даже к психологии; что у меня психологический центр, а не модельное агентство, и красота тут ни при чем; что слово «ум» невозможно конкретизировать; что понятие «совесть», вероятно, существует только в рамках религиозных учений… Но я себя знаю: поднялась волна самокритики — я на верном пути. Такова уж моя структура психики.

С некоторым усилием я заставила ворчливый голос в моей голове замолчать, выписала на листочек три слова («ум», «красота», «совесть») и начала думать, как это должно выглядеть в контексте подбора профессиональных психологов. Расшифровка этих трёх слов для меня оказалась следующей:

— «умный» — любопытный, стремящийся на глубину, рефлексирующий, адекватный, психологически зрелый (умеет «любить и работать»);

— «красивый» — соответствует требованиям этики; работает на терапевтическую цель клиента; имеет понятную мотивацию к профессии; обладает самоконтролем; включён в отношения с клиентом; имеет безоценочное мышление;

— «имеет совесть» — чувствует, какой поступок будет «человеческим», даже если по конкретному решению нет чётких указаний в профессиональной этике.

Зрелое любопытство

Когда я представляю себе умного человека, это вовсе не всезнайка. Человек — «ходячая энциклопедия», вставляющий в каждое предложение доказательство своей развитой эрудиции, совершенно не кажется мне умным.

Я скорее посчитаю умным любопытного и находчивого человека, того, о котором говорят «у него живой ум». Это человек, который не столько знает, сколько хочет понять. Он копает и вникает, пока не разберётся; он крутится и исследует все возможные варианты, пока не найдёт решение. Он везде суёт свой нос: слушает о древних людях, читает о муравьях, застревает на видео про строение музыки, пробует лепить из глины и танцевать танго. Возможно, всё это ему не пригодится ни в жизни, ни в профессии, но его любопытство руководит им сильнее, чем рациональность. Когда любопытный человек выбирает профессию, его любопытство перерастает в глубокий интерес, граничащий с влюблённостью.

Психология безгранична, как океан. Как и в океане, в психологии можно плескаться у берега, идти по поверхности за горизонт или погружаться в глубины.

Плескаться у берега — это заниматься простой психологией, например, из года в год тестировать мотивацию к учёбе у пятиклашек или проводить адаптационные тренинги по шаблону. Нужна ли эта работа? Конечно. Она позволяет держать руку на пульсе современности — понимать, как работает школа, каково влияние современных тенденций на детей, как меняются возрастные нормы и стили родительского воспитания. Однако для выполнения такой работы нужен конкретный характер — желание активно присутствовать в социуме, иметь простые и понятные дела, стремление чувствовать себя причастным к чему-то большому, но без перегруза мозга и прочей психики. Я думаю, что психологи в учреждениях, где нужна только такая работа, либо молодые и только начинают вход в профессию, либо «легкие» люди, не стремящиеся заглянуть вглубь себя и другого. Ещё вариант — у них другие ценности (например, семья и дети), поэтому идти на глубину им некогда.

Идти по поверхности — это осваивать массу методов, пробовать множество школ, не погружаясь ни в одну из них. Этих психологов видно по их чудесному резюме: в нём масса пройденных курсов, тренингов и мастер-классов. Это, конечно, любопытные люди, но их любопытство мимолётно. Их я тоже обычно подозреваю в молодости, незрелости или лёгкости характера.

Любопытных зрелых людей глубина манит и притягивает. Глубина — это классический психоанализ и всё прекрасное, что из него выросло — аналитическая психология К. Г. Юнга, экзистенциальный психоанализ, гештальт-психология, гуманистическая психология и т. д.

Я люблю психоанализ. Он неоднозначен и сложен, он создан интеллектуалами для интеллектуалов. Быть психоаналитиком — значит, погружаться на подводной лодке до самых затонувших пиратских кораблей и глубоководных рыб. Конечно, практикующий психоаналитик остаётся способным «плескаться у берега», но это становится невыразимо скучным, когда он уже знает, что таит в себе глубина, как она завораживает и зовёт. Тот, кто исследовал затонувшие корабли, кормил акул и нырял за жемчугом, уже не хочет меньшего. А начинающий психолог, чтобы добраться до глубины, должен быть очень любопытен и смел. Мне в центре нужен именно такой — готовый погружаться и понимающий, что это погружение не имеет конца.

Рефлексия.

Следующее, что приходит мне в голову, когда я представляю умного человека, это рефлексия. Психолог должен понимать не только то, что делает другой человек, но и то, что делает он сам. Хороший психолог способен фиксировать и анализировать свои мысли и чувства, вычленять паттерны поведения, оценивать своё самочувствие, видеть особенности своего характера, направлять в нужное русло свои склонности, принимать свои личностные черты, понимать свои ценности, желания и мотивы. Без этого в нашей профессии невозможно развиваться, потому что мы развиваемся через обнаружение самих себя.

Например, клиент Вася очень часто смеётся в тех местах, где положено злиться, а проблема Васи в том, что он совершенно не способен защищать собственные границы. Раздражение от неадекватного смеха Васи возникает, если у меня есть похожая проблема — кто-то нарушает мои границы, а я этого не вижу или не воспринимаю серьёзно. Если у меня работает рефлексия, я могу обнаружить, где для меня актуален вопрос границ, и разобраться с этим на супервизии, собственной терапии или самостоятельно. В другой раз, когда Вася будет смеяться невпопад, я буду ему сочувствовать, а не раздражаться. Получается, благодаря рефлексии, я становлюсь более сильным профессионалом (раньше не могла спокойно выносить нарушение границ клиента — теперь могу).

Если же рефлексия спит, я начинаю избегать раздражающие меня разговоры с клиентом, бессознательно увожу клиента с опасной для меня темы или начинаю давать множество очень дельных советов. По-настоящему умный психолог имеет смелость рефлексировать то, что с ним происходит во время сессий, потому что знает: ошибки и трудности — это, хоть и неприятные, но точки роста.

Адекватность.

Ещё одно важное качество умного человека в моём представлении — адекватность. Адекватность — это способность оценивать, что происходит и вести себя соответственно имеющимся условиям. Грубо говоря, адекватный человек — это тот, который носит зимой теплую одежду, в автобусе не поёт, а в ресторане не спит. Более тонкие показатели адекватности, например, таковы: на просьбу о помощи человек реагирует согласием или отказом (но не агрессией, к примеру); на заботу человек отвечает благодарностью, на принятие реагирует расслаблением и т. д.

Применительно к работе в центре, адекватный психолог хорошо понимает иерархию — со старшими по званию не спорит, а вникает в суть и задаёт вопросы; младших поддерживает и опекает, а не обижает; с равными по статусу доброжелателен, приятельствует и помогает в трудную минуту, а не конкурирует или подставляет.

Во время работы с клиентом адекватный психолог решает вопросы клиента, а не свои. Он понимает, какие в нашей профессии строятся отношения с клиентами, не убегает от близости и не преступает черту. Всё это возможно, если человек не только адекватен, но и является психологически зрелым.

Психологическая зрелость.

Когда З. Фрейда спросили, что должен уметь взрослый (зрелый) человек, ожидая от него пространной лекции, он ответил просто и коротко: «Любить и работать». Что означает «любить» в отношении психолога? Это означает несколько вещей.

Во-первых, психолог должен быть способен видеть клиента как отдельный объект. Это довольно сложная и обширная мысль, если попытаться как следует в неё вникнуть, но мне не хочется слишком углубляться. Суть заключается в том, что мы, из-за различных особенностей детского развития, часто не можем воспринимать человека отдельно, мы воспринимаем другого как некоторое продолжение себя.

Как это может выглядеть. Например, у меня есть любимый человек, которому я приготовила ужин. Он пришёл с работы в дурном настроении, сел за стол, съел две ложки, сказал «невкусно» и удалился в комнату. Что будет со мной? Как минимум, у меня испортится настроение. В худшем случае я начну думать о том, что он, наверное, меня не любит или скоро разлюбит, потому что я плохая хозяйка.

В этой зарисовке высвечиваются две вещи, рассказывающие о моих проблемах с психологическими границами. Во-первых, я воспринимаю ужин не как отдельное блюдо, являющееся результатом моего труда, а чем-то, что является частью меня. Более того, эта часть меня может быть хорошей или плохой, за нее могут меня любить или не любить, она влияет на мою самооценку и настроение. Во-вторых, мой любимый человек так же не является отдельным объектом, он для меня — часть меня самой. Часть меня чем-то недовольна, следовательно, это я недовольна. А раз одна часть меня (любимый) недовольна другой частью меня (ужин), значит, я недовольна сама собой.

Конечно, подобные мысли не крутятся в голове, эти выводы остаются в бессознательном. На уровне реально происходящего всё просто: человек выплюнул мой ужин, я расстроилась и решила, что он меня не любит.

Если меня спросить, как связано его дурное настроение и любовь ко мне, я отвечу что-то вроде «я старалась, а он не оценил», но это объяснение — самообман. Правда заключается в том, что я не понимаю, каковы мои границы, поэтому, моя забота — это часть меня, приготовленный ужин — часть меня, любимый человек — часть меня. И эти части иногда ведут себя непредсказуемо и неприятно, что заставляет меня страдать.

Если бы с моими границами всё было в порядке, я бы на входе увидела кривое лицо партнера и произнесла: «Вижу, что настроение не очень. Тебя оставить в покое или побыть с тобой?» Вероятно, он бы выбрал «оставить в покое» (ведь он именно этого и добился в предыдущем варианте ситуации — задел меня, чтоб я к нему не лезла, и пошёл проводить время в одиночестве). Тогда я бы сказала ему: «Ужин в целом есть, как проголодаешься — говори, я погрею». Я бы смылась от него на кухню, он бы пошёл в комнату и сидел бы там до полного оголодания. Потом приплёлся бы и попросил погреть ужин. И теперь, проголодавшись как следует, он съел бы даже не самое удачное блюдо, а может, и рассказал бы, как прошёл день и кто испортил ему настроение.

Если бы я воспринимала партнера как отдельный объект, я бы понимала: его настроение — это результат каких-то ситуаций в его жизни; в таком настроении его лучше не трогать, он хочет побыть один; чтобы он пришёл в себя, его нужно будет покормить попозже и т. д. Самое главное — я бы хорошо понимала (скорее даже ощущала бы), что всё происходящее ко мне лично отношения не имеет, а моя задача — управиться с ситуацией максимально эффективно, чтобы домашняя атмосфера не пострадала.

Конечно, нельзя требовать, чтобы у психолога не было никаких проблем с границами, это просто невозможно. Люди не могут быть совершенны ни в одном вопросе. Но психолог должен уметь собирать волю в кулак и держать границы, пока он работает с клиентом — видеть клиента как отдельный объект и не принимать слова клиента на свой счёт.

Если клиент говорит «вы плохой психолог, я вам деньги ношу, а вы мне не помогаете», психолог не должен начинать плакать и извиняться (клиент — не часть психолога, он не должен влиять на профессиональную самооценку специалиста). Психолог должен спросить, с какого момента началось обесценивание нашей совместной работы, почему клиенту хочется покинуть психолога и как часто он таким способом рвёт отношения.

Видеть клиента как отдельный объект — это первое проявление зрелости психолога, позволяющее исследовать и понимать историю клиента, соблюдать границы и не ограничивать свободу клиента, а в конце терапии отпускать клиента в самостоятельное плавание.

Второй показатель готовности психолога любить клиента — психолог способен строить с клиентом глубокие, практически интимные отношения, включающие в себя безоценочное восприятие и безусловное принятие, но строго держать границу, запрещающую переходить в пласт реальных отношений.

«Любовь клиента и психолога — самая настоящая любовь, но без поступков и признаний». Не помню, кто это сказал, но более точного определения отношений с клиентом я не встречала. В конце терапии клиент уносит с собой опыт этой любви, словно ядро, которое можно облачать в разные одежды, получая разные виды любви: добавили заботу и воспитание — получили родительскую любовь к детям; добавили флирт и сексуальную близость — получили супружескую любовь; добавили ответственность и интерес — получили любовь к делу. Хорошая терапия наполняет клиента любовью к жизни в целом, а клиент уже самостоятельно решает, как он будет эту любовь распределять по сферам жизни.

В-третьих, психолог должен быть достаточно тёплым, чтобы клиент чувствовал себя важным и любимым на сессиях, но не настолько горячим, чтобы клиенту стало страшно сгореть от этой любви. Да, некоторых клиентов нам любить легко, некоторых сложно, но со всеми мы должны уметь регулировать силу своей привязанности: излишнюю теплоту сдерживать, недостаток теплоты усиливать за счёт ресурсов своей психики. Это позволяет клиенту получить настоящий опыт близости.

Ведь быть близкими в реальной жизни — это словно сидеть у костра. С одной стороны, каждый из тех, кто сидит у костра, должен время от времени подкидывать дровишки. С другой стороны, оба должны следить за своими ощущениями — каково мне сейчас, жарко, тепло или прохладно? Если жарко — нужно отодвинуться и немного охладиться, если холодно — придвинуться поближе. Ещё нюанс — нужно приглядывать за партнёром. Он кидает свои дровишки? Если я к нему прижимаюсь, он не начинает ли мучиться от духоты? Если я отодвигаюсь, он не покрывается ли инеем?

Если оба партнёра выполняют свою работу в близости, они считают, что они находятся в счастливых отношениях. Но чаще всего наши клиенты не научены этой работе. И печально то, что ей нельзя научиться по книгам или фильмам. Её можно освоить, только в реальной жизни. Отношения с психологом — то самое учебное поле, где клиент учится быть в близости, поддерживать её, не убегать и не бросаться в пламя.

Второй аспект психологической зрелости — «уметь работать» — это очень сложный и объёмный вопрос, но я постараюсь его максимально сократить. Сконцентрируемся на нескольких принципиальных для меня компонентах.

1. Работа — это целенаправленное действие.

Я терпеть не могу, когда психологи не могут сказать, над чем они работают с клиентами. Если психолог говорит что-то вроде «мы работаем над достижением состояния спокойствия, а также над доступностью внутренних ресурсов», я старательно сглатываю, чтобы не сплюнуть. Профессиональный психолог должен быть способен доступно изложить стратегическую цель и тактическую задачу психотерапии, над которой идёт работа в данный момент. Это не очень сложно, потому что цель вырастает из основного запроса клиента, а задача — из его актуального состояния. Конечно, начинающие психологи формулируют стратегию и тактику при помощи супервизора, но если они пришли работать, а не слушать интересные жизненные истории, им и самим важно понимать, что они с клиентом будут делать, над чем трудиться.

Нормальный психолог может объяснить, что происходит, хоть супервизору, хоть коллеге, хоть клиенту, который запутался в происходящем.

Например, рассказ психолога может выглядеть так: «Клиентка пришла с запросом „разобраться с отношениями“. Выяснилось, что её партнёр употребляет алкоголь, как и её отец. У клиентки наблюдаются все ключевые признаки созависимости. Мы вместе сформулировали терапевтическую цель — преодоление созависимости. Сейчас занимаемся тем, что клиентка учится понимать свои эмоции и считать их важными».

Вот так, просто и понятно опытный психолог объясняет стратегию (преодоление созависимости) и тактику (понимание своих чувств) психотерапии.

Для меня принципиально, чтобы психолог был нацелен разобраться, куда нужно идти им с клиентом, и приблизительно понимал, как туда добраться. Если психолог хочет целенаправленных действий, значит, он собирается работать, а не переливать одни и те же слова «из пустого в порожнее» или бесконечно и бессмысленно погружаться в болезненные переживания клиента.

2. Работа — это воздействие на окружающий мир.

То есть работа подразумевает ощутимый результат. Психолог, который умеет работать, видит результаты совместного с клиентом труда, способен их удерживать в голове и не обесценивать, даже когда сам клиент пытается их обесценить.

«Вот хожу я к вам, а результата никакого», — говорит практически каждый клиент в момент отчаяния. И здесь психолог должен встрепенуться и ответить: «Как же никакого? С мамой, с которой уже много лет были тяжёлые отношения, поладили. С папой, которого как будто не было, стало тепло. С братом, который всё время брал деньги и не возвращал, границы построили. Чувства опознавать научились. Старую работу поменяли на более интересную и прибыльную…». Воздействие на окружающий мир в нашей профессии не такое очевидное, как, например, у строителей (не было дома — и вот он стоит). Но результат труда клиента обязательно должен быть замечен и высоко оценен психологом. Потому что многим клиентам признаться, что они жадничают или завидуют, гораздо сложнее, чем перетащить ведро цемента из точки А в точку Б.