Бесплатный фрагмент - Юность

Глава 1

Я подошла к школьным воротам, и сердце тут же упало куда-то в ботинки. У входа, как грозные стражи, стояли двое: учитель физкультуры, мистер Стоун, мужчина средних лет с вечно недовольным лицом, и… Адам Клинк — председатель студсовета. Я редко видела его так близко. Он был в своей идеальной, словно только что выглаженной, чёрной форме двенадцатого класса. Короткие черные волосы аккуратно уложены. Но сегодня на его лице появилась новая деталь — очки в тонкой чёрной оправе. Они делали его взгляд… другим. Не просто строгим, скорее пристальным. Он смотрел прямо на меня, слегка прищурившись, будто пытаясь что-то рассмотреть или запомнить. Серо-голубые глаза за стёклами были неотрывно прикованы к моему лицу, и от этого внимания захотелось немедленно развернуться и сбежать.

Словно по команде замерла прямо перед ними, сжимая ремень рюкзака.

— Кейн, — раздался голос мистера Стоуна, густой и раздражённый. — Объясни мне, пожалуйста, это новое веяние моды? Приходить, когда первый урок уже на половине? Или, может, у тебя свои правила?

Нотации полились знакомым потоком — о дисциплине, об уважении к школе, о том, как мое опоздание подрывает устои. Я кивала, глядя куда-то в район его спортивного свитера, чувствуя, как горят щёки. Но хуже всего было молчание Адама. Он не произносил ни слова. Просто стоял и смотрел. Этот прищуренный, изучающий взгляд сквозь очки был невыносимей любой нотации. Казалось, он видит не просто опоздавшую ученицу, а все причины этого опоздания — тревожный сон, котёнка, которого пришлось обойти на дороге, три попытки завязать один хвостик, чтобы они выглядели симметрично…

Слова мистера Стоуна превратились в отдалённый гул. Я слышала только их ритм: «…правила существуют…», «…ответственность перед классом…», «…непозволительно в одиннадцатом…». В ответ я кивала, повторяя в голове заученную мантру: «Сейчас всё закончится, просто потерпи».

Но взгляд Адама Клинка сводил все усилия на нет. Он был тихим, почти физическим давлением. Заметил ли он, как дрогнул мой палец на ремне рюкзака? Видел ли, как я проглотила воздух, когда мистер Стоун повысил голос? Его лицо за очками было непроницаемым. Как будто я была странным, но интересным явлением, которое он фиксировал для своего внутреннего каталога.

Наконец, мистер Стоун выдохся, сделав паузу для финального аккорда.

— На этот раз я ограничусь предупреждением, Кейн. Но пусть это будет последним. Понятно?

— Понятно, простите, — прошептала я, едва слышно.

— Иди на урок.

Я рванулась с места, как ошпаренная, чувствуя, как взгляд Адама провожает меня в спину. Сделав несколько шагов по пути к главному входу, я не выдержала и обернулась.

Мистер Стоун уже уходил, размахивая рукой и что-то бурча. А Адам всё ещё стоял у ворот. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, на пустую дорогу. Потом, будто почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову. Его рука поднялась, и длинные пальцы поправили оправу очков на переносице. Казалось, он что-то окончательно для себя решил.

Я вжала голову в плечи и почти бегом бросилась к двери, в безопасную, шумную толпу коридора. Но ощущение его пристального, изучающего внимания, холодного и точного, как луч лазера, не отпускало. Оно въелось под кожу.

Добежала до дверей, вдохнула прохладный воздух школьного холла и — обернулась. Будто что-то дернуло меня за рукав.

Адам всё ещё стоял у ворот. Он смотрел в сторону леса, что зеленой полосой виднелся за школьным забором, подставив лицо слабому утреннему солнцу. Профиль был чётким и строгим, как на тех фотографиях, о которых иногда шушукались девочки. Видеть его так близко невероятная удача — или наоборот. Обычно он носился по школе как метеор: на собрания, в студсовет, на консультации к учителям. Всегда по делу, всегда один. Неприступный и немного мифический Адам Клинк. Почему сегодня именно он, второе лицо в школьной иерархии, стоял здесь, на проходной, как обычный дежурный?

Может, его наказали? Нет, не похоже. Он выглядел не как провинившийся, а как… наблюдатель. Как будто он сам выбрал это место.

Адам вдруг резко повернул голову, и наши взгляды снова встретились через всё расстояние школьного двора. На этот раз я не отвернулась сразу. Может, от остатка шока. Может, от накопившегося любопытства. Он не выглядел удивленным. Наоборот, его губы, казалось, дрогнули в едва уловимой усмешке, тут же погашенной. Затем он медленно, слишком медленно, кивнул. Совсем чуть-чуть. Не как приветствие. Скорее, как констатацию: «Тебе конец, если не пойдешь на урок».

От этого кивочка по спине пробежали мурашки. Я рванула дверь на себя и растворилась в полутьме коридора, прижавшись спиной к прохладной стене. Сердце стучало где-то в горле. Вопрос крутился в голове, навязчивый и тревожный: почему он? И, что гораздо страшнее — почему он смотрел на меня так, будто что-то хотел сказать?

Коридор был полон шума, скрипа кроссовок и обрывков разговоров, но для меня он вдруг стал беззвучным вакуумом. Я стояла у стены, пытаясь перевести дыхание, а в ушах всё ещё гудел тот унизительный монолог мистера Стоуна.

— Ева? Ты чего к стене приросла?

Аманда материализовалась передо мной, как всегда, внезапно и ярко. Она держала в руках два пакета молока, один из которых сунула мне в ладонь.

— Ты что, призрака увидела? Опять та карта «Башня» сработала? — её зелёные глаза изучали моё лицо с живым беспокойством.

Я взяла пакет, ощущая, как холодок от него проникает сквозь кожу.

— Хуже. Меня Стоун у ворот отчитал.

— Ой, да ладно, с кем не бывает, — махнула рукой Аманда. — Он всем утром мозги выносит.

— С ним… был Адам Клинк.

Аманда замерла с пакетом у рта, её брови поползли вверх.

— Стой. Тот самый? Председатель студсовета?

— Ага, думала прожжет во мне дыру.

Лицо Аманды изменилось. Беспокойство сменилось азартным, почти детективным интересом.

— Слушай, председатель студсовета на утреннем дежурстве у ворот — это нонсенс. Их туда никогда не ставят, у них своих дел полно. Ты уверена, что это был Адам?

— К сожалению да, — я сжала пакет, и он неприятно хлюпнул. — У меня до сих пор мурашки от него…

Звонок на урок прорвался сквозь шум, резкий и неумолимый.

— Ладно, ладно, не заводись, — Аманда схватила меня за локоть и потащила за собой. — У нас завтра после уроков сбор клуба. И председатель придёт, помнишь? Вот и будет возможность выяснить. Может, у них какая-то проверка. Или… — она понизила голос до таинственного шёпота, — или он тебя в студсовет хочет завербовать. Слышала, у них там всегда недобор, потому что все боятся вступать.

Мы влились в поток учеников, двигающихся к кабинетам. Мысль о том, что Адам Клинк мог бы захотеть видеть меня в студсовете, была настолько абсурдной, что я чуть не рассмеялась. Но смеха не получилось. Вместо него внутри поселился холодный, тяжёлый комок.

Весь первый урок, историю, я просидела, уставившись в окно. Учитель что-то говорил о периоде войны, его голос был ровным, как лунная дорожка на воде, но до меня доносились лишь обрывки. В голове вместо дат и реформ стояло одно: тот прищуренный взгляд сквозь черные очки. И этот кивок.

— …политические реформы привели к централизации власти… Кейн!

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания воробышка за стеклом. Весь класс смотрел на меня.

— Повторите, пожалуйста, основную цель земельной реформы 1873 года, — попросил учитель. В его голосе не было упрека, только легкое любопытство.

Я почувствовала, как по лицу разливается жар. Земельная реформа… Земля…

— Э-э… унификация налоговой системы… и создание частной собственности на землю? — выдавила я, молясь всем богам, что это было в учебнике на прошлой неделе.

Учитель едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Верно. Но в следующий раз, пожалуйста, пусть ваши мысли странствуют по истории, а не по птицам за окном.

В соседнем ряду хихикнули. Я снова уткнулась в учебник, чувствуя себя полной дурой. «Отлично, Ева, — бубнил внутренний голос. — Теперь не только председатель студсовета, но и учитель запомнил твоё отсутствующее лицо».

Перемена не принесла облегчения. Аманда болтала о предстоящем сборе, строя теории одна нелепее другой.

— …может, они хотят запустить новую рубрику на радио! О школьных традициях! Им нужен «свежий взгляд», — она драматично взмахнула руками.

— Мой взгляд обычно свеж только в семь утра, а к восьми он уже тухлый и сонный, — пробормотала я, ковыряя ластик.

— Не порти мне розовые очки! — фыркнула она. — Ладно, вижу, ты не в духе. Держи.

Она протянула мне кролика из воздушного риса, завернутого в съедобную бумагу. Я взяла, машинально сунула в рот. Сладость на секунду перебила вкус тревоги. Но когда прозвенел звонок на третий урок, а я потянулась за учебником химии, из кармана моей юбки выпал маленький, сложенный вчетверо квадратик бумаги. Не тетрадный листок, а плотная, почти картонная бумага, какая бывает у блокнотов для скетчей.

Я наклонилась, подняла. Развернула.

На бумаге не было ни подписи, ни приветствия. Только чёткие, почти чертёжные линии, сложившиеся в созвездие. Рядом стрелка и надпись печатными буквами: «Малая Медведица. Полярная звезда — путеводная, но её легко потерять в городе огней. Ищи там, где темнее».

Я перевернула листок. Ничего. Только эти странные слова и схема звёзд.

Сердце заколотилось с новой силой. Я огляделась. Никто не смотрел в мою сторону. Одноклассники собирали вещи, выходили в коридор. Когда? Кто? В карман эту бумажку мог подсунуть только… Нет. Это невозможно. Мы не стояли так близко. Или стояли? Когда мистер Стоун читал нотации, я была так сосредоточена на его лице и на взгляде Адама, что могла и не заметить…

— Ев, ты чего? Опять замерла? — позвала Аманда из дверей.

Я судорожно скомкала бумажку в кулаке, чувствуя, как её углы впиваются в ладонь.

— Ничего. Иду.

На химии я уже не слышала ни слова. Всё моё внимание было приковано к сжатому кулаку под партой. Слова жгли кожу сквозь бумагу. «Ищи там, где темнее».

Это уж точно не приглашение в студсовет. Послание? Загадочное, непонятное и от этого бесконечно пугающее. Но зачем? Ведь до сегодняшнего утра, мы никогда не разговаривали и даже близко не стояли. И хуже всего было осознание, что я уже начала искать в памяти то самое «темное место». И, кажется, знала, где оно.

Химия прошла в каком-то тумане. Формулы на доске расплывались в хаотичные узоры, чем-то напоминающие то самое созвездие из записки.

— …и поэтому реакция не пойдёт без катализатора, — голос учительницы, мисс Элдер, прозвучал как будто из-за толстого стекла. — Кейн, вы можете назвать нам пример такого катализатора в промышленности?

Все повернулись ко мне. Я медленно поднялась.

— Катализатор… — мой голос прозвучал хрипло. — Железо. Для синтеза аммиака.

Мисс Элдер, казалось, была слегка разочарована, что я знаю ответ.

— Верно. Садитесь. Пожалуйста, будьте внимательнее.

Я рухнула на стул. Аманда с соседней парты кинула на меня встревоженный взгляд и показала на часы, потом на дверь — мол, скоро обед, продержись. Я кивнула, но понимала, что не продержусь. Каждая минута тянулась, как смола.

Когда наконец прозвенел звонок на обед, я собралась так быстро, что чуть не опрокинула стул.

— Эй, куда мчишься? — окликнула меня Аманда, сгребая учебники в рюкзак. — У нас же планы на столовую! Я хотела показать тебе нового сотрудника, он реально…

— Прости, — выпалила я, уже двигаясь к выходу. — Мне нужно… в библиотеку. Срочно. Я забыла сдать книгу.

— В обед? Серьёзно? Но…

Её голос потерялся в общем гуле. Я протиснулась в толпу, выплыла в коридор и, вместо того чтобы идти на первый этаж к столовой, рванула на третий, к старому крылу.

Там, в самом конце коридора, за кабинетом астрономии, который почти никогда не использовали, была маленькая, заброшенная кладовая. Её когда-то хотели переделать под архив, но бросили. Там не горел свет, а единственное окно было наполовину заставлено старыми глобусами. Днем там как раз царил полумрак. «Там, где темнее». Для меня, которая иногда искала там уединения, чтобы перевести дух после шумных перемен, это место было единственным логичным ответом.

Сердце бешено колотилось, когда я подбежала к знакомой, облупившейся двери. Коридор здесь был пуст и тих — все были в столовой или во дворе. Я на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Тогда я взялась за холодную ручку. Дверь со скрипом поддалась. Внутри пахло пылью и старой бумагой. Свет из коридора узкой полосой упал на пол, высветив плавающие в воздухе пылинки. Я шагнула внутрь и закрыла дверь, погрузившись в почти полную темноту. Лишь тусклый серый свет пробивался из-за глобусов.

Простояла так секунду, давая глазам привыкнуть. Потом достала из кармана смятую бумажку. Фраза «Ищи там, где темнее» теперь казалась не указанием, а насмешкой. Искать что? В этой пыльной кладовке, кроме сломанных стульев и пауков, ничего не было. Или нет?

Я сделала несколько неуверенных шагов вперед. И тогда заметила. На подоконнике, отодвинув один из старых глобусов, лежал небольшой, плоский предмет. Подошла ближе. Книга? Тонкая, в тёмно-синем переплёте, без названия на корешке. Рука дрогнула, когда я взяла её. Бумага была плотной, приятной на ощупь. Открыла первую страницу.

Внутри не было типографского текста. Это была ручная работа. Чётким, почти каллиграфическим почерком были выведены названия созвездий, а рядом — их схематичные изображения, нарисованные чёрной тушью. Но это была не просто астрономическая схема. Под каждым созвездием несколько строк… маленьких историй.

«Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной».

«Лебедь: летит по Млечному пути, вечный странник. Говорят, его крылья создают ветер, который доносит шёпоты между звёздами».

Я перелистывала страницы, заворожённая. На последней странице, под схемой Ориона, был вклеен ещё один маленький листок. На нём тем же чётким почерком было написано: «Радиостудия. После уборки. Приходи одна. А.К.»

Резко захлопнула книгу, прижимая её к груди. Воздух в кладовке вдруг стал густым и тяжёлым. Так вот оно что. Весь этот спектакль у ворот, этот пристальный взгляд, эта загадочная записка — всё это было… приглашением? Страх никуда не делся. Он смешался с чем-то другим — с диким, непонятным любопытством. И с тихим, предательским трепетом.

Глава 2

Все уроки пролетели как один сплошной, нервный шум. Голоса учителей, скрип мела, шелест страниц — всё это смешалось в неразборчивый фон. Но как только прозвенел последний звонок, в классе наступила секундная тишина, а затем — знакомый хаос уборки.

Стулья заскрипели, встав на парты. Кто-то громко вытащил из-под шкафа мусорное ведро, кто-то с грохотом начал двигать столы. В воздухе зависли запахи мела, дерева и старой пыли, которую вот-вот поднимут в воздух. Я осталась стоять у своей парты, всё ещё перебирая в пальцах невидимую бумажку с созвездиями.

— Эй, спящая красавица! Бери тряпку, а то всю пыль на себе домой унесёшь!

Резкий голос одноклассницы, Сары, выдернул меня из раздумий. Я вздрогнула и уронила учебник литературы на пол. Она уже закатала рукава своей белой блузки и смотрела на меня с преувеличенным беспокойством. В руках она сжимала мокрую тряпку, с которой капало на только что подметённый пол.

— Кейн, ты в норме? — протянула она, делая ударение на моей фамилии. — Тебе зону у окон или проходы?

— У… у окон, — выдавила я, наконец сообразив, что происходит.

— Тогда вперёд! — Сара шлёпнула тяжёлой, влажной тряпкой мне в руки. Холодная вода тут же пропитала ткань и стала холодить пальцы. — А то солнце уже садится, а у нас тут пыли на год вперёд.

Я машинально взялась за работу. Отодвинула стул, встала на колени на скрипучем линолеуме и провела тряпкой под партой. Клубы серой пыли сразу поднялись в воздух, заставляя меня сморщиться. Ритмичные движения — провести, собрать соринки, отодвинуться, протереть ножки — действовали почти медитативно. Шум вокруг постепенно уходил на второй план: где-то спорили из-за вёдер, где-то смеялись, разбрызгивая воду, кто-то возился со шваброй у доски.

Но внутри тишины не было. Каждое движение тряпкой по полу отдавалось в висках навязчивой мыслью. «Радиостудия. После уборки. Приходи одна».

Я с силой провела по плинтусу, сгоняя в угол очередной комок пыли и забытую кем-то жевательную резинку. Почему я? Зачем эти намёки? Я наклонилась ниже, пытаясь достать тряпкой до самого угла, и мне в нос ударил резкий запах старого дерева и моющего средства. От этого запаха немного закружилась голова, и картинки снова поплыли перед глазами: его взгляд, бумажка, синяя книжка в полутьме кладовки…

— Осторожно!

Я дёрнулась и стукнулась головой о низ парты. Передо мной мелькнули кроссовки.

— Ты уснула что ли, — это была Аманда. Она присела на корточки, держа в руках распылитель с жидкостью для стёкол. Её лицо было озабоченным, но в зелёных глазах светилась привычная искорка. — Выручай! У меня без разводов никогда не получается. Ты же у нас главный специалист по окнам, помнишь?

Я кивнула, потирая ушибленное место. Приняла у неё распылитель и сухую тряпку из микрофибры. Встала перед большим окном, за которым уже клонилось к горизонту бледное весеннее солнце. Опрыскала стекло. Белые брызги поползли вниз. Я начала вытирать круговыми движениями, и в чистом, проступающем стекле появилось моё отражение: бледное лицо, нелепые хвосты, слишком широкие глаза.

— Ты всё ещё думаешь про утренний инцидент? — тихо спросила Аманда, делая вид, что вытирает парту рядом.

Я не ответила, сосредоточившись на упрямом разводе.

— Забудь про это! А если не можешь, то пошли к президенту вместе, напрямую всё и спросим!

— Нет! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Я увидела, как она вздрогнула в отражении. — То есть… не надо. Там же, наверное, только члены студсовета и… он. Нас могут не пустить.

— О, — протянула Аманда, и в её голосе появились новые, игривые нотки. — «Он». Значит, дело именно в нём. И ты не хочешь, чтобы я была рядом. Интересно, почему это?

Я чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам. Отражение в стекле стало розовым. Я яростно терла уже идеально чистое стекло.

— Не стоит тревожить человека, у которого так много дел…

Аманда вздохнула, но не стала настаивать.

— Ладно. Но если что — кричи. Ну или звони. Я буду в библиотеке, «готовиться к проекту», — она подмигнула. — А с ним… просто будь осторожна, ладно? Гении они такие, непредсказуемые. И немного жутковатые.

Она отошла, взявшись помогать сдвигать тяжёлый учительский стол. Я осталась у окна, глядя, как последние солнечные лучи выхватывают из воздуха миллионы пылинок, которые мы только что подняли. Воздух в классе постепенно становился чище, но в моей голове было так же пыльно и сумбурно, как полчаса назад.

Звонок, извещающий об окончании уборки, прозвенел резко и неожиданно. Я вздрогнула, уронив тряпку в ведро с уже грязной водой.

— Всё, свободны! — прокричал староста, и класс ожил последней суетой: стулья спускали на пол, вёдра выносили, кто-то последний раз проходился сухой тряпкой по доске.

Я медленно поднялась с колен. Руки пахли химической лимонной «свежестью» и пылью. Юбка помялась, а на коленках остались тёмные влажные пятна от тряпки. Потянулась за своим рюкзаком, висящим на стуле, и моя рука наткнулась на карман пиджака. Там, плоская и твёрдая, лежала синяя книжка.

— Встретимся завтра утром? — крикнула мне Аманда, уже стоя в дверях с рюкзаком.

— Ага, — кивнула я, даже не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась, и в классе воцарилась тишина, пахло влажным полом и порядком. Я глубоко вдохнула этот странно-чистый воздух, пытаясь унять дрожь в коленях. Накинула рюкзак на плечо, ощутив его непривычную тяжесть — словно я клала туда не учебники, а все свои сомнения и страхи. И вместо того чтобы повернуть к выходу, я сделала шаг в противоположную сторону — вглубь школьного лабиринта, туда, где в подвале тихо мигал свет над дверью с табличкой «Радиостудия».

Каждый мой шаг по-пустому, гулкому коридору отдавался эхом, словно повторяя шёпотом: «Одна… одна… одна…».

Подойдя ближе к двери в подвал, страх стал сжимать горло тугим холодным кольцом. Табличка «Радиостудия» висела криво, буквы были выцветшие. Из-под двери струился узкий луч света, но не жёлтый и тёплый, а холодный, синеватый, как от экрана монитора.

Я замерла в двух шагах, прислушиваясь. Ни звука. Ни смеха, ни голосов, ни привычного гула оборудования. Только гулкая тишина школьного подвала и собственное неровное дыхание. Но что, если за этой дверью никого нет? Что, если это ловушка в прямом смысле? Или, что ещё страшнее, там один лишь Адам? В этой звуконепроницаемой комнате, где никто не услышит.

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Картинки вспыхнули перед глазами: его непроницаемый взгляд через очки, медленный, оценивающий кивок. Этот взгляд сейчас казался не загадочным, а опасным. Что я вообще о нём знаю? Ничего. Только слухи. И его странную одержимость звёздами.

Ноги стали ватными. В груди похолодело. Разум, перегруженный тревогой, наконец выдал чёткий, ясный приказ: БЕГИ.

Я резко развернулась, почти поскользнувшись на гладком полу. И побежала. Не оглядываясь. Прочь от синеватого света под дверью, от гулкой тишины подвала, от этого безумного дня.

Кроссовки отчаянно шлёпали по линолеуму, нарушая царящую в опустевшей школе тишину. Я мчалась по коридору, назад к лестнице, ведущей наверх, к выходу. Рюкзак глухо бил по спине, а в кармане пиджака книжка о звёздах колотилась о рёбра, как второе, предательское сердце.

Я не остановилась, пока не выскочила на улицу, под уже совсем вечернее, сиреневое небо. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был таким сладким после спёртой школьной атмосферы. Я прислонилась к холодной кирпичной стене у выхода, пытаясь отдышаться, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

Сбежала… трусливо сбежала. Теперь он точно будет презирать меня. А может… даже не заметит. Может, он и не ждал? Может, это была просто странная шутка, и теперь, когда я не пришла, она закончилась. Но тогда почему в кармане всё ещё лежала эта книга? И почему, глядя на первые робкие звёзды на темнеющем небе, я чувствовала не облегчение, а что-то другое? Что-то похожее на стыд. Или сожаление.

Я стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела, как в небе одна за другой загораются тусклые точки. Городских огней тут почти не было, звёзды виделись ясно. Я машинально потянулась к карману, коснулась переплёта книги. «Малая Медведица. Ищи там, где темнее».

В ушах всё ещё стоял гулкий звук собственных шагов по пустому коридору. Трусиха. Ты просто трусиха, Ева Кейн. Он, наверное, сидел там, в студии, смотрел на часы и… что? Смеялся? Разочарованно вздыхал? Стирал моё имя из какого-то своего внутреннего списка?

— А я думала, ты уже на собрании.

Я вздрогнула и чуть не вскрикнула. Из-за угла, засунув руки в карманы лёгкой куртки, вышла Аманда. На её лице не было обычной улыбки, только лёгкая усталость и беспокойство.

— Аманда? Ты же… в библиотеке…

— Была. Потом подумала, что моя лучшая подруга, возможно, идёт на встречу с самым загадочным парнем в школе, и оставила её без прикрытия. Это как-то не по-дружески. — Она пожала плечами. — Ждала у выхода из подвала. Ждала… ну, не знаю, что. Но явно не того, что ты вылетишь оттуда, как чёрт из табакерки, с глазами, полными ужаса. Что случилось?

Я опустила голову, сжимая ремень рюкзака. Стыд накатил новой, горячей волной. Теперь я подвела и её.

— Не смогла зайти… Испугалась. Развернулась и убежала.

Я ждала насмешки, снисходительного вздоха. Но Аманда молчала пару секунд.

— Знаешь что? — наконец сказала она. — Это, наверное, самое разумное, что ты могла сделать.

Я подняла на неё глаза.

— Правда?

— Абсолютно. Кто в здравом уме пойдёт в одиночку на встречу с председателем, который весь день ведёт себя как персонаж из психологического триллера? Загадочные записки, звёзды, «приходи одна»… Это же красные флаги размером с футбольное поле, Ева!

— Но книга… — я слабо потянула за уголок переплёта.

— Книга красивая, не спорю. Но её мог написать и маньяк. Ладно, ладно, не пугайся так, — она вздохнула, видя моё выражение лица. — Я не говорю, что он маньяк. Я говорю, что ты правильно сделала, что прислушалась к инстинкту самосохранения. Он хочет поговорить — пусть ищет способ попроще.

Она была права. Конечно, права. Но её слова не принесли утешения, а только углубили трещину внутри. Потому что я боялась не только его. Я боялась и того, что упускаю что-то важное. Что-то, что светилось в тех рукописных строчках о звёздах.

— Пойдём, — Аманда мягко взяла меня под локоть. — Я провожу тебя до перекрёстка. Может, он и правда просто хотел поговорить о… не знаю, о вступлении в студсовет. Хотя, — она хмыкнула, — с его-то методами вербовки…

Мы зашагали по тихой вечерней улице. Я украдкой посмотрела на небо. Там, среди россыпи звёзд, должна была быть Малая Медведица. Та самая, что указывает путь. Но я свернула не туда. Я сбежала. И теперь не было никакого пути. Была только пустота, странное сожаление и книга в кармане, которая жгла мне бок, словно уголёк.

Я отвернулась от звёзд и ускорила шаг, стараясь не отставать от Аманды. Но чувствовала, как где-то там, в тёмном школьном подвале, осталась частичка сегодняшнего дня. И, возможно, частичка моего шанса что-то понять.

Мы шли молча. Шуршание опавших лепестков вишни под ногами казалось невероятно громким после той оглушительной тишины в моей голове. Аманда не настаивала на разговоре, за что я была ей безмерно благодарна. Она просто шла рядом, изредка поглядывая на меня, и её присутствие было тёплым и прочным, как стена.

— Спасибо, что пришла, — наконец выдохнула я, когда дошли до нашего перекрёстка. Фонарь тут мигал, отбрасывая неровные тени.

— Дурочка, — она мягко толкнула меня плечом. — Так и знала, что ты либо заблудишься в своих мыслях, либо сбежишь. Первое, кстати, тоже считается.

Она улыбнулась, но в её глазах читалась та же усталость, что и у меня.

— Завтра всё обсудим за завтраком, ладно?

— Ладно.

— И… выбрось эту книжку. Или сожги. А лучше отдай мне, я сожгу, — её голос стал твёрже. — Шутки шутками, но мне не нравится это всё.

Я кивнула, не в силах возразить. Она помахала рукой и пошла своей дорогой, растворившись в синеве наступающих сумерек. Я осталась стоять под мигающим фонарём, и одиночество накрыло с новой силой. Дом был близко, но идти туда не хотелось. Там будут вопросы. Мама с её вечными картами, с её острым взглядом.

Свернула с главной дороги на узкую тропинку, ведущую к маленькому заброшенному парку на окраине района. Это было моё место. Там, на ржавых качелях, я часто пряталась. Сегодня они скрипели особенно жалобно, когда я села и оттолкнулась ногой.

Небо потемнело окончательно. И без того яркие звёзды теперь горели, как алмазы на чёрном бархате. Я вытащила из кармана книгу. В свете уличного фонаря, доносившегося с дороги, синий переплёт казался почти чёрным. Открыла её наугад.

«Созвездие Лиры: её главная звезда — Вега, одна из самых ярких на небе. Но и у самой яркой звезды бывают периоды, когда её свет меркнет, затмевается чем-то другим. Это не значит, что она перестала светить. Это значит, что нужно просто подождать и смотреть внимательнее».

Закрыла книгу, прижала её ладонями к коленям. И вдруг, сквозь слой страха и стыда, пробилась другая мысль. А что, если он не ждал меня сегодня? Что, если он просто оставил книгу и записку, как послание в бутылке, брошенное в море? Или может даже записку передал не Адам?

Я оттолкнулась от земли, и качели взметнулись вверх, к звёздам. Холодный ветер свистел в ушах, срывая с глаз накопившуюся влагу. Страх никуда не делся. Но теперь к нему добавилось что-то ещё — жгучее, неудобное любопытство. И чувство, что я поступила не просто как трусиха. Я поступила… нечестно. По отношению к себе.

Качели постепенно остановились. Я сидела, глядя на точку, где, как мне казалось, должна была быть Полярная звезда. Медленно сползла с качелей, засунула книгу обратно в карман. Завтра в школе будет новый день. И Адам Клинк, скорее всего, будет там.

Я повернулась и пошла домой, уже не чувствуя дрожи в коленях. Только странную, звенящую тишину внутри и взгляд, прикованный к земле, будто я искала в потрескавшемся асфальте ответы, которые только что висели над головой, среди звёзд.

Добравшись до своего старого, но уютного дома на окраине, я буквально ввалилась внутрь. Мама крикнула что-то с кухни про ужин, но я только промычала «не голодна» и, не снимая обуви, побрела в свою комнату.

Дверь захлопнулась, и я рухнула лицом в подушку. Запах чистого белья и слабый аромат лаванды — обычно это успокаивало. Сейчас нет. Всё тело гудело от усталости и натянутых, как струны, нервов. Под щекой я почувствовала твёрдый угол книги в кармане пиджака. Я вытащила её и швырнула на тумбочку. Она приземлилась с глухим стуком, и я зарылась лицом в подушку глубже, пытаясь стереть из памяти сегодняшний день.

Не вышло. Перед глазами снова и снова проплывали чёрные очки, молчаливый кивок, синеватый свет под дверью и собственные трусливые ноги, уносящие меня прочь.

Я перевернулась на спину, уставившись в потолок, где свет от уличного фонаря отбрасывал узор от ветки старой вишни за окном. Тени колыхались, как живые. Было слишком тихо. Слишком одиноко. Мне нужно было выговориться. Но не с Амандой. С кем-то, кто не станет судить, кто просто выслушает и, возможно, увидит в этом какую-то… интригу.

Я потянулась к телефону, валявшемуся рядом. Экран ослепил в темноте. Нашла чат с Лизи. Её ник — «Телёнок» — светился в списке как спасительный маячок. Пальцы затряслись, но я начала печатать, сбивчиво, с ошибками, выплёскивая всё наружу.

— Лизи, ты не поверишь, что сегодня случилось. Я опоздала в школу, и меня там у ворот ждал не просто учитель, а ПРЕДСЕДАТЕЛЬ студсовета. Адам Клинк. Смотрел так, будто видел все мои грехи. Потом, на перемене, я нашла в кармане записку. Без подписи. Там было нарисовано созвездие и написано что-то вроде «ищи там, где темнее». Я, как полная идиотка, пошла искать. Нашла в самом тёмном углу школы самодельную книжку про созвездия. Красивую, конечно, но… там внутри… еще одна записка. С приглашением прийти в радиостудию.

Я остановилась, переводя дух. Сообщения уходили одно за другим, превращаясь в сбивчивый, эмоциональный поток.

— Я почти дошла до двери. А потом… испугалась. Развернулась и убежала. Просто трусливо сбежала. Аманда говорит, что я правильно сделала, что это были «красные флаги». Я теперь не знаю, что думать. Кто он? Маньяк? Гений? И зачем мне всё это? Мы же даже не знакомы!

Я отправила последнее сообщение и откинулась на подушку, закрыв глаза. Телефон лежал на груди, тяжёлый и молчаливый. Наверное, она занята. У неё своя жизнь в университете, свои дела. Но почти сразу экран засветился. Три точки «пишет…» пульсировали обнадёживающее.

Затем пришёл ответ. Длинный.

— ОГО. ТЫ ВЛЮБИЛАСЬ В ДЕТЕКТИВНЫЙ РОМАН, А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛА? Шучу-шучу. Серьёзно, это дичайше интересно. Я б с ума сошла от любопытства! Насчёт «красных флагов»… Аманда не совсем не права. Осторожность — да. Но! Есть огромная разница между «странным» и «опасным». Это он тебя без разрешения трогал? Угрожал? Препятствовал уйти? Нет? Тогда это не красные флаги! Ты испугалась — это нормально. Книга точно что-то значит. Может, он просто стесняется говорить напрямую? Или он так… флиртует? (О боже, я бы сгорела от такого флирта, это гениально).

Я перечитала её сообщение дважды. Она говорила всё то, что шевелилось где-то на дне моей души, но я боялась в этом признаться. Лизи не осуждала мой побег. Она просто… переводила всё в другую плоскость.

Мои пальцы снова задвигались по экрану.

— А что если он всё-таки маньяк?

Ответ пришёл почти мгновенно.

— Тогда у него самый креативный подход к поимке жертв за всю историю. Нет, серьёзно. Маньяки обычно проще. А этот… он поэт? Немного криповый, но поэт. Ты хочешь узнать правду о записке?

Я замерла. Да. Несмотря на страх. Но да!

— Думаю, да.

— Поговори с ним! Вдруг это вообще не его записка! Или нужно сверить почерк. А пока… выспись. Здоровый сон — залог хорошего дня.

Я улыбнулась в темноте. Слезы, которые давили на глаза с момента побега, наконец отступили. Страх не исчез, но он больше не был одиноким. Его разбавили азарт и это странное, щемящее любопытство.

— Спасибо, Лизи. Ты как всегда спасаешь.

— Для этого я и нужна. Спокойной ночи. И смотри, чтобы полярная медведица тебя не утащила!

Я положила телефон на тумбочку, рядом с той самой синей книгой. Встала, подошла к окну и распахнула его. Холодный воздух ворвался в комнату. Там, в бесконечной черноте, мерцали звёзды.

Глава 3

Просыпаться было тяжело, тело слушалось, хоть и вяло. Тяжесть была в голове, густая и липкая, как сладкий сироп. Она накатила сразу, едва я открыла глаза и увидела полоску утреннего света на потолке. Память вернулась ударом. Ворота. Взгляд. Записка. Книга. Дверь в подвал. Побег.

Словно огромный камень упал с груди прямо на живот. От этого даже дыхание перехватило. Я зажмурилась, пытаясь продлить тишину и темноту под веками, но было поздно. Мысли, отточенные за ночь беспокойным полусном, уже строчили в голове, как сумасшедшие.

Сегодня снова нужно идти в школу…

Мысль заставила меня съежиться под одеялом. Попасться на глаза председателю студсовета снова было в тысячу раз страшнее, чем любая контрольная. Вчера я сбежала. Трусливо, по-глупому. Адам Клинк наверняка это запомнил. А может, и не заметил? Нет, он тот самый человек, который замечает всё. Сегодня его взгляд, наверное, будет ещё холоднее, ещё более насмешливым. Или, что хуже, абсолютно пустым — как будто я стёрлась с его внутренней карты интересных явлений.

Медленно сползла с кровати. Ноги нащупали прохладный пол. Первое бытовое действие — отыскать тапки. Они всегда разбегались, будто живые. Один торчал из-под кровати, второй затерялся возле шкафа. Надеть их было маленькой, но победой над хаосом.

Потом — к окну. Открыла его нараспашку. Утренний воздух ворвался в комнату, свежий, с запахом мокрой земли и распускающихся почек. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать камень из живота. Не помогло. Он просто стал холоднее.

На кухне пахло кофе. Мама уже хлопотала у плиты.

— Доброе утро, ласточка, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был спокойным, обыденным. Мир всё ещё вращался в привычном ритме. — Что-нибудь снилось?

Она верила, что сны что-то значат. Как и карты. Я часто ловила её задумчивый взгляд на себе — будто она читала невидимые строки на моём лице.

— Не помню, — буркнула я, наливая себе стакан воды. Выпила залпом, чувствуя, как холод растекается по всему телу, пытаясь заморозить тревогу.

Завтрак прошёл в тишине. Я ковыряла ложкой в овсянке, делая из неё кратер, потом гору, потом снова ровную поверхность. Каждая ложка казалась невыносимо тяжёлой. Мама бросила на меня пару взглядов, но ничего не спросила.

Подготовка к выходу стала главной битвой дня. В ванной умылась холодной водой, долго смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, каштановые волосы, растрёпанные после сна. Вид не самый бодрый. Сегодня особенно важно было выглядеть… незаметно. Слиться со стеной.

Взяла расчёску и начала медленно, тщательно разделять волосы на две равные части. Это был целый ритуал. Провести пробор, убедиться, что он идеально ровный. Собрать правую прядь, затянуть резинкой, проверить натяжение. Потом левую. Переделать, потому что один хвостик сидел чуть выше. Снова посмотреть в зеркало спереди, сбоку. Если всё ровно, всё на своих местах, то и день, возможно, пройдёт гладко. Сегодня я переделывала хвостики ровно три раза.

Одежда. Я отвергла всё яркое или даже просто привлекающее внимание. Вытащила из шкафа самую большую, самую бесформенную серую водолазку оверсайз и тёмно-синюю юбку-плиссе. Водолазка была мягкой, как второй слой кожи, и её размер позволял мне буквально спрятаться внутри. Я надела её, потянула рукава, чтобы они закрывали половину ладоней. Надела пиджак школьной формы поверх — для официальности.

Взгляд упал на тумбочку. Там, рядом с будильником, лежала синяя книга. Она смотрела на меня своим немым, тёмным переплётом. Я быстро отвернулась. Брать тебя с собой не буду, так и знай!

Сбор рюкзака превратился в проверку на внимательность. Учебники, тетради, пенал. Пару раз пересчитала всё, боясь что-то забыть. Перед выходом замерла в прихожей, слушая тиканье часов. Каждый щелчок отсчитывал секунды до неизбежного. Мама выглянула из кухни, в руках колода карт.

— Удачи, родная. Вселенная сегодня благосклонна к тем, кто идёт с чистым сердцем, — сказала она загадочно и улыбнулась.

Я хмыкнула про себя. Сердце сегодня было комком спутанных проводов под напряжением. Чистым его назвать было сложно.

Дверь закрылась за спиной с мягким щелчком. Утро прохладное, почти холодное. Шаг за шагом, стараясь идти ровно и не сутулиться, безуспешно двигалась к школе.

Каждый встречный прохожий заставлял внутренне сжиматься. Каждая машина, проезжающая мимо, казалось, везла кого-то, кто смотрит на меня. Я смотрела себе под ноги, следя за трещинами на асфальте, словно они были лабиринтом, по которому нужно пройти, не ошибившись.

И вот он — поворот за угол. Школьные ворота. Сердце заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я замедлила шаг, почти остановилась, прижавшись к кирпичной стене какого-то дома.

Ворота. Там никого не было. Только парочка учеников младших классов что-то оживлённо обсуждали, проходя мимо. Облегчение было таким острым и сладким, что на мгновение голова закружилась. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Пронесло. Первый рубеж взят.

Шла дальше, уткнувшись взглядом в асфальт, стараясь думать только о звуке своих шагов и складках на рукавах водолазки. Пока не услышала знакомый голос.

— Ева! Эй, стой!

Аманда вынырнула из-за угла небольшого магазинчика с пончиками. Она была, как всегда, ярким пятном в сером утре: рыжая куртка, огромная шерстяная шаль поверх школьной формы и на лице — улыбка, которая, казалось, могла растопить этот апрельский холодок.

— Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку провернули, а потом забыли собрать, — заявила она без предисловий, поравнявшись со мной. — Без обид. Но это факт.

— Доброе утро и тебе, — пробормотала я, но уголок губы сам потянулся вверх. Её прямолинейность была как глоток крепкого чая — обжигала, но возвращала к реальности.

— Ладно, слушай сюда. У меня есть гениальный план, как это исправить, — Аманда вытащила из кармана телефон, сверкая им, как волшебным жезлом. — Нам срочно нужно селфи. На фоне этого жуткого утреннего неба и старой водокачки. Контраст, драма, эстетика! Запостим — и день гарантированно станет лучше. Это же научный факт: лайки равно дофамин, равно хорошее настроение.

Меня передёрнуло. Мысль о том, чтобы сейчас, с этой кашей в голове и свёртком-бомбой в рюкзаке, улыбаться в камеру и выставлять это на всеобщее обозрение, казалась пыткой.

— Аманда, я… не в форме. Волосы, лицо… — я беспомощно махнула рукой.

— Вот именно поэтому и нужно! — она уже подняла телефон, прицеливаясь. — Это будет «уютное весеннее настроение, а не аллергия» — хештег «настоящее», хештег «без фильтров». Все сейчас так любят эту искренность. И ты в этой огромной кофте — просто икона стиля оверсайз. Идёт?

Она смотрела на меня так требовательно и с такой верой в свою идею, что отказать было невозможно. Да и часть меня — маленькая, спрятанная глубоко — втайне надеялась, что она права. Что простой ритуал, обычное для неё действие, сможет как-то перезагрузить этот день.

— Ладно, — я сдалась, издав звук, похожий на стон. — Только быстро, пожалуйста.

— Быстро и красиво, вот мой девиз, — Аманда тут же придвинулась, обняла меня за плечи одной рукой, а другой вытянула телефон. — Смотри сюда, солнышко. Не нужно широко улыбаться. Сделай просто… задумчивый взгляд в сторону. Да, вот так, идеально! Ты выглядишь как персонаж из независимого кино. Раз, два…

Я попыталась расслабить лицо, глядя куда-то мимо камеры, на ржавые трубы водокачки. Руки спрятала в длинные рукава, скрестила на груди. Аманда пару раз щёлкнула, потом проверила кадры.

— О, господи, это гениально! — воскликнула она. — Смотри, ты просто потрясающая. Весь этот «я не выспалась, и мне не до вас» — это же твой бренд! Дай-ка я быстренько обработаю свет…

Её пальцы полетели по экрану. Я стояла рядом, ощущая странную пустоту. Весь мой утренний страх, вся эта тщательно выстроенная невидимость — и вот она, зафиксированная в цифре, готовая улететь в сеть.

— Всё, отправляю тебе, — Аманда ткнула в экран. Мой телефон в кармане тихо вибрировал. — А теперь пост. «Утро началось. Но с подругой всё преодолимо. #школьныебудни #настоящиемоменты #оверсайзлюбовь». И тегну тебя.

Она снова что-то написала, её лицо озарилось лёгкой улыбкой удовлетворения. Ссунула телефон в карман и снова взяла меня под локоть.

— Ну вот. Теперь официально день не может быть плохим. Потому что он уже зафиксирован в цифровом пространстве как «нормальный и даже немного эстетичный». Пойдём, а то опоздаем.

Мы пошли дальше. Я машинально сунула руку в карман, нащупала свой телефон. Мне дико хотелось проверить, что же именно она выложила. Но ещё больше не хотелось это видеть. Внутри всё сжалось от нового вида тревоги — теперь не только из-за Адама и его посланий, но и из-за этого внезапного, нежеланного публичного присутствия. Мой задумчивый, а на деле — испуганный и уставший вид теперь висел где-то там, в приложении. И кто угодно мог его увидеть.

Мы подходили к воротам, и я невольно напряглась, снова начав сканировать пространство. Но Аманда, казалось, была на подъёме. Она что-то болтала о новом посте в школьном радио-паблике, и её энергия была таким же щитом, как моя водолазка. Хрупким, но настоящим. Я лишь кивала, чувствуя, как в рюкзаке за спиной беззвучно шуршит та самая коричневая бумага, напоминая, что ни одно селфи, ни один хештег не способны отменить странную игру, в которую меня втянули.

Я кивала Аманде, уже почти расслабившись под поток её слов, как вдруг — резкая боль в запястье. Чья-то рука, сильная и цепкая, сжала его с такой неожиданной силой, что я взвизгнула и инстинктивно рванулась назад.

Мир завертелся. Я развернулась, и сердце провалилось в тартарары. Передо мной был Адам Клинк. Всё в той же безупречной чёрной форме, но сегодня без очков. Его серо-голубые глаза смотрели прямо на меня, и в них не было ничего — ни вчерашней загадочной насмешки, ни даже простого интереса. Только холодная, почти административная строгость.

— Ты снова опаздываешь, Кейн, — произнёс он. Его голос был низким, ровным и совершенно безэмоциональным, как зачитывание пункта из устава.

Вокруг на секунду воцарилась гробовая тишина. Даже Аманда замолкла, её рот приоткрылся от изумления. Этот всё же паралич сломался, и мы в унисон перевели взгляды на огромные школьные часы над входом. Стрелки показывали без двадцати восемь.

— Но… сейчас же только без двадцати, — выдавила я, голос прозвучал тонко и жалобно, как писк мыши. — У нас ещё двадцать минут до начала…

Адам не ответил. Он лишь прищурился, будто проверяя данные, а затем его взгляд скользнул от моих глаз к его же собственной руке, всё ещё сжимающей моё запястье. Его пальцы были длинными и тонкими, но хватка — стальной. Он разжал их так же внезапно, как и схватил. Моя рука, освободившись, онемела и заныла.

— Точность — вежливость королей, — произнёс он отстранённо, как будто цитируя табличку в музее. — И будущих выпускников.

Затем он просто… прошагал мимо. Чёрная форма мелькнула в проёме двери, и он исчез в полумраке холла, не оглянувшись ни разу. Мы с Амандой остались стоять у ворот, словно два столбика, вмороженных в землю. Я медленно подняла руку, потирая запястье. На белой коже уже проступали красные полосы от его пальцев.

— И что это было… — первой нарушила тишину Аманда. Она выдохнула целое облако пара в холодный воздух. — Вот это поворот. — Она повернулась ко мне, зелёные глаза были круглыми от возмущения и дикого любопытства. — Он тебя… схватил? Просто так? Прямо как в этих дурных драмах?

Я молча кивнула, всё ещё не в силах говорить. Внутри всё дрожало.

— Окей. Пересматриваю своё мнение, — заявила Аманда, скрестив руки на груди. — Да, он красив. Чертовски красив, если убрать этот взгляд ледяного психопата. Но он абсолютно, на все сто процентов, чокнутый. Я всегда говорила, все красавчики такие. В них либо слишком много самомнения, либо, как в его случае, не хватает нескольких важных деталей в голове. «Точность — вежливость королей»? Серьёзно? Кто он такой, чтобы хватать тебя за руку?!

Она говорила громко, с жаром, и несколько десятиклассников, проходивших мимо, замедлили шаг, заинтересованно поглядывая на нас.

— Тише, — прошептала я, наконец обретая дар речи. Мне хотелось провалиться сквозь землю. — Все смотрят.

— Пусть смотрят! — фыркнула Аманда, но понизила голос. Она подошла ближе, внимательно рассматривая моё запястье. — Останутся синяки. Вот же… Надо было ему по ноге врезать! Или крикнуть. Что он себе позволяет? Председатель студсовета, а ведёт себя как… как невоспитанный дворовый кот.

Образ кота, даже невоспитанного, почему-то заставил меня чуть вздрогнуть. В нём была какая-то странная точность. Адам и правда напоминал крупного, грациозного хищника, который вышел погулять среди людей и ведёт себя по своим, никому не понятным правилам.

— Может, он правда с какой-то проверкой? — слабо предположила я. — Или… он просто заметил, что я вчера сбежала, и решил проучить?

— За руку то хватать зачем! — Аманда была непреклонна. — Нет, это неадекват. И знаешь что? Теперь я сама хочу с ним поговорить. Спросить, что, черт возьми, это было. И причём тут «короли»?

— Нет! — вырвалось у меня с такой паникой, что Аманда отшатнулась. — То есть… не надо. Пожалуйста. Я… я сама разберусь.

Она посмотрела на меня пристально, и её взгляд смягчился.

— Уверена?

Я снова кивнула, глядя на свои ботинки. Отчего-то было страшно, что любой конфликт, любой шум привлечёт ещё больше внимания к этой странной истории. А мне хотелось оставаться в тени.

— Ладно, — вздохнула Аманда. — Но если он ещё раз тронет тебя хоть пальцем — мы идём к учителю. Договорились?

— Договорились, — прошептала я, чувствуя, как комок в горле понемногу рассасывается. Её ярость была как стена, за которой можно было спрятаться.

— Идём. И забудь про его идиотские выходки. Ты никуда не опаздывала, и все это видели, — она решительно тряхнула головой и снова взяла меня под локоть, на этот раз осторожно, обходя больное запястье. — А тот пост с селфи, кстати, уже набирает лайки. Видишь? Всё к лучшему.

Она показала мне экран телефона. Под нашим с ней фото уже красовалось два десятка сердечек и пара комментариев: «Девочки, красотки!» и «Аманда, где куртка? Замёрзнешь!».

Я попыталась улыбнуться, но вышло криво. На фоне этой обыденной, мирной реакции на селфи, грубое вторжение Адама казалось ещё более нереальным и пугающим. Как вспышка кошмара на отфильтрованной картинке жизни.

Пока я шла к своему шкафчику, чтобы сменить обувь, мои глаза невольно метались по коридору, выискивая чёрную форму двенадцатого класса или отблеск очков в тонкой оправе. Его нигде не было. Наверное, он уже в кабинете студсовета, или на собрании, или просто… не здесь.

Я открыла шкафчик. И замерла. На верхней полке, поверх сложенных учебников, лежал небольшой, плоский предмет, завернутый в простую коричневую бумагу, перевязанную бечевкой. Не было ни имени, ни записки.

Рука сама потянулась вперёд. Пальцы коснулись шершавой бумаги. Внутри было что-то твёрдое и прямоугольное. Еще одна книга? Судорожно огляделась. Никто не смотрел. Быстрым движением я сдернула свёрток и сунула его в глубину рюкзака, поверх всего. Бумага противно зашуршала. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова забилось в паническом ритме.

Зайдя в класс, где уже стоял привычный гул, наконец смогла перевести дух. Запах мела, дерева и чьих-то яблок казался безопасным и знакомым. Я направилась к своей парте, но Аманда резко дёрнула меня за рукав, заставив присесть рядом с ней на подоконник в дальнем углу.

Она оглянулась по сторонам, убедилась, что нас никто не слушает, и наклонилась ко мне так близко, что её каштановые пряди коснулись моего плеча.

— Слушай сюда, — прошептала она, в голосе звучал тот особый, заговорщицкий тон, который предвещал либо невероятную глупость, либо гениальную авантюру. — Я решила. Это год. Наш год.

Я уставилась на неё, не понимая.

— Год чего?

— Год парней, Ева! — она широко улыбнулась, зелёные глаза заблестели азартом. — Мы уже на втором году старшей школы. Скоро выпуск, университет, взрослая жизнь. А мы… — она понизила голос до драматического шёпота, — мы ещё ни разу не целовались. Это же статистическое преступление! Представь, на выпускном все будут с парами, а мы — две буки с кружками газировки у стеночки.

От её слов по моей спине пробежали мурашки. Не от восторга, а от странной смеси смущения и тревоги. Она говорила то, о чём я боялась даже думать.

— Я… не знаю, — пробормотала я, отводя взгляд в сторону разрисованного подоконника.

— Знаю, что не знаешь! Поэтому у меня есть план, — Аманда вытащила телефон и быстренько открыла какую-то яркую афишу. — Смотри. Кафе «Под старым фонарём» в это воскресенье устраивает свидания вслепую. Ты оплачиваешь вход, тебе выдают номер столика и… маску. Полумаску, в виде перьев или чего-то такого. И сидишь, пьёшь какао или чай, и разговариваешь с незнакомцем. Романтика!

Она произнесла последнее слово с таким пафосом, будто речь шла о выигрыше в лотерею. Я смотрела на афишу. Нарисованные стилизованные силуэты в масках, свечи, чашки. Всё выглядело как кадр из того самого клишированного романа, который мы обе любили. И от этого становилось ещё страшнее. В книгах всё было просто: неловкость, взгляд, понимание. В жизни же… в жизни я не умела говорить с людьми. А тут — с незнакомцем. Да еще и в маске!

— А если он окажется… странным? — тихо спросила я, представляя себе десятки самых ужасных вариантов.

— Во-первых, маска. Ты сразу поймёшь, если что-то не так. Во-вторых, там будут администраторы, всё под контролем. В-третьих, — она ткнула пальцем мне в лоб, — это приключение, Ев! Мы пойдём вместе! Будем сидеть за соседними столиками и подавать друг другу тайные сигналы. Если что — уходим. Но если повезёт…

Она замолчала, на лице появилось редкое выражение — не просто азарт, а что-то похожее на настоящую, уязвимую надежду.

— Заполучить первую любовь… ведь правда хочется? — она закончила уже почти шёпотом.

Я задумалась, глядя в её зелёные, полные ожидания глаза. Хотелось ли? Да. До боли, до тошноты, до ночей, когда я засыпала, прижимая к груди книгу с идеальной историей, и просыпалась с пустотой внутри. Хотелось того самого взгляда, того самого трепета, того чувства, что ты не одна в своей вселенной.

Но рядом с этим жгучим, сокровенным желанием тут же поднималась другая, более знакомая и мощная волна. Страх. Не абстрактный, а очень конкретный. Страх сделать что-то не так. Сказать глупость. Покраснеть и вспотеть. Расплакаться от напряжения. Испугать человека своей неловкостью.

Мысль о том, чтобы сидеть напротив незнакомого парня, даже в маске, заставляла желудок сжиматься в тугой, болезненный узел.

— Я… я подумаю, — наконец выдавила я, голос прозвучал так неуверенно, что сама Аманда, кажется, поняла — дальше давить бессмысленно.

— Ладно, — она вздохнула, но не сдалась полностью. — Подумай до пятницы. Запись закрывается в субботу. И помни: мы пойдем на это вместе!

Подруга обняла меня за плечи коротким, ободряющим объятием, спрыгнула с подоконника, услышав шаги учителя в коридоре.

Я осталась сидеть, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном плыли серые облака. В голове крутились две противоречивые картинки. Одна: я в маске из перьев, смеюсь над чем-то, мои глаза блестят в свете огней, а напротив — смутный, но явно добрый силуэт. Другая: я, цепенея от ужаса, не могу вымолвить ни слова, роняю ложку в какао, а незнакомец смотрит на меня с жалостью или раздражением.

И где-то на заднем плане, как назойливый басовый фон, стоял образ Адама Клинка с его ледяным взглядом и железной хваткой. Мир реальных, пугающих взаимодействий казался сейчас ещё более враждебным, чем когда-либо.

Достать телефон и проверить тот пост с селфи у меня не было сил. Вместо этого я медленно сползла с подоконника и побрела к своей парте, ощущая тяжесть не только в рюкзаке, но и где-то глубоко внутри. Первая любовь… Возможно, Аманда была права. Возможно, это был именно тот год. Но прямо сейчас мысль об этом вызывала лишь одно непреодолимое желание, чтобы этот день поскорее закончился.

Глава 4

Уроки тянулись мучительно долго. Время словно загустело, как старый мёд, и каждые пятьдесят минут растягивались в вечность. Я сидела, механически записывая формулы по химии и даты по истории, но мозг отказывался работать. Он был занят другим: бесконечно прокручивал утреннюю сцену у ворот. Холодное прикосновение пальцев президента. Красные полосы на запястье, которые я то и дело прятала под рукавом. И непрекращающийся внутренний диалог о воскресном кафе.

Аманда, казалось, зарядилась невероятной энергией. На каждом перерыве она набрасывалась на меня с новыми аргументами.

— Представь атмосферу! Тёплый свет, запах ванили и кофе, — шептала она на физике, пока учитель чертил на доске схему. — И ты не видишь его лица сначала. Только голос. Можно же влюбиться в голос, правда?

Я кивала, глядя в учебник, и представляла не голос, а паническую тишину, которая наступит, когда мне нужно будет что-то сказать.

Наконец, после третьего урока, прозвенел спасительный звонок на обед. Обычно мы с Амандой торопились в столовую, чтобы занять очередь к котлетам, но сегодня я двигалась медленно, словно вязну в болоте.

Мы сели за наш привычный столик у окна с подносами. Сегодня были паровые булочки с повидлом — маленькие, пухлые и утешительно тёплые. Я взяла одну, ощущая, как тепло проникает сквозь кожу ладоней, и отломила кусочек. Сладкая, липкая начинка на секунду отвлекла от мыслей. Но ненадолго.

— Итак, — Аманда сразу же наклонилась через стол, её глаза горели. — Я всё продумала. Мы идём туда в чём-то… неброском, но со вкусом. Чтобы не выглядеть отчаянными, но и не сливаться со стулом. У тебя еще есть та бежевая блузка с кружевным воротничком? Она идеальна. Таинственно и мило.

— Аманда, — вздохнула я, разминая булочку в пальцах. — Я ещё не решила.

— Решай быстрее! Места разлетаются! Ты же не хочешь пропустить шанс встретить свою судьбу? Вдруг он там, за одним из этих столиков, тоже сидит и боится? Два застенчивых человека, которых свела слепая судьба… это же готовый сюжет!

Она говорила так увлечённо, что даже я на секунду позволила себе представить эту картинку. Неловкая улыбка сквозь маску. Тихое «привет». Возможно, даже смех над общей неловкостью. В груди что-то ёкнуло — тревожно, но и сладко. И в этот самый момент, словно высмеивая мои робкие фантазии, сзади раздался голос:

— О, вы тоже про это кафе болтаете?

Мы с Амандой вздрогнули и разом обернулись. За нашим стулом стоял Юма, наш одноклассник. Высокий, долговязый, вечно с торчащими в разные стороны светлыми волосами и в очках с толстыми линзами. Он улыбался своей обычной, немного растерянной улыбкой и держал в руках поднос с супом, который грозно расплескался при резкой остановке.

— Про кафе? — переспросила Аманда, в голосе мгновенно появились защитные нотки.

— Ну да, про свидания вслепую в «Старом фонаре», — кивнул Юма, как ни в чём не бывало. — Я слышал о нем. Думаю сходить. Надо же как-то… ну, найти себе девушку. А то в компьютерном клубе одни парни.

Он произнёс это так просто и искренне, с лёгким вздохом, что у меня даже сердце ёкнуло от сочувствия. Но Аманда отреагировала иначе.

— Что?! — она вскрикнула так громко, что несколько человек за соседними столиками обернулись. — Юма, нет! Ты не можешь!

Он смущённо поморгал за стёклами очков.

— Почему? Мне тоже восемнадцать скоро. И я… одинокий волк, что ли? — он попытался пошутить, но шутка вышла грустной.

— Потому что это… это не для тебя! — Аманда занервничала. Она жестом пригласила его сесть, и он неловко пристроился на краешке стула, едва удерживая свой поднос. — Слушай, там же всё анонимно. Ты можешь попасть на кого угодно! А вдруг… вдруг это будет кто-то из нашего класса? Или, что хуже, учительница на пенсии, которая ищет приключений? Это же будет полный крах твоей и без того хрупкой социальной жизни!

Юма покраснел до корней волос.

— Ну, я не думаю, что учительницы… — пробормотал он. — И вообще, какая разница? Я просто хочу попробовать пообщаться. Нормально. Не про сборку компьютеров или новый сезон ходячих мертвецов.

— Вот видишь! — Аманда ухватилась за эту мысль. — А что ты будешь говорить? «Привет, я Юма, мои хобби — пайка микросхем и теория вселенных в виртуальной реальности»? Это же не свидание получится, а техподдержка!

Я сидела, разрываясь между желанием исчезнуть и диким интересом к этому разговору. Юма смотрел на свою тарелку с супом, его плечи ссутулились. Он выглядел таким… уязвимым. Почти как я чувствовала себя внутри.

— Может, он прав, — тихо вставила я, неожиданно для себя самой. Оба взгляда устремились на меня. — Если он хочет попробовать… почему бы и нет?

Аманда посмотрела на меня, как на предателя, но в её взгляде читалось скорее недоумение.

— Потому что это наше приключение! — прошипела она. — Только для девочек! Туда должны ходить загадочные незнакомцы из других школ, или университета, или… из ниоткуда! А не Юма, который на физре у меня спрашивал, как правильно завязать шнурки!

— Я с тех пор научился! — обиженно буркнул Юма.

— Видишь? — Аманда развела руками. — Он даже шнурки не умел завязывать! Какой из него загадочный незнакомец? Ева, представь: ты в маске, ждёшь таинственного принца, а входит… Юма. Всё. Волшебство сдохло. Пузырь лопнул.

Юма тяжело вздохнул и поднялся.

— Ладно, ладно, не буду вам мешать. Пойду поем в одиночестве, как и подобает одинокому волку, — он пошёл прочь, но обернулся на прощание. — Но я всё равно подумаю. Может, и пойду. А вдруг моя судьба там и правда ждёт. И ей будет всё равно на мои шнурки.

Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах мыла и грусти. Мы с Амандой молча смотрели ему вслед.

— Вот видишь, к чему приводят твоя нерешительность, — наконец сказала Аманда, возвращаясь к своей булочке. — Если мы не запишемся, там будет один Юма и десять таких же, как он. А нам нужно… ну, знаешь. Не Юма.

Я отломила ещё кусочек булочки, но она уже казалась безвкусной. Грустная фигура одноклассника, уходящего со своим подносом, вдруг сделала всё это «приключение» каким-то жестоким и нелепым. Мы с Амандой строили воздушные замки из масок и голосов, а Юма просто хотел познакомиться с девушкой. И его за это высмеяли. Пусть и с добрыми намерениями.

Свидание вслепую… Теперь эта идея казалась не романтичной, а пугающе-реальной. Там не будет загадочных принцев. Там будут живые люди. Со своими шнурками, которые развязались, со своим страхом, со своим отчаянием найти хоть кого-то. Как я. Как Юма. И мысль встретить за столиком не идеального незнакомца, а знакомого, пусть и скрытого маской, одноклассника, вызвала новый виток паники. Это было бы в тысячу раз хуже.

— Я не пойду, — тихо сказала я, глядя на крошки на столе.

Аманда вздохнула, но на этот раз не стала спорить. Она просто потянулась через стол и сжала мою руку.

— Ладно. Пока не пойдёшь. Но давай просто… помечтаем об этом иногда, хорошо? Без Юмы и шнурков. Просто… как в книгах.

Я кивнула. Мечтать я ещё могла. Это было безопасно. А вот реальность, в лице то ли Адама Клинка с его синяками, то ли Юмы с его супом, казалась слишком грубой и сложной, чтобы впускать её в свои романтические фантазии.

Я доела булочку, чувствуя, как сладость повидла смешивается с горьковатым привкусом стыда и растерянности. Обед подходил к концу, а впереди ещё была половина дня. И где-то в недрах моего рюкзака, в глубине, по-прежнему лежал тот самый тихий, шуршащий укор, завернутый в коричневую бумагу.

Идея воскресного кафе, истерзанная насмешками над Юмой и моим собственным страхом, повисла в воздухе несбыточной мечтой. Но реальность, как назойливая муха, всё равно жужжала рядом. И её звали Адам Клинк.

После обеда, когда мы с Амандой возвращались с подносами, я в очередной раз почувствовала его взгляд. Не в затылок. Это было бы слишком просто. Он стоял на втором этаже, у перил, облокотившись на них, и смотрел прямо вниз, в наш поток. Без очков. Серо-голубые глаза, казалось, не мигали, а фиксировали движение, как камера наблюдения. И я точно знала, что в центре кадра — я. Моя спина напряглась, плечи сами собой поднялись к ушам. Я ускорила шаг, толкнув Аманду в бок.

— Что? — удивлённо спросила она.

— Ничего. Просто… пойдём быстрее.

Я не обернулась, но кожей спины чувствовала, как тот взгляд провожает меня до поворота в коридор. Это было невыносимо. Хуже, чем утренняя хватка. Та была грубой, но осязаемой. А это — тихое, постоянное давление. Как если бы за тобой всегда, с расстояния в двадцать метров, шёл маньяк-каннибал.

Уроки после обеда пролетели в каком-то тумане. Я писала, читала, даже поднимала руку один раз, но всё это делал кто-то другой, а я лишь наблюдала за этим со стороны, изнутри своей затянутой узлом грудной клетки. Всё моё внимание было приковано к рюкзаку у ног. К тому прямоугольному твёрдому предмету внутри. Я боялась даже случайно толкнуть его ногой, словно он был заряженным устройством.

Когда прозвенел последний звонок, я не сразу поняла, что нужно делать. Сидела, пока одноклассники с грохотом начали ставить стулья на парты.

— Кейн, проснись! — Сара снова хлопнула мокрой тряпкой по краю моей парты, обдав меня мелкими брызгами. — У тебя сегодня окна или пол?

— Пол, — автоматически ответила я, вставая. Пол. Значит, можно быть ближе к земле, спрятаться за партами. Это была кстати хорошая идея.

Я взяла ведро и тряпку и опустилась на колени в проходе между рядами. Холодная вода пропитала ткань, и знакомый, резкий запах химической «свежести» ударил в нос. Придвинула ведро и начала методично водить тряпкой по линолеуму, сгоняя серые комки пыли и обрывки бумаги в одну кучку. Ритмичные движения, скрип ткани о пол, ощущение прохлады и влаги на коже ладоней — всё это было простым, почти медитативным. Здесь, в этом углу, загороженная спинками стульев, я была в относительной безопасности.

Но мысли не унимались. Что в свёртке? Ещё одна книга? Записка с упрёком за вчерашний побег? Или, что страшнее, приглашение куда-то ещё? И зачем он положил его именно в мой шкафчик? Эта мысль заставляла меня чувствовать себя голой и уязвимой.

Я так углубилась в свои мысли, что не заметила, как кто-то остановился рядом. Тень упала на пол, который я только что протёрла.

— Кейн.

Голос был тихим, но отчётливым. Не грубым, как утром. Я медленно подняла голову. Надо мной стоял Адам Клинк. Он был не в пиджаке, а в тёмном свитере, но всё равно выглядел невероятно чётко и строго на фоне хаоса уборки. Его руки были в карманах брюк, он смотрел на меня сверху вниз, и выражение его лица было нечитаемым.

Вся кровь отхлынула от лица. Я замерла, сжимая в руке мокрую, тяжёлую тряпку. Вода с неё капала на только что вымытый пол, образуя тёмные пятна.

— Мне… нужно убираться, — прошептала я, не зная, что ещё сказать.

— Я вижу, — он кивнул, и его взгляд скользнул по полу, а потом вернулся ко мне. — Ты пропустила угол у шкафа.

Я покраснела. Это была критика? Насмешка? Констатация факта?

— Я… я ещё не дошла до туда.

— Ясно, — он произнёс и помолчал. Шум вокруг — смех, возня с вёдрами, скрип стульев — казалось, отступил, оставив нас в пузыре напряжённой тишины. — Ты забрала кое-то из своего шкафчика?

Вопрос прозвучал так прямо, так неожиданно, что я вздрогнула и чуть не уронила тряпку в ведро.

— Я… — мой язык заплетался. Признаться? Сказать, что да, и спросить, что это такое? Или сделать вид, что не понимаю? Но его взгляд, холодный и неумолимый, не оставлял места для лжи. — Да. Забрала.

— Хорошо, — снова коротко кивнул он, как будто ставил галочку в невидимом списке. — Не открывай его здесь. И никому не показывай.

— Почему? — вырвалось у меня, и собственный голос прозвучал хрипло и смело.

Он прищурился, будто рассматривая редкое насекомое, задавшее неожиданный вопрос.

— Потому что, — он наклонился чуть ближе, и я почувствовала, как сжимаюсь в комок. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, который едва пробивался через общий гул. — Это только для тебя. Поняла?

Я невольно кивнула. Голос застрял в горле. Он выпрямился, удовлетворённый.

— Уборка заканчивается через пятнадцать минут.

И с этими словами он развернулся и пошёл прочь, чётким, быстрым шагом, даже не оглянувшись. Я осталась сидеть на полу с мокрой тряпкой в оцепеневших руках, глядя ему вслед. Мой разум пытался обработать это краткое, леденящее душу общение. Он подтвердил, что свёрток — от него. Запретил его открывать. И… назначил время?

Страх сменился вспышкой странного, почти безумного возмущения. Кто он такой, чтобы командовать? Класть вещи в мой шкаф, хватать за руку, а теперь указывать, когда и где мне что-то открывать?

Я с силой шлёпнула тряпкой по полу, поднимая брызги. Угол у шкафа действительно был пыльным. Я поползла туда, яростно тря линолеум, пытаясь стереть вместе с пылью и ощущение его унизительного контроля.

Когда уборка закончилась и прозвенел звонок, я собрала вещи трясущимися руками. Аманда, конечно, подскочила.

— Ты опять вся белая! Что случилось?

— Клинк, — коротко бросила я, натягивая рюкзак на плечо. Свёрток внутри болезненно упёрся в лопатку.

— Что?! — Аманда остановилась как вкопанная. — Это уже странно, Ев. Он тебя преследует. Надо что-то делать.

— Забудь, — неожиданно для себя твёрдо сказала я.

— Ты с ума сошла? Он же явно не в себе!

— Возможно. Но я тоже не в себе, — я поправила ремень рюкзака. Страх никуда не делся, но его оттеснило острое, незнакомое чувство — решимость. Надоело бояться. Надоело бегать. Надоело, что кто-то играет со мной в односторонние игры с правилами, которые мне неизвестны.

Аманда смотрела на меня с нескрываемым ужасом и восхищением.

— Ты такая глупая, — она вздохнула. — Ладно. Но только если я буду рядом. Если что — кричи, и я ворвусь с криком «пожар!» или что-то в этом роде.

Я кивнула, и мы направились на собрание клуба. Воздух в пустых коридорах был другим — неподвижным, прохладным, пропитанным запахом воска для полов и тишиной. Наше эхо гулко отдавалось от стен. Игнорировать собрание клуба школьного радио было нельзя, Аманда бы мне этого не простила. А ещё и этот президент студсовета должен был прийти — зачем, никто не знал, но это добавляло в вечер нотки тревожного ожидания.

Клубная комната, бывший кабинет музыки, была уже полна. Пару старшеклассников возились с микшерным пультом, проверяя связь, три девочки из параллельного класса что-то оживлённо обсуждали у доски, исписанной идеями для эфиров. В воздухе висел запах старой аппаратуры, пыли и слабый аромат чьих-то духов.

Мы с Амандой присели за длинный стол в стороне. Я старалась занять как можно меньше места, вжавшись в стул, а Аманда, наоборот, вся излучала энергию, перемигиваясь с ведущей клуба — Кари, высокой девушкой с серьезным взглядом.

Собрание началось. Обсуждали «Весенний марафон» — серию тематических эфиров про ностальгию, хобби и школьные истории. Говорили о гостях, о музыке, о конкурсах для слушателей. Я слушала вполуха, машинально рисуя в блокноте звёздочки и котов. Мой рюкзак с тем самым свёртком лежал у ног, и я то и дело чувствовала его присутствие, как пульсацию.

И ровно через десять минут, как и предсказывалось, дверь открылась. Без стука. В проёме стоял Адам Клинк. Он был не в форме, а в простых тёмных брюках и тёмно-синем свитере с высоким воротом, что делало его ещё более строгим и отстранённым. В руках — папка. Он вошёл, и разговор в комнате стих на секунду. Все взгляды устремились на него.

Он не стал подходить к столу. Остановился у двери.

— Разрешение администрации на использование актового зала и звукового оборудования для вашего «марафона» согласовано, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом, как диктор объявлений. — Все документы в папке. Сроки и условия использования указаны. Ответственный со стороны студсовета — я.

Он положил папку на ближайший свободный стул, кивнул Кари, которая лишь растерянно кивнула в ответ, и развернулся, чтобы уйти. Всё действо заняло не больше тридцати секунд. Никаких улыбок, никаких пожеланий удачи. Чистая, холодная функциональность.

И тут, прежде чем кто-либо успел что-то сказать или даже пошевелиться, Аманда резко соскочила со стула. Стул с грохотом отъехал назад.

— Минуточку! — её голос прозвучал резко в наступившей тишине.

Адам остановился на пороге, медленно обернулся. Его брови чуть приподнялись в едва уловимом вопросе. Аманда шагнула вперёд. Весь клуб замер, наблюдая.

— Мы хотели бы уточнить кое-какие детали, — заявила она, в тоне явственно звучал вызов. — По срокам. И по ответственности. Чтобы потом не было недопониманий.

Она явно искала предлог, чтобы задержать его. Чтобы поговорить. Возможно, даже про утренний инцидент. У меня в груди всё похолодело.

Адам посмотрел на неё, потом скользнул взглядом по остальным, и на мгновение задержался на мне. Я опустила глаза в блокнот, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Детали изложены в документах, — произнёс он так же ровно. — Если возникнут вопросы, мой логин в школьной сети и часы приёма известны Кари. Сейчас у меня совещание и уделить вам больше времени не могу.

И, не дав Аманде вставить ни слова, он развернулся и вышел, мягко закрыв за собой дверь.

Аманда стояла посреди комнаты, разинув рот от возмущения и поражения. Потрясающая тактика «в лоб» разбилась о его ледяную, непроницаемую стену.

— Ну и… деловой, — сдавленно пробормотал кто-то из-за пульта.

Кари вздохнула и подняла папку.

— Что ж, спасибо, что хоть согласовал быстро. Обычно с этим месяц возятся. Давайте продолжим.

Аманда плюхнулась обратно на стул рядом со мной, её лицо пылало.

— Видела? — прошипела она мне на ухо. — Видела, как он просто… проигнорировал меня? Как будто я пустое место! Я же говорила — чок-ну-тый!

Я кивала, но мои мысли были далеко. Он ушёл. И снова взял под контроль ситуацию, выдав информацию и отрезав все пути для диалога. Тот краткий, зацепляющий взгляд на меня перед уходом… он что-то значил? Или мне это показалось?

Остаток собрания я просидела, уставившись в свой блокнот, но не видя нарисованных котов. В ушах стоял гул. Аманда бубнила что-то о «невыносимой заносчивости», но я уже почти не слышала.

Собрание клуба продолжалось, но для меня оно превратилось в фоновый шум. Слова о темах эфиров, о распределении ролей и подборе музыки пролетали мимо ушей, как листья за окном. Внутри всё было занято другим — жгучим чувством поражения, которое оставил после себя Адам, и не менее жгучим любопытством к тому, что спрятано в моём рюкзаке.

Аманда, сидевшая рядом, всё ещё фыркала и перешёптывалась с соседкой, делясь своим возмущением по поводу «невыносимой чопорности председателя». Её энергия была заразительной, но сегодня она не могла пробиться сквозь слой моей собственной, тихой одержимости.

Я украдкой поглядывала на дверь, будто ожидая, что он вернётся. Но дверь оставалась закрытой. Только Кари периодически вскидывала взгляд на часы и на ту самую папку с документами, словно проверяя, не исчезла ли она.

Наконец, Кари объявила собрание оконченным. Все начали расходиться, шумно обсуждая планы. Аманда схватила меня под локоть, её лицо всё ещё было раскрасневшимся от невысказанного.

— Ну что, пошли? Или ты хочешь ещё посидеть и помечтать о любви? — спросила она, в голосе не было злости, только усталость и лёгкая досада.

— Пошли, — кивнула я, поднимаясь. Мои ноги были ватными, а спина ныла от напряжения.

Мы вышли в пустой, освещённый лишь дежурными лампами коридор. Тишина после шумной комнаты была оглушительной. Шаги отдавались эхом.

— И что мы будем делать с этим… свёртком? — спросила Аманда, когда мы оказались на улице. Вечерний воздух был холодным и влажным, пахло грозой. — Ты всё ещё хочешь его открыть?

Я посмотрела на небо. Тучи сгущались, скрывая звёзды. Ветер шуршал опавшими листьями под ногами.

— Да, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Я должна это сделать. Иначе не усну.

Аманда вздохнула, но кивнула.

— Хорошо. Но я иду с тобой. С фонариком в телефоне и номером полиции на быстром наборе.

Мы зашагали по тёмным улочкам в сторону парка. Фонари здесь горели тускло и редко, отбрасывая неровные круги света на асфальт. Я шла, сжимая ремень рюкзака так, что пальцы затекали. Каждый шорох в кустах заставлял меня вздрагивать, но внутри горел странный, почти лихорадочный азарт. Скоро я узнаю. Скоро эта неопределённость закончится.

Заброшенный парк встретил нас полной, густой темнотой. Фонари здесь не работали годами. Только свет из окон далёких домов слабо освещал контуры деревьев и аллей. Мы включили фонарики в телефонах. Лучи света выхватывали из мрака облупившуюся краску скамеек, разбитые бутылки, узор из опавших листьев.

Павильон, полуразрушенная кирпичная беседка, стоял в самой глубине парка, почти полностью скрытый разросшимся плющом. Днём он казался уютным убежищем. Ночью — жутковатым.

— Ты уверена? — прошептала Аманда, останавливаясь у начала тропинки, ведущей к нему.

— Да, — прошептала я в ответ, хотя уверенности не было ни капли. — Жди здесь. Если что… крикну.

— Обязательно крикни, — она сжала мой локоть. — Я буду слушать каждый шорох!

Я сделала глубокий вдох и шагнула вперёд, оставив Аманду в круге света её фонарика. Мои собственные шаги казались невероятно громкими. Я подошла к входу в павильон. Дверь, вернее, то, что от неё осталось, висела на одной петле. Внутри царила абсолютная, густая темнота, пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — металлическим, холодным.

Вошла внутрь и прислонилась к холодной кирпичной стене, давая глазам привыкнуть. Через минуту я смогла разглядеть очертания: разломанная скамья, кучи мусора в углу, граффити на стенах. И тишина.

Медленно сняла рюкзак, поставила его на относительно чистый участок пола и расстегнула. Даже в темноте я безошибочно нащупала тот самый прямоугольный предмет, завернутый в шершавую бумагу. Вытащила его. Он был тяжёлым, плотным.

Руки дрожали, когда я начала развязывать бечёвку. Узел поддался не сразу. Наконец, бумага распахнулась.

Внутри лежала не книга. Это была… карта. Большая, сложенная в несколько раз, на плотной, почти кожаной бумаге. Я развернула её. Свет от фонарика телефона, который я положила рядом, выхватил изображение.

Это… звёздная карта? Но не обычная. На ней были изображены созвездия, но линии между звёздами были проведены не так, как в учебниках. Они складывались в странные, замысловатые узоры, напоминающие скорее чертежи или руны. На полях — заметки тем же чётким, каллиграфическим почерком, что и в книге. Цифры, углы, непонятные обозначения. А в самом центре, обведённое красным кружком, было одно маленькое, ничем не примечательное созвездие. Подпись: «Ящерица. Не видна невооруженным глазом. Требует инструментов.».

Я перевернула карту. На обратной стороне, в самом низу, почти у сгиба, заметила три строчки:

Точка сбора: обсерватория (старая). Время: полночь, суббота. Инструмент принеси свой. Не опоздай. И подпись — просто инициалы, выведенные с острыми, колючими углами: А.К.

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. Я отшатнулась, как от удара. Обсерватория? Старая? В городе была одна старая, полузаброшенная обсерватория на самом краю, у леса. Её построили ещё в прошлом веке энтузиасты, но теперь она была закрыта, обнесена забором. Полночь? В субботу? Это было послезавтра. Что он имел в виду? Телескоп? У меня его не было. Бинокль? Или… что-то другое?

Страх, холодный и тошный, подступил к горлу. Это уже выходило за рамки странной школьной игры. Идти одной ночью на заброшенную обсерватория по вызову человека, который ведёт себя всё более неадекватно?

Но рядом со страхом, как две стороны одной монеты, жило неукротимое любопытство. Я быстро сложила карту, завернула её обратно в бумагу и сунула в рюкзак. Мои руки тряслись. Я вышла из павильона, и холодный ветер ударил мне в лицо, заставив вздрогнуть.

Аманда тут же подбежала ко мне, светя фонариком прямо в лицо.

— Ну? Что там? Ты вся белая!

— Карта, — выдохнула я. — Звездная карта. И… приглашение. В старую обсерваторию. В субботу, в полночь.

Аманда застыла с открытым ртом. Её лицо исказилось ужасом.

— Ты шутишь? Ева, это уже не смешно! Нет, абсолютно нет. Ты никуда не идёшь. Мы идём завтра к учителю. Со всем этим. С книгой, с картой, со всем!

— Я не знаю, — прошептала я, глядя в темноту за её спиной. Где-то там, за лесом, стояла та самая обсерватория. И где-то в школе, или уже дома, сидел Адам Клинк и, возможно, смотрел на те же звёзды, что и я. — Я не знаю, что делать.

Глава 5

Завалилась домой. Буквально. Рюкзак со стуком свалился в прихожей, следом и я плюхнулась на табурет и долго, механически развязывала шнурки, будто это была самая сложная задача в мире. Из кухни доносились привычные звуки — стук ножа по доске, шипение масла на сковороде, голоса родителей. Обычный вечер. А у меня в голове — карта с колючими красными кругами и слова «полночь, суббота», которые отдавались эхом, словно удары колокола.

Ужин прошёл словно в тумане. Я ковыряла вилкой в картофельном пюре, строя из него миниатюрные горы и кратеры, и односложно отвечала на вопросы папы о школе. «Всё нормально». «Ничего нового». «Контрольная через неделю». Ложь давалась легко, потому что вся правда была слишком странной, чтобы в неё поверили. И слишком пугающей, чтобы ею делиться.

Мама сидела напротив и молча наблюдала за мной. Её взгляд, тёплый и острый одновременно, скользил по моему лицу, будто читая невидимые строки. Она всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. Часто это меня раздражало. Сегодня же в её особом внимании была какая-то надежда.

Когда мы помыли посуду, и папа ушёл смотреть телевизор, я задержалась на кухне. Мама заваривала ромашковый чай, и воздух наполнился мягким, успокаивающим запахом.

— Мам… — голос мой прозвучал хрипло, я прочистила горло. — Можешь… сделать расклад на картах?

Она не удивилась. Просто кивнула, достав с полки старую шкатулку из тёмного дерева. Карты Таро были её языком, на котором она разговаривала со вселенной. Я не верила в это до конца — слишком многое казалось туманным и натянутым. Но было и другое: много совпадений, которые потом, оглядываясь назад, заставляли мурашки бежать по коже. Сбывались не события в лоб, а чувства, повороты, встречи. Мне отчаянно нужна была сейчас хоть какая-то, пусть самая зыбкая, определённость. Хоть намёк. Права ли Аманда, и это ловушка? Или права Лизи, и за всем этим стоит что-то… важное?

Мы сели за чистый кухонный стол. Мама перемешала карты, её движения были плавными и сосредоточенными. Она протянула колоду мне.

— Перетасуй. Думай о своём вопросе.

Я взяла карты. Они были прохладными и немного шершавыми на ощупь. Какой вопрос? «Что ждёт меня в субботу в полночь?» — слишком конкретно и страшно. Я сжала колоду в ладонях, закрыла глаза и просто… выпустила наружу весь клубок тревоги, страха, любопытства и этого дурацкого, назойливого ожидания, что грызло меня изнутри. Что со мной происходит?

Перетасовала и отдала обратно. Мама разложила карты простым трёх карточным раскладом: Прошлое, Настоящее, Будущее.

Первая карта легла рубашкой вверх. Мама перевернула её. Рыцарь Кубков. Красивый юноша с кубком в руках ехал по берегу.

— Влияние прошлого, — тихо сказала мама. — Эмоциональное предложение. Кто-то приближался к тебе, нёс чувства. Но осторожно, с романтикой, может, даже с творчеством. Как послание в красивой бутылке.

У меня в груди что-то ёкнуло. Книга о звёздах. Я молча кивнула.

Вторая карта — Повешенный. Человек вниз головой на дереве, но лицо его было спокойным.

— Настоящее. Ожидание. Приостановка. Ты в подвешенном состоянии, — мама внимательно посмотрела на карту, потом на меня. — Готова ли ты посмотреть на ситуацию с другой точки зрения? Пожертвовать своим привычным комфортом ради нового? Это время паузы, чтобы что-то осознать.

Точно. Я была именно этим Повешенным. Застрявшей между «страх» и «любопытство». Я сглотнула.

И третья карта. Будущее. Мама перевернула её, и я замерла.

Влюблённые. Двое людей под крылом ангела, за ними — дерево с плодами и горы.

Воздух на кухне словно перестал двигаться. Мама улыбнулась, тёплой, одобрительной улыбкой.

— Будущее. Выбор, гармония, союз. Встреча, которая изменит твой взгляд на мир. Сильное чувство, притяжение, — она положила руку поверх моей. — Не обязательно романтическое в привычном смысле. Это может быть глубокое взаимопонимание, союз душ. Но карта светлая. Она говорит о доверии к своему сердцу и о важном решении.

Я смотрела на прекрасных Влюблённых, и внутри всё перевернулось. Страх не исчез. Он был тут же, холодный и цепкий. Но теперь с ним, как яркая вспышка в темноте, жила эта карта. Встреча. Доверие к сердцу. Союз.

— Всё… хорошо? — спросила я, и голос слегка дрогнул.

— Расклад очень положительный, ласточка, — мама мягко собрала карты. — Говорит о движении чувств, о важной паузе для размышлений и о… новой встрече. Возможно, судьбоносной. Той самой, о которой мечтают в твоих романах.

Она подмигнула, и я выдавила слабую улыбку. Вероятно мама думала о кафе, о свидании вслепую, о котором я вскользь упомянула за ужином. Если бы она знала…

Я поблагодарила, допила остывший чай и пошла в свою комнату. Заперев дверь, прислонилась к ней спиной. Расклад не дал чётких ответов. Он не сказал «иди» или «не иди».

Я подошла к окну. Небо было затянуто тучами, ни одной звезды. Но я знала, что они там есть. Немного постояв открыла нижний ящик стола и достала старый, потрёпанный полевой бинокль. Подарок дедушки на десять лет. Он ведь не просил телескоп, нужно четче выражать свои желания.

Положила бинокль на стол рядом с рюкзаком, в котором лежала та самая карта. Сердце билось неровно, но уже не только от страха.

Карты показали любовь. Или что-то на неё похожее. А реальность звала в полуночную обсерваторию. Глупость? Опасность? Или тот самый «выбор», который ведёт к «союзу»?

Я погасила свет и легла в кровать, уставившись в потолок. В субботу была всего одна ночь. И мне нужно было решить, стану ли я Рыцарем, который так и не доехал, Повешенным, который вечно висит в нерешительности… или сделаю шаг навстречу тем самым Влюблённым.

Через несколько минут провалилась в сон, но и он не принёс покоя. Был каким-то черно-белым, колючим и полным беззвучного ужаса.

Я бежала. Не по школе, а по бесконечному, высохшему полю, где вместо травы торчали острые стебли чего-то чёрного. Небо нависало низко и густо, как грязная вата, и на нём не было ни звёзд, ни луны — только тусклое, пепельное свечение, не отбрасывающее теней.

Я не видела, от кого бегу. Не слышала шагов за спиной. Но знала — Оно там. Огромное, безликое, холодное. Его присутствие ощущалось кожей спины как ледяное давление, заставляющее сердце биться с частотой панического щебета птицы.

Ноги вязли в земле, будто она была жидким асфальтом. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, мышцы горели. Я оглянулась — поле было пустым, но чувство погони не исчезало, а нарастало, сжимая горло.

Вдали показался силуэт — та самая старая обсерватория, но не круглая, а угловатая, как гнилой зуб, торчащий из челюсти земли. Дверь в неё была открыта, и из темноты внутри струился тот самый синеватый, мертвенный свет, что был под дверью радиостудии.

Во сне я поняла: нужно добежать туда. Но вместе с этим пониманием пришла и другая, леденящая мысль: а что, если Оно не гонится за мной? Что если Оно ждёт меня внутри? От этого ужаса я споткнулась и полетела вниз, в чёрную, липкую землю.

Проснулась я от собственного рывка, вскочив на кровати. В груди ходило ходуном, горло было пересохшим, а пижама прилипла к спине от холодного пота. Комната была погружена в предрассветную синеву, тихую и безобидную.

Я сидела, обхватив колени, и пыталась отдышаться, вытесняя остатки сна. Это было не предчувствие. Это был страх в чистом виде — страх неизвестности, ловушки, собственной глупости. Но когда пульс немного успокоился, а взгляд упал на тёмный силуэт бинокля на столе, внутри, сквозь липкий осадок кошмара, пробился едва уловимый, но упрямый вопрос. А что, если свет в той обсерватории — не синеватый и мёртвый, а тёплый, как свеча? И что, если ждёт там не Оно, а… Рыцарь с кубком звёзд?

Я снова легла, укутавшись в одеяло с головой, но сон не шёл. Перед глазами, смешиваясь, стояли карты: спокойный Повешенный и прекрасные Влюблённые. И между ними — я, на разбитом поле, вся в поту, с бьющимся сердцем, делающая выбор, который уже нельзя было отложить.

Сон отступил, оставив после себя лишь беспокойство. Я лежала, уставившись в потолок, где уже начинали проступать первые смутные черты комнаты — тёмный силуэт шкафа, бледный прямоугольник окна. Было тихо и пусто. Слишком пусто, чтобы оставаться наедине со своими мыслями.

Я потянулась за телефоном на тумбочке. Свет экрана резанул по глазам, заставив щуриться. Часы показывали без двадцати пять. Безумное время. Но в списке контактов одно имя светилось как маяк в ночи, всегда живое, всегда на связи.

Телёнок.

Пальцы сами понеслись по клавишам, выплёскивая всё наружу. Я писала сбивчиво, пунктирами, как дышала — о кошмаре, о поле и синеватом свете, о картах Таро, которые показали Рыцаря и Влюблённых, и о своём диком, безумном колебании: «Мама говорит, это к новой встрече. Аманда кричит, что это ловушка. А я… я не знаю, что думать. Это же идиотизм, правда?»

Три точки «пишет…» замигали почти мгновенно. Сердце ёкнуло — от облегчения, что я не одна, и от страха, что сейчас услышу.

Лизи: О, БОЖЕ. ТЫ ПРОСТО ЖИВОЙ ДЕТЕКТИВНЫЙ СЕРИАЛ. Я УЧУ ЭТУ ДУРАЦКУЮ ЭКОНОМИКУ, ХОЧУ ПЛАКАТЬ, А ТЫ МНЕ ПОДАРИЛА СЮЖЕТ НА ВЕК. СПАСИБО, ТЕЛЁНОК ТЕБЯ ЛЮБИТ.

Пауза. Точки снова.

Лизи: Слушай сюда. Карты — это круто. Особенно Влюблённые. Ангел, горы, вся эта красота. Базально, но работает на подсознание. Мама права — это про выбор и доверие. И про то, что что-то важное рядом.

Ещё пауза, более долгая.

Лизи: Но. Есть огромное, жирное, подчёркнутое трижды НО. Всё, что происходит после слов «полночь» и «заброшенная обсерватория», автоматически переходит в раздел «ПЛОХАЯ ИДЕЯ». Самый романтичный в мире псих всё равно псих. Твой внутренний голос, который заставил тебя убежать от радиостудии, — он не трус. Он умница. Он сохраняет тебе жизнь и здравый смысл.

Я читала её сообщения, и по телу пробежали мурашки — часть от согласия, часть от протеста. Она видела ту же красоту в истории, что и я, но её вывод был таким же жёстким, как у Аманды. Быстро набрала ответ.

Ева: Значит, не идти?

Лизи: НЕ ЗНАЧИТ. О боже, нет. Я не говорю «не идти». Я говорю — нельзя идти ТАК. Одна. Ночью. В логово потенциального психа с поэтической жилкой. Это не выбор между любовью и безопасностью. Это выбор между быть идиоткой и быть живой идиоткой, у которой есть шанс всё же разгадать эту тайну.

Ева: Как тогда? — осторожно ответила я.

Лизи: Нужны правила. Правила выживания в триллере про подростков. Первое: никогда не ходи одна. Второе: всегда сообщай кому-то, куда идешь и с кем. Третье: имей план отхода наготове. Аманда в курсе? Она должна быть на подхвате. В идеале — с рацией, свистком и банкой перцового баллончика. И встреча должна быть не в полночь, а… ну, хотя бы в девять вечера, пока не стемнело окончательно. Хоть что-то должно быть по-человечески!

Я улыбнулась в темноте. Её тон — этот дикий коктейль из заботы, прагматизма и любви ко всему загадочному — был как глоток крепкого чая. Он не обесценивал мои чувства, но ставил на них жёсткие, разумные рамки. Ответ пришел в голову сам собой.

Ева: Может лучше, чтобы тайна так и осталась тайной.

Лизи: Если ты пойдешь одна, тайна может остаться при тебе. Навсегда. В самом плохом смысле. Ев, послушай меня. Парень, который кладёт записки, уже перешёл границы. Ему нельзя доверять

Она была права. Чертовски, беспощадно права. Романтика романтикой, но в её сценарии у меня был шанс и удовлетворить своё проклятое любопытство, и не стать сюжетом для криминальной хроники.

Ева: Хорошо. Я подумаю.

Лизи: Думать тут совершенно не о чем! Он ведёт себя как режиссёр, который хочет полного контроля. Любое отступление от его сценария может всё испортить. Или… наоборот, спровоцировать на откровенность. Мне нужно немного поспать, поэтому спокойной ночи, моя маленькая Золушка на звёздном балу. Держи меня в курсе. И ДУМАЙ ГОЛОВОЙ, А НЕ ТОЛЬКО СЕРДЦЕМ.

Я положила телефон на грудь, чувствуя его лёгкую тяжесть. Тревога никуда не делась, но она больше не была слепой и всепоглощающей. У неё появились контуры, а значит — и точки опоры.

Перевернулась на бок и закрыла глаза, уже не видя за ними чёрного поля и синеватого света. Вместо них я представляла себе обсерваторию. Не страшную, а просто старую. И себя — не бегущую в панике, а осторожно подходящую к двери. А где-то в тени, за углом, — Аманду, сверлящую взглядом экран телефона, готовую ворваться по первому сигналу.

Это был не идеальный сценарий. Но он был моим. Спустя недолгие десять минут, я снова провалилась в сон — поверхностный, тревожный, он был другим. Совсем другим.

Тьмы и погони не было. Было ощущение… сумерек. Длинные, мягкие тени, золотистая пыль в воздухе, будто от заходящего солнца. Я стояла не на поле, а в каком-то старом, тихом парке. И кто-то держал меня за руку.

Это был парень. Я знала это — по ощущению, по силуэту, который был выше меня. Но его лицо было скрыто. Не маской, не тенью. Оно просто не фокусировалось, как будто затянутое лёгкой, солнечной дымкой. Я пыталась присмотреться, но чем больше вглядывалась, тем больше расплывались черты, оставались только общие впечатления: тепло и спокойствие, исходящее от него.

Его рука была тёплой и твёрдой. Он не сжимал моё запястье, как Адам утром, а держал с невероятной нежностью. Он что-то говорил. Голос был тихим, ровным, успокаивающим. Я не могла разобрать слов — они тонули в общем гуле парка, в шелесте листвы. Но интонацию я слышала. Он что-то объяснял. Рассказывал. Уверял в чём-то важном.

И я слушала. Не напрягаясь, не пытаясь понять. Просто стояла, чувствуя тепло его руки в своей, и смотрела куда-то мимо его размытого лица, на позолоченные стволы деревьев. Внутри не было ни тревоги, ни паники. Только это странное, глубокое чувство облегчения. Как будто долгий, изматывающий путь наконец-то закончился, и можно просто стоять и слушать, как кто-то говорит тебе тихие, важные вещи.

Потом он медленно, не отпуская моей руки, начал вести меня по аллее. И я совсем не сопротивлялась, но…

Я проснулась не от рывка, а плавно, словно всплывая из глубины тёплой воды. В комнате было светло. Лежала на спине и несколько секунд просто дышала, пытаясь удержать остатки того ощущения — тепла в ладони, голоса, который ничего не требовал.

Но реальность быстро вернулась, холодная и чёткая. Парк испарился. Тёплая рука растворилась. Остался только контраст — жуткое поле из первого кошмара и этот тихий, залитый солнцем парк из второго.

Я подняла свою правую руку и посмотрела на неё. На запястье ещё виднелись чуть побледневшие полосы от пальцев Адама. А во сне… во сне другая рука держала её совсем иначе.

— Влюблённые, если бы кто-то так держал меня за руку, я бы больше никогда не стала ее мыть, — смущенно прошептала в тишину комнаты.

Мамин расклад показывал встречу и любовь. Показывал выбор. А моё подсознание, будто отвечая ему, нарисовало два возможных пути.

Я сжала ладонь в кулак, ощущая, как ногти впиваются в кожу. Второй сон не дал ответов. Но он дал чувство, что где-то существует вариант, где не страшно. И ради того, чтобы его найти, может быть, стоит рискнуть — но не своей безопасностью, а только своим представлением о том, как должна разворачиваться тайна.

Глава 6

Утро стало тяжёлым испытанием. Оно было похоже на попытку двигаться сквозь густой, сладкий сироп, который залил не только голову, но и всё тело. Я совершенно не выспалась. Два сна, такие разные, бились в сознании, как бабочки в стеклянной банке, оставляя за собой след из обрывков чувств — ледяного ужаса и того, странного, тёплого спокойствия. Глаза слипались, веки налились свинцом, а в висках мерно стучала тупая, знакомая боль.

Перед зеркалом я тупо смотрела на своё отражение: бледное лицо с синевой под глазами, растрёпанные каштановые пряди. Обычный ритуал с хвостиками сегодня провалился с треском. Я наскоро стянула волосы в два хвоста, но один оказался чуть выше, другой — ниже, да и пробор упрямо уползал в сторону. Было вообще не до этого. Всё внутри кричало только об одном: скорее бы этот день закончился.

Вышла из дома, холодный утренний воздух не освежил, а лишь резко ударил по коже, заставив вздрогнуть. Я побрела до школы, уставившись в асфальт, с трудом переставляя ноги. Время уже было около восьми. Самоподготовку, эти тихие полчаса перед уроками, когда можно было прийти в себя, придётся пропустить. Значит, снова буду входить в класс последней, на меня опять обернутся, а потом, возможно, снова будут нотации от кого-нибудь из учителей. Мысль об этом вызывала тошнотворную тяжесть в желудке.

Я шла, погружённая в этот вязкий поток усталости и предчувствий, почти не видя ничего вокруг. Мысли крутились: суббота, полночь, обсерватория, тёплая рука во сне и ледяная хватка в реальности. До такого состояния меня ещё никто не доводил.

Из этого тумана раздумий, меня резко выдернул знакомый силуэт. Он возник передо мной неожиданно, будто материализовался из самого воздуха. Я чуть не врезалась в него, инстинктивно отпрянув и подняв голову.

Чёртов Адам Клинк.

Он стоял, заслоняя собой путь, всего в паре метров от школьных ворот, прямо на тротуаре, как будто специально поджидал. Всё в той же безупречной чёрной форме, руки в карманах брюк. На лице — ни намёка на усталость, только привычная, отточенная строгость. Сегодня очки снова были на месте, и стекла холодно блеснули в утреннем солнце, когда он повернул голову в мою сторону.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Ему что, больше делать нечего? Постоянно маячить передо мной? Словно тень, которую не отделать, липкое ощущение, от которого не спрятаться.

Мы стояли так несколько секунд, измеряя друг друга взглядом. Вернее, он смотрел. А я пыталась не опустить глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки уже не от страха, а от нарастающего, беспомощного раздражения. Он нарушал все правила простого существования. Нельзя же так! Нельзя вот просто появляться и сбивать с толку одним своим видом!

— Кейн, — наконец произнёс он. Голос был ровным, без эмоций, как вчера в коридоре. — Ты выглядишь неприемлемо.

От этой фразы у меня перехватило дыхание. Не «доброе утро», не «ты опоздала». «Неприемлемо». Как будто я была бракованным товаром, который не прошёл его личный контроль качества.

Я не нашла что ответить. Просто сжала ремень рюкзака.

Он сделал шаг вперёд. Я невольно отступила. Его взгляд скользнул по моим небрежным хвостикам, по помятой блузке, которую я впопыхах не успела как следует погладить, задержался на синяках под глазами, которые, наверное, были видны за километр.

— Недосып влияет на успеваемость и дисциплину, — заявил он, словно зачитывая пункт из школьного устава. — В твоём положении это непозволительная роскошь.

В моём положении? Что это за положение такое? Как же бесит!

В груди что-то ёкнуло — уже не страх, а нечто острое и колючее. Обида. Злость. Совершенно детская и беспомощная.

— Это… из-за тебя, — вырвалось у меня шёпотом, прежде чем я успела подумать.

Он приподнял одну бровь. Едва заметно. Казалось, в глубине его глаз за стёклами промелькнула искра интереса.

— Обоснуй.

Одно слово. Сухое, требовательное. Оно обрушилось на меня, как ведро ледяной воды. Обосновать? Как я могу обосновать сны, карты, свёртки и это постоянное, давящее ощущение, что за мной наблюдают? Он сделает из меня сумасшедшую!

Я сглотнула комок в горле и потупила взгляд, проиграв эту короткую дуэль. Просто покачала головой.

Адам выдержал паузу, давая моему поражению устояться. Потом кивнул, будто поставив точку.

— Сегодня после уроков я занят, — он произнёс это тихо, но чётко, как последнюю инструкцию. — Не забудь выспаться перед субботой.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к школе, чёрный пиджак отчётливо выделяясь на фоне утренней улицы. Оставив меня стоять на тротуаре с дурнотой от невыспанности, жгучим стыдом за свою неловкость и диким, пульсирующим вопросом: что, чёрт возьми, он имел ввиду?

Адам исчез в школьном проёме, чёрный силуэт растворился в полумраке холла. А я осталась стоять на тротуаре, и тихий, вежливый ужас внутри меня вдруг взорвался, превратившись в яростный гнев.

— Вот же противный! — прошипела я себе под нос, с такой силой сжимая ремень рюкзака, что он врезался в ладонь.

С чего он вдруг решил, что я приду? С каких это пор он может так — командовать, приказывать, раскладывать мою жизнь по полочкам? Да я его как огня боюсь! «Выспись». О, да, спасибо за совет, гений, я бы и сама не догадалась, если бы не твои ночные приглашения и звёздные головоломки!

Вся его эта холодная, безупречная уверенность, с которой он распоряжался мной, как вещью из своего идеального каталога, вдруг стала невыносимой. Он играл в какую-то свою сложную игру с картами и телескопами, а я была всего лишь фигуркой на его доске. Фигуркой, которую можно хватать за руку, за которой можно следить и которой можно отдавать приказы.

Ну уж нет.

Жаркая волна возмущения поднялась от самого желудка к лицу, смывая остатки усталости и страха. Сердце забилось часто, но уже не от испуга, а от этого нового, бунтарского чувства.

— А я возьму и не пойду никуда, — твёрдо сказала я сама себе, глядя на пустые теперь ворота.

Выключу телефон. Просплю всю субботу. И в понедельник, если он снова появится на моём пути, я просто… пройду мимо. Сквозь него. Как сквозь пустое место.

Эта мысль была такой сладкой, такой освобождающей, что я почти почувствовала лёгкость. Да! Я не хочу участвовать в этом спектакле. Точка.

С новообретённой, хрупкой решимостью я наконец зашагала к школе, уже не сутулясь. Пусть хвостики кривые, пусть глаза красные. Мне плевать. Я не пойду. И это было самое ясное и правильное решение за весь этот дурацкий, изматывающий день. Оно грело изнутри, как глоток крепкого чая, отгоняя пронизывающий утренний холод.

Войдя в класс, я уже приготовилась к косым взглядам из-за своего вида, но вместо этого меня встретила Аманда. И встретила торжественно. Она стояла у нашей парты с таким видом, будто готовилась вручить оскар или объявить о победе в войне. На её лице сияла широкая, чуть таинственная улыбка, а глаза искрились заговорщицким блеском.

От этого я смутилась ещё сильнее. Что теперь?

— Тихо, тихо, подойди сюда, — прошептала она, хватая меня за рукав и оттягивая в наш угол у окна, подальше от уже подтягивающихся одноклассников. — У меня для тебя новости. Этот психопат ничего сегодня не вытворил?

Я кивнула, снова почувствовав на запястье призрачное давление его пальцев, и коротко, сбивчиво выложила утреннюю сцену: его внезапное появление, холодные фразы про «неприемлемый вид», и этот дурацкий, повелительный наказ готовиться к субботе.

Аманда слушала, лицо сначала исказилось гримасой искреннего отвращения, а потом на нём застыло выражение полного, бесповоротного вердикта.

— Я же говорила! — выдохнула она, хлопнув себя по лбу ладонью. — Он не просто странный. Он абсолютный, стопроцентный, клинический чокнутый! «Неприемлемый вид»? Да кто он такой, этот вылитый манекен из школьного каталога формы, чтобы судить?

Она продолжала бранить его разными словами, всё более изобретательными и гневными. Звучали «зазнайка», «робот с нарушенной прошивкой», «социопат в костюме», «самовлюблённый попугай, заучивший устав». Каждое новое определение чуть поднимало уголки моих губ. В её ярости было что-то очищающее. Она злилась за меня, там, где я могла только паниковать и сжиматься.

— Ладно, — наконец перевела она дух, понизив голос до драматического шёпота. — А теперь слушай сюда. У меня есть план. Идея гениальной мести и обеспечения твоей безопасности разом.

Она оглянулась, убедилась, что нас никто не подслушивает, и придвинулась так близко, что наши головы почти соприкоснулись.

— Мы идём в эту обсерваторию…

Моё сердце ёкнуло. Я уже приняла решение не идти!

— …но не спеши, — закончила она, и в её зелёных глазах вспыхнул азарт настоящего стратега. — Мы идём туда не в полночь субботы. Пойдем днем. Сегодня. После уроков. На разведку.

Я уставилась на неё, не понимая.

— Зачем?

— Чтобы узнать поле боя, глупышка! Не болтаться же там ночью, как слепые котята. Мы посмотрим, можно ли туда вообще попасть, где можно спрятаться. И, может быть… — она хищно улыбнулась, — мы оставим ему там маленький подарочек.

Идея была настолько неожиданной и настолько… по-амандски дерзкой, что у меня перехватило дыхание. Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент резко, неумолимо прозвенел звонок на первый урок. Звук разрезал воздух, заставляя всех поспешно расходиться по местам.

— Подумай! — быстро шепнула Аманда, уже отходя к своей парте.

Первый урок — этика. Мой самый любимый предмет. Обычно эти пятьдесят минут были островком спокойствия и интересных, отвлечённых размышлений о добре, зле, выборе и ответственности. Сегодня же темы урока — «Свобода воли и моральный выбор» — отзывались во мне ироничным, болезненным эхом. Учитель, мистер Эванс, говорил что-то о том, что настоящая свобода начинается там, где мы осознаём последствия своих решений и принимаем на себя ответственность за них.

Я смотрела в учебник, но видела не строки, а два возможных пути. Один — тёплый, безопасный. Мой собственный, твёрдый и спокойный выбор «нет». Другой — дерзкая, пугающая вылазка с Амандой сегодня, в свете дня. Выбор активный, рискованный, но который мог бы перехватить инициативу. Но какой из них был более «свободным»? Тот, что оставлял меня в покое? Или тот, что заставлял встретить страх лицом к лицу, пусть и на своих условиях?

Я украдкой посмотрела на Аманду. Она уже что-то быстро строчила в блокноте, вероятно, разрабатывая план операции со всеми деталями. Её профиль был сосредоточен и решителен.

И я поняла, что уже не могу просто отмахнуться. Любопытство, подогретое её азартом и чувством несправедливости, снова подняло голову. Что если она права? Что если лучший способ перестать бояться — это самому стать немножко безумным и наглым человеком?

Моральный выбор, говорил мистер Эванс. Я делала его прямо сейчас, сидя за партой. И, кажется, осторожная часть меня уже начала проигрывать той, что хотела хоть раз посмотреть в лицо тайне, не убегать от неё.

Учитель, мистер Эванс, обвёл класс своим мягким, внимательным взглядом. Он был немолод, с седыми висками и усами, и его спокойный баритон действовал на нервы лучше любой микстуры. Обычно его слова ложились ровно, как строчки в любимой книге. Сегодня они будто натыкались на внутренние баррикады.

— …Таким образом, — говорил он, медленно прохаживаясь перед доской, — даже если внешние обстоятельства диктуют нам условия, пространство для выбора остаётся всегда. Да, оно может быть размером с булавочную головку. Но именно этот микроскопический зазор и есть место, где живёт наша свобода. И наша мораль. Согласиться подчиниться давлению — это выбор. Найти третий путь, о котором никто не думал, — это выбор. Даже отказаться выбирать, застыв в бездействии, — это тоже выбор, и за него тоже придётся нести ответственность.

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в тихом классе. Мне показалось, что его взгляд на секунду задержался на мне.

— Возьмём гипотетическую ситуацию, — предложил мистер Эванс, опершись о свой стол. — Вам поступает предложение. Оно… необычно. Оно нарушает ваши личные границы, пугает, но при этом манит. Исходит от человека, чьи мотивы вам непонятны. Что будет проявлением большей моральной силы? Отвергнуть предложение, чтобы сохранить свой покой? Или принять его, чтобы удовлетворить любопытство и, возможно, понять другого?

У меня в животе всё сжалось. Он что, подслушал? Это же про меня! Про звёздные карты и ночные сборища! Я почувствовала, как по лицу разливается горячий румянец, и уткнулась в учебник, делая вид, что ищу цитату.

— С одной стороны, — продолжал учитель, будто рассуждая вслух, — забота о себе, о своей безопасности — это базовый принцип. Никто не обязан вступать в игры, правила которых ему не ясны. Это не трусость. Это мудрость.

Да. Именно. Мудрость. Я кивнула про себя, обретая опору.

— С другой, — его голос стал чуть тише, задумчивее, — моральный рост, понимание мира и других людей часто лежат за границами нашего комфорта. Иногда, чтобы увидеть истину, нужно рискнуть заглянуть в темноту, которую мы сами себе нарисовали из страха. Ответственность здесь — в тщательной подготовке, в осознании рисков и в готовности принять последствия.

И снова — точное попадание. Обсерватория в моих кошмарах была жуткой. А какой она была на самом деле? Я её даже никогда не видела. Аманда предлагала развеять этот нарисованный страх.

— Так где же грань, спросите вы? — мистер Эванс развёл руками. — Между мудрой осторожностью и трусливым застоем? Между безрассудной храбростью и нравственным рывком? Эту грань, — он постучал пальцем у себя в груди, — каждый определяет для себя сам. Без постороннего вмешательства. Спросив себя: чего я боюсь на самом деле? Чего я хочу на самом деле? И готов ли я заплатить за это возможную цену?

Тишина. Вот чего у меня не было с самого утра. Одни голоса: панический шепот моего страха, яростная, защищающая меня речь Аманды, холодные, повелительные фразы Адама, даже ободряющие сообщения Лизи — всё это был шум.

Я оторвала взгляд от учебника и посмотрела в окно. На небе не было ни облачка, светило по-апрельски робкое солнце. День был ясный. Отличный день для… разведки.

Страх никуда не делся. Но к нему теперь добавилось что-то ещё — неловкое, дрожащее, но настоящее чувство, что если я никогда не рискну выглянуть за границу своего страха, я так и останусь Повешенной из маминого расклада — в вечной, беспомощной паузе.

Мистер Эванс снова заговорил, но я уже почти не слышала. Внутри меня созревало решение. Маленькое, хрупкое, как первый весенний листок. Это был мой выбор в зазоре размером с булавочную головку. И ответственность за него я, кажется, была готова нести.

Прозвенел звонок, и мистер Эванс, кивнув классу, вышел из кабинета. Мирная тишина этики тут же взорвалась привычным гамом. Но у меня не было времени на размышления о моральных дилеммах.

Аманда рванула ко мне, как торпеда, её лицо пылало уже не азартом, а чистым, неподдельным возмущением. В руке она сжимала телефон

— Ты видела? Ты ВИДЕЛА ЭТО? — выпалила она, не дав мне и рта раскрыть. Она тыкала пальцем в экран, где был открыт пост школьного паблика. — Смотри! «Топ-5 самых завидных парней старшей школы. Наш председатель студсовета, Адам Клинк, на волне популярности: кто из девушек мечтает оказаться рядом с таким идеальным принцем?». И фотка его, эта… вылизано-холодная! И куча комментариев: «ах, какой», «умница, красавец», «никому не достанется»!

Она была недовольна и громка. Голос звенел на весь класс, перекрывая общий шум. Аманда яростно трясла телефоном, будто пытаясь стряхнуть с него эту цифровую ересь.

— Да какой идиот это писал?! — почти кричала она, обращаясь, казалось, ко всей вселенной. — «Идеальный принц»?! Да он робот! Ходячий устав в пиджаке! У него вместо сердца, я уверена, тикают кварцевые часы! Он пользуется популярностью? Да он ею ПРЕНЕБРЕГАЕТ! Он смотрит на всех, как на назойливых мошек! И какой, к чёрту, принц, который хватает девушек за руку и раздаёт приказы, как в армии?!

Я лишь тихо хихикала, прикрыв рот ладонью. Её эмоциональность, эта способность загораться от любой несправедливости и выкладываться на все сто, всегда меня забавляла и немного потрясала. В её мире всё было чётко: чокнутый — значит чокнутый, и неважно, что о нём пишут в паблике.

И тут к нашему бушующему островку подошёл Юма. Он пошатывался под тяжестью своего переполненного рюкзака и смотрел на Аманду с растерянным интересом за стёклами очков.

— Это про Клинка? — робко спросил он, кивнув на телефон.

— Да про него, про этого «идеального принца»! — фыркнула Аманда, сунув экран ему под нос. — Читай! Промывка мозгов!

Юма наклонился, внимательно прочитал. Его лицо не выразило особого восторга. Он пожал плечами.

— Ну… он и правда идеальный. По всем формальным параметрам. Учится блестяще, руководит студсоветом, всегда собран. — Аманда уже открыла рот, чтобы взорваться, но Юма продолжил, и в его тихом голосе прозвучало неожиданное, — Но именно поэтому с ним и скучно. И… немного жутко. Как с очень сложной, но бездушной программой. Я его поддерживаю, — он кивнул в сторону Аманды. — Он не принц. Он… алгоритм в человеческой оболочке. И алгоритм этот, кажется, дал сбой, раз он к Еве пристаёт.

Я замерла. Юма, которого мы с Амандой всего вчера высмеивали за неумелые шнурки, только что сформулировал то, что я чувствовала, но не могла выразить. Не злодей, не романтик.

Аманда уставилась на Юму с новым, оценивающим взглядом.

— Ого, — сказала она, уже без прежней ярости. — Ты, оказывается, не так прост, компьютерный гений. Это сильно, уважаем…

Она снова посмотрела на меня, взгляд стал более серьёзным.

— Видишь? Даже Юма понимает, что тут что-то нечисто. Мое предложение насчет дневной вылазки становится всё более логичным. Причём, — она обернулась к Юме, — Юма, ты не против… помочь?

Юма заморгал, польщённый и слегка ошеломлённый внезапным предложением.

— Э-э… да, конечно.

Вот так, на волне общего возмущения дутым образом «идеального принца», родился наш маленький, нелегальный альянс.

Звонок на второй урок разрезал воздух резким, неумолимым звуком, словно ножницами обрезая нить нашего заговорщицкого разговора.

— Чёрт! — выдохнула Аманда, хватаясь за разлетающиеся по парте учебники. — Ладно, обсудим в обед!

Она метнулась к своей парте, а Юма, кивнув мне с новой, серьёзной ответственностью во взгляде, поспешил на своё место. Я осталась сидеть, в ушах ещё звенели её слова.

Вторым уроком была химия. Обычно я её терпела, но сегодня формулы на доске казались ещё более чуждыми и бессмысленными. Мисс Элдер что-то объясняла про каталитические реакции, её голос был ровным, как гудение трансформатора. Я смотрела в окно, где по чистому небу медленно плыли редкие облака.

Я украдкой посмотрела на Аманду. Она, вопреки всему, делала вид, что конспектирует, но я видела, как её взгляд блуждает где-то в пространстве, а губы шевелятся, будто она про себя повторяет план. Юму я не видела, он сидел с другой стороны класса, но была уверена, что он подхватил ее идею целиком.

Я открыла учебник на нужной странице, где молекулы, похожие на пауков с шариками на лапках, соединялись в причудливые цепочки. Но буквы плыли перед глазами, складываясь в другие, более тревожные схемы. Шарики-атомы превращались в звёзды, а связи между ними — в те самые загадочные линии с его звёздной карты.

Машинально вывела на полях тетради контур бинокля, а потом, сама не заметив как, дорисовала к нему два ушка и хвостик. Получился кот с биноклем. Глупо, но от этого стало немного легче.

— …Кейн!

Я вздрогнула, оторвавшись от наблюдений. Мисс Элдер стояла у доски и смотрела прямо на меня. В её взгляде не было гнева, только лёгкая усталость и вопросительная строгость.

— Повторите, пожалуйста, какой восстановитель мы можем использовать в данной реакции?

Мой мозг, забитый созвездиями отчаянно заскрипел. Я уставилась на доску, где мисс Элдер написала сложную формулу. Восстановитель… что-то, что отдаёт электроны…

— Углерод? — неуверенно выдавила я.

Мисс Элдер едва заметно кивнула, будто ставя галочку «минимально удовлетворительно».

— Верно, но не самый эффективный в промышленных масштабах. Садитесь. Старайтесь, пожалуйста, не витать в облаках, у нас важная тема.

Рядом кто-то тихо хихикнул. Опять я витаю в облаках, пока другие решают реальные задачи. Но разве мои задачи менее реальны? Разве звёздная карта, загадочные послания и ночная встреча — это не химия куда более взрывоопасная?

Я снова посмотрела на Аманду. Она уже не чертила, а смотрела прямо на меня, и её губы беззвучно сложились в слово: «Сосредоточься». Потом она показала на учебник и сделала вид, что яростно что-то пишет. Её поддержка, даже такая невербальная, была как глоток свежего воздуха. Я взяла себя в руки и попыталась вникнуть в слова учительницы. Окисление, восстановление… метафора, до боли подходящая.

Оставшиеся минуты урока я провела в странном разделённом состоянии: одним ухом ловя обрывки лекции, другой частью сознания прокручивая возможные сценарии.

Когда прозвенел долгожданный звонок, я чуть не вздохнула с облегчением вслух. Химия закончилась. Перемена между вторым и третьим уроком была короткой — всего пятнадцать минут, но нам хватило и этого. Мы втроем снова столпились у моей парты, отгороженные от шумного потока в коридоре высокими спинками стульев.

Атмосфера была уже не такой заговорщицкой, как до химии, а скорее деловой. Юма, откашлявшись, первым нарушил молчание, понизив голос:

— Обсерватория старая, кирпичная, один купол. Кругом лес, но с северной стороны есть разрыв в заборе — давно, судя по всему. Туда наверняка лазают местные дети или… кто угодно. Основной вход, похоже, на замке, но боковая дверь в пристройке может быть не такой надёжной. Я скинул вам скриншоты с отметками.

Он протянул телефон, и мы с Амандой склонились над маленьким экраном. На карте действительно было чётко видно полуразрушенное здание и красный кружок у забора.

— Отлично, — кивнула Аманда, её глаза сузились, как у полководца, изучающего карту.

— Можно позвонить моему брату, — предложил Юма неожиданно. — Он работает недалеко, на заправке. У него есть машина.

Мы с Амандой переглянулись. План обрастал деталями и начинал казаться почти профессиональным.

— Гениально, — одобрила Аманда. — Наша задача — понять, что это за место, где можно спрятаться или, наоборот, откуда сбежать. И оставить наш… подарок. Я думаю, что-то простое, но понятное. Например, — она хищно улыбнулась, — приклеить на внутреннюю сторону двери эту самую распечатку из паблика про «идеального принца».

Я фыркнула, представив его лицо, если Адам это увидит.

— А что со свиданиями вслепую? — вдруг спросил Юма, сменив тему. Его взгляд снова стал немного растерянным. — Вы пойдете туда?

Аманда вздохнула, и её боевой пыл на секунду угас, сменившись задумчивостью.

— Не знаю. После всей этой истории с Клинком… — она мотнула головой в мою сторону, — романтика каких-то абстрактных свиданий в кафе как-то поблёкла.

Я молча согласилась. Мысль о масках и какао теперь казалась не приключением, а жалкой пародией.

— Может, и не надо идти, — тихо сказала я.

Аманда посмотрела на меня, в глазах появилось что-то вроде гордости.

— Вот и я о том же. Сначала — разведка. Потом решим остальное. И про любовь, и про кафе, и про чокнутого председателя.

Звонок на третий урок прозвенел, как приговор нашему краткому военному совету.

— Всё, — Аманда вскочила. — После шестого, у магазина с пончиками. Не опаздывать.

Она хлопнула меня по плечу, и они разошлись по своим местам под нарастающий гул входящих в класс одноклассников. Короткие пятнадцать минут изменили многое.

Глава 7

Наконец наступил обед — долгожданная передышка в череде уроков и нервного планирования. Мы втроем захватили наш привычный столик в углу столовой, подальше от наблюдательных глаз и ушей. Подносы с тушёной курицей и гречкой стояли нетронутыми — сначала нужно было выговориться.

Аманда, разумеется, взяла инициативу. На её телефоне снова был открыт школьный паблик, и она, тыкая вилкой в воздухе, тыкала ею же в экран, ворча на каждый новый комментарий под постом об Адаме.

— Смотри, ещё одна! — фыркала она. — «Хочу пойти с ним на свидание»! Да на что? На обсуждение графиков посещаемости? Или он будет читать ей вслух школьный устав при свечах? «Идеальный принц»…, да он идеальный робот для выставки достижений народного хозяйства!

Юма, к моему удивлению, не отмалчивался. Он методично работал вилкой, но время от времени вставлял свои замечания, которые были куда тоньше язвительных залпов подруги.

— Алгоритм популярности прост, — говорил он, глядя в свою тарелку. — Он соответствует максимальному количеству критериев успешности: внешность, статус, академические результаты. Люди реагируют на шаблон, не вникая в содержание. Как на красивую упаковку с неизвестным наполнителем.

— Вот именно — неизвестным! — подхватывала Аманда. — А если внутри — стружка? Или яд? Нет, серьёзно, нужно создать анти-паблик. «Правда об Адаме Клинке: главный псих старшей школы».

Я слушала их, изредка вставляя слово, и чувствовала странное разделение. С одной стороны, их поддержка и общее возмущение грели душу. С другой — речь была полна злости и насмешки, а у меня внутри, помимо этого, клубилось ещё что-то. То самое неудобное любопытство, тот самый сон о тёплой руке. Я не могла так просто, как Аманда, записать его в «чокнутых». В нём была какая-то своя, искажённая логика. Но делиться этим чувством сейчас, когда они так яростно на него ополчились, я не решалась.

Пообедав, мы дружно пошли обратно в класс. В коридоре было шумно и тесно. Аманда и Юма шли впереди, продолжая обсуждать детали нашего плана на сегодня.

Я же решила сходить в туалет — отчасти по нужде, отчасти чтобы на секунду уединиться и перевести дух. Отстав от них, свернула в боковой коридор, где было потише. Поднимаясь по узкой лестнице на третий этаж, я буквально врезалась во что-то твёрдое и недвижимое.

Отшатнулась, чуть не потеряв равновесие, и подняла голову. Передо мной стоял Адам Клинк. Что за проклятье? Он, должно быть, спускался, и наша встреча произошла на небольшой площадке между пролётами. Адам был без пиджака, в одном тёмном свитере, и его выражение, как всегда, было нечитаемым. В руках держал папку с бумагами.

Сердце провалилось в пятки, но на этот раз панику быстро сменила волна раздражения. Он что, дежурит на всех лестницах школы?

Адам посмотрел на меня, его взгляд за стёклами очков скользнул с моего лица на пустой коридор за моей спиной.

— Кейн, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом. — Куда направляешься?

Вопрос прозвучал не как забота, как будто я нарушала некий утверждённый им график моего передвижения. Всё моё накопившееся за день напряжение — и страх, и злость, и это новое чувство дерзости от нашего тайного плана — вырвалось наружу одним простым действием.

Я лишь фыркнула. Громко, выразительно, с самым презрительным выражением лица, на которое только была способна. Не сказав ни слова, попыталась обойти его, прижавшись к стене. Но он не отступил. Блокировал узкий проход, и когда я сделала шаг, он слегка сместился, снова оказавшись передо мной. Близко. Слишком близко. Я почувствовала лёгкий запах — вероятно это како-то парфюм. пахло очень приятно, но сейчас не время думать о таком!

— Ответь на вопрос, — сказал он тише, но в голосе появилась стальная нотка, которой не было раньше.

Это было уже слишком. Его тон, поза, вся эта ситуация заставили меня забыть и про страх, и про осторожность. Я подняла на него глаза, и мне впервые удалось не отвести взгляд.

— В туалет, — отрезала я, голос прозвучал резче, чем я ожидала. — Или это тоже требует специального разрешения студсовета?

На его лице что-то дрогнуло. Не улыбка, конечно. Скорее, едва уловимое движение брови, будто он увидел неожиданную реакцию у подопытного образца. Он смерил меня взглядом, медленным, оценивающим.

— Нет, — наконец произнёс он. — Не требует. Не задерживайся и иди в свой класс.

Адам наконец отступил, давая мне пройти. Я проскочила мимо, чувствуя, как его взгляд впивается мне в спину. Обернуться не было сил, всё моё тело дрожало, но не от страха, а от адреналина. Я ему ответила. Не убежала, не расплакалась, не промолчала. Фыркнула и сказала.

Это была мелочь. Ничтожная, детская победа. Но в тот момент, шагая к туалету, я чувствовала себя так, будто выиграла небольшое, но важное сражение. Но мои размышления снова прервали, тон его голоса изменился. Не стал тёплым — нет, это было бы слишком — но стальной край смягчился, стал… деловым, почти нейтральным.

— Кейн. Можем ли мы поговорить? — спросил он. Предложение, от которого невозможно отказаться.

Я замерла, уже сделав пару шагов вперёд. «Поговорить»? Снова? У меня внутри всё сжалось. Что ему ещё нужно? Параллельно со страхом, как всегда, тут же вспыхнуло то самое, проклятое, неистребимое любопытство. Оно было сильнее. Оно всегда оказывалось сильнее.

Медленно обернулась. Он стоял всё на той же площадке, наблюдая за мной. Его лицо было всё так же непроницаемо, но в позе не было прежней блокирующей агрессии.

— …Хорошо, — тихо сказала я, сама удивляясь своему голосу.

Он кивнул и повернулся, направляясь не вниз, в сторону административных кабинетов, а наверх, к редко используемым аудиториям на третьем этаже. Я поплелась следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждая клеточка тела кричала об опасности, но ноги неслись за ним, словно загипнотизированные.

Адам остановился у двери в маленькую, полупустую комнату для проектов. Внутри пахло пылью и старыми книгами. Первой вошла я, а после и он закрывая дверь изнутри. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко в тишине.

Мы стояли посреди комнаты.

Он приблизился ко мне, снял очки, медленно протёр их сложенным платком. Без стёкол серо-голубые глаза показались ещё более пронзительными, лишёнными хоть какой-то человечности.

— Я наблюдал за тобой, — начал он ровно, как будто делал доклад. — Ты не похожа на других.

От этих слов я покраснела.

— У меня нет времени на социальные ритуалы, — продолжил он, надевая очки обратно. — Они неэффективны. Потому я буду прямолинеен, если ты не против. Я хотел бы пригласить тебя на свидание.

Воздух в комнате внезапно кончился.

Всё, что я слышала последние два дня — от Аманды, от Лизи, от собственного разума — рухнуло в один миг. Громоздкая, пугающая конструкция из «чокнутого» и «опасного психопата» разлетелась в пыль, оставив после себя только эти три невероятных слова.

Мой разум, перегруженный, отказался обрабатывать информацию. Я уставилась на него, открыв рот, но звука не вышло. Язык прилип к нёбу. Весь мой словарный запас, все возможные реакции — от гнева до страха, от любопытства до стыда — испарились, оставив после себя чистую, белую, оглушающую пустоту.

Он, видя мою немоту, слегка наклонил голову, будто изучая редкую химическую реакцию, которая пошла не по плану.

Я не помню, как это произошло. Одно мгновение я стояла, парализованная, следующее — мои ноги уже несли меня прочь. Я рванулась к двери, с трудом повернула скрипучую ручку и вылетела в коридор. Бежала, не оглядываясь, не думая, сбегая по лестнице, которую только что поднималась.

Адам Клинк, пригласил меня! На свидание!

И мой мозг, не справившись с этим фактом, выбрал единственную знакомую реакцию — бегство.

Я ворвалась в класс, как ураган, запыхавшаяся, с лицом, на котором, наверное, был написан чистый, немой ужас. Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что несколько человек у окон обернулись.

Аманда сидела за своей партой и что-то рисовала в блокноте. Увидев меня, она мгновенно вскочила, и её глаза стали размером с блюдца.

— Ев! Что случилось? Где ты пропадала?

Она уже мчалась ко мне, её лицо исказилось готовностью к бою. Она схватила меня за плечи, пытаясь поймать мой бегающий, ничего не видящий взгляд.

— Говори! Или мы идем к учителю, я не шучу…

Я открыла рот. Я должна была выпалить это. «Он пригласил меня на свидание». Но слова застряли где-то глубоко в горле, тяжёлые и невероятные, как глыбы льда. Я лишь беспомощно замотала головой, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы от перенапряжения, паники и полнейшей растерянности.

— Я… он… — начала я хриплым шёпотом.

Но в этот момент, неумолимо, как удар гильотины, прозвенел звонок на урок. Резкий, пронзительный звук врезался в тишину, которая начала было сгущаться вокруг нас. Учитель уже стоял у доски, поднимая брови в нашу сторону. Одноклассники нехотя, с недовольным ворчанием, потянулись к своим местам.

Аманда сжала мои плечи, её пальцы впивались в ткань пиджака.

— После. После урока ты мне всё расскажешь. Всё до мелочей. Поняла? — прошипела она, это уже не паника, а стальная решимость. — А сейчас — дыши. Просто дыши и иди садись.

Она буквально развернула меня и подтолкнула к парте. Я плюхнулась на стул, как пустой мешок. Рюкзак со стуком упал на пол, но я даже не наклонилась, чтобы его поднять. Уставилась в пространство перед собой, в то место на доске, где ещё не было надписей.

«Свидание».

Слово отдавалось в висках глухим, нелепым эхом. Оно не вписывалось ни в одну из построенных мной за эти дни теорий. Ни в «опасного маньяка», ни в «загадочного поэта». Оно выбивало почву из-под ног, оставляя меня в свободном падении.

Аманда не сводила с меня пристального, тревожного взгляда. Всем своим видом показывая, что урок для неё сейчас не существует. Существовала только я, её лучшая подруга, которая только что влетела в класс с лицом человека, увидевшего пришельцев.

А я сидела и пыталась заставить свой разум принять новую, невозможную реальность. От этой мысли было не менее, а может, и более страшно, чем от всех его предыдущих действий.

Обычно урок математики — земля, куда я ступала с осторожностью и где постоянно терялась среди формул и теорем. Но сегодня это не имело никакого значения.

Учитель, мистер Грэй, писал на доске доказательство какой-то сложной теоремы, его мел скрипел, выписывая аккуратные, почти каллиграфические символы. Голос был ровным, методичным, как тиканье метронома. Обычно этот звук погружал меня в лёгкую дремоту или заставлял с тоской смотреть в окно.

Сегодня же каждый скрип мела, каждое слово учителя пролетали мимо, не задевая сознания. Я сидела, уставившись в раскрытый учебник, где ряды цифр и букв сливались в серую, бессмысленную рябь. Внутри бушевал хаос, куда более сложный и не поддающийся решению, чем любая задача на доске.

Мои ладони были влажными, я вытирала их о складки юбки, но они снова покрывались липкой испариной. Сердце колотилось неровно, то замирая, то набирая бешеный ритм. Я украдкой, боковым зрением, видела Аманду. Её взгляд был тяжёлым, полным вопросов и немого требования объяснений. Она сидела неестественно прямо, пальцы барабанили по обложке тетради. Она была готова в любой момент сорваться с места, схватить меня за руку и вытащить из класса, чтобы наконец всё выяснить.

Его слова всплывали в памяти с пугающей чёткостью. В них не было ни капли романтики, ни намёка на смущение. Была только холодная, пугающая рациональность. Он пригласил меня, потому что я «не похожа на других». Как будто он отбирал кандидата на важную должность, а не девушку для свидания.

И что самое ужасное — в этой рациональности была своя, извращённая логика. Та самая, что вела через звёздные карты и ночные встречи.

— …Кейн!

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания собственных коленей. Мистер Грэй смотрел на меня с лёгким раздражением. Весь класс, кажется, тоже.

— Вы можете прокомментировать второй шаг доказательства?

Я перевела взгляд на доску. Знаки и символы плясали перед глазами, не складываясь ни в какие смыслы. В моей голове был только один «второй шаг» — от приглашения до моего бегства. И его я прокомментировать никак не могла.

— Я… не уверена, — прошептала я.

Мистер Грэй вздохнул.

— Пожалуйста, постарайтесь присутствовать на уроке не только физически.

В соседнем ряду кто-то сдержанно хихикнул. Я опустила голову, чувствуя, как жар стыда добавляется ко всему винегрету эмоций внутри. Аманда бросила на обидчика такой убийственный взгляд, что хихиканье мгновенно прекратилось.

Я механически переписывала с доски в тетрадь, но строки были просто чёрными закорючками на бумаге. Весь мир сузился до какофонии в моей голове, где голос Адама перебивал скрип мела, а образ его взгляда вытеснял все формулы.

Оставшиеся уроки пролетели на одном дыхании, вернее, они не пролетели вовсе, а просто исчезли. Время перестало иметь значение. Я сидела на литературе, на английском, на физкультуре, от которой меня освободили под предлогом головной боли, и мир вокруг был как размытый акварельный фон. Голоса учителей, смех одноклассников — всё это было тихим, незначащим гулом за толстым стеклом. Внутри же царила оглушительная тишина, в которой эхом отдавались только два слова: «На свидание».

И вот мы собрались, как и планировалось, у магазина пончиков после последнего звонка. Вечерний воздух был прохладен, и запах жареного теста и сахарной пудры, обычно такой уютный, сегодня казался приторным и чужеродным.

Аманда буквально пылала решимостью. Она уже достала из рюкзака свёрнутую в трубку распечатку с фотографией «идеального принца», маленькую баночку с чем-то подозрительным, «клей момент, намертво прилипнет!» и свисток на ярком шнурке.

— Так, слушайте сюда, — начала она, разворачивая импровизированную карту-скриншот от Юмы. — Подход с севера, здесь, у этого дерева с обломанной веткой. Юма, ты…

— Ничего мы делать не будем, — перебила я.

Мой голос прозвучал тихо, но так плоско и окончательно, что Аманда замолчала на полуслове, а Юма замер с поднятым для жеста телефоном в руке. Они уставились на меня. Аманда — с выражением полного непонимания, как будто я заговорила на другом языке. Юма — с растерянной опаской.

— Что? — выдавила наконец Аманда.

— Ничего. Не пойдём. Не нужно, — я повторила, не в силах поднять на них взгляд. Мне было стыдно. Стыдно за их готовность, за их потраченные силы, за то, что я сейчас всё это рушу. Но мысль о том, чтобы идти туда после его слов, казалась теперь чудовищным, кощунственным предательством. Не его — самой себя. Как будто мы собирались осквернить что-то, что ещё даже не успело родиться, но уже изменило всё.

— Ева, ты в порядке? — спросил Юма, осторожно. — Он… он что, угрожал тебе?

Аманда пришла в себя. Она отбросила карту и шагнула ко мне, схватив за плечи.

— Говори. Что он сказал? Что такого он сказал, чтобы ты сдулась вот так, в ноль? Он угрожал? Шантажировал? Я сейчас вернусь в школу и лично…

— Клинк пригласил меня на свидание.

Слова вырвались сами, тихо и безвозвратно, как воздух из лопнувшего шарика.

Наступила тишина. Гулкая, абсолютная. Даже шум машин на дальнем перекрёстке куда-то исчез. Аманда разжала руки, отступив на шаг. Её лицо было маской чистого, неподдельного шока. Юма просто широко раскрыл рот.

— Ч… что? — прошептала Аманда.

— На свидание, — тупо повторила я. — Так и сказал. «Я хотел бы пригласить тебя на свидание». Потому что я «не похожа на других».

Аманда молчала ещё несколько секунд, переваривая. Потом её лицо исказилось. Но не гневом, а каким-то странным, почти болезненным смятением.

— То есть… весь этот цирк со звёздами, хватание за руки, ночные приглашения… это всё было… флиртом?

— Не знаю, — честно сказала я, и голос задрожал. — Я не знаю, что это было. Но теперь… теперь мы не можем туда идти. Не можем клеить эти дурацкие картинки.

— И что теперь? — почти крикнула Аманда, её смятение прорывалось наружу. — Что, теперь ты с ним на свидание пойдёшь? В эту самую обсерваторию в полночь?

— Нет! — вырвалось у меня, и это была правда. Идея свидания пугала не меньше, а может, и больше всего предыдущего. — Я не знаю, что я буду делать. Я ничего не понимаю.

Я чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам от беспомощности и этой чудовищной неразберихи.

— Мне… мне нужно побыть одной. Простите. Простите за… за всё.

И, не дожидаясь их ответа, я развернулась и пошла прочь. Не побежала, как от Адама. Просто ушла, погружённая в прострацию, уступая место внутри лишь одному желанию — добраться до дома, до своей комнаты, до тишины, где можно попытаться склеить обратно разбитые вдребезги представления о мире, об Адаме Клинке и о самой себе.

Их растерянные, обескураженные взгляды я чувствовала на своей спине ещё долго, пока не свернула за угол и не осталась наедине с вечерними тенями и оглушающим гулом собственных мыслей.

Глава 8

Я забежала домой, запыхавшись. Дверь захлопнула за спиной, и я прислонилась к ней лбом, пытаясь отдышаться и загнать обратно ком, подступивший к горлу.

— Ласточка, ты что, бежала? — раздался с кухни мамин голос, встревоженный.

— Всё хорошо! — выкрикнула я слишком громко и бросилась вверх по лестнице, в свою комнату, не давая ей возможности задать ещё вопросы.

В безопасности четырёх стен я наконец рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладное одеяло. Запах стирального порошка и домашнего уюта, обычно такой успокаивающий, сейчас казался издевкой. Какой уют? Какой покой? Всё перевернулось с ног на голову.

Я лежала, и перед глазами снова и снова проигрывалась сцена в кладовке. Его снятые очки. Прямой, не моргающий взгляд. И эти слова, сказанные с такой же лёгкостью, с какой можно было бы сказать «передай соль».

Свидание.

Слово обжигало изнутри, как глоток чего-то слишком крепкого и непривычного. Оно не вписывалось. Ни во что. Вчера он был загадочной, пугающей угрозой. Сегодня утром — назойливым, высокомерным контролёром. А теперь… потенциальным парнем на свидании? Мой мозг отказывался складывать эти картинки в одно целое.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым: растрёпанные каштановые хвостики, один всё ещё сидел выше, бледное лицо, слишком широко открытые серые глаза, в которых читалась паника. «Ты выглядишь неприемлемо», — сказал он утром. А через несколько часов пригласил эту же самую «неприемлемую» версию меня куда-то.

Что он такого увидел? Это же не комплимент. Он не сказал «ты милая» или «мне нравится что-то». Он просто… выделил меня из общего списка по неким, только ему понятным параметром. И самое ужасное — это работало. Не так, как должно было бы, не так, как в книгах. Не было трепета и смущения. Был шок, замешательство, даже испуг.

Я потянулась к тумбочке и вытащила из-под груды бумаг ту самую синюю рукописную книгу о созвездиях. Раскрыла её. «Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной». Маленькой и неяркой… Указывающей путь… Кому? Ему? Он что, видел во мне какой-то свой личный путеводный маяк? От этой мысли стало не по себе.

Швырнула книгу обратно на тумбочку. Она приземлилась рядом с биноклем. Мысль о том, чтобы пойти в субботу, всё ещё вызывала леденящий ужас. Но теперь к ужасу примешивалось нечто новое — острое, режущее любопытство. К тому, что скрывается за этим безупречным, ледяным фасадом. Что он скажет, когда мы останемся одни в ночной тишине? Будет ли он всё так же говорить отрывками из устава? Или его голос изменится, как изменился сегодня на лестнице, когда он спросил «можем ли мы поговорить»?

Я села на пол, обхватив колени. Аманда была в ярости и растерянности. Юма — в недоумении. Они готовились к битве с монстром, а монстр внезапно предложил чаю. Я их подвела. Сорвала их план, оставив в полном неведении.

Достала телефон. На экране — несколько пропущенных звонков от Аманды и одно сообщение от Лизи: «Ев, ты жива? Отзовись. Волнуюсь.»

Я не была готова ни с кем говорить. Закрыла глаза, прижав ладони к векам, пытаясь выдавить из головы весь этот хаос. Но он не уходил.

Пятница и суббота прошли в странном, густом тумане. Я пробыла дома, запершись в своей комнате, как в коконе. Мир за окном — шум машин, голоса людей, даже привычный путь до школы — казался чем-то далёким и нереальным.

Мама, видя моё состояние — бледность, отсутствующий взгляд, полную потерю аппетита, — даже не стала спрашивать. Она просто положила прохладную ладонь мне на лоб, внимательно посмотрела в глаза, в которых, наверное, читалась целая буря, и тихо сказала: «Не надо сегодня никуда идти». Мама позвонила в школу, сообщив, что я приболела. Никаких лишних вопросов.

Я не собиралась идти в обсерваторию. Это решение созрело где-то в глубине, холодное и твёрдое. Всё, что происходило, вышло за рамки. Даже если за всем этим стояло неуклюжее приглашение, способ, которым оно было доставлено, перечёркивал всё. Хватать за руку, следить, запугивать загадками, а потом просто заявить о своём намерении… Нет. Как бы ни било по самолюбию это странное внимание, как бы ни щекотало любопытство, чувство самосохранения и простого человеческого достоинства оказалось сильнее.

Я не общалась с друзьями. Телефон лежал в ящике стола на беззвучном режиме. Конечно видела, как экран периодически загорался: настойчивые вызовы Аманды, осторожные сообщения от Юмы, обеспокоенные длинные голосовые от Лизи. Я не могла ответить. Что им сказать? «Извините, ваш план по борьбе с чудовищем отменяется, потому что чудовище, кажется, не такое уж плохое, а я сижу дома и не знаю, что чувствую»? Это звучало бы как предательство — и по отношению к их готовности меня защитить, и по отношению к самой себе.

Вместо этого я провалилась в тишину. Спала урывками, просыпаясь от снов, где смешивались синеватый свет обсерватории и тёплая рука незнакомца из второго сна. Читала, но слова не цеплялись, пролетая сквозь сознание. Смотрела в окно, где сменился день, наступил вечер пятницы, потом рассвет субботы. Время текло медленно.

Наступила суббота. Вечер. Я сидела на подоконнике в темноте, обняв колени, и смотрела, как на небе одна за другой загораются звёзды. Где-то там была та самая «Ящерица». И старая обсерватория. И он, наверное, уже там. Ждёт. Смотрит на часы. Его безупречное лицо, наверное, оставалось таким же невозмутимым, но, может быть, в уголке глаза дрогнула бы тончайшая сетка разочарования? Или облегчения, что непредсказуемый фактор «Ева Кейн» наконец устранён из уравнения?

Мысль о том, что он стоит там один в пустой, холодной башне, почему-то вызывала не злорадство, а странную, щемящую грусть. Как будто я прервала какой-то важный, хоть и пугающий, эксперимент. Как будто мы оба что-то потеряли — он свой контроль и свою загадку, а я… возможность узнать, чем бы всё это кончилось.

Но я не сдвинулась с места. Осталась сидеть на подоконнике, маленькая и неяркая, как та самая Малая Медведица, которая в этот раз указала путь не вперёд, к звёздам, а назад — к себе. К безопасности четырёх стен, к тишине, к необходимости всё это как-то переварить.

Где-то далеко пробили часы, возвещая полночь. Свидание, которого не было, началось и закончилось в один и тот же миг. В пустой обсерватории и в моей переполненной тяжёлыми мыслями комнате. И в горле снова встал комок — на этот раз от чего-то, похожего на сожаление. Или на понимание, что какой бы путь я ни выбрала, он будет непростым.

Воскресное утро застало меня с тяжёлой, будто налитой свинцом, головой. Сны снова были беспокойными и тревожными: в них я брела по тёмному полю к обсерватории, но дверь в неё была заварена наглухо, а с неба вместо звёзд сыпались обрывки странных фраз и смех Аманды, полный обиды.

Я проснулась с чётким, неожиданным даже для самой себя, решением. Оно пришло не как озарение, а как простая, бытовая необходимость — вырваться из этого замкнутого круга мыслей и бездействия. И в голове всплыло то самое, почти забытое за неделей сумасшествия, — кафе «Под старым фонарём». Свидания вслепую.

Было жалко. Жалко потраченных Амандой усилий, её азарта, тех мест, на которые она нас записала и которые теперь, скорее всего, пропадут. Эта мысль ущипнула сильнее, чем страх. Мне вдруг дико захотелось сделать что-то нормальное. Что-то из той, старой жизни, где были простые, понятные страхи: боязнь показаться глупой, сказать что-то не то.

И я пошла. Сама. Не сказав никому.

Кафе оказалось маленьким и уютным, пахло кофе, корицей и старой древесиной. Внутри царил приглушённый свет, на столах горели свечи в стеклянных колпаках, а большинство посетителей действительно носили лёгкие, полупрозрачные маски — бархатные, перьевые, кружевные. Зрелище было одновременно волшебным и немного нелепым.

Моё сердце бешено колотилось, когда я подошла к стойке администратора — милой девушке в маске в форме крыльев бабочки.

— Здравствуйте, у меня, кажется, была запись… от имени Аманды Рош, — пролепетала я.

Девушка провела пальцем по списку на планшете, улыбнулась.

— А, да! На двоих. Но ваша подруга не пришла. Место свободно. Хотите попробовать? Правила просты: маска, номер столика, полчаса общения. Если понравится — можете снять маски и продолжить. Если нет — вежливо поблагодарить и уйти.

Я колебалась всего секунду. Потом кивнула. Мне выдали лёгкую маску из чёрного кружева с бархатными завязками и проводили к маленькому столику в дальнем углу, задрапированному тёмной тканью. За ним уже сидел кто-то. Мужской силуэт. В маске, изображавшей морду лиса — хитрую, с острыми ушками.

Я села, чувствуя, как под маской горят щёки. Руки вспотели. Это была та самая, чистая, неразбавленная тревога, к которой я почти успела привыкнуть. Но в ней не было леденящего ужаса. Только дикий стыд и желание сбежать.

— Привет, — раздался из-под маски-лиса голос. Низкий, немного скрипучий, как будто парень нервничал не меньше моего. — Я… Лис. Ну, по маске, ха-ха.

Он неуверенно рассмеялся. И от этого смешка что-то внутри меня дрогнуло. Он был таким же, как я. Неуверенным и глупым.

— Привет, — выдавила я. — Я… ну, просто я.

— Отличное имя, — сказал он, в голосе появилась тень настоящей, лёгкой иронии. — Просто Я. Мне нравится. Меньше шансов перепутать с кем-то другим.

И вот так, с этого дурацкого, неуклюжего начала, пошел наш разговор. Мы говорили о страхе быть неинтересным, о нелепости всей этой затеи с масками, о том, как сложно бывает просто начать беседу. Он оказался студентом из соседнего городка, приехавшим на выходные к родственникам. Увлекался старыми мотоциклами и плохо разбирался в современной музыке.

За эти полчаса я почти забыла об Адаме Клинке, об обсерватории, о звёздной карте, жгущей карман моего заброшенного в углу рюкзака.

Когда время истекло, администратор-бабочка мягко подошла к нашему столику. Лис посмотрел на меня своими нарисованными хитрыми глазками.

— Ну что… снимаем маски? Или оставляем всё как есть — красивой и странной историей на один вечер?

Я подумала всего секунду. Потом покачала головой.

— Оставим как есть. Спасибо. Это было… очень мило.

Он кивнул, не выглядев разочарованным.

— Согласен. Иногда тайна милее разгадки. Удачи тебе.

Следующий парень, который подсел к моему столику, принёс с собой новую волну неловкости. Его маска была простой — чёрный бархат, закрывавший верхнюю часть лица, с прорезями для глаз. Но что-то в его фигуре, в манере опускаться на стул — плавно, без суеты, — показалось мне смутно знакомым. Лёгкий холодок пробежал по спине, но я списала это на общую нервозность.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос был ровным, спокойным, без тени той скрипучей неуверенности, что была у Лиса. — Надеюсь, я не помешал вашим размышлениям.

— Нет, всё в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

Он заказал чай, не спрашивая меню, точно зная, что хочет. И начал разговор не с шуток или неловких признаний, а с вопроса:

— Вы много читаете?

Вопрос застал врасплох. Я кивнула, потом, вспомнив, что маска скрывает движения, добавила:

— Да. В основном… ну, разные романы.

— Любовные? — уточнил он, в ровном голосе послышался едва уловимый оттенок чего-то… не насмешки, скорее, научного интереса.

— В основном да, — призналась я, удивляясь сама себе. Почему-то с ним не хотелось притворяться. — В них есть своя… предсказуемая утешительность.

— Предсказуемость — это форма порядка, — заметил он. — А порядок, даже искусственный, успокаивает нервную систему. В отличие от хаоса неопределённости.

От его слов по мне снова пробежали мурашки. Слишком умно. Слишком… точно. Но разговор уже затягивал.

Мы заговорили о книгах, и он, к моему изумлению, знал не только классику, но и те самые забавные, не претендующие на глубину романы, которые я обожала. Он не восхищался ими, но анализировал их структуру, как инженер — механизм: «Здесь автор использует типичный приём для усиления эмоциональной связи, но делает это достаточно искусно, чтобы не вызвать отторжения».

Потом речь зашла о школьных предметах. Я, сама не ожидая, пожаловалась на химию и сложность запомнить все эти формулы. Он выслушал и сказал:

— Химия — это язык материи. Формулы — его алфавит. Бессмысленно учить буквы, не понимая, какие слова они могут складывать. Вам, вероятно, не объяснили, какую историю рассказывает каждая реакция.

И он начал объяснять. Даже лучше учителя. О том, как встреча двух веществ могла быть подобна случайному знакомству, приводящему к взрыву или к тихой, прочной связи. Его слова были странными, метафоричными, но они вдруг расставили всё по местам в моей голове. Хаос формул начал обретать смысл.

И вот что было самым странным: я чувствую небывалую лёгкость. Не было привычного комка в горле, дрожи в руках, желания сбежать. Его спокойная, размеренная речь, его умные, хоть и немного отстранённые вопросы, действовали на меня успокаивающе. С ним не нужно было пытаться быть остроумной или интересной. Слова текли сами, без привычного внутреннего цензора, который шептал: «Молчи, скажешь глупость».

Когда администратор снова дала знак, я с искренним сожалением осознала, что время вышло.

— Спасибо, — сказала я, и это прозвучало очень искренне. — Это было… необычайно интересно.

Он кивнул, его бархатная маска склонилась в том же чётком, вежливом жесте.

— Взаимно. Вы — хороший собеседник. Способны слушать и делать неочевидные выводы. Редкое качество.

Он поднялся, и снова эта плавность движений, эта легкость силуэта заставила моё сердце ёкнуть. Но прежде чем я успела что-то сообразить, он уже растворился в полутьме кафе, оставив после себя лишь лёгкий, чистый запах — не парфюма, а просто свежего воздуха и чего-то ещё, неуловимого.

Я сидела за столиком, держа остывшую чашку, и в голове у меня царила непривычная тишина. Тревога и смятение последних дней куда-то отступили. Их место заняло странное, ясное чувство. И осознание одного простого факта: за маской бархата мог скрываться кто угодно. Но той лёгкости, которую я только что ощутила, я не чувствовала никогда и ни с кем.

Когда объявили окончание вечера и гости начали расходиться, снимая маски и обмениваясь на прощание смущёнными улыбками, я почувствовала странную смесь облегчения и лёгкой грусти. Вечер выполнил свою миссию — отвлёк, напомнил о другом мире. Я уже накидывала своё пальто оверсайз, собираясь раствориться в ночи, как вдруг передо мной возник тот самый парень в бархатной маске.

Он стоял неподвижно, не суетясь, и в его позе не было ни навязчивости, ни неуверенности. Просто ждал, пока я его замечу.

— Простите, — сказал он тем же ровным, спокойным голосом, что и за столиком. — Я не хотел вас задерживать, но…

Я замерла, глядя на него сквозь остатки полумрака в прихожей кафе. Его маска теперь казалась ещё более таинственной. Он протянул руку. В длинных, тонких пальцах была аккуратно сложенная бумажная салфетка из кафе.

— Мне редко бывает так… комфортно в разговоре, — произнёс он, это было что-то похожее на искреннее признание. — Я был бы не против продолжить наше общение. На более… постоянной основе.

Он осторожно вложил салфетку мне в ладонь. Его пальцы на мгновение коснулись моей кожи — прикосновение было лёгким, быстрым и совершенно нейтральным, но от него по руке побежали мурашки.

— Здесь мой никнейм, — пояснил он. — Если захотите, конечно.

Не дожидаясь ответа, кивнул и вышел на улицу, растворившись в потоках прохожих так же быстро и бесшумно, как и появился.

Я стояла, сжимая в ладони бумажную салфетку. Она была слегка влажной от конденсата с его стакана. Сердце заколотилось с новой силой, но уже не от страха. От догадки, которая начала складываться в голове, такая невероятная, что я боялась в неё поверить.

Медленно, почти не дыша, я развернула салфетку.

На грубой бумаге, чётким, почти каллиграфическим почерком, который я уже видела на звёздных картах и в рукописной книге, было выведено всего одно слово:

@sirius. А.К.

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. Мир вокруг на секунду поплыл. Кафе, голоса, свет фонарей — всё это стало фоном для одного-единственного осознания, которое ударило с силой обуха.

Это был Адам Клинк? Тот, с кем я только что провела полчаса самой лёгкой, самой увлекательной и странно понятной беседы в жизни. Он был под маской?

Салфетка в моей руке вдруг стала весить тонну. Я сжала её в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся, но буквы, наверное, уже впечатались в мою кожу.

Вся его странная, пугающая кампания — взгляды, записки, звёздные карты, приглашение в обсерваторию, которое я проигнорировала, — всё это привело сюда. В это кафе.

Я вышла на улицу. Холодный воздух обжёг лицо. Разжала ладонь и снова посмотрела на смятый клочок бумаги. Страх вернулся — острый, леденящий. Но теперь он был смешан с чем-то совершенно новым: с шоком, с невероятным изумлением и с тем самым, проклятым, всепобеждающим любопытством.

Он нашёл меня даже здесь. Неужели это судьба?

Вопрос теперь был не в том, что он задумал, а в том, насколько я осмелюсь узнать ответ.

Осмелюсь ли?

Глава 9

По дороге домой ноги сами понесли меня не по прямой, а к маленькому круглосуточному магазинчику «У Анны». Он был крошечным, зажатым между двумя многоэтажками, но внутри всегда пахло свежим хлебом, сыром и чем-то домашним. Уютным. После шока от салфетки мне отчаянно нужно было именно это. Да и чашка чая в кафе давно переварилась, оставив лёгкую дрожь в коленях.

Звонок колокольчика над дверью прозвучал уютно. За прилавком, как всегда, сидела сама Анна, пожилая женщина в очках, читающая газету. Она кивнула мне, не отрываясь от чтения. Я взяла корзинку и погрузилась в ряды узких проходов, заставленных банками, пачками и бытовой химией.

Нужно было купить… что? Молоко? Печенье? Сок? Я бродила между полок, беря в руки то один товар, то другой, но мозг отказывался сосредоточиться. Всё внимание было приковано к смятой салфетке в кармане, которая жгла мне бедро, как раскалённый уголёк.

Чтобы отвлечься, я стала тщательно изучать состав печенья, потом йогуртов. Прошло минут десять. Я уже взяла бутылку сока и шоколадный батончик, собираясь идти на кассу, когда почувствовала на себе взгляд. Не мимолётный, не случайный. А тяжёлый, пристальный. Медленно обернулась.

У дальнего конца прохода, у полки с чипсами и сухариками, стоял парень. Лет двадцати, может, больше. В потрёпанной куртке, с капюшоном, натянутым на голову, хотя в магазине было тепло. Он не выбирал товар, а стоял и смотрел прямо на меня. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но я чувствовала его взгляд — липкий, неприятный, изучающий.

Кровь отхлынула от лица. Внутри всё похолодело. Это был примитивный, животный ужас перед незнакомой угрозой в замкнутом пространстве. Мысль о том, чтобы сейчас выйти на пустую ночную улицу, стала вдруг абсолютно невозможной.

Надо подождать, — пронеслось в голове. Он уйдёт. Скорее всего, он уйдёт.

Я отвернулась, сделав вид, что снова изучаю полку с чаем. Руки дрожали. Я украдкой посмотрела в сторону Анны. Она всё так же читала газету.

Потянула время. Переставила бутылку сока в другую руку. Пошла к холодильнику за молоком, хотя оно мне было не нужно. Минуты тянулись, как резина. Каждая секунда ожидания, что вот сейчас раздадутся шаги, и он подойдёт ближе, была пыткой.

Спустя, наверное, двадцать минут этого кошмара я рискнула снова мельком взглянуть. Он всё ещё стоял там. На том же месте. И смотрел. Теперь уже даже не пытаясь это скрыть.

Паника, густая и тошная, подступила к горлу. Я не могла ждать здесь всю ночь. Нужно было что-то делать. Звать на помощь? Но кого? Он просто стоит и смотрит. Я буду выглядеть истеричкой.

И тогда, в отчаянии, единственная мысль, которая пришла в голову, была не о полиции, не о Анне. Она была о нём. О единственном человеке, чей образ в эту секунду ассоциировался не с опасностью, а с… контролем. С силой. Со способностью разобраться с хаосом.

Я судорожно вытащила телефон из кармана. Пальцы дрожали, с трудом попадая по клавишам. Я открыла мессенджер. В строке поиска набрала никнейм: @sirius. А.К.

На экране мгновенно высветился профиль. Чёрно-белая аватарка — абстрактное изображение спиральной галактики. Имя: Адам Клинк.

Сразу написала, выплёскивая страх наружу, короткими, обрывистыми фразами: Это Ева. Я в магазине «У Анны» недалеко от того кафе. Тут какой-то парень. Стоит и смотрит на меня. Уже давно. Мне страшно выйти. Ты не мог бы помочь мне?

Отправила. И замерла, прижав телефон к груди, словно он мог стать щитом. Глаза снова приковало к тому концу прохода. Он не двигался.

Прошло десять секунд. Двадцать. Минута. Ответа не было. Конечно. Почему он должен отвечать? Он, наверное, даже не смотрит в телефон. Или смотрит и решает, что это не его проблемы. Или…

На телефоне тихо вибрировал входящий вызов. Не сообщение. Звонок. На экране — тот же никнейм. sirius. А.К.

Я с дрожью в пальцах приняла вызов, поднесла телефон к уху, не в силах вымолвить слово.

— Не двигайся. Не смотри на него. Сделай вид, что выбираешь товар. — Его голос в трубке был тем же, что и в кафе: ровным, спокойным, лишённым паники. Но в нём была стальная неоспоримость. — Я знаю этот магазин. Я рядом. Через семь минут буду на месте. Если он начнёт приближаться — кричи.

Он не спросил «ты уверена?» или «может, тебе показалось?». Он просто принял информацию к сведению и начал действовать. И в этом не было ни капли его обычной холодной надменности.

— Х-хорошо, — прошептала я.

— Семь минут, — повторил он и положил трубку.

Тишина сменилась ровным гулом.

Я повернулась к полке с чаем спиной к тому парню, как он и велел. Я разглядывала упаковки, не видя их. Каждая секунда тянулась невыносимо. Но теперь страх был другим. Он был сконцентрированным, целевым. Я считала вдохи. Слушала, не раздадутся ли шаги сзади.

Через пять минут я услышала, как над дверью звякнул колокольчик. Я не обернулась. Но Анна за прилавком подняла голову и что-то сказала приветственным тоном.

И тогда я почувствовала. Тяжёлый, пристальный взгляд с моей спины исчез. Я услышала быстрые, почти бесшумные шаги, направляющиеся к выходу. Колокольчик звякнул снова, на этот раз резче. Обернулась. Проход был пуст. Незнакомца не было.

Через минуту в магазин вошёл Адам Клинк. Он был не в форме, а в тёмных джинсах и чёрной куртке, и без очков. Его лицо было бледным и напряжённым, взгляд мгновенно отыскал меня в проходе. Подошёл быстрыми, длинными шагами.

— Всё в порядке? — спросил он, и его голос был тише, чем в трубке, но таким же чётким.

Я смогла только кивнуть, не в силах говорить. Всё ещё сжимая телефон в потной ладони.

— Он ушёл, когда увидел меня у входа, — констатировал Адам, его взгляд скользнул к двери, а затем вернулся ко мне. — Ты сможешь дойти до дома?

Я снова кивнула.

— Я провожу тебя, — заявил он, не оставляя пространства для возражений. — Отдай Анне то, что собралась купить, или оставь на полке.

Я машинально положила бутылку сока и батончик на ближайшую полку и, наконец оторвав ноги от пола, пошла за ним к выходу. Анна с любопытством смотрела на нас поверх очков, но ничего не сказала.

На улице было темно и пустынно. Адам шёл рядом, не слишком близко, но так, чтобы я была в поле его зрения. Он не пытался заговорить. И только когда мой дом показался впереди, я набралась смелости и прошептала:

— Спасибо за сегодня.

Он остановился, повернулся ко мне. При свете уличного фонаря его серо-голубые глаза казались почти серебряными.

— Рад, что ты попросила меня о помощи, — сказал он, как будто давая оценку. — В следующий раз тоже звони сразу, я приду, где бы ты не находилась.

— Хорошо, — выдохнула я.

Он кивнул, повернулся и зашагал прочь, растворившись в ночи так же быстро и тихо, как появился. Я стояла у своего дома, всё ещё чувствуя в кармане жгучую салфетку с его инициалами и холодную пластмассу телефона, который только что спас меня.

Мир снова перевернулся. Но на этот раз не в хаос. А в какую-то новую, незнакомую, пугающе-чёткую реальность, где самым надёжным щитом от реальной опасности оказался тот, кто сам до этого был источником моих главных страхов.

Я стояла у двери долго не решаясь вставить ключ в замок. Фасад, знакомый до каждой трещинки, сейчас казался чужим. Маленькое крыльцо, фонарь над дверью, который мама всегда забывала выключать, — всё это было частью моего безопасного, предсказуемого мира. Мира, в который только что вторгся Адам Клинк. Не физически, но своим поступком, который перечеркнул все мои прежние представления о нём.

Наконец открыла дверь и проскользнула внутрь, стараясь не шуметь. Внизу, в гостиной, горел телевизор — папа, наверное, смотрел повтор ночных новостей. Запахло ужином — чем-то тушёным, что мама оставила мне в холодильнике.

Я поднялась по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, в свою комнату. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, впервые за вечер чувствуя, как напряжение начинает медленно, по капле, покидать тело.

Моя комната была крепостью. Книжные полки, заваленные романами и фигурками котов, старый письменный стол, узкая кровать под пушистым покрывалом. Окно выходило на задний двор, где росла старая яблоня. Обычно здесь было так тихо и безопасно.

Сейчас же тишина звенела. Я подошла к окну и отодвинула занавеску. Я вытащила из кармана две вещи: смятую салфетку и телефон. Положила их рядом на стол. Они лежали там, как два противоположных полюса одной невероятной реальности.

Кто он на самом деле? Тот, кто пугал меня звёздными картами и приказами? Или тот, кто пришёл по первому зову и спас в магазине?

Я села на кровать и уставилась на эти два предмета. К холодному ужасу перед неизвестным добавилось жгучее, неудобное чувство благодарности. И вины. Ведь я проигнорировала его первое, пусть и странное, приглашение. А он всё равно пришёл.

Внизу щёлкнул выключатель, погас свет в гостиной. Родители пошли спать. Дом погрузился в сонную тишину, нарушаемую только скрипом половиц.

Я взяла телефон. Открыла чат с А. К. Наш диалог состоял из моего панического сообщения и его звонка. Я провела пальцем по экрану. Что теперь? Написать «спасибо» ещё раз? Это казалось жалким. Спросить… да что я могла спросить?

Вместо этого я просто положила телефон обратно. На сегодня хватит приключений.

Переоделась в пижаму, погасила свет и забралась под одеяло. Но сон не шёл. Я лежала в темноте и смотрела на потолок, где свет фонаря с улицы отбрасывал узор от веток яблони. Вопросы вихрем крутились в голове, не находя ответов. Но одно я знала точно: после сегодняшнего вечера я уже не могла просто вычеркнуть его из своей жизни.

Сон настиг меня не сразу, но когда я провалилась в него, он был настолько ярким, что казался реальнее всего прочего.

Мы гуляли. Не по тому тёмному полю из первого кошмара и не по парку из второго сна. Шли по пустой, залитой лунным светом школьной аллее. Листья под ногами были сухими и шуршали тихо.

Он держал меня за руку. Не так, как в том сне — тепло и нежно. И не как в реальности — больно и властно. Его пальцы просто лежали на моих, сплетённые, и это было… естественно. Как будто так и должно было быть. Он был в своей чёрной форме, но без пиджака, а я — в своём огромном сером свитере, в котором можно было утонуть.

Мы не разговаривали. Просто шли. И тишина между нами была не неловкой, а наполненной. Как будто все слова, все звёздные карты и загадки уже были сказаны, и теперь оставалось только это — тихое шествие под луной.

Затем он остановился. Повернулся ко мне. Лунный свет падал на его лицо, и оно не было безупречно-строгим. Оно было спокойным. Серьёзным. Он медленно снял очки, положил их в карман, и его глаза, без призмы стёкол, смотрели прямо в мои.

Адам наклонился. И поцеловал меня. Вот же безумие!

Это не был страстный или драматический поцелуй из книг. Он был медленным. Исследующим. Точным. Как будто он изучал новую, сложную, но бесконечно интересную формулу. Его губы были такими теплыми.

В ту же секунду вспыхнуло солнце. Ослепительно яркое, жаркое. Оно залило аллею, растопило луну, превратило шёпот листьев в громкий шелест. И поцелуй из лунного и тихого стал солнечным и жарким, наполненным светом, который проникал под кожу, согревая изнутри.

Я проснулась от изумления. В комнате было темно, только слабый предрассветный свет синевой заливал потолок. Я лежала неподвижно, прижав ладонь к губам, как будто пытаясь удержать призрачное ощущение.

Оно было ещё там. Точное, теплое, невероятно ясное.

Сердце стучало ровно, но громко. Во рту пересохло. Во сне он поцеловал меня. Адам Клинк. Как будто все его странные поступки, вся эта неделя напряжения, вели к этому единственному, простому и невероятно сложному моменту. Безумие!

Я перевернулась на бок, лицом к стене, пытаясь загнать обратно этот сон, это чувство. Но оно не уходило. Оно висело в воздухе комнаты, смешиваясь с запахом лаванды от подушки и воспоминанием о его бархатном голосе в телефоне: «Семь минут».

Я закрыла глаза, в ожидании продолжения, но сон не возвращался. Возвращалась только бессонница и тяжёлое, абсолютно новое чувство, от которого не было спасения даже в четырёх стенах собственной комнаты.

Я лежала, уставившись в темноту, пока она не начала медленно отступать, уступая место серому, безликому свету. Сон не возвращался, но и не отпускал. Он висел на мне, как второе, невидимое покрывало — тяжёлое, смущающее, но странным образом тёплое.

Вставать не хотелось. Хотелось спрятаться под одеялом с головой и никогда не вылезать, чтобы никто и никогда не узнал о моих желаниях, с вкусом теплых губ и ощущением сплетённых пальцев.

Но реальность, как всегда, была настойчивее. Скоро должны были проснуться родители. Зазвонит будильник на телефоне, который всё ещё лежал на столе рядом с той злополучной салфеткой. И мне придётся как-то с этим жить.

Я медленно поднялась и подошла к столу. Салфетка лежала там же, аккуратно расправленная после вчерашнего. Я взяла её. Бумага была тонкой, шершавой. Провела пальцем по чётким, острым буквам. Самый простой и прямой способ связи, который он мог предложить после всего этого бардака.

Я села на стул, зажав салфетку в одной руке и телефон в другой. Рассвет за окном набирал силу, окрашивая комнату в бледные, водянистые тона.

Что теперь делать? Проигнорирую, как проигнорировала звёздную карту? Но после вчерашнего это казалось уже не осторожностью, а глупой, чёрной неблагодарностью.

Может спросить «зачем?» Зачем он всё это затеял? Зачем пришёл в кафе? Зачем защитил? Но я боялась ответа. Боялась, что он снова заговорит языком эффективности и наблюдательности, и это разрушит хрупкое, тёплое послевкусие от сна. Хотя… именно этот язык был частью его. Частью той странной правды, которая меня и притягивала, и отталкивала.

Солнечный луч, жёлтый и острый, вдруг ударил в окно, разрезав полусумрак комнаты. Он упал прямо на салфетку, и буквы на секунду ярко высветились, будто подчёркивая свою важность.

Я вздохнула, положила телефон на стол, а салфетку аккуратно вложила между страницами толстой книги — той самой, с историями о созвездиях. Пусть полежит там. Символично.

Встала и начала готовиться к новому дню. Движения были механическими: душ, чистка зубов, неудачные попытки заплести ровные хвостики. В зеркале на меня смотрело всё то же бледное лицо, но в глазах, кроме привычной усталости и тревоги, появилось что-то новое — нерешительность иного рода.

Спускаясь вниз на запах кофе, я понимала, что день впереди будет долгим. Школа, Аманда с её вопросами, Юма с его молчаливым недоумением, уроки, домашние задания… И где-то на фоне всего этого — тихий, настойчивый вопрос из чата в телефоне, который я пока так и не открыла.

Но сейчас, глотая слишком горячий кофе и кивая на что-то маме, я знала наверняка только одно: тот поцелуй во сне, пусть и был всего лишь игрой подсознания, изменил правила. Страх перед Адамом Клинком полностью исчез.

Глава 10

Утро понедельника встретило меня не тревогой, а странным, звенящим спокойствием. Возможно, сработал эффект от слишком яркого сна. Возможно, переломный момент в тёмном магазине перечеркнул все прежние страхи. Я шла в школу, и на душе было непривычно легко, будто после долгой болезни.

На перекрёстке, за два квартала до школы, я увидела Адама. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, не в форме, а в тех же тёмных джинсах и чёрной куртке, что и вчера. В руках — планшет в кожаном чехле. Он смотрел не в мою сторону, а куда-то вдаль, будто изучал траекторию движения облаков. Но я была почти уверена, что он ждал меня.

Замедлила шаг. Сердце, вопреки ожиданиям, не ушло в пятки. Оно лишь чуть учащённо застучало. Тот, кто говорил со мной о химии под маской, кто пришёл на помощь, кого я… целовала во сне.

Он повернул голову. Увидел меня. Кивнул тем же сдержанным, вежливым кивком, что всегда. Никакой улыбки, никакого намёка на вчерашнюю ситуацию или на странное свидание в кафе.

— Кейн, — произнёс он, отталкиваясь от столба. — Идёшь в школу?

— Да, — ответила я, и голос вопреки ожиданиям не дрогнул.

— Я тоже. Пойдём вместе.

Шаги наши отстукивали разный ритм, но как-то удивительно синхронно. Первой нарушила тишину я. Не знаю, откуда взялась эта смелость.

— Вчера… ещё раз спасибо.

Он посмотрел на меня боковым взглядом, лицо оставалось невозмутимым.

— Ты поступила рационально. Не о чем благодарить.

— Всё равно, — настаивала я. — Ты мог бы и не прийти.

— Это было бы нелогично, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая по кафе, аналитическая нота. — Я был близко. Игнорировать такое было бы странно и, с точки зрения личной ответственности, неправильно.

От его слов мне стало… тепло. Не от комплимента, а от этой чёткой, железной логики, которая вдруг обернулась самой надёжной защитой. С ним всё было просто. Если ты в опасности — он придёт. Потому что это логично.

Разговор как-то сам собой завязался. Я спросила его о том самом объяснении химической реакции, что он рассказывал в кафе. Он, не удивившись, продолжил, углубляясь в детали, рисуя в воздухе молекулы и связи. Я слушала, и это было увлекательнее любого урока. Потом речь зашла о новой книге, которую он читал — нехудожественной, об истории астрономических открытий. Он говорил коротко, по делу, но с такой глубиной понимания, что обычная дорога в школу превратилась в увлекательную лекцию.

И самое поразительное — меня он больше не пугал. Его холодность теперь казалась всего лишь частью его личности. Как цвет глаз или рост. Прямолинейность — не грубостью, а честностью. Вчерашний поступок перевернул всё. Я увидела, что за строгим фасадом не скрывается маньяк. Скрывается… очень странный, очень умный и, как ни парадоксально, очень надёжный человек.

Мы уже подходили к школьным воротам, когда он, глядя прямо перед собой, сказал:

— Ситуация вчерашнего вечера не должна повториться. Её вероятность, учитывая район и время твоего возвращения, статистически невелика, но ненулевая.

Я кивнула, не понимая, к чему он ведёт.

— Поэтому, — он остановился и посмотрел на меня прямо, — я буду провожать тебя домой после школы. Это исключит внешние факторы риска и избавит тебя от необходимости впадать в панику и совершать иррациональные поступки.

Предложение прозвучало не как романтическое ухаживание, а как чёткий, обоснованный план по обеспечению безопасности. И вместо того чтобы испугаться такой тотальной близости, я… обрадовалась. Глупо, необъяснимо, но обрадовалась. Потому что это означало, что я буду видеть его каждый день. И переживать о том странном человеке совсем не придется.

— Хорошо, — просто сказала я. — Спасибо.

Он кивнул, как будто поставил галочку в невидимом списке.

— Давай у главного входа, после окончания клубной деятельности или репетиторов. Если у тебя поменяются планы — сообщи.

Он вытащил телефон, и через секунду мой завибрировал в кармане. Сообщение от А.К.: «Сегодня в 16:30.»

Я улыбнулась. Он заметил это. Не ответил улыбкой, но что-то в его взгляде смягчилось на долю секунды.

— Теперь иди, — сказал он, указывая подбородком на заполняющийся учениками двор. — У тебя через пять минут первый урок. Не опаздывай.

Я пошла не оборачиваясь. Но чувствуя его взгляд на своей спине — уже не как давящее наблюдение, а как что-то другое. Как точку опоры в этом внезапно перевернувшемся мире. Он будет меня провожать. Каждый день. И мы будем болтать о звёздах, книгах и нелюбимой мной химии. И, возможно, это было самое невероятное и самое правильное развитие событий из всех возможных.

Вошла в школу, и привычный гул коридоров, запах мела и старого дерева обрушились на меня, но уже не давили, как раньше. Внутри продолжала звенеть та тихая мелодия, что зазвучала во время нашей прогулки. Я подошла к своему шкафчику, и мир вокруг казался отфильтрованным, чётким, будто кто-то подкрутил резкость.

У шкафчика меня, конечно, уже ждала Аманда. Она стояла, скрестив руки, и её лицо было настоящей картой эмоций: гнев, обида, беспокойство и дикое любопытство боролись за право выразиться первым.

— Ну что, — начала она без предисловий, как только я подошла. — Готова к объяснениям? Потому что я уже готова либо обнять тебя и переломать все кости, либо встряхнуть за плечи. Ты сбежала с нашего совета, как ошпаренная, проигнорировала все звонки, а сегодня… сегодня я вижу тебя слишком довольной.

Она посмотрела на меня так пристально, будто пыталась диагностировать редкую болезнь.

Я вздохнула, открывая шкафчик, чтобы выиграть время. Что я могла ей сказать? Правду? Всю правду? Про кафе, про магазин, про его приход, про сон… Слова застряли в горле комком. Это было слишком личное, слишком хрупкое и слишком странное, чтобы выкладывать даже лучшей подруге.

— Я… приболела, — начала я осторожно. — У меня в голове был полный бардак.

— Хм, это подозрительно, — пошептала Аманда скептически.

— Прости, — чувствуя вину сказала я.

Аманда закатила глаза так, что, казалось, увидела собственный затылок.

— О, БОЖЕ. Слушай, Ев, после всей этой истории со свёртками и ночными походами… Я волнуюсь. Ты в порядке? Он тебя не… не принуждает к чему-то?

В её голосе прозвучала искренняя, грубая забота, от которой у меня сжалось сердце. Она видела монстра. А я… я уже видела что-то другое. Но как объяснить, что монстр, оказавшись рядом в нужный момент, стал самым безопасным местом в мире?

— Он… защитил меня вчера, — выдохнула я, решив выложить хотя бы часть правды. — В магазине. Там был один тип… Я написала Адаму и как-то так вышло.

Аманда замерла. Её гневная гримаса сменилась полным недоумением.

— И откуда у тебя его номер? Почему не написала мне? Или не позвонила в полицию?

— Я не знаю, давай не будем об этом, — слова вдруг показались невероятно убедительными.

Аманда молчала, переваривая. Её взгляд стал более внимательным, менее осуждающим.

— И что, теперь он твой личный рыцарь на чёрном… коне? — спросила она наконец, и в её тоне появилась тень иронии.

— Он предложил провожать меня домой после школы. Чтобы ситуация не повторилась.

От этого известия Аманда, кажется, окончательно лишилась дара речи. Она просто уставилась на меня, широко раскрыв глаза.

— Вау, — наконец выдавила она. — Просто вау. Он перешёл от сталкинга к официальной охране. Это новый уровень.

— Аманда, — тихо сказала я. — Он не такой, как мы думали. Он… странный. Очень. Но он не опасный. Не в том смысле.

Она вздохнула, провела рукой по волосам, сбивая с них невидимую пыль.

— Ладно. Ла-а-адно. Я не понимаю. Совсем. Но… если ты говоришь, что он тебе не угрожает… И если он правда помог… — она замялась, явно борясь с собой. — Тогда… просто будь осторожна, окей? И держи меня в курсе. Каждую деталь. Если он хоть раз сделает что-то, от чего у тебя сожмётся живот, — всё. Мы идём к учителю. Договорились?

Я кивнула, и на душе стало легче. Её недоверие никуда не делось, но гнев прошёл. Она отступила, дав мне пространство. Это было больше, чем я могла надеяться.

— Договорились, — сказала я.

Звонок на урок прозвенел, спасая меня от дальнейших разговоров. Мы пошли в класс, и я чувствовала, как Аманда время от времени бросает задумчивые, оценивающие взгляды.

Весь день прошёл под знаком этого нового, шаткого перемирия — с самой собой, с Амандой, с ситуацией. Уроки шли своим чередом, но я ловила себя на том, что считаю часы до 16:30. Не с тревогой, а с тихим, смутным ожиданием.

И когда наконец прозвенел последний звонок, и я, отпросившись у Аманды, выскочила к главному входу, он уже ждал. Стоял в стороне от толпы, всё в той же чёрной куртке, с планшетом под мышкой. Увидев меня, Адам просто кивнул и сделал шаг вперёд, давая понять, что готов идти.

Мы зашагали по знакомому утреннему маршруту, но теперь в обратном порядке. И снова заговорили. На этот раз о чём-то совсем простом — о том, почему осенние листья именно таких цветов, с точки зрения биологии и химии. Его объяснение было столь же чётким и увлекательным.

Когда мы подошли к моему дому, он остановился у калитки, не делая ни шага дальше.

— Вот мы и пришли, — немного с грустью произнес он.

— Спасибо, — ответила я. — За… прогулку.

Адам кивнул.

— Завтра, в 7:40, на перекрёстке.

Он уже развернулся, чтобы уйти. Но я, движимая внезапным порывом, окликнула его:

— Адам.

Он обернулся, брови чуть приподнявшись в вопросе.

— Зачем ты всё это делаешь? — спросила я наконец. Не про вчерашнее, а про всё. Про звёздные карты, про кафе, про вот это вот.

Он смотрел на меня несколько секунд, в его глазах, казалось, мелькнула тень той самой сложной мысли на экзамене при выборе правильного ответа.

— Потому что, — начал он наконец, но в голосе прозвучала лёгкая, неуловимая неуверенность. — Потому что… я так хочу.

И с этими словами, самыми личными из всех, что я от него слышала, он повернулся и зашагал прочь, оставив меня стоять у калитки с бьющимся сердцем и одним ясным пониманием: что бы ни стояло за его «хочу», наши отношения определённо изменились.

Так начался наш новый ритуал. Утром на перекрёстке, вечером у школьных ворот. Дни выстраивались вокруг этих двух точек, как планеты вокруг солнца. Невидимые, но незыблемые.

Сначала разговоры были осторожными, как зондирование почвы. Он рассказывал о проекте студсовета — цифровом архиве школьных публикаций, который он разрабатывал почти в одиночку. Я, преодолевая смущение, делилась мыслями о прочитанных книгах, и он не высмеивал мою любовь к «клишированным романам», а разбирал их структуру, как инженерную схему, находя в них неожиданную изобретательность.

Потом темы стали глубже. Как-то раз, глядя на первую звезду на вечернем небе, я спросила:

— Почему именно звёзды? Почему не что-то… более приземлённое?

Он долго молчал, и я уже подумала, что нарушила какое-то негласное правило.

— Они прекрасны, — сказал он наконец. Его голос в сумерках звучал тише обычного. — Их свет идёт до нас миллионы лет, и он рассказывает историю о том, что было, а не о том, что кто-то хочет, чтобы ты увидел.

От этого объяснения у меня похолодело внутри.

— А люди? — рискнула я спросить.

Он посмотрел на меня.

— Люди почти всегда транслируют не информацию, а своё состояние. Страх, желание понравиться, амбиции. Вычленить из этого чистые данные — трудоёмкая и часто бессмысленная задача.

Я вдруг с болезненной ясностью поняла его «странность». Он не был высокомерным. Он был… уставшим. Уставшим постоянно декодировать чужие скрытые мотивы. И потому он выбрал прямой, безрадостный, но честный путь — говорить то, что думает, и делать то, что считает логичным. Даже если это выглядело как грубость или чудачество.

После этого разговора что-то сдвинулось. Я перестала бояться его прямолинейности. А он, кажется, начал ценить моё мнение немного больше.

Однажды вечером, когда мы шли под моросящим дождём под одним зонтом, он, конечно, носил с собой складной, чёрный, идеально функциональный зонтик, он вдруг сказал:

— Я ошибся в своём первоначальном подходе к тебе. Записки, намёки… это была попытка коммуникации на языке, который я считал… подходящим для загадочности. Это было неэффективно и вызвало ненужный стресс.

Я остолбенела. Это еще что? Признание? От него?

— Но как ещё ты мог… начать? — спросила я, пряча улыбку в воротник куртки. — Подойти и сказать: «Здравствуйте, вы мне интеллектуально симпатичны, давайте общаться»?

Он задумался.

— Да, — серьёзно ответил он. — Именно так. Это было бы логичнее. Но я предположил, что такой метод будет отвергнут как слишком странный. Я выбрал промежуточный вариант, который оказался ещё более странным.

От его абсолютно серьёзного тона я рассмеялась. Тихим, сбивчивым смешком, который давно не слышала от себя. Адам посмотрел на меня, и уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Но что-то очень близкое к ней.

— Ты смеёшься, — констатировал он.

— Прости, — выдохнула я, вытирая слезу. — Просто… ты сейчас говоришь о своих ошибках, как о погрешностях в лабораторном эксперименте.

— Потому что это так и есть, — невозмутимо ответил он. — Человеческие отношения — самый сложный и плохо воспроизводимый эксперимент. Переменных слишком много.

Мы дошли до моего дома. Под зонтом, в круге жёлтого света от фонаря, мир сузился до нас двоих и стука капель по ткани.

— До завтра, — сказал он, как всегда.

— Да, до завтра, — кивнула я.

Он развернулся, чтобы уйти, но задержался на секунду.

— Ева, — произнёс он моё имя. Не «Кейн». — Спасибо, что дала мне шанс.

И ушёл, оставив меня стоять под дождём с зонтом в руке и с таким смятением в груди, по сравнению с которым все предыдущие страхи казались детской игрой. Потому что это было не страшно. Это было невыносимо сложно, непонятно и… невероятно важно.

Я поняла, что втянулась в самый главный эксперимент в своей жизни. С единственным, самым ненадёжным и самым точным инструментом — собственным сердцем, которое уже не знало, чего бояться больше: его странностей или того, что однажды эти прогулки могут закончиться.

Войдя домой, я сбросила мокрую куртку и, даже не переодеваясь, уселась за стол с телефоном в руках. В пальцах всё ещё чувствовался холод от ручки зонта, а в ушах стояло его «Спасибо» и не «Кейн», а Ева.

Раньше его профиль в школьной сети был для меня просто ещё одной страницей, частью цифрового пейзажа, который я избегала. Сегодня же мне дико захотелось заглянуть за тот скупой фасад, который он представлял миру. Я открыла приложение, нашла его по никнейму и нажала на аватарку.

Профиль был аскетичным, как и всё, что он делал. Никаких постов, никаких статусов, только сухая информация: имя, класс, должность в студсовете. Но ниже был раздел с фотографиями. И вот они-то и заставили меня затаить дыхание.

Чёрно-белые снимки. Десятки! Не селфи, не с друзьями. Фотографии старых вещей: ржавая водокачка на фоне грозового неба, потрескавшаяся кора дерева с причудливым узором, разбитое окно заброшенного цеха, в котором отражались облака. В них не было ни капли сентиментальности. Была только холодная, почти хирургическая точность. Он фиксировал следы времени, распад, геометрию разрушения. И в этой эстетике угасания была своя, леденящая и безумно красивая, правда.

А дальше — звёзды. Не яркие, красочные астрофотографии из интернета. Снимки, сделанные, судя по всему, с самодельного или не самого мощного телескопа. Немного смазанные, зернистые, но от этого ещё более настоящие. Туманности, похожие на клубы космической пыли, далёкие галактики — бледные пятна света на чёрном бархате. К каждому снимку было короткое, техническое описание: координаты, выдержка, телескоп. Никаких восторженных комментариев. Только данные.

Я листала эти фотографии, и мой мир, и без того перевернувшийся, снова качнулся. Художник, фиксирующий увядание. Астроном-любитель, влюблённый в холодный свет далеких звезд. Человек, который видел красоту в том, что другие считали хламом или просто фоном.

И мне захотелось написать ему. Не из вежливости, а просто потому, что этот тихий, чёрно-белый мир, который он выставил на всеобщее обозрение и который, кажется, никто не замечал, вдруг стал мне безумно близок. Мне хотелось сказать что-то. Что-то настоящее.

Но пальцы замерли над клавиатурой. С чего начать? «Привет, видела твои фото, они клёвые»? Это звучало бы фальшиво и глупо. «Мне понравились твои снимки звёзд»? Слишком банально.

Я отложила телефон, встала и подошла к окну. Ночь была ясной, дождь кончился. Я смотрела на небо, пытаясь представить, как он видит его через объектив своего телескопа — не как романтический полог, а как бесконечную, упорядоченную, холодную и прекрасную карту данных.

И тогда меня осенило. Я не буду писать о чувствах. Он их не поймёт, вернее, поймёт неправильно. Я напишу о данных. О наблюдении.

Я снова взяла телефон, открыла наш чат. Последним сообщением всё ещё было его сухое «Сегодня 16:30.». Я набрала новое сообщение, тщательно подбирая слова, стараясь быть точной, как он:

Ева: Рассмотрела данные в твоём профиле. Черно-белая серия: интересная фиксация паттернов распада. Особенно водокачка. Линии ржавчины повторяют трещины в небе. Фотография туманности в Лебеде: зернистость добавляет ощущения глубины, как будто смотришь сквозь пыль веков. Хороший материал для наблюдения.

Я отправила и замерла, прижав телефон к груди. Это было не то, что пишут обычно друг другу друзья. А нас вообще можно считать друзьями?

Ответ пришёл не сразу. Прошло пять минут. Десять. Я уже начала думать, что перегнула палку, показалась претенциозной или просто надоела. Но вот телефон тихо вибрировал.

А.К.: Водокачка. Снято 12 марта, 17:43. Угол падения света создал нужный контраст. Зернистость на снимке — следствие низкой светочувствительности матрицы старой камеры, но ты права, эффект вторичной художественной ценности присутствует. Спасибо.

Я прочитала его ответ раз, потом ещё. В груди что-то расправилось, тёплое и лёгкое. Он мне ответил! Согласился с оценкой. Наш первый настоящий, цифровой диалог.

Я улыбнулась в темноте комнаты. И, недолго думая, написала снова:

Ева: Завтра, если будет ясно, можно будет наблюдать за поясом Ориона. После 22:00.

На этот раз ответ пришёл почти мгновенно.

А.К.: Давай, могу я прийти к тебе домой?

Я посмотрела на окно, на тёмный двор. Мама будет не в восторге. Но…

Ева: Давай, у нас просторный задний двор. После 22:30.

А.К.: Хорошо, не забудь тепло одеться.

Я положила телефон, и меня вдруг охватил смешок. Мы только что договорились о ночном астрономическом наблюдении на моём заднем дворе. Как о чём-то самом обыденном. Как о продолжении наших вечерних прогулок.

Предвкушение было безумным. И понимание, что наш эксперимент вышел на новую стадию. Стадию практических исследований. И главным объектом изучения, как и прежде, оставались мы сами. И звёзды, конечно. Звёзды, которые начинали казаться немного ближе.

Глава 11

Адам.

Увидел её сообщение — и обалдел, честно. Сидел в своей комнате, проверял расписание на завтра, и тут вибрирует телефон. От Евы.

Открыл. А там не просто «привет» или «спасибо, что проводил». Она написала про фотографии. Про те самые чёрно-белые снимки, что я выкладывал просто потому, что некуда больше было деть. Никто на них никогда внимания не обращал. Ну, кроме мамы, она всегда всё хвалит, но она же мама.

А Ева… она разглядела. Не просто «классно». Она увидела, как ржавчина повторяет трещины в небе. И про зернистость на фото туманности сказала — «как будто сквозь пыль веков». У меня аж дыхание перехватило. Сижу и тупо смотрю на экран. В школе они такое не проходят.

Не знал даже, что ответить. Подумал минут десять, наверное. Боялся снова облажаться и сказать что-то глупое или слишком сухое. В конце концов, решил просто про водокачку уточнить — когда снял, про свет. И про камеру старую признался, что из-за неё зерно. А она не испугалась, не засмеялась. Написала про Орион. Прямо предложила посмотреть вместе.

Вообще, я такого не планировал. Ну, то есть, провожать — да, это логично, безопасность. Но вот чтобы к ней во двор… Это уже что-то другое. И я, как идиот, сразу согласился. Даже не подумав.

Отложил телефон и потёр лицо ладонями. Комната моя, обычно такая упорядоченная, вдруг показалась слишком тихой. Взгляд упал на рамку на тумбочке — старое фото с отцом. Мы на рыбалке, мне лет десять, я улыбаюсь во весь рот, а он меня за плечи обнимает. Он бы сейчас точно подколол. Сказал бы что-то вроде: «Ну что, сынок, нашёл себе наконец ту, которая на твои звёзды смотреть согласна?» И засмеялся бы своим громким, раскатистым смехом.

Стало немного грустно. И… странно тепло. Потому что он был бы прав. Ева — она и правда такая. Не такая, как все. Не лезет с дурацкими вопросами, не пытается меня «исправить» или над моей прямотой смеяться.

Признаться, она мне нравится давно. Ещё с прошлого года, когда увидел, как она на перемене сидит в углу библиотеки, вся в своих мыслях, и рисует котиков на полях тетради. Пряталась от всех, как мышка. Но взгляд у неё был острый, всё замечающий. Меня это зацепило. Потом пытался как-то начать… ну, знакомиться. Но как это делать, я не умел. Получалось только страшно и странно. Эти записки, звёздная карта — это был мой кривой, дурацкий способ сказать: «Хочу пообщаться поближе».

Завтра ночью будем смотреть на Орион. Сказал ей тёплую одежду взять. Надо самому не забыть термос. И, может… булочки какие-нибудь? Мама всегда говорит, что на свиданиях нужно угощать. Хотя это вряд ли свидание. Скорее, совместное наблюдение за звездами. Или все-таки свидание?

Но от мысли о том, что мы будем стоять в темноте, плечом к плечу, глядя в один окуляр… стало как-то очень непривычно и… здорово. Надеюсь, небо будет ясным. И надеюсь, я не скажу ничего лишнего и не напугаю её снова. Хочется, чтобы всё было правильно.

Сижу, и от мыслей о завтрашнем вечере меня вдруг откидывает куда-то далеко. В детство. Такое старое воспоминание, что я думал, оно стёрлось.

Мне было лет шесть. Мы тогда с семьёй только переехали сюда, в этот район. Со старшим братом частенько убегали на старую площадку за домом. Качели скрипучие, горка ржавая, песочница. И вот там я её впервые и увидел.

Маленькая девочка, вся в песочных замках. Каштановые волосы, даже тогда, кажется, в два хвостика. Сидит, сосредоточенно лепит куличики, а потом вдруг начинает разговаривать с ними, как с живыми. Я, помню, стоял и смотрел, как заворожённый. Брат уже носился с палкой, изображая самурая, а меня к ней магнитом тянуло.

Подошёл. Не помню, что сказал. Наверное, что-то очень умное вроде «можно с тобой?». Она посмотрела на меня своими большими серыми глазами, кивнула и сунула мне в руки совок. «Будешь моим помощником», — сказала. Так мы и играли. Она — архитектор песочных королевств, я — главный снабженец песком и охранитель от кошек, которые норовили всё разрушить.

А потом, уже ближе к вечеру, когда нас звали домой, она взяла меня за руку и очень серьёзно заявила:

— Когда мы вырастем, я буду твоей женой.

Брат, конечно, услышал и долго смеялся, пока мы шли домой. А я… я ничего не сказал. Просто покраснел и крепче сжал её ладошку. Для меня это не было шуткой. Это как то, что солнце садится на западе.

Потом её семья куда-то уехала, кажется, на лето, а может, и насовсем — я тогда не вдавался в детали. Площадка опустела. Я ещё какое-то время ходил туда, но песочные замки без архитектора были не те. Постепенно забылось. Перемешалось с другими детскими воспоминаниями.

А сейчас сижу и понимаю: это точно была Ева. Та самая девочка с песочного замка. Которая обещала стать моей женой.

Невероятно. Судьба, что ли? Или просто дикое совпадение? Но теперь-то она совсем другая. Тихоня, которая боится своего голоса. И я… я тоже не тот мальчишка, что верил в песочные пророчества.

И всё равно. Щемит где-то внутри. Оттого что жизнь такие крутые повороты выкидывает. Оттого что та маленькая Ева где-то там, внутри сегодняшней, всё ещё сидит. И, может, именно поэтому мне было так важно её найти? Не просто потому что она «не такая». А потому что она… она моя. Ещё с той песочницы.

Завтра скажу ей? Нет, глупость. Она наверняка и не помнит. Испугается ещё больше, решит, что я совсем чокнутый. Лучше помолчу. Просто постоим вместе, посмотрим на звёзды. Как тогда, в детстве, строили замки из песка. И как-то от этой мысли на душе становится очень спокойно и… правильно. Как будто что-то, начатое много лет назад маленькими руками в песке, наконец-то получает свой шанс быть достроенным.

Решил, что одного термоса с чаем и булочек маловато будет. Надо что-то… своё. Чтобы помнила. Не магазинную безделушку, а что-то, в чём будет частичка смысла.

Долго ломал голову. Книгу? Но она уже была. Ещё одну карту? Банально. И тут взгляд упал на старую коробку с мамиными рукодельными штуками. Она раньше бисером увлекалась, делала всякие фенечки. Сейчас забросила, но материалы остались.

Идея ударила, как молния. Браслет. Но не простой. А со звёздами.

Пока мама смотрела сериал в гостиной, я как диверсант прокрался в её комнату. В коробке нашёл всё необходимое: прочную чёрную леску, крошечные серебристые бисеринки — как звёздочки, и несколько бусин побольше — тёмно-синих, как ночное небо. Ещё отыскал одну особенную бусину — маленькую, медного оттенка, в форме медвежонка. Ну, или что-то очень на него похожее. Для Малой Медведицы.

Уселся за свой стол, включил настольную лампу. Руки, привыкшие к пайке микросхем и настройке телескопов, впервые взялись за такое деликатное дело. Поначалу получалось криво, бисеринки норовили разбежаться. Пришлось сосредоточиться, как на сложной задаче по физике. Разложил схему в голове: чередование синих «небесных» бусин и россыпей серебристых «звёзд». И главный акцент — тот самый медный медвежонок.

Пальцы постепенно привыкли. Леска то и дело впивалась в кожу, но я даже не замечал. Весь был в процессе. Представлял, как это будет на её тонком запястье. На том самом, которое я когда-то так грубо схватил. Теперь там будет лежать это — тёмное небо со звёздами и маленький путеводный медвежонок.

Когда завязывал последний узелок, аж вспотел от напряжения. Положил готовый браслет на чёрный бархат от старой футлярной коробки. Получилось… неплохо. Даже хорошо. Не идеально ровно, где-то бисеринки легли чуть кривовато, но в этом был свой шарм. Ручная работа. Моя работа.

Спрятал браслет в маленькую деревянную шкатулку, где у меня хранились разные важные мелочи. Рядом положил термос и завёрнутые в бумагу булочки с корицей, мама испекла их еще утром. Всё готово.

Лёг спать, но заснуть не мог. Ворочался, думал о том, как всё пройдёт. Что скажу, когда буду дарить. Просто протяну и скажу: «Держи. Чтобы с пути не сбивалась». Или что-то в этом роде. Главное — не сморозить чепухи.

И снова вспомнилась та девочка из песка. Руки, серьёзные глаза и её детское «буду твоей женой». Сейчас мы будем смотреть на настоящие звёзды. И на её руке будет браслет с моими звёздами. Круг замкнулся. Как-то так.

Всё-таки уснул с одной мыслью: надеюсь, ей понравится. И надеюсь, небо будет ясным.

Утро было по-настоящему весенним. Солнце светило так ярко, что даже мой строгий внутренний режим дал сбой — вышел на перекрёсток на пять минут раньше. И ждал.

Когда она появилась, идя своей привычной, немного сутулой походкой, в груди что-то ёкнуло. Я всегда замечал детали, но сегодня они били в глаза с особой силой. Солнечный луч запутался в её каштановых хвостиках, отливая медью. На сером свитере оверсайз впервые разглядел едва заметный узор — мелких, спящих котят. На щеке, у внешнего уголка глаза, была крошечная родинка, которую раньше не замечал. Она казалась самой важной точкой на карте её лица.

— Привет, — сказала она, и голос её звучал менее скованно, чем обычно.

— Привет, — кивнул я, стараясь не смотреть пристально, чтобы не спугнуть. — Погода соответствует оптимальным параметрам для утреннего перемещения.

Она фыркнула, и этот звук был лучше любой похвалы.

Шли, болтая о пустяках. Вернее, она больше слушала, а я, нарушая все свои правила, рассказывал о том, как вчера чуть не спалил булочки, пытаясь их разогреть. Она смеялась тихо, зажав ладонью рот, и я ловил себя на мысли, что хочу запомнить этот звук.

У ворот, как всегда, разошлись. Сегодня у меня не было уроков — день был отведён под студсовет. Но сегодня даже кропотливая работа над отчётами и графиками не шла на ум. Мысли то и дело уплывали к деревянной шкатулке на столе и к вечеру, который наступит через несколько долгих часов.

Дела закончились к одиннадцати. Обычно я оставался в школе, занимаясь своими проектами, но сегодня каждые полчаса ловил себя на том, что смотрю на часы. Время тянулось невыносимо. Я попытался почитать, но слова не цеплялись. Включил музыку — классическую, инструментальную, — но и она не могла заглушить тиканье мыслей о предстоящем вечере.

В 16:25 уже стоял у главного входа, засунув руки в карманы, стараясь выглядеть непринуждённо. Когда она вышла, мое лицо, как показалось, сохраняло полное спокойствие.

— Точно по расписанию, — отметил я.

— Не люблю опаздывать, — улыбнулась она в ответ, и сегодня в её улыбке было меньше тревоги, и больше лёгкости.

Дорога домой пролетела незаметно. Ева была оживлённее обычного, рассказывала про смешной случай на уроке литературы, когда учитель перепутал имена персонажей двух разных романов. Я слушал, кивал, изредка вставлял замечания, и внутри росло тёплое, непривычное чувство — будто я не просто сопровождаю её, а являюсь частью этого маленького, мирного момента.

У её калитки я, как всегда, остановился.

— До завтра, — сказала она.

— До вечера, — поправил я, и в голосе прозвучала та самая, неуловимая нотка, которую сам в себе не признавал.

— Ой, точно, прости, — она слегка покраснела, кивнула и скрылась за дверью.

Я развернулся и пошёл домой. Шаг был бодрым, почти пружинистым. Весь остаток дня прошёл в тихом, сосредоточенном ожидании. Ещё раз проверил телескоп, почистил окуляры, переложил булочки в чистую ткань. Браслет в шкатулке лежал, будто излучая собственное, слабое тепло.

Когда стемнело, я снова посмотрел на часы. До 22:00 оставалось ещё три часа. Самое долгое ожидание в моей жизни. Часы, казалось, специально замедлили ход. Я перекладывал вещи из сумки, проверял заряд батареи в фонарике, пересчитывал булочки. Даже попытался почитать, но буквы плясали перед глазами.

В 21:45 не выдержал. Коротко бросил маме на кухне: «Выхожу, звёзды смотреть». Она только кивнула поверх книги, даже не спросив, куда и с кем. Видимо, моя репутация местного чудака-астронома работала на меня.

Когда подошёл к её дому, сердце колотилось так, будто я пробежал марафон. Всё внутри дрожало. Руки, обычно такие твёрдые и уверенные, предательски тряслись. Я так не волновался даже на самой важной презентации в студсовете. Прислонился к дереву в тени, стараясь дышать глубже. В кармане куртки лежала та самая шкатулка, и она жгла мой бок.

И вот, боковая дверь дома тихо приоткрылась, и в проёме вырисовалась её фигурка. Она была закутана в огромный пуховик, на голове — шапка с помпоном, из-под которой выбивались хвостики. В руках — плед и, я удивился, термос.

Она увидела меня, кивнула и жестом показала «иди за мной». Мы, как настоящие шпионы, тихо прокрались вдоль стены дома в глубь двора. Ни слова. Только шуршание гравия под ногами и мой собственный гулкий стук сердца в ушах.

За домом был небольшой, запущенный сад. Старая яблоня, кусты смородины. И чистая лужайка, идеально подходящая для наблюдений. Небо здесь и правда было темнее, чем в центре района.

— Здесь, — прошептала она, расстилая плед на ещё холодную землю.

Я кивнул, снял с плеча сумку с телескопом и начал собирать его. Дрожь в руках понемногу утихла, сменившись знакомой сосредоточенностью. Механические действия успокаивали. Установить треногу, закрепить трубу, найти примерное направление на Орион.

Когда всё было готово, я выпрямился. Она сидела на пледе, обхватив колени, и смотрела то на меня, то на тёмное небо. Её лицо в лунном свете казалось бледным и очень серьёзным.

— Готово, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипловато. — Сейчас найдём.

Я наклонился к окуляру, покрутил ручки настройки. Звёзды плыли в поле зрения. И вот он — знакомый пояс Ориона, а чуть ниже — то самое размытое, таинственное пятнышко. Туманность.

— Смотри, — сказал я, отстраняясь и жестом приглашая её занять моё место.

Она осторожно подошла, наклонилась. Замерла.

— Ой, — выдохнула она через несколько секунд. Просто «ой». Но в этом звуке было столько изумления и тихого восторга, что у меня в груди расправилось что-то тёплое и огромное. — Это… оно прямо там. Дымчатое. И звёздочки внутри…

— Да, — просто сказал я, глядя не на небо, а на её профиль, освещённый слабым светом от окна дома. В этот момент волнение окончательно ушло. Осталось только это — тишина, тёмный сад, туманность в окуляре и она рядом. Всё было правильно. Как и должно было быть.

Она смотрела в окуляр, затаив дыхание, а я смотрел на неё. На её ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на кончик носа, побелевший от холода. Она шептала что-то про «космическую пыль» и «колыбель звёзд», и каждый её тихий восторженный вздох отзывался в моей груди глухим, тёплым ударом.

Рука моя лежала на холодном металле треноги, в сантиметре от её руки, лежавшей рядом. Расстояние было мизерным, но оно казалось пропастью. В пальцах вспыхнуло дикое, почти физическое желание — накрыть её ладонь своей. Просто прикоснуться. Не хватать, как тогда утром у ворот. А просто коснуться, чтобы ощутить тепло её кожи через тонкую ткань перчаток.

Я сжал пальцы так, что костяшки побелели. «Нельзя, — бубнил в голове холодный, логичный голос. — Испугаешь. Нарушишь момент. Всё испортишь». Это был мой внутренний цензор, который всегда держал всё под контролем. Но сегодня он сражался с чем-то новым, тёплым и иррациональным, что пульсировало в груди и тянуло мою руку к ней.

Я отвёл взгляд, уставившись в тёмные ветви яблони. Сделал глубокий вдох. Нужно было отвлечься. Я начал тихо рассказывать о том, что она видит: о размерах туманности, о том, сколько там рождается новых звезд, о том, как долго идёт этот свет до нас. Голос мой звучал ровно, по-деловому, и это помогло взять себя в руки.

Она слушала, потом сама начала задавать вопросы. Не робкие, а настоящие, умные. Про красное смещение, про чёрные дыры на окраинах галактик. Мы говорили, и напряжение понемногу спало, сменившись той самой, редкой лёгкостью, которую я чувствовал только с ней.

Но час пролетел незаметно. Из дома донёсся приглушённый звук — может, хлопнула дверь, может, скрипнула ступенька. Она вздрогнула и выпрямилась.

— Мне пора, — тихо сказала она. — Мама, наверное, волнуется.

Я кивнул. Помог ей собрать плед и термос. Момент для подарка был упущен. Шкатулка так и осталась лежать в глубине кармана.

Мы так же тихо, как и пришли, прокрались обратно к боковой двери. Она остановилась на пороге, повернулась ко мне. Глаза в темноте блестели.

— Спасибо, — прошептала она. — Это было… невероятно.

— Спасибо тебе, — ответил я, и слова показались ужасно недостаточными для того, что бушевало внутри.

Она улыбнулась, коротко кивнула и скрылась в доме. Дверь мягко закрылась.

Я остался стоять один в холодной темноте чужого двора. Потом, медленно, как во сне, собрал телескоп, закинул сумку на плечо и побрёл домой по ночным, пустынным улицам.

В ушах звенела тишина, оставшаяся после её ухода. В пальцах всё ещё горело желание прикоснуться. А в кармане лежал ненужный подарок. Я шёл, и внутри было странное смешение чувств: тихая радость от проведённого вечера и горьковатый осадок нерешительности. Я, который всегда знал, что делать, который всё планировал и контролировал, в самый важный момент струсил. Не перед звёздами, не перед сложной задачей. Перед простым человеческим прикосновением.

И от этого понимания было и стыдно, и… по-новому интересно. Потому что впервые в жизни я столкнулся с задачей, для которой у меня не было готового плана действий.

Глава 12

В дом я забежала как ошпаренная, прижимая к груди свёрнутый плед и пустой термос. Сердце колотилось от восторга. Звёзды! Они там, в этом маленьком окуляре, были такими… настоящими. Не просто точками на небе, а целыми мирами, туманностями, космической пылью! И Адам… он такой крутой. Не просто «странный». Он говорит о них так, будто это его соседи по даче. Знает про каждую галактику, про каждый сгусток газа. Стоял рядом, такой сосредоточенный, и поправлял телескоп такими уверенными, точными движениями…

Я уже почти проскочила в свою комнату, открывая дверь, как из темноты раздался мамин голос:

— Ласточка? Это ты?

Я замерла на пороге комнаты, как влитая.

— Да, я, — выдавила я, пытаясь сделать голос спокойным.

Мама вышла в прихожую в халате, с чашкой чая в руках. Её взгляд был тёплым, но внимательным, как всегда.

— Так поздно, а? И откуда это ты? — она не звучала сердитой, скорее заинтересованной.

Мозг заработал на повышенных оборотах. Скрывать? Но зачем? Враньё всегда выплывало наружу. А говорить правду… что «мне нравится странный парень из студсовета, и мы тайком смотрим на звёзды у нас во дворе»? Нет, это было слишком. Слишком новое, слишком личное, чтобы делиться даже с мамой.

И первое, что пришло в голову, вылетело само:

— Звёзды смотрела.

Мама подняла бровь. Чашка в её руке замерла на полпути ко рту.

— Звёзды? — переспросила она. — В десять вечера? Во дворе?

— Ну да, — я пожала плечами, делая вид, что так и надо. — Там… видимость хорошая. И про созвездия интересно. Я… читала книгу одну.

Последнее было чистой правдой. Я и правда читала его книгу, ту, синюю. Мама знала про мои внезапные увлечения — то коты, то гадания, то книги про занудную астрономию. Звёзды вполне вписывались в ряд.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, и я видела, как в её глазах мелькают карты Таро, звёзды, картинки, пытающиеся сложиться в понятную схему. Потом она слегка улыбнулась.

— Ну, смотри, не простудись. Воздух-то ночной, холодный. И шапку надевай, а то хвостики торчат, всё уши отморозишь.

И, сделав глоток чая, она повернулась и пошла обратно в гостиную. Не стала допрашивать. Не стала читать нотации. Просто приняла мою, пусть и неполную, правду.

Я выдохнула с облегчением и, наконец, скрылась в своей комнате. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тело дрожало от адреналина — и от восторга, и от этой маленькой, удавшейся конспирации.

Подошла к окну, отодвинула занавеску. Небо теперь казалось другим. Не пустым и холодным, а полным тайн, к которым я только что прикоснулась. И где-то там, в другом конце района, наверное, уже дома, Адам… Что он сейчас делает? Разбирает телескоп? Перекладывает в своей идеальной комнате какие-нибудь бумаги? Или тоже смотрит в окно и думает… но о чём?

Я улыбнулась сама себе в темноте. Сегодняшний вечер был самым невероятным приключением в моей жизни. И самым страшным уже было не то, что происходит, а то, как сильно мне хотелось, чтобы это повторилось. И не только ради звёзд.

Утром я вскочила с кровати, как будто меня зарядили батарейкой. Обычно сборы растягивались на целую вечность — выбор одежды, мучительные хвостики, проверка рюкзака. Сегодня же всё пролетело за пять минут. Надела первое, что попало под руку, даже не заморачиваясь с сочетаниями. А когда дошло дело до волос… я просто посмотрела в зеркало на свои растрёпанные каштановые пряди и решила — а пусть будут так.

Мысль посмотреть на его реакцию заставила меня улыбнуться. Адам, такой педант, который делал замечание про «неприемлемый вид». Что он скажет сегодня?

Я выскочила из дома чуть раньше обычного и почти бегом помчалась к нашему перекрёстку. Он уже стоял там, как вкопанный. Чёрная форма, идеально отутюженная, планшет под мышкой. Смотрел куда-то в сторону восходящего солнца.

Когда я подбежала, он повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом — быстрая, но очень внимательная оценка моего вида. Я замерла, ожидая замечания про неопрятность или что-то в этом духе. Но он лишь слегка приподнял бровь, и в уголке его губ дрогнуло что-то, что можно было принять за намёк на улыбку.

— Ева, — произнёс он своим обычным ровным тоном. — Ты на три минуты раньше сегодня.

— Не могла дождаться, — выпалила я, ещё запыхавшись от бега. И тут же спохватилась. Сказала правду. Первое, что пришло в голову.

Он кивнул, как будто это было самое логичное объяснение в мире.

— Понятно. Я тоже на самом деле пришел сегодня раньше.

Мы стояли секунду, глядя друг на друга. И тут я вспомнила про вчерашнее. Про то, как он ушёл один в ночь.

— Ты… хорошо добрался домой? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он посмотрел на меня, взгляд стал чуть мягче. Немного. Почти незаметно.

— Да. Без происшествий. А ты? Твоё возвращение прошло без осложнений?

— Да, — кивнула я. — Мама только спросила, что я делала. Сказала, что на звёзды смотрела.

— Фактически верно, — заметил он.

— Именно.

И мы побрели в школу. Сегодня я шла, не опуская головы. Волосы развевались на лёгком ветру, и было непривычно, но… свободно. Он не сказал ни слова про мою причёску. Но когда я украдкой посмотрела на него, он смотрел не на дорогу перед нами, а куда-то в сторону, и выражение его лица было задумчивым, может даже чуть смущенным, а не строгим.

И это было лучше любой реакции. Он заметил. Без комментариев конечно. Просто как ещё один факт обо мне, который он занёс в свой внутренний каталог. И почему-то от этого на душе стало очень тепло и спокойно. Как будто сняли какой-то невидимый, давящий груз. Можно быть разной. Можно приходить с растрёпанными волосами. И он всё равно будет стоять на перекрёстке в 8 утра. И провожать домой в 16:30. И, может быть, даже снова показывать звёзды.

Мысли об этом были такими сладкими, что я почти не заметила, как подошли к школе. И даже вид школьных ворот сегодня не вызывал привычного сжатия в желудке. Потому что теперь за ними был не только учебный день, но и вечерняя прогулка домой с ним.

У самых ворот мы, как по негласному уговору, разошлись. Он — чётким шагом в сторону административного крыла, я — слилась с толпой, идущей к главному входу. И знаете что? Это было приятно. Тайна. Наша маленькая тайна. Никто не пялился, не шушукался за спиной: «Смотри-ка, Кейн с председателем!» Никто не знал про наши утренние и вечерние прогулки, про вчерашние звёзды. Это было что-то только наше. И от этого внутри пело что-то лёгкое и дерзкое.

Но всё хорошее, как водится, быстро кончается. У моего шкафчика меня уже поджидала гроза по имени Аманда. Руки в боки, нога в такт выстукивает, а на лице — смесь обиды, беспокойства и дикого любопытства.

— Ну, здравствуй, пропащая, — начала она без предисловий, едва я подошла. — На связь вышла, наконец. А я уж думала, тебя инопланетяне похитили вместе с твоим новым «телохранителем».

Я вздохнула, открывая шкафчик, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Прости, вчера… закрутилась.

— Закрутилась, — передразнила она. — Ага, утром одна бежишь в школу, вечером — одна уходишь. Или не одна? — она прищурилась. — Я же не слепая. Ты с ним сегодня одновременно подошла к воротам. Совпадение?

— Просто встретились по дороге, — буркнула я, доставая учебник литературы. Не совсем ложь, но и не вся правда.

— По дороге, — протянула Аманда скептически. — И вчера «по дороге». И позавчера. У вас что, маршрут один на двоих на всю жизнь прописан?

— Он живёт недалеко, вот и всё, — я попыталась сделать голос максимально безразличным. — И он… предложил провожать. После того случая в магазине. Чтобы больше не пугаться.

— О, как благородно! — Аманда фыркнула. — Защитник слабых и пугливых. Только ты-то, как я погляжу, уже не такая уж и пугливая. Сегодня даже без своих фирменных хвостиков. Это что, новая тактика — покорить чокнутого гения естественной красотой?

Я покраснела. Она попала в точку, даже не подозревая, насколько.

— Просто не успела, — пробормотала я.

— Конечно, конечно, — она покачала головой. — Ладно, я не буду давить. Вижу, что тебе это… нравится. Или ты себя убедила, что нравится. Но, Ев, смотри. — Её голос стал серьёзнее. — Ты моя лучшая подруга. И я волнуюсь. Всё это слишком быстро и слишком странно. Ты вчера вообще перестала отвечать. Я не против твоего… хобби по изучению психологии неадекватных красавчиков. Но давай хоть изредка подавай признаки жизни, а? Ходить вместе по утрам мы перестали, болтать на переменах — тоже. Мне не хватает моей подружки.

От её слов у меня сжалось сердце. Она была права. Я так увлеклась своей тайной, своими новыми, странными чувствами, что отодвинула её на второй план.

— Прости, правда, — сказала я искреннее. — Просто в голове каша. Но я… я всё тебе расскажу. Позже. Когда сама во всём разберусь.

Аманда взглянула на меня, и в её зелёных глазах смятение сменилось на привычную, упрямую преданность.

— Ладно, ловлю на слове. А пока… просто знай, что я здесь. Даже если ты решила завести себе в друзья ходячий школьный устав.

Она толкнула меня плечом, и я улыбнулась. Звонок на урок прозвенел, как обычно, вовремя, спасая меня от дальнейших расспросов. Но чувство вины осталось. Я получила что-то новое и захватывающее, но начала терять что-то старое и надёжное. И как сохранить и то, и другое, я пока не имела ни малейшего понятия.

Мы вошли в класс, и прозвенел звонок. Первым уроком, как по заказу, снова была этика. Мистер Эванс вошёл с лёгкой улыбкой — сегодня он, кажется, был в особенно хорошем расположении духа. И моё настроение было таким же, что-то вроде идеального. Всё ещё витала в облаках после вчерашних звёзд и сегодняшней утренней прогулки.

Мистер Эванс начал урок как обычно, но минут через десять сделал небольшое отступление.

— Как вы знаете, — сказал он, обводя класс взглядом, — на носу наш ежегодный спортивный фестиваль. Это не просто соревнования, а ещё и проверка духа коллективизма, взаимопомощи и, конечно, личного выбора. В течение этой недели вам всем необходимо определиться и записаться на виды спорта, в которых будете участвовать. От простой эстафеты до серьёзных состязаний.

Класс заметно оживился. Послышались обрывки обсуждений: «Я на футбол!», «А давайте все на перетягивание каната!», «Ой, только не бег, я умру». Аманда тут же обернулась ко мне, её глаза горели азартом.

— Ев, давай вместе на что-нибудь! На волейбол! Или на весёлую эстафету! Там можно дурачиться!

Я кивнула, улыбаясь, но мысли уже были далеко. Точнее, они тут же улетели к тому, кто, наверное, сейчас сидел в кабинете студсовета или на своём уроке. Интересно, а он будет участвовать? И если да, то в чём? С его-то безупречной координацией и выдержкой…

Недолго думая, я под партой достала телефон. Быстро нашла наш чат. И набрала новое:

Ева: На спортивный фестиваль записываешься? Если да, то на что?

Отправила и прикрыла ладонью экран, будто делала что-то запрещённое. Хотя, по сути, так оно и было. Ответ пришёл почти моментально. Буквально через десять секунд. Он, видимо, тоже был на уроке или в перерыве.

А.К.: Да. Бег на сто метров и прыжки в длину. Наиболее эффективные для демонстрации скоростных качеств и координации. А ты?

Я улыбнулась. Конечно. Ничего лишнего. Максимально функционально. Бег и прыжки. Я представила его на стартовой дорожке — собранного, сконцентрированного, с таким же бесстрастным лицом, как всегда. И почему-то стало очень забавно и… мило.

Ева: Не решила еще. Аманда зовет на волейбол или эстафету. Но я в командных видах не очень…

А.К.: Волейбол предполагает постоянное взаимодействие и невербальную коммуникацию с партнёрами. Для тебя это может быть излишним стрессом. Эстафета — лучше. Там чёткий алгоритм и личная ответственность за этап. Или бег. Как у меня.

Я прочитала его совет и снова улыбнулась. Он анализировал и давал рекомендации, как компьютерная программа. Но в этом была его забота. Он думал о том, что для меня будет комфортнее, а не о том, что «круче».

Ева: Подумаю. Спасибо за совет.

А.К.: Рад помочь. Сегодня в 16:30, как обычно.

Я убрала телефон, чувствуя лёгкое щекотание предвкушения в груди. Вечерняя прогулка сегодня будет особенно интересной — можно будет обсудить фестиваль. И, может быть, я даже решусь записаться на что-то. Не на волейбол, конечно. Но, может, действительно на эстафету. Или даже на бег. Чтобы быть хоть чуточку ближе к нему, даже если только на спортивной дорожке.

Звонок с этики прозвенел, и класс тут же взорвался гомоном обсуждений. Ко мне тут же подкатились Аманда и, к моему удивлению, Юма. Видимо, тема спорта объединила даже самых разных людей.

— Ну что, думала над моим предложением? — без промедления начала Аманда, усаживаясь на краешек моего стола. — Волейбол — это весело, шумно, можно покричать! А главное — там обычно парни из баскетбольной секции играют. Высокие, подкаченные… — она мечтательно закатила глаза.

Юма, стоявший рядом и нервно поправлявший очки, робко вставил:

— Я, пожалуй, на шахматы запишусь. Если они будут. Или на настольный теннис. Это… техничные виды. Без лишнего бега и крика.

Аманда фыркнула.

— Скукотища! Фестиваль же! Нужно движение, адреналин! Ев, ты только представь: мы в одной команде, все в одинаковых майках, поддерживаем друг друга!

Я представила. Шум, крики, необходимость постоянно быть на виду, взаимодействовать с кучей людей, боясь подвести… Желудок неприятно сжался.

— Не знаю, Аманда, — честно сказала я. — Я… не очень командный игрок. Боюсь всех подвести.

— Никого ты не подведёшь! — махнула она рукой. — Все там будут дурачиться. А если не волейбол, то давай эстафету! Там тоже весело, и бегать нужно недалеко.

— Эстафета — это логично, — неожиданно поддержал Юма, глядя куда-то мимо нас. — Чёткий порядок действий. Каждый отвечает за свой отрезок. Минимум непредсказуемых взаимодействий.

Я посмотрела на него с новой благодарностью. Он, сам того не зная, почти повторил слова Адама.

— Может, и правда эстафету, — неуверенно сказала я. — Или… даже просто бег.

Аманда уставилась на меня, как на инопланетянку.

— Бег? Одиночный? Это же скучища! Там ты одна, и все на тебя смотрят!

Именно этого я и боялась. Но почему-то мысль о беге, о той самой тишине и концентрации, о которой писал Адам, казалась… привлекательной. В своём роде. Как испытание для себя.

— Я подумаю ещё, — сдалась я, видя её разочарование. — Ты на что-нибудь ещё записываешься?

— Конечно! — Аманда оживилась. — Помимо волейбола, хочу на конкурс кричалок! И, может, ещё куда-нибудь, где можно покрасоваться. Фестиваль — это же не только спорт, это целое шоу!

Юма покачал головой, явно не разделяя её энтузиазма по поводу «шоу».

Разговор продолжался, но я уже плохо слушала. В голове крутились две картинки: шумная, яркая, пугающая толпа на волейболе и тихая, одинокая дорожка для бега. И где-то на параллельной дорожке — он, бегущий с той же сосредоточенностью, с какой настраивал телескоп.

Выбор, как всегда, был нелегким. Но впервые он касался не того, как спрятаться, а того, какую версию себя я хочу показать. И кому.

Снова звонок, и настало время урока, которого я ждала с особым, теперь уже личным, интересом — астрономии. Кабинет был старым, пахло пылью и нафталином от учебников, но сегодня это не имело значения.

Учитель астрономии, мистер Холт — пожилой мужчина с лысиной и добрыми глазами за толстыми стёклами очков, — начал урок с вопроса:

— Ну-с, кто мне назовёт самое известное созвездие северного полушария?

Класс заёрзал. Кто-то неуверенно сказал: «Большая Медведица?»

— Верно! — кивнул мистер Холт. — А кто скажет, как с её помощью найти Полярную звезду?

Тут уже многие замялись. Я же сидела и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Ведь я знала. Не просто по учебнику. Я видела это на звёздной карте, держала в руках его книгу с рисунками, слышала его тихий, уверенный голос, объясняющий это под ночным небом.

— Кейн? — учитель, заметив мой необычно сосредоточенный вид, указал на меня. — Поможете классу?

Я вздрогнула и встала. Все взгляды устремились на меня. Обычно от этого меня бросало в жар и язык заплетался. Но сегодня… сегодня внутри было странное спокойствие.

— Нужно мысленно провести линию через две крайние звезды «ковша» Большой Медведицы, — начала я, и голос мой звучал ровнее, чем я ожидала. — И продлить её вверх. Примерно на расстоянии, равном пяти отрезкам между этими звёздами, будет Полярная. Она — конец «ручки» Малой Медведицы.

В классе наступила тишина, а потом мистер Холт широко улыбнулся.

— Прекрасно, Кейн! И абсолютно верно. Вижу, кто-то готовился.

Я села, чувствуя, как по щекам разливается румянец, но на этот раз не от стыда, а от лёгкой гордости. Аманда с соседней парты толкнула меня локтем и прошептала: «Ого, ты что, астрономом стала?» Я только пожала плечами, скрывая улыбку.

Весь урок я слушала, ловя каждое слово учителя, и мысленно сверяла его с тем, что знала от Адама. Мистер Холт говорил о планетах, об их движении, и я вспоминала, как Адам объяснял то же самое, но примешивая к сухим фактам какие-то свои, почти поэтические сравнения: «Сатурн — это вселенная, которая не смогла решиться стать звездой и вместо этого надела самое красивое кольцо».

Когда речь зашла о туманностях, и на доске появилось размытое изображение Туманности Ориона, я не выдержала и тихо сказала Аманде:

— Я её вчера видела.

— Что? — она округлила глаза.

— В телескоп. Она… дымчатая. И в ней звёзды рождаются.

Аманда смотрела на меня, как на говорящего единорога, а потом медленно покачала головой.

— Ты точно больная, откуда такие тонкости?

Урок закончился, и я вышла из кабинета с ощущением, что мир стал чуть больше и понятнее. Раньше астрономия была для меня набором сложных названий и непонятных схем. Теперь за каждым названием стоял образ, история, а за схемой — реальный свет, который можно было поймать в окуляр. И всё это — благодаря ему. Благодаря Адаму, который открыл для меня эту вселенную не в учебнике, а в живой, дышащей ночи. И впервые я не просто боялась или интересовалась им. Я была ему по-настоящему благодарна.

Глава 13