Бесплатный фрагмент - Язык ветра. Птица свободы

Неужели не ясно, что, если вы подчинились кому-то и готовы его слушаться, рабами его становитесь: можете сделаться вы рабами греха, что к смерти ведет, или рабами того послушания, что ведет к праведности.

(Послание апостола Павла к Римлянам 6 глава 16 стих)

Предисловие Автора

Пока я работал над переводом этой истории, ветер шептал мне о разных ужасах, с которыми столкнулся наш герой. Я и сам не хотел бы описывать многое из того, о чём довелось здесь рассказывать, но сколько бы я ни боролся с собой, осознание, что эта история должна быть поведана — не давало мне покоя.

Вероятно, тому две причины.

Во-первых, судьба Юджа занимает ключевое место в общей повести, которую я собираюсь донести до читателя. Во-вторых, потому что его история помогает понять: плохими люди не рождаются. За многими, кого мы склонны осуждать, стоят сложные судьбы, и, если бы мы только могли знать их до конца — непременно обратили бы лица свои к всепрощающей милости Господа Бога.

Напомню: я лишь переводчик языка, рассеянного в ветрах, и повествую об утерянных мирах, что некогда существовали.

Эта рукопись отличается от прочих тем, что в центре её стоит человек одержимый. Прогнивший от собственных страстей и разрушенный страхом. Прошу не судить меня строго, когда дойдёте до сцен, которые покажутся вам жестокими. Они, возможно, и есть жестокие, но прошу помнить — подобных историй вокруг нас тысячи. Их можно рассказать не только языком ветра, но и любым другим.

Прежде чем вы приступите к чтению книги, позвольте уточнить: при переводе с языка ветра я оставил некоторые термины без изменений, а другие адаптировал, чтобы они занимали промежуточную ступень между языком ветра и вашим родным. Так, например, исчисление времени здесь происходит не в днях, а в солнечных сменах — ведь именно по движению солнца ведётся отсчёт в Небоземье.

Полный оборот планеты Небоземья вокруг своей оси занимает 360 градусов, и именно в градусах небоземцы привыкли исчислять время, а вовсе не в наших часах.

Таким образом, новая солсмена наступает не в полночь, а с восходом солнца — тогда на их часах стрелка указывает на 0 градусов, и начинается утро. Только вот у них нет слова «утро» — вместо него они используют что-то похожее слову образованному от нашего «заря», потому я его так и перевел: зарено; когда стрелка часов перекатывает за 90 градусов, и солнце встает в зенит, они вместо «день» так и обзывают это время суток — зенит; вместо «вечера», в их 180 градусов, а наши 18:00 — наступает — нуарет; а «ночь», приходит после 270 градусов — это, как наша полночь, и такое время суток выражается словом лунь — простым и интуитивно понятным.

Когда речь идёт о меньших промежутках, чем градус, там действуют свои минуты и секунды, не совпадающие с нашими — скорее, они сродни угловым единицам, знакомым нам из курса геометрии.

Если же говорить о больших временных отрезках — то привычные нам недели в Небоземье не прижились. Их заменили декады — связки из десяти солсмен, что логично, исходя из самого корня слова.

Год же, то есть полный оборот планеты вокруг солнца, называется смена оборотная, или, сокращённо, соба. Она занимает ровно 360 солсмен.

Есть и другие термины: какие-то я перевёл полностью, какие-то оставил в оригинале, а некоторые заимствовал у других народов Земли.

Как бы то ни было, надеюсь, вам удастся не только насладиться прочтением, но и уловить тот самый язык ветра, что скрыт между строк.

С уважением, Марк Хэппи.

Ваш переводчик и проводник по мирам Небоземья.

Пролог 1. Небоземье

В мире, где ветер шепчет тайны, всё начинается с Песни.

Песни, что была первой и останется даже если исчезнут все слушатели. Её ноты рассыпаны по горам, по побережьям, по глазам младенцев и последним словам умирающих. Она дышит через дерево, сжигает пространство в сути огня, и взывает к тем, кто знает Её голос.

Над этим миром тянется невидимая ткань жизни. Песня. Призыв, что делает целым всё, что хочет расколоться. Гармония — имя Песни, композитор которой Превознесённый Эмет. Он и Создатель, и Сама Песнь в Едином лице. Всё вышло от Него, всё Им движется и существует, и всё стремится в его мечту — в хаим. Совершенный мир, где Гармония созидается Его творением.

До создания машиома — материального мира, Гармония заполняла безмерные пространства хала — мира, хранящего в себе суть, что стоит за всем, что имеет форму. И безжизнь хала заполняли нити, стремящиеся из бесконечности в бесконечность, сплетённые, словно живые мышечные волокна, образующие единый вектор, который небоземцы называют Вектором Гармонии, Королевской Лозой или Жизнью.

Когда Гармония закончила петь, тогда появились земли, звёзды и реки, и всё, что существует, обрело имя: машиом.

Потоки гармонии пронизывают мир и сейчас, создавая единение между небесным и земным.

Два мира: хал и машиом; небо и земля; агито и омоэ — сосуществуют вместе в Небоземье.

Когда-то хаэллэёны, те, кого теперь называют монархами, были носителями самой воли Творца. Они не только правили Небоземьем, но и отражали замысел, ведя мир к состоянию хаима. Их кровь знала мелодии, и потому им было поручено созидание гармонии — назначение, наделяющее силой, известное, как лийцур.

Лийцуром Высокое Искусство подчиняло железо, исцеляло раны, выжигало ложь, творило чудеса. Эти люди были связаны с потоками гармонии, невидимыми для других, и даже были способны манипулировать ими, что позволяло управлять машиомом не только через физическое созидание, но и через хал: внедряясь в саму суть, стоящую за отражениями материи.

Человек был руками Гармонии на земле. Высокое Искусство или же хаэллэён — вот подлинное имя каждого монарха, и любого другого человека, если бы он не утратил первородство.

Люди управляли землей, создавали научные центра и школы лийцура, первыми открывали тайны, сокрытые в творении, и умножали знания.

Но вскоре Небеса стали свидетелями одной из самых безрассудных человеческих затей — той, что должна была обрушить на Небоземье тень на долгие собы.

Появились люди, которые отвергли свою двойственную природу и выбрали следовать за земными желаниями. Вдохновлённые учением Нагхти — гнилым плодом Востока, — сотни тысяч отреклись от первородства и согласились на смертность. После утверждения фракционного решения, более трети человечества оторвались от Королевской Лозы, потеряв дар лийцура и связь с Источником. Их стали называть материалистами.

Но разрыв с Лозой не просто лишал их силы — он грозил гибелью и им, и всему творению. Ведь человек не теряет творческой способности даже утратив связь с Гармонией. А значит, его нэфэш — суть существа, что таится во плоти — начинает жаждать материала для лепки. И тогда начинается воровство: жизнь вытягивается из цветков, из гор и дождей, из измученных животных и обманутых людей. Так происходит разрушение, которое король определил, как алийцур. Алийцур не походил на поющие лозы Гармонии, но напоминал паутину хаоса, ворующую жизненные потоки из всего вокруг. Это была испорченная творческая способность, загнанная в угол человеческими пороками.

Чтобы остановить разрушение, совет нассихов пересобрал весь уклад общества, создав монаршие дома — убежища, где материалисты могли обрести покровительство и защиту от хаоса. Под крылом монархов им давали не только духовное наставление, но и вновь прививали на Лозу, словно дикие ветви. Пусть и лишённые собственной связи с Гармонией, всё же они продолжали жить — уже как крепостные при дворцах. Монархи научились транслировать силу, и стали делиться ей со своими учениками, образовав в семьях целые отряды из лийцурящих материалистов, прозванных кабальеро — приближенных ко дворцу и Гармонии людей. Наиболее просвещенные, наиболее верные.

Жизнь текла, и люди привыкали к новому.

Но вот уже минуло четыреста соб, с момента, как Фракционное Решение открыло новую эпоху в Небоземье, и пришло время забвения. Солсмены сменяли друг друга, пока память о первых причинах — о милости и спасении — не размылась и не ушла в землю вместе с жизнью праотцов, кто ещё помнил об истинных мотивах Решения. Потомки материалистов становились упрямее и горделивее; забыв и повод, и благодать, они уже не видели наставников в своих хаэллэёнах. Теперь правители стали угнетателями в их глазах — теми, кто держит их во дворцах насильно, как псов на цепи.

Так началось брожение. Не со зла, а с неблагодарности. А неблагодарность — всегда первая трещина в любой эпохе.

Хоть зло и жило теперь в сердцах материалистов, покровительство монархов всё ещё сдерживало его. Ещё действовала граница, ещё звучал голос наставничества, и нити Гармонии хоть и тускло, но звенели в их судьбах.

Но в тени набирало силы и другое покровительство. Потайное. Тонкое. Почти незаметное. Орден Равенства — древняя структура, ведомая иным началом, идущая по иному пути, нежели путь Гармонии. Их нити не искрились светом, но клубились дымом. Орден следовал за Вектором Грёз — искаженным вектором, за той самой паутиной, ворующей жизнь. Он не разрушал прямо, но уводил, склонял, подменял смысл.

Где Гармония соединяет природу материи с сутью, Вектор Грёз размывает границы между формой и иллюзией, в которую он эту форму направляет. Он берёт человека — и не возвышает его, а расширяет вбок. Не вглубь, не вверх, а в бесконечность теней, пока тот не утратит грань между мечтой и волей, и не будет выпит другими носителями грёз.

Орден находил таких сбившихся, обманутых, одиноких, опекал их, обрабатывал, приучал к боли и страху, давал им мучительные сны, и шептал кошмары. В какой-то миг этот шёпот становился зовом и тогда происходило первое преломление — материалист, становился адептом, питающим Вектор Грёз.

И лишь немногие после становились неофитами — существами, способными не только отдавать, но и пропускать через себя силы Вектора Грёз, разрушая гармонию путями алийцура. И совсем единицы шли выше, дойдя до позиций минервалов — командиров невидимых фронтов, в чьих руках сосредотачивается вся сила, украденная грёзами.

Неофиты могли входить в хал, но их прикосновение оставляло шрамы. Их алийцур калечил мироздание. Они были подобны монархам, но в точности, наоборот.

В Западной Земле, где страх и гордость сплелись воедино, Орден Равенства добился своего. Западная Республика — так они назвали свою новую политическую конструкцию. Новый порядок без королей, без вечных, без памяти. На в этой Земле монархи были вырезаны под корень. Те, кто нес волю, были объявлены мифом, и унизительно названы старой фракцией. Так Республика выросла на обломках феодального строя, заложив кровавый фундамент.

Их меч заменил слово, а страх стал оружием. Они построили железные дороги, вырыли шахты, извлекли из гор могущественный красный минерал — мехак, чтобы насытить энергией свои машины и разжечь войны.

И всё же… династия монархов в Западной Земле не исчезла, остался Элео — сын нассиха, последнего правителя континента, теперь скрывающийся от глаз Республики. За ним по сей момент ведется охота. И среди тех, кто его выслеживал, был Гром Юдж: капитан специального отряда, цепной пёс Сенатора, человек, привыкший не задавать вопросов.

И вот однажды, когда клинок Юджа уже был занесён над головой шпиона, защищавшего Элео, вдруг весь мир в его глазах перевернулся. Шпион должен был умереть от руки Грома, но в последний момент сказал ему что-то очень важное. Несколько слов, и всё пошло трещинами по льду.

Юдж дал шпиону уйти, из-за чего оказался предан под трибунал за измену. И теперь эта книга не об Элео. Не о монархии. Не о шпионе, который сбежал. И даже не о войне.

Она — о нём.

О Громе Юдже и о том, что происходит внутри человека, которого отучили чувствовать. О том, как такой человек меняется. И зачем. О том, кто задается вопросами: «Кто я? И откуда пришёл?» для того, чтобы понять и то: «Куда мне идти?».

И именно с этого начинается история. Не с подвига. Не с битвы. Не с пророчества.

А с младенца.

Пролог 2. Рождение проклятого

Есть у северян одно поверье. И тут надо сразу, верно, изъясниться, что именно у северян, никак не у перемешек северо-западных, а чистокровных, кто от дукэса Купа считает свою родословную, по династии Карула.

Ребёнок, родившийся с алыми прядями — проклят. Он принесёт и в семью несчастье!

Эти слова не произносились вслух, но знали их все. Рыжие волосы — это позор, знак осквернённой крови, слабости рода, его упадка.

И если в южных землях алый цвет ассоциировался с теплом, солнцем, жизнью, то в северных, где шпили прячутся под тяжёлым небом, среди вечных снегов и камня, он был цветом разрушения.

Такое поверье не появилось случайно.

Кто-то говорит, что давным-давно, в Эпоху Людей, у одного из северных дукэсов родился сын с огненными волосами, и этот ребёнок предал свою семью: привёл чужеземцев в их земли и обрёк род на падение. А затем и другие его отпрыски с похожим цветом волос повторяли трагедии.

Другие же верили, что рыжие — это проклятье Гармонии. Что их кровь не способна к связи с Лозой, что они лишены Высокой Воли и потому несут только хаос и разрушение.

Как бы там ни было, вердикт был прост: если младенец родился рыжий — семья обречена.

Такие дети изгонялись, скрывались под чужими именами, иногда их даже убивали — не прямо, не открыто, но так, чтобы их не стало, чтобы никто не сказал, что Карулукан дал трещину.

И вот…

В один из суровых зимних смен, когда над поместьем нассихов надела Карулукан гудели ветра, а горные хребты покрывала снежная мгла, в одном из высоких замков старейшего северного рода родился мальчик.

Малыш, который с первых секунд жизни обрёл проклятье.

Зима в Карулукан всегда была суровой. Ветра гуляли по горам, завывая между каменных стен, пробираясь сквозь узкие щели, в не менее узких окнах, в коридоры замка. Снег ложился на широкие крыши, на башни с остроконечными шпилями, на дворы, где даже в самый холодный миг слышался стук копыт.

В ту солсмену, когда родился Юдж, зима выла особенно яростно.

Комната для родов была просторной, но тёмной, скрытой в глубине здорового флигеля, куда не проникал ни единственный луч солнца. Пламя свечей колыхалось на стенах, отбрасывая длинные тени, а воздух был наполнен терпким запахом трав и крови.

Рядом с постелью стояли две повитухи, женщины, чьи руки знали, как держать новорождённого, но чьи глаза сейчас дрожали от неуверенности. Они видели его первыми. И первые же поняли, что судьба этого ребёнка решена ещё до его первого крика.

Мальчик лежал в их руках, маленький, розовый, с крошечными пальцами, едва сжимающими воздух. Он был живым, тёплым, здоровым — но этого было недостаточно, потому что его волосы, едва высохшие, ложились на лоб густыми, медно-алыми прядями.

Одна из повитух всмотрелась внимательнее, надеясь, что это просто игра света, но её сомнения исчезли, когда она провела пальцами по влажным, мягким завиткам.

Тяжёлая тишина легла на комнату. На кровати, сжав пальцы в простынях, тяжело дышала мать ребёнка. Она не сразу подняла голову, не сразу спросила, как прошли роды. Она чувствовала их заминку, их напряжение.

— Что с ним? — наконец спросила она.

Повитухи переглянулись и в этот момент решение было принято без слов. Та, что держала ребёнка, осторожно накрыла его лицо тканью, чуть глубже прижимая к себе. Другая неуверенно оглянулась на мать, которая ещё не поднялась с постели, не видела, что происходит.

Мгновение тянулось жестокой, молчаливой сделкой. Лучше так. Он не проживёт долгой жизни. Зачем мучить и его, и семью? Пальцы сжали ребёнка чуть крепче, и тогда… Пламя в светильнике дрогнуло, затрепетало, будто ветер прорвался в комнату. Но окна были закрыты и дверь никто не открывал, однако все же кто-то стоял здесь.

Чужая тень простёрлась по полу, мягкая, тонкая, бесшумная. Повитуха, та, что собиралась сделать последнее движение, замерла, вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд. Медленно, будто её шею стягивала чья-то невидимая рука, она подняла глаза. Сизая фигура стояла у стены — в углу, в самом тёмном месте комнаты, где секунду назад никого не было. Девушка. Её длинные волосы, словно густой белый дым струились по плечам, слишком светлые, слишком мягкие, чтобы сливаться с темнотой, но всё же её не заметили сразу, а когда заметили, стало уже слишком поздно.

— Что ты… — начала было вторая повитуха, но тут же содрогнулась от холода, пробежавшего по телу.

Взгляд. Глаза девушки были алыми, живыми, горящими, но не яростью — чем-то другим, чем-то большим. Чем-то, что не должно было быть в глазах человека. Та, что держала младенца, невольно отшатнулась, но в последний момент сжала его крепче, как будто чужое присутствие заставило её действовать быстрее. Как будто она понимала: если она сейчас промедлит, это станет её последним мгновением.

Она попыталась закрыть его маленькое лицо тканью, но… Пальцы не дошли. Её запястье резко дёрнулось назад, словно бы невидимая сила вступилась за малыша, и вырвало его из ее лап. Она ахнула и оступаясь обронила дитя. Чудом малыш не ударился о каменный пол — чужая рука подхватила его в воздухе, легко, плавно, будто так и должно было быть.

Теперь девушка держала новорожденного, причем в этом образе таилось что-то сакральное и трепетное. Держала она его осторожно, но в её движениях не было сомнений. Она оставляла за собой шлейф какого-то убийственного осуждения. Казалось, как только она закончит осматривать малыша, то сразу же перейдет к расправе над двумя убийцами.

Девушка подняла на них взгляд, как опешившая тигрица, оскорблённая вторжением чужаков, те плотно прижались друг ко другу, в дрожащем полумраке. На их лицах был распят страх, скорой смерти.

— Вы должны были подумать, прежде чем выбирать его судьбу, — властно приказала незнакомка. Её глаза казались жерновом вулкана, который вот-вот вскипит, и выплеснет наружу раскаленную смерть. При всей своей властности и осуждении, голос ее оставался каким-то мягким, в мягкости которого не было тепла.

— Хаптамфу этого дитя уже предрешен, — попыталась оправдаться повитуха, из чьих рук выпал малыш. Она больше не чувствовала своей правой руки, хоть и могла ее ощупать левой.

— Кто ты?! — сорвалось у второй повитухи, та не сводила с незнакомки глаз, а её руки судорожно сжимали передник.

Девушка медленно опустила взгляд на младенца, погладила его по волосам.

— Кто вы, чтобы рассчитывать чей бы то ни было хаптамфу? Решать судьбы человеческие. — осудила их девушка, на что разумеется перепуганные повитухи не проронили ни слова. Тогда девушка взглянула на младенца и нежно добавила: — Он должен жить.

Повитуха, что пыталась задушить ребёнка, отступила ещё на шаг назад, теперь до нее дошла острая боль, тянущаяся в ладони. Она вздрогнула, глядя вниз, и увидела, что её пальцы покрылись белыми следами, словно от сильного мороза. Она почувствовала холод, но не знала, откуда он пришёл. Не знала, как именно он появился. Но знала, что это проделки незнакомки, которая очевидно была хаэллэёном. Вот только из каких Земель, и для каких задач она здесь оказалась?

Мать ребёнка не видела ничего. Она всё ещё лежала в изнеможении, чувствуя лишь тяжесть собственного тела, неспособного подняться. Но когда она наконец приподняла голову, в комнате уже никого не было.

Только одна из повитух, обхватив ладонь, дышала часто и поверхностно, не решаясь взглянуть туда, куда ушла та, кто не должна была быть здесь. Другая стояла у стены, молча смотря перед собой, всё ещё чувствуя прикосновение холода.

А на кровати, в руках матери, теперь лежал её сын. И уже позднее она узнает, что в ту лунь ему уже предназначалась смерть, и что кто-то не позволил этому случиться. Кто-то, кого не должно было быть в этом доме. И этот взгляд — алые глаза, горящие в полумраке комнаты — останется в памяти повитух навсегда.

— Мальчик… — ответила вдруг мама сама себе. — Это мальчик!

Мама, лежащая в постели, медленно выпрямилась, силясь встать. Откинув с лица прилипшие тёмные локоны, она протянула руки. И увидела огненные пряди на крошечной голове своего сына. Она не отпрянула, не вскрикнула, но её пальцы на мгновение дрогнули, когда она прижала мальчика к груди.

Она знала, что это значит.

Рядом, за занавесками, за каменной перегородкой, сидели старшие женщины рода, ожидая вестей. Скоро кто-то поднимется в эту комнату, чтобы узнать, как прошли роды. И что она скажет тогда?

Она долго смотрела на ребёнка. Он был таким же, как все новорождённые — беспомощным, не осознающим своего проклятия, но даже сейчас, едва появившись на свет, уже нёс на себе его тяжесть.

Она глубоко вдохнула.

— Никому нельзя знать. Мы будем брить его… Может тогда никто не узнает, — прошептала она, пытаясь сама в себе удержать панику.

Повитухи переглянулись и тихо кивнули, однако все трое понимали, что скрыть это будет невозможно.

Этой лунью никто не скажет вслух, что случилось. Но в таких домах, как Карулукан, молчание редко могло скрыть правду. Ещё до рассвета слух уже разносился по замку. Женщины у очагов, слуги в тёмных коридорах, даже стражники у ворот шептали друг другу сжатые вести: «Мальчик с алыми волосами». «Это проклятье». «Что с ним будет?». «А с нами?».

Но никто не знал ответа, потому что такого в Карулукан не случалось уже очень давно, и теперь монархи, что держали в руках порядок этих земель, столкнулись с выбором. Они не могли его убить — слишком поздно, слишком явно. Они не могли его оставить — слишком опасно, слишком противоречиво, но они могли найти выход.

Они могли искать причину, искать повод, чтобы сделать так, чтобы этот ребёнок сам стал чужим.

Юдж не знал этого тогда. Но когда-нибудь поймёт.

Глава 1. Подсчет ошибок

Три собы в тюрьме для Юджа растянулись в бесконечность, словно само время замерло в рамках его безысходности. Каждая солсмена, лишённая смысла, повторялась с пугающей монотонностью, превращая его жизнь в непрерывный поток однообразной пустоты. Тусклый свет из узкой щели насмешливо напоминал о мире за стеной.

Давно утраченная гордость воина осела где-то на дне его сознания, а её место заняла небрежность, выросшая из апатии. Он сжимал в руках кулон — реликвию прошлого, единственную вещь, которую ему удалось с собой сюда пронести. Когда-то этот предмет был символом тепла и утешения, но теперь он напоминал только о горечи утраченного.

— Почему я ослушался? — эта мысль возвращалась к нему вновь и вновь. Злость грызла его до крови: ногти сточены, ладони и лицо в шрамах. — Почему я такой слабак?! — спрашивал он себя, когда самоосуждение подступало к горлу. Вскоре приходила усталость, и он засыпал с тревогой в сердце. Сны превращались в гнобящие мысли, а зениты и луни тянулись в одно больное дыхание, полное кашля и хрипов.

Три собы назад он нарушил приказ сенатора Манакры, и это стало моментом, изменившим всё. Он ясно помнил тот взгляд сенатора, словно застывший лёд, его голос, полный разочарования и подавляющей силы.

В тот нуарет Юдж застыл, когда шпион с Северных земель, истекающий кровью, назвал имя, которое вспыхнуло в его сознании ярким светом — Софи Масахи из семьи Лим Квиноу. Это имя, давно погребённое под пластами боли и воспоминаний, стало для него ключом, который открыл клетку его разума, пусть и не до конца.

— Моя госпожа… — выдохнул тогда шпион, обращая свои последние слова к прошлому, которое теперь взрывалось в голове Юджа.

Все это было так давно, минуло уже три собы с тех времен. А сейчас, вспоминая ту роковую сцену, Юдж припоминает, что там, в зале с мехаковым реактором — большим цилиндрическим устройством в центре промышленного зала, спрятанного в подвалах здания Администрации, он стоял, подняв клинок над сраженным врагом: тем самым шпионом, который начал заговаривать ему зубы.

— Надо было его прикончить… — напоминал себе Юдж каждый раз, когда смены в сырой тюрьме становились все более невыносимыми.

Сёнген Грома был занесён над головой противника, в чьем животе уже зияла сквозная дыра, из которой валил поток черной крови. Враг должен был умереть, но что-то пошло не так.

В тот момент Юдж позволил себе слабость, которую сенатор ему не простит: он застыл, выслушивая последние слова врага, и взгляд его упал на кулон из красного минерала — цветок лукии, тянущийся стеблем из грубой породы. Этот кулон шпион специально вынул из-за пазухи, чтобы отвлечь Юджа, и выиграть время, благодаря которому потом успеет восстановиться и сбежать.

Удивительно, как этому шпиону из северо-западных земель оказалось известно то, что именно такой кулон для Юджа окажется примечательным? И не просто примечательным, данный кулон Юдж носил в своем отрочестве, когда устроился в гильдию торговцев на Севере. И этот кулон значил для него очень много. Благо, что когда сенатор вошел в зал, то он совсем не заметил этой маленькой реликвии, а лишь гневно зашагал к сцене. Вот уже и шаги приближающихся лохеев были слышны.

Вновь всё вышло из-под контроля.

— Кто же мог знать, что враг сможет ожить, практически из мёртвых?! — оправдывался Юдж перед своим правителем ещё прежде, чем тот принялся неистово избивать его в кабинете.

Никто не ожидал подобного поворота. Шпион, израненный и почти бездыханный, лежал у ног Юджа — алого воина, гордости всей Республики, а всё же последний удар нанесён так и не был. Враг что-то прошептал, с окровавленными губами — и Юдж замер, выпустив сёнген на пол.

Манакра, стоявший в дверях, побледнел от ярости. Его цепной пёс ослушался. И когда уже в помещение стали вбегать вооруженные лохеи и шотеры, тогда всё разом покатилось в бездну.

Шпион поднял руку — и воздух дрогнул. Невидимая волна прошла по залу, и тела солдат начали рассыпаться в прах. Ни пламени, ни крови — лишь пепел, будто сама жизнь была выжжена изнутри. Кабальеро оказался не только хитер, но и крайне силён. Его узы с неизвестными монархами транслировали ему доступ к лийцуру, с помощью которого он тогда устроил самую настоящую резню.

Он исцелял себя, пожирая энергию лохеев и всего через мгновение от элитного отряда сенатора остались лишь серые следы. А из выживших — только сам шпион, Юдж и Манакра.

— Иди за ним!!! — кричал третий названный выживший, пока шпион влезал в люк чёрного хода. Но Юдж не двинулся с места, а люк очень скоро пропал, словно бы его никогда и не было.

Через несколько градусов, конечно же люк этот опять отыскали, да и он никуда и не пропадал, как заявлял Тозгайк — слепец-неофит, что в ту солсмену также находился в Администрации. Просто лийцур шпиона с севера оказал дурманящий эффект на всех в зале. А вот Тозгайк с его способностями видеть мир без глаз — вполне учуял уловку, однако даже так — это уже никому не помогло. Лохеи пробрались в люк, и столкнулись с подземными ходами, которые расслаивались в бесконечные развилки. Понадобилось время, чтобы найти каждый выход из этого подземного лабиринта, однако к тому времени шпиона и сбежавшего с ним монарха нигде уже не было.

Приказ звенел в голове Грома Юджа, но он не мог ничего с собой поделать. Вместо того чтобы погнаться за врагом, он лишь прижал к себе кулон с цветком лукии — последнюю нить, связывавшую его с прошлым, после чего спрятал его в потайной карман.

Атаковать шпиона? — да, но он слуга той альбиноски, Софи Масахи. Я же был у нее в долгу, за спасение и за доброту… Дать ему уйти? — означало для меня лишиться собственной жизни.

Возможно ли, что я бездействовал, потому что был обязан жизнью альбиноске и потому и не смог решиться уничтожить её слугу? Да и вообще… А какая уже разница? — рассуждал Юдж.

Это оцепенение стоило ему исполнения приказа. И сейчас, сидя в холодной камере, он вновь возвращался к этому моменту. Было ли это бегством от реальности или началом чего-то большего?

Слова шпиона-кабальеро, воспоминание о кулоне с красным камнем, упавшем на мраморный пол, — всё это теперь пульсировало внутри него. Это имя: Масахи, было для него не просто теплом прошлого, но и болью, которую он старался забыть. Теперь он знал: забыть не удастся.

Но отнюдь не Масахи и сентиментальщина отроческих соб, теперь заполняли воздух в камере. Манакра был в его мыслях повсюду, а сам Юдж пытался ненавидеть его. Получалось не очень-то и хорошо, потому что каждый раз он сталкивался с непреодолимой стеной слов, которые глубоко въелись в его сознание ещё с юношества. — Ты мне как сын, Юдж. Без меня тебя бы давно уже не стало. — Эти фразы корнями обвивали его разум, вытесняя гнев и превращая ненависть в тягостное чувство долга. Манакра умел манипулировать, и каждый раз, когда Юдж пытался освободиться от этой внутренней зависимости, воспоминания возвращали его в состояние подавленности.

Вместе с тем, внутри него продолжала тлеть озлобленность. — Какой отец разрушил бы своего сына? Какой отец отправляет его на смерть, оправдывая это заботой? — думал он, но даже эти мысли размывались под тяжестью воспоминаний о том, как Манакра вытащил его из ямы, предотвратил казнь, которая была положена Юджу за ошибки прошлого, дал ему цель, сделал его капитаном, поручил ему золотой аксельбант.

— Без него я бы умер, — звучал внутренний голос, словно резонируя в его сознании. — Ты был никем, а он дал тебе жизнь.

Это противоречие разрывало его изнутри. Камера стала не только физическим заточением, но и символом его внутреннего заключения. Запертый в своих мыслях, он испытывал бесконечную борьбу между ненавистью и чувством долга. Каждый раз, когда он пытался найти способ разорвать этот порочный круг, пустота захватывала его, оставляя после себя лишь измождение.

Его взгляд упал на предмет, спрятанный им в редком сене, что служило постелью в таких камерах, — кулон с горельефом лукии выглядывал между колосками.

— Птица свободы, — прошептал он, вспоминая слова, будто пришедшие из далёкого прошлого. — Выберись из клетки, — звучал в его памяти голос. Но клетка, в которой находился Юдж, была не просто материальной, она существовала в его страхах, в его гордости, в его лояльности к сенатору. Эта клетка была неразделимой частью его сущности.

Его воображение нарисовало образ птицы, заключённой за чёрной железной решёткой. Птица изо всех сил пыталась расправить крылья, но каждый взмах только наносил ей новые раны.

— Ты не умеешь летать, — холодно звучал голос из темноты. — Твоё место здесь.

Пока он размышлял, перед его глазами пронеслись воспоминания, когда уже после своего проступка он стоял перед Манакрой. Сенатор уже вылил на него свой гнев, и сам Юдж лежал на полу, и держался за грудь хватая ртом воздух. Нос его был сломан, рот залит кровью, пальцы посинели, руки сломаны… Его несчастье в тот момент сделало из него молящего о пощаде ребёнка, что так сильно противоречило его былому благородному образу воина. Сенатор больше не кричал и не наносил ударов, но его слова, словно молот, ударяли по сознанию.

— Ты подвёл меня, Юдж. Ты подвёл нас всех, — его голос был одновременно обвиняющим и разочарованным.

Эти слова становились эхом в сознании, когда Юдж вспоминал как после этого разговора его отправили сюда, в холодное одиночество.

Воспоминание 1. О сенаторе

— Мерзавец! — прорычал Манакра, валя своего цепного пса на колени распашным ударом тыльной стороны ладони по щеке. — Неблагодарный мальчишка! — Юдж быстро вернулся в стоячее положение, опустил взгляд, его скулы были белы от гнева, но сказать он ничего не мог, так как прекрасно понимал беспредельный гнев своего наставника. И, пожалуй, в таком бешенстве ему еще не доводилось видеть его вообще никогда.

Сенатор был человеком пожилым, но на редкость крепким. Он обошёл вокруг обвиняемого, затем, казалось, вот-вот хотел что-то сказать, да только недовольно пыхтел, не найдя чего-то, чтобы могло заключить его негодование в мир слов.

Так и не подобрав ни афоризма, ни оскорбления, он остановился перед носом Юджа, и испытующе всмотрелся в его глаза:

— Ты! Ты… — скрежетал зубами Манакра. — Да ты неблагодарная сволочь!

Ещё один удар, теперь пришёлся кулаком под рёбра.

— Отвечай! Живо!

Юдж молчал, усмиряя своё чешущееся желание, смахнуть с лица слюни старика, что тот обронил при последнем вопле.

— Он заговорил мне зубы, — вдруг набрался смелости Юдж и поднял взгляд, — я ведь уже сотню раз говорил вам…

Сенатор обозлился сильнее прежнего, и еще пока Гром оправдывался, нагло уставившись на него, успел вынуть ручной харов из-под воротника своего сюртука, и тыльной его стороной врезал своему подчинённому по носу. Юдж изогнулся, не столько от боли, сколько от страха, который он так и не смог побороть в себе.

Из носа хлынула кровь, а сенатор схватил ручной харов за дуло по крепче, и словно молотком стал колотить провинившегося по чем придётся. Сначала бил по лицу, казалось бы, и десяти ударов не нанёс, как на лохее и живого места не осталось.

Уже к четырнадцатому замаху, движущемуся с широкого плеча, Юдж стал защищать лицо руками, что по какой-то причине вызвало улыбку на лице Манакры, пусть и не заставило его прекратить истязания. Удары приходились теперь по кистям руки, нанося сильные ушибы. Новый удар. Еще один. Теперь и связкам, по пальцам, лбу…

Юдж, словно бы ребенок, которому нету выхода теперь из ситуации, сел на корточки, сжался калачиком, а сенатор продолжал наносить ему яростные удары металлическим прикладом по голове и сапогом по туловищу, пытаясь свалить его на бок.

— Простите! Прошу вас, простите… пожалуйста! — заревел Юдж, уже совсем не чувствуя пальцев. Он выставил ладонь, пытаясь словить удар сенатора в мягкую часть. Вместо ожидаемого смягчения, еще только пока Юдж успел взглянуть в лицо тому, Манакра пнул его и повалил на пол, вновь замахнулся и бросил увесистый харов прямо в рёбра.

Юдж стонал от боли, корчился и бесшумно всхлипывал, пытаясь задерживать дыхание перед каждым новым пинком.

— Ты подвёл меня… — вдруг сказал Манакра, в присутствии тяжёлой отдышки. — Ты мусор, а не воин. Ты меня понял!? — он продолжал бить Грома, а в этот раз даже наступил на руку и сдавил пальцы.

— Так точно… — выдавил из себя Юдж.

Сенатор заметил кровь, хлещущую изо рта Юджа, и ярость, ещё мгновение назад рвущая его изнутри, вдруг надломилась. В его осанке что-то сместилось: садистская вспышка погасла, уступив место холодному, расчётливому вниманию.

Манакра не спешил. Он стоял над поверженным Громом, разглядывая его так, словно впервые видел в подчиненном не воина, не цепного пса, а испорченный инструмент. Затем медленно наклонился, перехватил его руку и без всякой осторожности развернул кисть, проверяя пальцы, сухожилия, изломы. Юдж дёрнулся, но сенатор даже не обратил на это внимания. Короткий, недовольный цокот, почти досадливый и Манакра выпрямился, отбросив руку.

— С такими пальцами тебе уже никогда не стать искусным мечником.

Слова прозвучали спокойно, без злобы. Как констатация факта, от которой не предусмотрено возражений.

— Простите… Я правда не знаю, что на меня нашло… Простите… Ради Республики, простите! — стонал Юдж взахлёб.

Тяжёлый смог повалил из толстой сигары Манакры.

— Да пошёл ты к хейлелю, Юдж, — выругался он с надменным смешком. — Я видел своими глазами, ты мог его прикончить почти сразу, — он зажал сигару между зубов, а руками принялся крутить сёнген Юджа перед собой, демонстративно рассматривая в его темное лезвие своё отражение. — Шпион тебе что-то сказал, я и спрашиваю, что?

При том что Юдж был уже сломлен, он все еще не мог сказать всю правду. Вместо того, он на отрез твердил, что ничего не знает.

— Он северянин? — неожиданно спросил Манакра, не оборачиваясь.

Юдж не сразу понял вопрос, но быстро кивнул.

— А я полагал что он из Южных земель… Хмм… Как же ты понял, что он северянин?

— Я… Спросил его имя перед тем, как отсечь его голову…

— Что за глупости! Почему ты не мог просто ее отсечь? Он лежал прямо под тобой.

— Так подобает мечнику в схватке один на один с достойным соперником… — поникши ответил Юдж.

— Ты идиот! Тебе удалось узнать его имя… И поэтому ты не отсёк ему голову?

— Он сказал, что служит семье Лим-Квиноу…

— Лим-кви-ноу, — задумчиво разобрал по слогам сенатор. — Твои старые друзья?

После этого момента Манакра стал как сам не свой. В нем словно проснулась ревность, как в детстве, когда ты претендуешь чтобы твой друг был только твоим, а быть может даже соришься с кем-то за статус «лучшего друга». А быть может ревность была больше, как у отца, чей авторитет превзошел чужой человек, которому сынишка в рот начал заглядывать.

— Ты мне никогда не рассказывал, что видался с сынишками Надбора.

Юдж действительно никогда не хотел говорить об этом со своим наставником, как, впрочем, тот у него, ровным счетом ни разу, об этом и не спрашивал.

— Что? Неужели ты видался там с хаба-рахом Северного Флагмана? — на лице старика повисло подлинное удивление, от которого забегали морщинки на лбу.

Заглотнув крови, Юдж попытался встать с пола, принял позу на коленях, которую ему положено было занимать при порке, упершись искалеченными руками в пол. Это вновь повеселило Манакру, но смех был брошен какой-то пугающий, предвещающий новые избиения.

Такое молчание словно бы значило, что Юдж просто пытается сказать, что готов принимать наказание и дальше, мол, в чем смысл этих вопросов, если ничего не способно оправдать его теперь, когда уже все сделано.

Для Манакры этот жест был — как перчатка под ноги.

— Да что ты о себе возомнил! — взорвался он. — Тебя выбросили на улицу! Очнись! Нассих ничего не сделал, когда твой Достопочтенный выставил тебя за дверь. Да даже твои родители отказались от тебя, Юдж! Очнись ты уже! Чего такого тебе могли наобещать северяне, что ты пожертвовал жизнью сотни моих лучших лохеев?! Ты мало того, что упустил шпиона с наследником Запада — практически с нассихом… О, коллайдер, Юдж, ты упустил нассиха Запада! Так ещё и выставил меня перед этими отродьями на континентах, как какого-то сопляка, которому можно вот так утереть нос…

— Вовсе нет…

— Что ты сейчас сказал? — пригрозил Манакра, по-настоящему не поняв реплики избитого лохея.

— Сбежать от нас вовсе не означает сбежать с континента. Мы найдём мальчика и…

— Пёс! Ты что не понимаешь, что ты натворил?!

Холодок прошел по телу Юджа. Казалось, теперь тон наставника стал совсем пугающим.

— Мы конечно же отыщем малявку. Он мне живым нужен. Но такие лохеи, как ты — мне не нужны!

Я ему не нужен? — попытался осмыслить сказанное Юдж. — Почему же тогда я все еще жив?

— Ян Гурсус будет командовать цепным отрядом… А Шторму я отправлю весточку о его ученике, который, видите ли, захотел вернуться в монаршую семью. Вот же обрадуется он, что вложил столько усилий в тебя. А всё бестолку, Юдж. Бестолку! В чем смысл тебя обучать, если ты ни к чему не пригодный мусор?

— Я… не… — пытался абстрагироваться и не принимать сказанного Гром Юдж, но сенатор, видя эту попытку еще напористее стал давить на него:

— Ты обрушил красивый город, сражаясь со шпионом, и упустил его. Это раз. Ты упустил монарха, когда зачищал Вэнто — это два! И упустил его вновь, когда он уже под носом был… Мы приманили его уже к нам прямо! Ты его упустил! Как и шпиона… Может ты и сам двуличный предатель, а!? Слушай, так я что, пригрел предателя у себя на груди? — с понижением в интонации кинул сенатор. — Да ты знаешь хоть, чего мне стоят ошибки твои, твоих последних солсмен!?

Ещё многое другое продолжал говорить сенатор, но Юдж был уже не в состоянии слушать.

Я — мусор? — спрашивал он сам себя. — На что же тогда все собы моей службы? Ну есть на что… Я же раньше оправдывал ожиданий, а значит, просто испортился… Размяк…

— …стал таким сентиментальным? Когда Юдж!? Я что, много от тебя требую? Разве я не… — вдруг выдвинул претензию сенатор, созвучную с мыслями Грома.

Что там он именно спрашивал — Юдж и не понял, да и отвечать ему было бы вовсе не нужно. Время, пока Манакра ругается должно было течь монологами, и лучше уж было не увеличивать эти нравоучения лишними вопросами.

Вот-вот, сентиментальным, — подумал Юдж, поймав подходящее слово.

— А разве не увидел ты в том кулоне надежду? — послышался голос, словно луч солнца в туманном лесу.

Кто здесь?! — испугался Юдж и даже как-то в себя пришел. Выйдя из прострации он стал оглядываться; сенатор продолжал ходить из стороны в сторону читая нотации. Юдж быстро оглядел кабинет: тяжелый деревянный стол, просторы мраморных полов, разбитые окна и поваленные гардины с бархатными занавесками, но негде было прятаться еще кому-то, будь тут еще люди.

Птица Свободы, тот самый образ лебедя из детства — встрепенулся где-то на периферии сознания. Его большой черный глаз вновь блеснул в свете быстро исчезнувшего лучика и воспоминание сгинуло. На смену пришли привычные голоса, твердящие ему о собственной никчёмности.

Стук двери внезапно прервал его размышления, будто острый клинок вонзился в затянувшуюся петлю мрачных мыслей. Теперь Юдж уже видел свою камеру, выточенную в древней подземной скале. С одной стороны решётка, а другие стены — покрытые сырыми сталактитами. Сверху примерно в центре стены, прямо у границы с потолком — окошко, или вернее сказать: «Щель, в которую и пальца не просунешь». Справа дырка в полу для хождения по нужде. И в центре собранно в кучу — сено, спасавшее его хоть немного от холодных луней.

Грубый голос охранника нарушил тишину:

— Приготовься.

Эти слова были прологом к ежедневному ритуалу унижения, неизменному, как зенитная солсмена.

Юдж медленно поднялся, чувствуя, как его тело, измождённое бездействием, откликнулось болью в каждом суставе. Затёкшие конечности отказывались подчиняться, но он стиснул зубы и выпрямился, не давая себе упасть. Тяжёлый взгляд, словно пропитанный ненавистью ко всему окружающему, остановился на двери. Он знал, кто войдёт.

Райни — палач, лицо которого никогда не выражало ни сожаления, ни радости, — появился, как тень судьбы. Его руки, покрытые рубцами от многолетней работы с плетью, держали инструмент наказания — длинный кожаный хлыст, который казался продолжением его тела. С каждым его шагом воздух в камере словно густел.

— Десять ударов, — ровно произнёс Райни, подходя ближе. Этот приказ звучал с неизменной холодностью, будто для него это было просто очередное задание.

Юдж смиренно отвернулся, накрыл руками затылок и уперся лбом в стену. Первый удар разорвал воздух, затем и плоть Юдж, что была истерзана и без того, да так истерзана, что для наглядного обозрения каждого из позвонков воина, достаточно было лишь взглянуть на него, совершенно обывательским взглядом.

Боль обрушилась волной, проникая в каждую клетку. Юдж застыл, стиснув зубы, его дыхание стало прерывистым, но он не издал ни звука. Каждый новый удар был как очередной штрих на полотне его страданий, а Райни методично наносил их, словно бы наслаждался даже.

Кровь, стекая по спине Грома, оставляла тёплые дорожки на холодной коже. Его ноги дрожали, но он не позволял себе упасть. Когда десятый удар достиг цели, палач молча опустил плеть, словно завершив написание произведения.

— Тазик с водой, — бросил Райни, покидая камеру.

Это было частью традиции: после наказания Юджу всегда оставляли тёплую воду и чистое полотенце. Вода в тазике, которая очень скоро мутнела от вытертой крови, казалась насмешкой над его болью, хотя, в сущности, должна была оказаться якобы символом заботы, которая шла рука об руку с жестокостью и непрощением сенатора. Всё это было посланиями Манакры, которого лично ему не доводилось видеть уже давно, еще с начала этого заключения.

Оставшись один, Юдж медленно опустился на колени. Его руки дрожали, когда он тянулся к тазу, чтобы смыть кровь. Вода была не просто мутной, а уже и сама окрасилась в алый цвет, отражая всю безысходность его положения. Каждый раз, промывая раны, он чувствовал, как оживают старые. Это был бесконечный цикл боли и унижения, от которого, казалось, не было спасения.

Вглядываясь в своё отражение на поверхности воды, он видел человека, которого едва узнавал. Густая борода, спутанные волосы, измождённое лицо — всё это принадлежало ему, но не отражало его сущности. Этот человек был пленником, как физически, так и в сути своей.

— Ты не выберешься, — шептал внутренний голос, угнетающий и безжалостный.

Но где-то в глубине Юдж всё ещё цеплялся за мысль, что однажды этот ритуал закончится. Однажды, возможно, он сможет расправить крылья, как птица свободы, которую он так часто представлял в своём воображении. Но пока он был здесь, окружённый тьмой и собственной болью.

В его голове вновь прозвучал голос: — Выберись из клетки. — Он отвернулся от света, исходившего из узкой щели в стене, и посмотрел на свои руки. Эти руки, которые когда-то держали сёнген, теперь сжимали только цепи, видимые и невидимые. — Однажды, — подумал он, — я выберусь отсюда. Но пока я должен выжить. И тогда… Тогда я прикончу его!

Новая солнечная смена подступала, пусть и ничем не отличавшаяся от предыдущей. Он был готов терпеть новые унижения, которые она принесёт с собой. И только лишь одна мысль не давала ему покоя: «А кого именно я так сильно хочу прикончить?».

Глава 2. Лучик света

Грёзы давно мучали и преследовали Юджа, не давая ему продохнуть по луням. Кровь погибших от его руки кричала, пыталась достичь его, а он убегал. Она сливалась, текла, как ручьи, обращающиеся в реку, но только не в плоскости, а в пространстве. Такой узор крови образовывал самое настоящее дерево, которое пыталось достать его. Его бывшие товарищи, которых он убил. Бывшие противники. Их лица всплывали перед глазами, и в момент, когда их кровь уже достигала его, появлялся он — мучитель. Мучитель имел разные лица, но их число варьировалось между одними и теми же людьми: бывший учитель Юджа — Шторм, обучивший его искусству меча, отец — прогнавший из поместья, и сенатор — подавивший его свободную волю. Мучитель всегда появлялся из образов, и занимал одну из перечисленных ролей. Он предлагал ему что-то, взамен на услугу, но вот какую — Юдж никак не мог вспомнить, потому что каждый раз просыпался в бреду, и быстро терял нить повествования сна.

Реальность, в которую он возвращался, была куда более суровой, так что уже любые сны казались ему выходом.

Последнее время острый кашель стал будить его все чаще. Сердце отстукивало тревогу, а в горло подступал вакуум. Желание вдохнуть поглубже — стало томящим и порой даже один вдох мог стоить ему больших усилий.

Порой на то, чтобы восстановить ритм дыхания приходилось десятками градусов напрягать грудную клетку, оставаясь в сидячем положении. Тогда он и засыпал до новой порки. Пока Райни вновь не прийдет и этим не ознаменует новый цикл зарена и луни, по которым Юдж и отличал солсмену одну от другой.

Его рассудок, казалось давно уже сдался этим страданиям, однако образ мучителя приходил снова и снова. Так что в последнюю декаду Юдж уже крепко решил умереть.

Скрипучая металлическая дверь разбудила его ото сна. Теперь свет слепил глаза, и чуть только он подумал о том, чтобы прикрыть лицо рукой, над ним нависла тень.

— Капитан, неужели вы планировали здесь подохнуть? — произнес Ян Гурсус, некогда лейтенант того самого отряда, где Юдж служил командиром.

Заключённый бросил взгляд на неясный силуэт Яна, смутно различимый в полумраке. Его глаза медленно привыкали к свету, но спустя несколько мгновений он узнал бывшего соратника. На Яне красовалась свежая красная форма, украшенная двумя белыми перевязями, а в руках тот сжимал вытянутый головной убор, напоминающий косо срезанное полено. Впрочем, сам лейтенант мало изменился: исчезла лишь привычная покорность во взгляде, которой он встречал приказы Юджа в пошлом. И даже более того, казалось, будто сам Ян ожидал заметить этот подчинённый блеск в усталом лице своего прежнего командира.

— Говорят, ты отказываешься от еды уже пятую смену. Ты что решил помереть здесь? Вот так, как раненная крыса, зализывая раны в этой дыре?

Тот промолчал. Сил у него не было ни на то, чтобы огрызаться, ни на то, чтобы подчиняться. Он просто сомкнул глаза и продолжил свой сладкий сон. А быть может и обморок.

— Что с ним? — спросил Ян у стражника, после тщетных попыток пробудить заключенного.

— У него лихорадка. Последнее время он отказывался обрабатывать свои раны… не ел, и стал жутко бредить.

— Коллапс… — выругался Ян, — Гром! Капитан Юдж, хейлель бы вас побрал!

Но Юдж не просыпался.

Что за жизнь я прожил? Было ли в ней хоть что-то хорошее? — спрашивал он себя. И жизнь стала прокручиваться перед глазами.

Воспоминание 2. Из детства в поместье

В поместье Карулукан, одном из самых первых в имении Карула — отца династии, детей не били. Здесь вообще мало кто кричал, мало кто позволял себе сорваться, заговорить громче, чем позволяли правила, или дать эмоциям затмить разум. Люди в этом доме не поднимали рук, не высказывали недовольства напрямую, не ставили перед собой задачи уничтожить того, кого считали лишним. Но если кто-то оказывался здесь не на своём месте, его можно было убить иначе — тишиной.

Эта тишина была особенной. В ней не было тепла, не было участия, не было даже любопытства. Она не таилась за закрытыми дверями и не расползалась по углам затаёнными взглядами. Напротив — она присутствовала повсюду: всегда рядом, всегда ощутимая, но незримая, словно стена, через которую нельзя пробиться.

Юдж рос в месте, где всегда было тепло: сложная система каменных прорезей в полах и стенах, позволяла одному большому котлу в подвале топить весь километровый дворец. И несмотря на это сам он никогда не мог согреться. Он пытался искать тепло в глазах матери, но там было только напряжение, словно в нём она видела не своего сына, а ошибку, которая никогда не должна была случиться. Он искал признание в глазах отца, но там не было ничего — только безразличие, выверенное, холодное, тяжёлое, как каменные плиты в фундаменте этого замка.

Слуги отворачивались, когда он проходил мимо. Они не проклинали его, не шептались за спиной, но и не смотрели в глаза, не говорили с ним лишнего, не протягивали руку, если он падал. Никто не обсуждал его существование и не принимал его.

Юдж не сразу понял, что между ним и этим миром воздвигается стена, которая с каждым годом становилась выше, прочнее и холоднее.

Он не был изгоем, но и своим его никто не называл. Он мог есть за одним столом с остальными, но никто не передавал ему блюда первым. Он мог сидеть у очага, но никогда не чувствовал тепла. Он мог находиться рядом, но никогда не был частью.

Монархи не могли изгнать его открыто, ведь Карулукан держался на древних законах. Материалисты же, населявшие северные земли, не могли принять его, ведь суеверия были для них реальнее любой правды.

Юдж знал, что его не любят. И единственная цель, ради которой ему сохранили жизнь в детстве — просто оставить для того чтобы навсегда о нем забыть. Показать что его нет, даже если он на самом деле — есть. И если в детстве он этого не понимал, то позже осознал.

Мальчишки в замке знали, что он не такой, как они. Он отличался не только волосами, но чем-то ещё, чем-то, что нельзя было объяснить, но можно было почувствовать. Они не дразнили его, не толкали исподтишка, но и не звали с собой. Он всегда был чуть в стороне, всегда стоял рядом, но никогда не был среди них. В их играх он был не тем, кого надо победить, а тем, кого не нужно замечать.

Он знал, что не имеет права на ошибки, потому что любая его ошибка замечалась в первую очередь. Он знал, что ему не позволено побеждать, потому что его победу всё равно никто не признает.

Но однажды он не подчинился.

Это была обычная игра — соревнование в скорости, забавное, несущественное для остальных. Они бегали до дальней стены, мерились ловкостью, ставили друг другу новые вызовы. Он не должен был участвовать, но он участвовал. Он не должен был победить, но ему так сильно хотелось показать ребятам, на что способен… И не выдержав — включился в соревнования не на шутку. В тот миг, когда его рука коснулась стены, он на мгновение почувствовал восторг, настоящий, неподдельный, детский. А потом обернулся и увидел их лица. Ровесники не выглядели злыми, не выглядели разочарованными. В их глазах было только понимание, что произошло нечто неправильное. И, прежде чем он осознал, что это значит, удар в грудь опрокинул его назад. Он упал, глухо ударившись плечом о твёрдый утоптанный снег, и вдохнул резко, со всхлипом. В груди разлилась тупая боль, а в ушах ещё звенело от неожиданности.

Он медленно поднял голову, отряхивая ладонями снег, и встретился взглядом с мальчиком, что стоял перед ним.

— Что ты творишь!? — насторожился Юдж.

— Это ты что творишь, недоносок? Кто тебе разрешал касаться стены? — говорил Агнер — мальчик, чьё лидерство в компании преобладало.

— Что? — удивился Юдж. — Я прибежал первым… Победитель должен коснуться стены, чтобы…

— Победитель? А разве не я пришел первым?

— Ты бежал следующим… — пробубнил Юдж себе под нос, вытряхивая снег из-за шиворота.

— Да, а значит я первый! Тебя же вообще не должно быть здесь. Мама говорит, что ты ошибка природы!

Голос был ровным, спокойным, будто он просто констатировал очевидное.

— Да! Моя тоже! — поддакнули другие.

— Так что вали отсюда, по-хорошему! И не вздумай кичиться, будто сделал меня! — крикнул вслед Агнер и пригрозил кулаком.

Юдж не ответил, а лишь вновь зарубил эту истину у себя на носу.

Той лунью он не жаловался, а просто лежал в постели, слушая, как ветер гудит за окнами, как дрова потрескивают в очаге, как стражники шагами мерят каменный пол за стенами. Но именно тогда впервые он понял, что больше никто не даст ему шанса стать частью этого мира. Теперь он будет жить, зная, что ему не простят ни одной ошибки. Теперь они будут ждать, когда он оступится. Теперь они будут искать повод.

Он не знал, когда это случится, но он знал, что это случится. И однажды он увидит перед собой открытые ворота, увидит только белизну снегов и тёмную линию леса на горизонте, и поймёт, что эта солсмена была предрешена с самого начала. Что его изгнание было всего лишь вопросом времени.

Дворец Карула был огромен. Его замок возвышался над долинами, как сторож, что веками следил за своими землями. Его стены были прочными, как нерушимые законы рода, его башни уходили в небо, но Юдж не чувствовал там простора. Он чувствовал только узость — коридоров, взглядов, жизни.

Он не мог сказать, когда впервые нашёл пруд. Возможно, в тот момент после избиения, когда снова остался один. Или в тот, когда кто-то из мальчишек молча вытолкнул его из игры, даже не взглянув. Он бродил вдоль стен, среди садов, сжимая кулаки, и вдруг услышал воду: глубокий, тихий плеск.

Он свернул за угол, пробрался через узкую тропу, скрытую зарослями и увидел её.

Птица стояла в тёмной воде, ослепительно белая, будто упавший снег, который не успел растоптать грязный сапог.

Лебедь был огромным — широкие крылья, длинная, изогнутая шея. Юдж сделал шаг вперёд, взгляд его опустился вниз, к самому краю воды. И тогда он увидел цепь. Тяжёлая, железная, чёрная от сырости. Она уходила вглубь пруда, сковывая лапу птицы.

Лебедь мог плыть, мог махнуть крыльями, но не мог уйти. Он был здесь, но не был свободен.

Юдж не мог отвести глаз. Какой смысл в крыльях, если ты всё равно не можешь взлететь?

Он начал приходить сюда почти каждую солсмену. Когда другие играли в рыцарей, когда шумели на плацах, отрабатывая удары, когда делили добычу в придуманных поединках, он шёл к пруду. Лебедь был его единственным собеседником.

— Тебе не скучно?

Птица не отвечала.

— Ты же мог бы улететь, если бы не эта штука.

Лебедь не двигался, но пристально смотрел на него своим черным глазом.

Юдж присаживался у кромки воды, бросал в неё маленькие камешки, следил, как расходятся круги.

— Я тоже не могу уйти.

Он говорил тихо, но слова зависали в воздухе.

— Я вроде бы не заперт.

Лебедь чуть приподнял голову, будто вслушиваясь.

— Но и уйти не могу.

Он не знал, сколько прошло времени. Возможно, собы.

Он вырос, ему уже десять и пруд уже не казался таким глубоким, а птица — такой громадной. Но цепь всё ещё была на месте. Однажды лунью Юдж пробрался через сад, босыми ногами по холодной земле, затаил дыхание, когда услышал шаги стражников, и, когда пронёсся последний порыв ветра, приглушивший шум, бросился к воде.

Лебедь долго всматривался в него, Юдж же встал напротив, и выхватил ключ, что не так давно выкрал у дворцового зоолога, не думая о последствиях. Его пальцы крепко сжимали холодные звенья цепи. В тот момент, спасая птицу, он сам не понимал, почему поступает так. Лишь спустя время пришло осознание — эмпатичное, почти интуитивное — словно, спасая лебедя, он надеялся, что и ему кто-то окажет подобную услугу. Разрешит все его тяжбы, в которых сам мальчик, подобно и лебедю — выхода не видит.

— Ты свободен.

Он не знал, поймёт ли его птица. Но когда замок щёлкнул и звено раскрылось, лебедь сделал первый шаг назад. Юдж затаил дыхание. Лебедь не улетел сразу. Он стоял на месте, будто не мог поверить в происходящее, а потом всплеснул крыльями, ударил по воде и взметнулся вверх.

Белое тело прорезало воздух, тяжёлые взмахи крыла сотрясали воздух, и Юдж задрал голову, следя, как он поднимается выше, выше, выше… И исчезает в темноте.

Мальчик смеялся. Тихо, в себя, но так, что грудь сдавило чем-то новым, неизведанным, но таким приятным.

Тогда еще он не понял, что этим приговорил сам себя.

На следующее зарено Карулукан жил своей обычной жизнью. Во дворе стучали молоты, отбивая ритм тренировок, звон клинков разносился по плацам, а в холодных коридорах слуги спешно пробирались по своим делам, не задерживаясь в проходах дольше, чем следовало.

Ничего не изменилось кроме одного. Юдж знал, что рано или поздно кто-то заметит. Но он не ожидал, что это случится так быстро. Он услышал это в разговоре двух стражников у ворот, когда пробегал мимо.

— Ты слышал? — спрашивал одни страж другого.

— О чём?

— О лебеде.

Юдж замер, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

— Исчез.

— Как — исчез?

— Его нет. Не всплыл, не утонул. Просто… исчез.

Стражник говорил так, будто сам не верил в свои слова.

Юдж сжал руки в кулаки и поспешил дальше, сделав вид, что ничего не слышал. Но теперь он знал — это было началом конца.

Разговоры о пропаже птицы быстро разошлись по замку. Вскоре оказалось, что лебедь был не просто птицей. Он был даром монарху Карулукана от одного из его союзников, знаком уважения, символом привилегии, чем-то гораздо большим, чем просто животное. И теперь его нет. Слухи разрастались, как пламя, которому дали воздух.

Кто-то шептал, что его унесли волки. Кто-то говорил, что он наконец сорвался с цепи и улетел сам. Но все знали — он не мог сорваться сам. И тогда появился самый важный вопрос. Кто его освободил? Юдж ждал. Он понимал, что этот момент станет для него последним в этом доме. Он не знал, как именно всё произойдёт, но знал, что теперь повод для его изгнания найден. На него выйдут и ему придется отвечать перед манхигом — распорядителем имения.

Карулукан жил по своим законам. Здесь не было случайностей, не было исчезновений, на которые можно было бы закрыть глаза. Всё, что принадлежало монархам, оставалось у них до тех пор, пока они сами не решали иначе.

Лебедь исчез, и это не было мелкой неприятностью. Это было оскорблением. Юдж чувствовал, как в стенах замка возникло напряжение. Слуги шептались между собой, стараясь, однако, делать это как можно тише. Взгляды, которые раньше просто скользили по нему, не задерживаясь, теперь останавливались на мгновение дольше.

Как будто они знали. Как будто они догадывались. Но всё оставалось на грани слухов, пока он не пришёл в оружейную. Он искал спокойное место, где можно было пересидеть это зарено. Но вместо тишины он услышал разговор.

— Я видел, как он ходил к пруду.

Юдж остановился у двери.

Голос принадлежал Агнеру, одному из мальчишек, с которым они когда-то повздорили.

— Часто. Почти каждую смену. Говорил с ним о свободе… О том, что тот должен летать.

Сердце глухо стукнуло в рёбрах.

— А ты уверен?

Второй голос был старше, резче.

Юдж не знал, кому он принадлежит, но этого и не требовалось.

— Я сам видел! Он не играл с нами. Никогда! Но к лебедю ходил и болтал там ерунду эту.

Наступила тишина.

Она продлилась несколько секунд, но для Юджа растянулась на целую вечность.

Он не стал ждать конца разговора, а развернулся и ушёл. Бежать не имело смысла. Теперь они знали. Теперь это был не слух, не догадка, не молчаливый шёпот. Теперь это была вина, которая медленно впивается в его сердце ядовитым наконечником.

Мальчик не помнил, как дошёл до зала. Возможно, его позвали. Возможно, привели. А возможно, он просто понял, что пора. Суд уже шёл. Только без него.

Отец сидел в центре, спиной к окну, за которым бушевал ветер. Его лицо оставалось непроницаемым — ни гнева, ни усталости, только отстранённость. Как у человека, который подписывает бумаги, решая судьбу кого-то не слишком важного, не слишком нужного. Рядом стояли советники. Чужие, неподвижные, словно высеченные из камня. По левую руку сидела мать. Она не смотрела на него.

Юдж искал в ней что-то — хоть тень беспокойства, хоть проблеск сомнения, хоть намёк на то, что она скажет что-то в его защиту. Но она просто была. Он сделал шаг вперёд. Отец не ждал пояснений.

— Ты освободил его?

Голос ровный. Тяжёлый. Как звук закрывающейся двери.

Юдж сглотнул.

— Да.

Просто. Тихо. А зачем было говорить больше?

Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Никто не удивился. Отец кивнул, будто уже знал ответ и просто дожидался момента, когда его услышат вслух.

— Ты даже не понимаешь, что совершил.

Юдж сжал кулаки.

— Я освободил птицу. Она должна была летать.

Он не знал, почему сказал это. Это было неправильное объяснение. Они хотели слышать другое. Они хотели извинений. Они хотели, чтобы он сказал: «Я не думал». Но все дело было именно в том, что он — думал.

— Это был дар, Юдж.

Отец вздохнул. Не с раздражением, не со злостью, а скорее со скукой. Будто это не гнев, не обида, а простая формальность, разговор, который давно уже был начат, и вот настала пора теперь его заканчивать.

— Этот лебедь был символом власти. Он принадлежал не тебе. Не мне. Всему дому Карулукан.

Он говорил это так, как говорят о старых вещах, которые давно уже перестали быть интересными. Все присутствующие понимали, что разговор давно уже не был о лебеде.

Тут, в зале на общем вече, все знали — это не просто случайность, не просто ошибка мальчишки. Это удар по чести семьи. Другие материалисты презирали родителей Юджа за то, что те столько соб позволяли своему ребёнку жить среди них. Монархи не держали обид, но раздоры в семье их явно смущали. И хоть и приходилось учить всех о ценности человеческого нэфэша, все же большинство в совете кабальеро, а с ними и главы семей, были единогласны в решении: они больше не потерпят этого проклятого мальчишку в своей семье.

Они располагались на пьедестале, огороженные ото всех высокими столами. Гнев их падал не только на Юджа, но и на его мать, отца, и всю их семью.

— Вы не справились с собственным сыном, — говорил манхиг — отвечающий за имение в отсутствие монарха.

— Вы позволили ему опозорить наш дом, — говорил старейшина самой крупной ветви семьи.

— Вы вырастили его, и теперь вам за это платить, — отчеканил зоолог, чьи ключи Юдж и украл.

Родители не могли простить его. Но ещё больше они не могли простить себя, за слабость, которую все вокруг видели в них… Которую в этих стенах было не принято выставлять на показ. Пусть он их сын, но «здравомыслие должно преобладать над всем» — так гласил слоган Карула, и так в конце концов, можно было охарактеризовать всех северян с полуострова.

Юдж стоял перед всем миром, лишенный дара речи, словно подсудимый, которому уже вынесли приговор. Он чувствовал взгляд отца, ледяной и непоколебимый. Чувствовал, как мать напряглась, держа на руках младшего сына — крохотного, белокурого, с глазами светлыми, как рассветный лёд. Двое других её детей прижались к её ногам, прячась за складками её юбки.

— Доколе мы будем мучиться из-за тебя? — голос отца гулким эхом разнёсся по залу.

Мать всхлипнула. Губы её дрожали, но она молчала. Маленький сын в её руках захныкал, как будто чувствовал, что происходит. Двое других детей крепче вцепились в её одежду.

— Ты — единственный, кто не такой, — отец говорил негромко, но в его голосе было больше железа, чем в стенах замка. — Все мои дети нормальные. Все мои дети — гордость моего рода. Кроме тебя.

Слова били больнее, чем любой удар. Юдж открыл рот, хотел что-то сказать, но не знал что.

— Просто уйди… — голос матери был хриплым, будто выдавленным через силу. — Просто уйди, чтобы нам не жить с этим позором.

Юдж смотрел на неё, не веря в то, что слышит.

— Мама…

Он не понимал. Он был всего лишь ребёнком, десяти с малым соб. Он ещё не был взрослым, ещё не был готов к жизни в одиночестве. Но это не имело значения. Высшим наказанием, за преступления связанные с очернением имени семьи была лишь эта мера.

Все взгляды были устремлены на него. Все глаза — полные осуждения, презрения, раздражённого облегчения. Он видел, как мать смотрит на него, словно бы на чужого. Как её руки крепче прижимают младшего сына к груди, как будто пытаясь сказать: «Этот — мой. А ты — нет.»

— Ты слышал, что тебе сказано?

Отец шагнул к нему. Рывок. А потом — удар. Резкий. Жёсткий. Не первый, но единственный, который останется в памяти навсегда.

Отрок десяти оборотов жизни не понял, когда оказался на полу. Он просто почувствовал холод камня и жжение в правом ухе.

В зале было тихо. Никто не вскрикнул, никто не отдёрнул отца, никто не бросился к нему, не помог встать.

Долго не думая, Юдж поднялся на ноги. Не потому, что хотел. Потому, что он должен был уйти сам. Они не выгоняли его. Они заставили его уйти. Он не смотрел на них. Не ждал, что мать скажет «стой». Не ждал, что отец добавит «прощай». Он просто развернулся. И ушёл.

За его спиной не было ни слов, ни шагов. Карулукан уже забыл, что он здесь был. А он плакал.

Снег хрустел под ногами, но Юдж почти не слышал этого. Он шёл медленно, словно провалившись в тягучую, вязкую пустоту, в которой не было ничего — ни голосов, ни мыслей, ни чувств. Замок остался за спиной. Он не оборачивался.

В воротах не стояли стражники. Никто не пытался его остановить. Ему не нужно было выбивать себе дорогу. Всё случилось именно так, как и должно было. Карулукан вычеркнул его, словно его никогда здесь и не было.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, несколько минут. Может, градус, пять, десять. Мир вокруг был размытым, холодным, белым. Всё казалось одинаковым — снег, ветер, серые тени деревьев. Он шёл туда, куда шли все, кого не ждали дома. В снег. В никуда. Разве что, всем хорошо были известны двое домиков, выстроенных для изгоев, на окраине полуострова, однако промышленности никакой там не было, хотя имелся старенький камин. В таком доме изгои могли разве что погреться солсмену-другую и после, продолжить свой путь по вытоптанной колесами и копытами тропе. Туда-то и лежал теперь его путь.

Замок Карулукана постепенно терялся среди тумана. Он ещё мог его разглядеть, если бы обернулся. Но в его сердце кровоточила рана, и заличить ее было теперь невозможно. Обида и обреченность командовали ему теперь следовать лишь прямо.

Вдруг он остановился. Стоять посреди этого пустого белого мира казалось таким же бессмысленным, как и шагать дальше.

Тело ныло. Щека горела. Но всё это было пустяком по сравнению с тем, что болело внутри. Он не мог осознать, что это уже конец. Он думал, что мать скажет что-то ещё. Но она не сказала.

Он думал, что отец хоть раз назовёт его сыном. Но он назвал его выброшенным грузом, который слишком долго таскали за собой.

Он думал, что кто-то запомнит его лицо. Но Карулукан только рад был избавиться от красноволосого мальчишки.

Юдж сжал пальцы. Не от холода. От пустоты. Где-то далеко пронёсся ветер, и он сделал новый шаг.

Без замка. Без дома. Без прошлого. Без них.

Шаг — и он стал сиротой.

Шаг — и он стал чужим.

Шаг — и он стал никем.

— Однажды, я вернусь… — проронил он, губами, дрожащими от холода. — И тогда вы все заплатите.

Мальчик шагал в снег. И никто не собирался его догонять, пусть он и не переставал верить в то, что все же хотя бы мать будет его оплакивать.

Глава 3. Сомнительная свобода

Когда Юдж очнулся, он обнаружил себя в какой-то комнате с высоким потолком. Поначалу даже казалось, что и вовсе небеса стали каменными, сводчатыми, как потолки здания администрации в Жезэ, но позже картинка сама сложилась.

Он чуть повернул голову и заметил окно. Свет вливался в помещение настоящим фонтаном, озаряя все вокруг в золотистый. На мгновение сердце ёкнуло, и тяжесть с плеч было упала, ведь он так долго не видел солнца.

Все это время, все три собы, пока он гнил в темнице, люди каждую проклятую солсмену выходили на улицу, открывали ставни и встречались с этим самым голубым притворством, с этим лживым светом, от которого не было ни капли сочувствия или помощи для него, для того, кто погибал в недрах земли.

При всей его злобе, он никак не мог оторвать взгляд от окна. Не далеко, у купола здания Администрации стая птиц пролетела, едва ли не касаясь шпиля. Ветер гнал пушистые облака, по пути заглядывая и в палату. Один такой поток притянул слезинку, стекавшую по щеке Юджа, потом вторую и третью он уже пролил на матрас.

Тонкая тень скользнула по полу — дверь, открылась без скрипа, едва заметно.

Гром удивился, что первым вошёл не охранник, не глашатай, не солдат — а человек в чёрной тунике с серебряной окантовкой на рукавах, в одежде, которую можно было принять за лохейскую, если бы не сумка, набитая туго и аккуратно. Так набивают сумки только те, кто привык нести в ней инструменты, а не оружие. В воздухе стаяла терпкая пряность: обугленный мёд, перемешанный с травами, которые сжигают для очистки воздуха, или держат во рту, при болях в горле: они обычно вызывают жжение, если ты болен и безобидны если здоров.

— Ты всё ещё дышишь, — сказал он, не приближаясь, и только в этот момент Юдж узнал голос.

Грат — фельдшер, сопровождавший Манакру в былые выезды на край. Когда ещё Гром Юдж был капитаном, когда его имя значило больше, чем просто кличка для канала связи, тогда он видел, как этот человек перевязывал сенатору руку, порезанную о стекло окна в доме сопротивлявшихся. Тогда он без слов лечил Манакру. Так было и теперь.

Грат не задал ни одного вопроса, кроме того сомнительного приветствия. А больше он не стал говорить. Ни сколько прошло с момента пробуждения Юджа, ни что-либо другое. Он не говорил через сколько Юдж поправится, не называл имен тех, кто распорядился о лечении, не спрашивал о том, где у пациента болит или не болит. Он просто подошёл к небольшой жаровне у стены, зажёг её щепоткой красной пыли и, поставив над пламенем две округлые пластины из серой керамики, принялся разогревать их. Потом он наложил одну пластину на грудь Юджа, а вторую — на его спину, туда, где лёгкие уже привыкли к жжению и боли.

Жар от них был особенный — не обжигающий, а вытягивающий, как будто изнутри, и кожа под ними не трещала, а пульсировала. Это было больно, и вызывало резкий кашель.

— М-да… — слушая неугомонный кашель пациента, протянул фельдшер. — Лунью тебе поставят дымовую ингаляцию. Полностью тебя не вылечить уже. Ты уж прости, — как бы между слов извинился он, говоря в совсем безразличной манере, — А вот подлатать, подлатаем. Терпи.

Больше ничего. Он ушёл, как и вошёл, — бесшумно.

Юдж не спросил, где он. Не пытался встать. Не искал выхода. Он лежал и смотрел в потолок — в этот свод из белого камня, который напоминал не палату, а дворец монархов, только без росписей и пения.

Ветер заходил в окно редкими порывами и приносил с собой запахи улицы — не жареного мяса и навоза, как в портах, а скошенных трав, побелки и разогретого металла.

Он не слышал криков, никто не командовал ему что есть, а когда приносили еду — просто ставили на столик неподалеку. Никто не звал его по номеру. Никто не ставил его к стене, чтобы выпороть, а даже наоборот, сменили бинты позарену — аккуратно, почти бережно. Ни одного резкого движения. Пальцы были тонкими, уверенными, и всё происходило так, как будто он был не узник, а кто-то гораздо более важный, чью смерть здесь не планировали.

Позже принесли отвар. Горький, как в принципе и всё остальное, что лечит. Тепло растеклось по горлу, а потом вернулось кашлем — тяжёлым, глубоким, с примесью старой боли. Он не сопротивлялся. Просто глотал, как привык и выдыхал с не прекращаемым кашлем.

Когда солнце уже клонилось в сторону шпиля, и над куполами цитадели растянулся блеклый лоскут нуарета, в палату принесли медную жаровню, дымящую редкими вспышками.

Запах — резкий. Травяной. Немного мятный, но с примесью чего-то старого, как прокопчённый платок.

Юдж накрыл себя под одеяло, оставшись один на один с жаровней. Он вдыхал глубоко, тяжело, так, словно должен был запомнить каждый вдох, будто не знал, будет ли следующий. Да и вообще, будет ли он теперь жить, ведь Грат сказал, что болезнь уже не вылечить. Прорезался острый кашель — сухой, звонкий, и вскоре в нём проступила влага.

Юдж не разговаривал ни с кем, с момента, как здесь оказался, даже с самим собой. Он уже всё знал. Если его лечат — значит, он нужен — а значит, он скоро снова станет частью чужого плана. Им опять хотят воспользоваться.

Интересно, был ли хоть кто-то по-настоящему добр ко мне за просто так? — почему-то вдруг промелькнуло в его сердце что-то очень мерзкое и сентиментальное. Он быстро отбросил эти мысли на потом. А пока… пока — этот воздух, эта палата, этот свет. Слишком чисто. Слишком тихо.

И все же однажды был такой человек… — возвращала его какая-то забытая часть самого себя. — Альбиноска… Не приснилось ли мне все это? — уголки губ невольно поднялись.

Он просунул руку в свой затертый кожаный сапог, что спасал его от обморожения в темнице зимой, недолго поковырялся там, и даже чуть не свалился с кровати, пока вдруг не нашел что-то. С томящимся ожиданием он вытянул кулон цветка, выгравированного из красного камня.

Он был здесь. Значит его не заметили.

Масахи — кто же она такая?

Воспоминание 3. О Масахи 1

Луна величественно парила над сводом Северного мира, заливая своим светом редкие клочки земли, прячущиеся за густыми кронами хвойных деревьев.

— Ловите воришку! — кричал продавец фруктовой лавки.

Юдж бежал что было сил. Тот апельсин он в итоге съел поздно нуаретом, спустя целых двадцать градусов преследования. Тогда, борясь с тяжёлой отдышкой, доставшейся ему в хроническом состоянии после многочисленных ночевок на сырой земле, он спрятался в полом стволе старого дербя, куда свет попадал из верха ствола, что насквозь прогнил и по какой-то причине его оболочка продолжала стоять, став для отрока замечательным убежищем.

— Ищите его, — рыскали взрослые, пробегая неподалеку от старого дербя, — он не мог скрыться далеко.

За воровство отрубали руки в Хромном городе. Собственно, мало где на севере вообще хоть какое-либо преступление оставляли безнаказанным, а Хромный город, он же территория прогресса и в нём — зеваки-патриоты твердили как один — наше будущее.

Так и случилось, что ещё когда Юдж был вынужден покинуть территории Карулукан, то решил укрыться в гористых местностях Арбирея — надела наименее влиятельной семьи на Севере, хаба-рахом которого был Самоктарт Завуил Арбирей — дукэс династии, жадно удерживающий от своих потомков титул. Было ли это правдой или нет — сложно было сказать, но по крайней мере так о нем отзывались в кругах торговцев.

Ходила молва, что Самоктарт был четвёртым сыном Купа Превосходного — дукэса всех северян. И еще в те времена, а было это далеко в эпоху Человека, среди всех лучших земель, батюшка выдал ему выбирать земли между Пустошью на западе, где и по сей момент не живёт ни одного поселения, и Горными землями в центре. В тот же самый момент остальным своим отпрыскам он раздал владения в плодородных землях своего надела, а первенцу Карулу — и вовсе отдал целый надел — полуостровные земли — идеальное положение для господства во Внутреннем океане. Да и старшей дочери, которая была, вообще-то младше даже Самоктарта, не поскупился, а передал Подводные Земли, названные теперь наделом Лим-Квиноу в честь дочурки Квин, дословно «Земли потопленные для Квин».

— Стоит ли отдельно упоминать о тайных обидах и недоговорённостях, что разрослись в этой семье? — рассказывала какая-то старушка нуаретом у костра, куда собирались многие бродяги, погреться, куда и пришел Юдж когда только-только прибыл в Хромный город, и еще не знал ничего о местных установлениях. — Гордый Самоктарт выбрал своей долей горные земли, ныне известные как земли Арбирея. Однако эти владения превратились в неприступную баррикаду между состоятельным старшим братом на западе и не менее богатой младшей сестрой на востоке. Собы словно воздвигли горный хребет не только как физическую преграду, но и как политическое разделение. Арбирей избегал лишних торговых связей с роднёй, предпочитая выращивать собственные культуры. За самым необходимым он обращался к купцам, прибывавшим из отцовских портов ещё при правлении дукэса Купа.

Чтобы долго не вдаваться в политические интриги, а задеть только особо важные детали повести, которые и приведут нас к особенностям жизни мальчика с алыми прядями, важно лишь упомянуть самобытность арбирейцев и их противостояние потомкам Карула, выраженное в своем остром патриотизме.

Гордость арбирейцев, выработавшаяся у них через поколения как защитный механизм от хвастовства карулуканцев с их «замечательными рыцарскими доблестями», двигала всей эволюцией этого народца. Небрежными силуэтами и мощными мышцами казались их мужчины: большебородые, не стриженные, крепкие добытчики пропитания в скалистых аграрных фермах — а это отдельное искусство, пришедшее именно из их отраслей. Их женщины были такими же крупными, с увесистыми костями, и основательными фигурами, круглолицые — чистые блондинки с чуть ли не полностью пожелтевшими глазами, собственно последнее относится и к мужскому населению, за редким исключением, что все же прямые потомки Арбирея имели тёмно-русый окрас волос.

Карулуканцы же больше чем за тысячу соб разрослись в крупнейший по численности надел, и уже включали в себя владения вторые и третьи, разделив власть среди разных кланов и родов, чего конечно же не было в беспорядочных горных землях Арбирея, если не считать его столицу — Хромного города.

У карулуканцев во всем был порядок и дисциплина. Их доблесть, генетика, а то и климат соткал их отличительные черты лица: серебристые волосы, переливающиеся шёлком на солнечном свете, такие же, как и у арбирейцев глаза — характерные янтарно-жёлтые. Чистая кожа, совершенно не подверженная пятнам или родинкам, чего уж о веснушках и прочих кожных пороках говорить. Тела им достались утончённые — как у дукэса с его женою, так и у прочих потомков: высокие, жилистые, не хлипкие, а скорее лёгкие — легче арбирейских, гибкие, готовые к манёвру в любой момент.

Когда пришло разделение мира на фракции, среди этой семьи и их ветвей находилось наименьшее количество материалистов. Королевскими книгочеями подмечается, что это произошло благодаря консервативному учению Карула и его семьи. Но, как бы то ни было, практически все доверенные Карула остались монархами, и не утратили титула при Фракционном Решении. А потому указом Королевского Совета от 1753 с. было постановлено решение о миграции материалистов из перенаселённых семей — в их владения.

С тех пор минуло достаточно много времени для того, чтобы монархи Арбирея и Карулукана помирились, чего конечно же не скажешь о материалистах этих двух наделах, замерзших в прострации обид.

Юдж скитался по землям Арбирея, цепляясь за жизнь, как мог.

Эти земли, хоть и не были для него домом, хотя бы не плевали ему в лицо за цвет волос. В Карулукан алый оттенок считался дурным знаком — символом проклятия, позором рода. Его не просто изгнали, его выкинули, как бесполезного пса, который больше не нужен хозяевам.

Но здесь, среди арбирейцев, никто не смотрел на него, как на ошибку, сошедшую на землю. Здесь никому не было дела до цвета его волос — важнее были руки, способные работать, и спина, не сгибающаяся под грузом тяжести.

Только вот Юдж был ещё слишком мал, чтобы его взяли в работники. Ему было десять соб — не то дитя, не то уже юноша. Люди, к которым он обращался, качали головами, закрывали перед ним двери или просто отмахивались. «Приходи, когда подрастёшь». «Нам нужен кто-то посильнее». «Мы не берём бродяг».

И он остался один.

Он пытался жить честно — воровство всегда казалось ему чем-то низким. Но сколько бы он ни искал способ заработать, сколько бы ни умолял о случайной подработке — никто не хотел связываться с оборванцем без рода и племени. А если кто и соглашался принять его на работу, то только под высокие вложения, которых, разумеется, у него не было.

Вместе с попутчиками ему кое как удалось пересечь границу наделов, и попасть в пределы владения Самоктарта, только вот что делать дальше — он не знал. И совсем забыл об этом позаботиться заранее.

А потом пришёл голод.

Первый раз он украл, после того как пять солнечных смен питался только водой. Он нашёл груду овощей на рынке и успел стянуть горсть картошки, пока торговец спорил с покупателем. Его поймали. Избили. Выкинули на улицу и в следующий раз пообещали отрубить руку, как и велено уставом.

Но в следующий раз он был осторожнее.

Так и пошло. Он крал не ради наживы, не ради того, чтобы стать каким-то уличным королём — он крал, потому что иначе просто умер бы.

Он знал, что рано или поздно его схватят. И если это случится в Хромном городе, от него останутся только воспоминания.

Поэтому он всегда убегал.

Сегодня он сорвал апельсин с прилавка и рванул со всех ног. Двадцать градусов бега, двадцать градусов страха, когда преследователи уже, казалось, дышали в спину. Но он сумел оторваться.

Теперь он сидел в дупле старого дерева, задыхаясь, вслушиваясь в лунние звуки. Сердце колотилось в груди, в голове шумело от усталости, но никто не знал об убежище. Мало кто из городских выходил за пределы полей вокруг города. Только разве что дровосеки тут ориентировались, но и те еще не заходили так глубоко в лес, чтобы опознать старый дербь и придать его секреты огласке.

Юдж вытащил апельсин из-за пазухи, сжал его в пальцах. Пускай мир ненавидит его, пускай он никому не нужен, сейчас у него есть хотя бы этот апельсин.

Он сидел, съёжившись, в глубине старого дербя, прислонившись спиной к сырой древесине. Внутри было темно и душно, но этот воздух, пахнущий гнилью и сыростью, был лучше, чем свежий ветер снаружи, наполненный опасностью. Там, за пределами его укрытия, были люди, которые хотели его поймать, здесь же — было безопасно.

Он разжал пальцы, которые до боли сжимали апельсин. Кожура под его хваткой чуть треснула, выпустив терпкий цитрусовый аромат. Победа. Пусть незначительная, но своя.

Дербь был огромным, древним, словно пережил тысячу соб бурь и снегопадов. Вся его внутренняя часть давно прогнила, оставив полое пространство, куда можно было забраться только сверху, спустившись по шероховатым, изъеденным временем, стенам. Это укрытие было почти идеальным.

Юдж уже собирался расслабиться, но вдруг почувствовал нечто странное. Не звук, не движение — ощущение присутствия.

Сначала он подумал, что ему показалось. Он ведь был здесь один. Когда он лез сюда, никто за ним не следовал, да и как вообще кто-то мог бы?

Но стоило его глазам привыкнуть к темноте, как он заметил её. Чуть в стороне, на скрюченной древесине, будто на ложементе из самого ствола, лежала девушка. Юдж вздрогнул, судорожно втянув воздух. Она спала.

Он не мог понять, как она тут оказалась. Он только что осматривал убежище и точно знал, что оно пустовало. Никто не мог бы войти сюда незамеченным, ведь вход был только сверху. Взгляд скользнул туда, к круглой луне, и в то же время названное светило начало выплывать из-за границы дерева, из-за стенок ствола его убежища, двигаясь как бы все ближе к центру, пока не замерло в его пределах, залив все дупло изнутри серебряным светом.

Теперь, когда глаза Юджа привыкли к полумраку, он мог разглядеть незнакомку яснее. Но чем дольше он смотрел, тем труднее становилось дышать. Не от страха, что за ним вот-вот придут, какой был раньше. Не от той банальной тревоги, что грызёт уличного воришку при каждой краже. Нет, это было что-то совсем иное — чувство древнее, будто бы он стал свидетелем тайны, которой не должен был видеть.

То, что поднималось внутри него, не укладывалось в простые слова. Это было сродни тому молчаливому трепету, что овладевает нэфэшем в присутствии святыни; тому замиранию сердца, когда в тумане вдруг возникает нечто — слишком прекрасное, слишком правильное, чтобы быть частью обыденного мира. В присутствии этой незнакомки он ощущал не себя — а мерцание чего-то большего, почти коснувшегося его, почти признанного… почти утратившего его навсегда.

И если назвать это страхом, то лишь в его высшей форме — как страх пасть на колени перед звёздным сводом, услышав в нём отголосок собственной судьбы.

Белые волосы незнакомки разметались по шероховатой древесине, отливая слабым серебристым свечением в лунном свете. Её кожа была бледной, почти прозрачной, будто хрупкий фарфор, а дыхание — ровным и глубоким, безмятежным, словно этот полусгнивший ствол был для неё королевской ложей. Юдж застыл, не сводя с неё глаз. Она не выглядела ни нищенкой, ни скиталицей, но и благородство её облика было каким-то… не человеческим, а архильским.

Было в этом мгновении что-то прекрасное и изысканное. Конечно же и лицо ее обладало хрупкими чертами. Разглядывая его Юдж прикинул, сколько же соб может быть этой леди, и как долго ему предстоит расти, чтобы предложить руку и сердце подобной особе. Мысли как бы путались, а сердце замирало.

Еще долго после этого, Юдж и сам не сможет себе признаться в том, что ему показалось, будто какая-то тётка, кой была для него эта незнакомка, произвела на него столь обворожительное впечатление.

Ему казалось, что, если он зашевелится, этот образ рассыплется, как сон. Но он не мог просто сидеть и молчать, гордость или собственничество снедали его изнутри, и он взорвался:

— Ты кто?! — голос его прозвучал грубо, резче, чем он хотел.

Девушка пошевелилась. Не резко, не испуганно, а медленно, как будто её будили не слова, а сам воздух, насыщенный чужим присутствием. Её бледные веки дрогнули, и в следующую секунду показались глаза. Красные. Не тёмные, не рубиновые, а яркие, словно раскалённый уголь. Она моргнула, посмотрела на него, будто на что-то совершенно естественное, а потом… просто закрыла глаза снова, как будто он не имел значения.

Юдж почувствовал, как внутри вскипает злость.

— Я спросил, кто ты!

Она снова не ответила сразу, лишь глубоко вдохнула, перевернулась на бок и только потом заговорила.

— Ты мог бы быть тише?

Юдж задохнулся от возмущения. Он только что нашёл в своём убежище незнакомку, а она говорит с ним, как будто это он тут посторонний?!

— Как ты сюда попала?!

Она снова моргнула, как будто его вопрос был неважен.

— Я здесь сплю, — сказала она просто. — Ты же сам пригласил… Забыл уже? — сказала она, как будто что-то поняла, а после взглянула наверх, на звезды, на полную луну, что виднелась из вершины их укрытия. — Ну да… — не нарочно обронила она и по ее щеке прокатилась скупая слезинка, которой Юдж не поверил.

— Я?! — удивился он. — Ложь.

— Не важно. Разреши мне тут поспать до зарена.

Она не шутила, а по всей видимости действительно только что проснулась и могла быть и вовсе не в своем уме.

Юдж сжал кулаки.

— Я был здесь один! Я бы заметил тебя!

Она медленно поднялась, опершись локтем о внутреннюю стенку ствола.

— Ты прав, — сказала она.

— Тогда как?!

Она задумалась, глядя на него так, словно решала, стоит ли вообще отвечать.

— Это не важно.

— Важно! — взорвался он.

Она пристально посмотрела на него. Юдж почувствовал странный холодок, но не от страха, а от непонимания. К тому же он чувствовал, что незнакомка не врала и это только усугубляло раздражающую его таинственность.

Он замер, пытаясь осмыслить её слова. Она слегка склонила голову.

— Ты не узнаёшь меня, — сказала незнакомка, но не удивлённо, а будто просто констатируя факт.

Юдж напрягся.

— Я никогда тебя не видел.

Она кивнула, не споря.

— Ну да… — отстранилась она вновь.

Эта фраза резанула его, как нож.

— Что ты несёшь?!

Незнакомка снова не ответила, а потом… просто легла обратно, как будто разговор был окончен, как будто он не был важен, как будто она знала, что Юдж всё равно останется с ней до зарена, и там уже они всё порешат.

Юдж не мог поверить своим глазам, но злость, что горела в груди, медленно угасала, сменяясь растерянностью. Он должен был уйти, но не мог. Незнакомка лежала спокойно, не обращая на него внимания, дыша ровно, безмятежно. Наверное, он слишком долго был один, слишком долго спал в холоде, одиноко, в страхе, а потому даже и представить не мог, как поступить, когда теперь кто-то ещё находился здесь. Всё это вынудило его осторожно отодвинуться, и сесть у стены, не сводя с неё глаз.

Сидел он долго, настороженно наблюдая за незваной гостьей, а та непринужденно спала, её дыхание было ровным. Юдж следил, следил, пока сам не почувствовал тяжесть в веках, пока сам не закрыл глаза. И не заметил, как провалился в сон, и как потом резко проснулся. Да так резко, как будто его кто-то толкнул в грудь. В голове вдруг гулко застучала догоняющая усталость.

Он моргнул, не сразу вспомнив, где находится, но затем всё стало на свои места: сырой, гнилой запах древесины, слабый лунный свет, пробивающийся через щель вверху дупла, и он сам, свернувшийся в углу, прижимаясь спиной к стене старого дерева.

Он сделал медленный вдох, не сразу заметив, что рядом, совсем неподалёку, кто-то есть.

В нескольких шагах от него сидела та самая девушка. Она уже не спала, но и не выглядела только что проснувшейся. Её глаза, красные и спокойные, наблюдали за ним, будто она ожидала, когда он сам придёт в себя.

Тогда Юдж впервые по-настоящему взглянул на неё. Незнакомка сидела на корнях старого дерева — не на мху, не на ткани, а прямо на гнилом переплетении древесных жил, мокрых от росы. И всё же её одежда оставалась непостижимо чистой. Белоснежная, без единого пятна, она не просто выбивалась из серой лесной палитры — она будто отвергала саму возможность запачкаться.

Платье было не роскошным, не отсылающим к монаршему родословию — но и не простым, как у странствующих материалистов. Его ткань напоминала ткань церемониального покрова, но сшитая по форме, удобной для движения: свободная, но со спрятанным поясом, рукава заужены у кистей и стянуты тонкой серебряной нитью. Сама ткань переливалась на свету, как бывает с тонким льном, освещённым первыми лучами зарена.

На вороте — вышивка: белая по белому, едва различимая, только если приглядеться. Символы были не знакомыми для Юджа, но чувствовались — как дыхание старого языка, забытых эпох. На груди — лёгкий кулон, серебряная цепь, с красным камнем в форме распустившегося цветка лукии.

Её волосы не были уложены, но и не были растрепанны. Прямые, седые, с лёгким голубым отливом у корней — но это, наверное, заслуга освящения. Ни венца, ни заколок — только одна тонкая лента на затылке, перевязанная в тугой узел. Лицо было бледным, но не болезненно — бледность не от слабости, а от света, будто она долго жила среди туманов и дождей.

А глаза…

Глаза были нежными, как у людей, что говорят мягко и без гнева, но в глубине — что-то прячут. Не страх, не жалость. Ожидание. Словно бы она смотрела на Юджа не в первый раз, и словно бы знала, что он скажет, ещё до того, как тот откроет рот.

— Ты не спала? — он сам не понял, зачем спросил это.

— Немного, — ответила она, голос её был ровным. Очевидно, вся эта странность в ее глазах выглядела не иначе как привычная закономерность.

Юдж стиснул зубы. Он не знал, как себя с ней вести. Она не казалась ему опасной, но в ней было нечто, что заставляло настораживаться. Взгляд, спокойствие, отсутствие какой-либо реакции на его недоверие. Как будто она здесь не просто так. Как будто она знала больше, чем говорила.

Он медленно сел, вытянув ноги.

— Уже скоро солнце встанет, — пробормотал он, взглянув вверх, туда, где круглое отверстие на вершине дупла отсекало кусок звездного неба.

— Да, — спокойно подтвердила она.

Он не ответил, но чувство тревоги не оставляло его. Что-то в этой тишине было неправильным.

— А расскажи подробнее, что ты там натворил, а? — заговорила она первой.

Юдж резко повернулся к ней.

— Что? — замялся он, и сразу же опомнился. — Нет.

— Всё уже утихло. Никто не ищет тебя.

— Ты не знаешь.

— Просто интересно, ради чего я заступилась… Вернее я знаю ради чего, — она чуть стыдливо покосилась на него, — но вот ради любопытства, давно ты уже крадешь?

Он снова стиснул зубы. Она знает. При первой же выдавшейся ему возможности надо будет удирать из этого места — Тут больше небезопасно.

— Если я выйду — меня поймают. Если останусь тут — ты же сдашь меня позарену, не так ли?

— Я тебя не сдам.

Говоря это, девушка казалась чуть разочарованной, но и тогда старалась поддерживать доблестную улыбку. Только вот ее выдавали брови, сомкнувшиеся домиком… Что-то в репликах Юджа ее обидело.

Незнакомка отогнала ненужные мысли и азартно бросила мальчику вызов.

— Но вот если ты так и останешься тут, то я буду называть тебя крысой в норе.

Юдж почувствовал, как в груди разгорается раздражение.

— Я не крыса!

Она усмехнулась — что-то тут ее забавляло.

— Тогда выйди.

Он сжал кулаки. Она его дразнит? Издевается? Или просто испытывает? В ней не было ни капли насмешки, только уверенность, доводящая до бешенства.

— Ты что, специально меня злишь?

— Нет.

— Тогда отстань.

— Прости. Все, больше я не мешаю тебе, — сказала она, словно бы отмахнулась от него, и точно совсем нисколечко не поменяв своего мнения. После чего принялась занимать удобную позу для сна, будто напрочь игнорируя собеседника, ведь сколько ей там оставалось покемарить — все же хотелось выспаться перед долгой дорогой, а пацан был — и нет — по крайней мере такой анализ самому Юджу казался достоверным.

И вот он совсем не мог понять, как она это делает. Как умудряется давить на него, даже не меняя выражения лица. Он чувствовал, что его злость разрастается, что он вот-вот сорвётся, и стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Оставь меня в покое! — вдогонку крикнул он ей, прежде чем та улеглась.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась она.

Он уже приготовился к спору, но она просто отвела взгляд, как будто её уже не волновал его ответ. И это злило ещё больше.

Она легла на другой бок, отвернувшись от него, и совсем скоро Юдж услышит легенькое сопение. Незнакомка вновь уснула. Её белые волосы плавно мерцали в слабом свете, пробивавшемся сквозь отверстие в верхней части ствола. Казалось, будто сама луна оставила в её прядях свои отблески.

Юдж не хотел её будить, да и оставаться здесь больше было нельзя. Он осторожно приподнялся, нащупал внутреннюю поверхность полого ствола и начал карабкаться вверх. Дерево было старым, гнилым, но ещё крепким, и он с лёгкостью нашёл зацепки, чтобы подтянуться выше.

Заренний воздух был холодным, чистым, наполненный влажным ароматом сосен, смолы и далёкого дыма. Вдали, словно выросший из самой горной породы, возвышался Хромный город — грандиозный и мрачный, как если бы сама скала пожелала стать большим муравейником. Его ступенчатые террасы прорезали склон, деля на отдельные сегменты горизонтальными сечениями. Они, точно выдолбленные веками рёбра каменного зверя, поднимались всё выше — туда, где вершины уже переставали быть частью пейзажа, и начинали служить пьедесталом для монаршего дворца.

Фундамент города был не просто выстроен на горе — он срастался с ней, становясь её продолжением, а может, и её новой сущностью. Скала, некогда ровная, теперь казалась изъеденной кирками и монаршими силами, выдолбленной, вытесанной под опору для бесчисленных стен и колонн, что образовывали тело этого каменного хищника. А над всеми уровнями — над окнами, куполами, дымными трубами и башнями — высился дворец хаба-раха, вознесённый за пределы досягаемого. Он не покорял природу — а скорее венчал её, словно сама гора была для него пьедесталом.

Можно было различить двенадцать отдельных террас, и чем ниже они находились, тем крупнее были. Их стены переливались стальным блеском, но не из-за металла — на их поверхности мягко светились лисгоры монархов: очертания древних надписей, впитанных в камень, дерево, и даже парящие на ветру, словно оживлённые лийцуром — личное был энергией, пульсирующей, как кровь Гармонии и встречался сплошь и рядом в монарших домах, городах, и поселениях. Эти символы не просто украшали стены — они питали механизмы, что двигали город изнутри, придавая ритм его дыханию, силу его мускулам. От массивных ворот доносился тягучий ритм — гулкий, щёлкающий, вибрирующий, словно сердце, бьющееся в недрах цикличного существа.

А здесь, в предместьях, за пыльными дорогами, между заржавелыми вывесками и первыми палатками, уже шла своя жизнь. Рынок, вытянутый вдоль дороги умощенной тротуарной плиткой, начинал просыпаться. И здесь были не только арбирейцы.

Среди них толкались приезжие — карулуканские купцы, купцы из ВЦО — зорцы с узким разрезом глаз, охотники из дальних земель, караванщики. Но большинство всё же составляли местные — высокие, широкоплечие люди с густыми бородами и жёлто-янтарными глазами, на плечах у них тяжёлые меховые накидки, а на руках — огрубевшие от работы пальцы.

Они не были злыми, но жили по чести. А по чести — за воровство следует наказание. Юдж пригнулся, глядя на них сверху вниз. Он уже чувствовал тревогу. Что-то было не так. Возможно, он бы и успел уйти, если бы не голос.

— Эй!

Юдж вздрогнул. Голос был знакомым. Он обернулся и замер. Торговец с апельсинами.

Рыжебородый здоровяк стоял у своего прилавка, и в его руке уже была приподнята длинная палка — не копьё, но что-то, что можно метнуть, если цель решит удирать.

— Это он! Это тот вор!

Юдж почувствовал, как внутри всё обрывается. Мгновенно все головы повернулись к нему.

Кто-то нахмурился. Кто-то бросил работу и встал, всматриваясь. Кто-то передал информацию дальше, и уже через секунду она докатилась до конца площади. Толпа собиралась.

— Опять этот мальчишка!

— Да сколько можно?!

— Взять его!

Юдж застыл, как дичь под взглядом хищника.

Сердце колотилось в ушах. Он знал, что если сейчас не уйдёт, то второго шанса не будет, поэтому развернулся и рванул назад, обратно к дербю, в укрытие, обратно в спасительную тень леса, и уже мысленно даже успел пожалеть, что покинул его с зарена, как вдруг его резко дёрнуло назад. Он не сразу осознал, что именно произошло, но почувствовал, как чья-то рука сжала его запястье.

— Отпусти! — его голос был хриплым, напряжённым, почти животным.

Он рванулся, дёргая руку, но пальцы, сжимавшие его, не ослабли. Перед ним стояла она. Та самая незнакомка. Бледная, будто высеченная из белого мрамора, с алыми глазами, светящимися в зареннем полумраке. Она не выглядела испуганной или обеспокоенной.

— Отпусти меня! — Юдж дёрнулся снова.

— Не бойся.

Она не повысила голос, но в нем была твёрдость, которая выбивалась из привычного ему мира. Он не понимал. Почему? Зачем она это делает? Толпа уже двигалась к ним.

— Ты… Ты это подстроила?!

Юдж выдохнул эти слова, сам не веря в них. Но она не ответила сразу. Она просто смотрела на него.

— Ты такой странный, — сказала она с неподдельным интересом.

Кто еще тут странный, — пронеслось у Юджа в голове, и он уже было понадеялся, что эта тётка ослабила хватку, но вот раз, еще раз попытался вырваться из ее руки — все бестолку. Тогда он принялся колотить ее руку второй, чтобы она разжала кисть.

— Отпусти! Тупая альбиноска!

Он всё ещё пытался вырваться, но ее рука даже не дрожала. Тогда он впился в нее зубами.

— Я не причиню тебе вреда, — тихо сказала она, не пытаясь вырвать кисть из пасти мальчишки.

Юдж со всей своей щенячьей искренностью — что только ему и оставалось теперь — взглянул на нее.

— Тогда зачем?! Они меня убьют!

— Тебя убьют… — как-то странно посмаковала она и замотала головой. — Не убьют.

Она отвлеклась от своей прострации, в которую столь судорожно погружали ее происходящие события, прочистила горло и подняла взгляд. Толпа уже почти подошла. Незнакомка сделала шаг вперёд, к ним на встречу.

Юдж на секунду потерялся. Всё вокруг сжималось, будто воздух стал тяжёлым, гнетущим, неподвижным. Толпа. Незнакомка. Страх. Неизвестность. А затем она разжала его запястье, но не для того, чтобы он убежал. Сделала еще один шаг вперёд, приглашая его за собой, развернулась к толпе, и произнесла слова, которые изменили всё:

— Я — Софи Масахи Лим-Квиноу, дочь хаба-раха Лим-Квиноу, Надбора Дадовта Лим-Квиноу.

Воздух замер.

Юдж почувствовал, как его сердце рухнуло в пустоту. Толпа остановилась. Кто-то уже собирался схватить его, но рука замерла в воздухе. Кто-то тихо выдохнул, будто пытаясь осознать услышанное. Альбиноска смотрела на них прямо, без страха, без колебаний.

— И я беру ответственность за этого мальчика, — завершила она.

Мир застыл в тишине.

Гул человеческих голосов, ещё секунду назад сливавшийся в сердитый рой обвинений, вдруг стих, будто кто-то перекрыл поток слов одним взмахом руки. Масахи стояла прямо, не дрогнув.

Толпа, которая только что готова была разорвать воришку, теперь замерла в раздумьях, как будто перед ними разложили партию шим-шима, и они пытаются разгадать стратегию противника. Кто-то пытался осмыслить услышанное. Кто-то обменивался быстрыми взглядами, проверяя, не ослышался ли. Некоторые не верили сразу, и перекидывались чем-то вроде:

— Она монарх?

— Неужели!

— Ложь! — выкрикнул кто-то. — Монархи не вмешиваются в дела простых воров!

— Если она действительно дочь хаба-раха, пусть докажет это!

— Это подстроено! Она его сообщница!

Но никто не спешил подойти ближе.

В сознании арбирейцев королевская кровь значила слишком многое. Даже если они сомневались, они не могли просто так броситься на ту, кто заявила себя наследницей Надбора Лим-Квиноу.

Юдж видел в их взглядах страх. Не перед ней, перед возможными последствиями. Но были и другие, те кто не хотел отпустить ситуацию просто так.

— Вы говорите, что берёте ответственность? — раздался голос рыжебородого торговца, того самого, у которого Юдж украл апельсин. — Что это значит?

Он щурился, разглядывая её, словно пытаясь увидеть ложь.

— Это значит, что любой, кто пострадал от действий этого мальчика, получит возмещение, — Масахи спокойно скрестила руки. — И в десятикратном размере.

Толпа ожила шепотом. Юдж не мог поверить в услышанное.

— Ты… — он повернулся к ней, но в этот момент торговец шагнул вперёд.

— Ты правда дочь хаба-раха?

— Да.

— Ты понимаешь, о чём говоришь?

— Я не бросаю слов на ветер.

Её голос был ровным, уверенным, лишённым тени сомнения.

Толпа гудела, но уже не с таким ожесточением. Теперь это был не слепой гнев, а сомнение, замешательство. Юдж почувствовал себя странно, несмотря на то что должен был быть рад. Внутри всё сжалось, он больше не понимал, что будет дальше.

В воздухе ещё оставалась напряжённость, но толпа больше не была толпой охотников, она превратилась в зрителей, наблюдающих за странной, почти нелепой развязкой.

Масахи не спешила. Она развязала мешочек, висевший на её поясе, и достала оттуда горсть серебряных монет. Они мерцали в зареннем свете, чеканка была чёткой, на каждой с одной стороны сиял герб Лим-Квиноу, изображение лукии пробивающейся из земли, а с другой — знаки Гармонии.

Она спокойно протянула деньги первому торговцу, который уже поторопился протянуть руку, опасаясь что та вот-вот и передумает. Монеты звякнули, падая в его ладонь. Этот звук был не просто металлом о металл. Это был звук сделки, заключённой под молчаливым взглядом десятков глаз. Торговец на секунду задержал взгляд на серебре, провёл большим пальцем по чеканке. Он не мог скрыть удовольствия, ведь в его руках было в десять раз больше, чем стоили украденные фрукты. Он одобрительно кивнул.

Следующий вышел вперёд. Так, один за другим, недовольные протягивали руки, получая компенсацию. Никто не возражал, никто больше не пытался обвинять никого — серебро делало свою работу лучше, любых извинений.

Наконец, последний торговец принял свою горсть монет. Он повертел их в пальцах, проверил на вес, ухмыльнулся:

— Ну, если монархи платят — значит, всё честно.

Он покачал мешочек в руке, ощущая тяжесть серебра, и удовлетворённо отошёл. Масахи гладко повернулась, делая шаг назад, и тогда Юдж наконец понял, что всё кончено. Он замер. Не потому, что боялся, а потому что ничего не понимал.

Он смотрел на неё, на её ровную осанку, бесстрастное лицо, лёгкость движений, будто всё это — обычная для неё солсмена. Она совершенно не выглядела так, как люди, которых он знал. Она не казалась взволнованной. Она не торжествовала. Она не вела себя как человек, который только что спас его от смерти. Её позвоночник был выпрямлен с монаршим величием, но она не играла роль монархини, а была ею. Юдж почувствовал комок в горле.

Зачем? Зачем она это сделала? Он не просил её. Он не знал её. И тем более, она не знала его.

Он сжимал кулаки, пытаясь придумать слова, но они не приходили.

Незнакомка спокойно посмотрела на него.

— Ну? — наконец сказала она, склонив голову вбок. Юдж моргнул. — Чего ты ждёшь?

Он не знал, что ответить. Именно в этот момент он понял, что его жизнь в эту секунду изменилась.

Толпа рассеялась, торговцы, получив свои деньги, уже не обращали на него внимания. Они снова занялись своими делами, обсуждая новые поставки, оценивая меха и взвешивая связки овощей. Но что-то в воздухе изменилось. Юдж всё ещё чувствовал на себе взгляды, но теперь это были не взгляды охотников, а нечто другое. Теперь люди пытались понять, что же за странный мальчишка стоит рядом с монархиней Лим-Квиноу. Но только вот он сам не понимал, что делает здесь. Он должен был бежать. Но не бежал.

— Идём.

Голос Масахи был спокойным, и в нём было что-то… необъяснимое.

Она шагнула вперёд, направляясь к центру города, и Юдж, сам не осознавая почему, последовал за ней.

Путь вёл к главным воротам Хромного города. Их окружали массивные металлические створки, на которых переливались узоры лисгора, механизмы вращались с мерным гулом, будто сам город был живым существом, неспешно пробуждающимся к зенитному движению.

Стражники пропустили Масахи за стены без лишних вопросов, их лица вообще не выказали никакого вопроса при виде ее элегантного образа: таких надо пропускать согласно выданному им кодексу. Юдж застыл, но никто даже не спросил его имени, для стражи одного взгляда на Масахи было достаточно, чтобы понять, что и этот оборванец с ней. Хотя в сути своей пройти в город могли и оборванцы, чего нельзя сказать о верхних уровнях города. Юдж прошёл внутрь и его дыхание сбилось. Перед ним распахнулся новый мир.

Хромный город устремлялся вверх, в небо, террасами, врезанными в скалы, со множеством мостов, проходов и механических подъемников.

Первые уровни — площади ремесленников. Воздух здесь был густ от жара: тянуло расплавленным металлом, копотью древесного угля и тяжёлым маслом, которым смазывают механизмы. Повсюду искрили кузнечные молоты, дымились гончарные печи, а торговцы обсуждали цены на руду и меха.

Второй уровень — городские кварталы, сплетённые из плотных, массивных зданий с высокими башнями, увитых стальными трубами, по которым перекатывались коммуникации: потоки воды, пара, газа которыми арбирейцы пользовались в обыденной жизни.

Третий уровень — верхний город, где стояли главные библиотеки, академии и обсерватории. Здесь арбирейцы учили молодёжь и исследовали древние знания.

Вершина — дворец хаба-раха Арбирея, стоящий на самом краю скального уступа, огромный, величественный, обвитый перекрытиями механизмов, питающихся силой лийцура.

Они были на первом, нижнем уровне, не спеша, прогуливались по триумфальным лестницам, что связывали все террасы между собой. Внимание Юджа было приковано к пейзажу, раскрывающемуся внизу. Он никогда прежде не видел город с такой высоты. Он привык смотреть вверх, но смотреть вниз — было чем-то новым. Они поднимались по триумфальной лестнице, с которой открывался прекрасный вид на нижние слои города; прошли дальше, поднимаясь по металлическому мосту, перекинутому между двумя массивными башнями. Ветер дул в лицо, наполняя лёгкие чистым, морозным воздухом. Внизу, в тени первой террасы, раскинулись земли Арбирея — лесные чащи, хребты, дороги, уходящие в долины. Юдж распахнул глаза.

— Ты что, первый раз сюда поднимаешься? — усмехнулась Масахи, бросив на него испытующий взгляд.

— Я обожаю смотреть на людей сверху, — вдруг выпалил Юдж, открываясь перед ней как наизнанку.

Он и сам не понял, что послужило ему для такой искренности, однако чувствовал позыв, манящий его сблизиться с этой незнакомкой, ведь, казалось, она уже давным-давно сблизилась с ним.

— Ты можешь смотреть сколько угодно, но…

Масахи говорила спокойно, глядя на горизонт, но какая-то дрожь в голосе выдавала ее замешательство.

— Но? — нахмурился Юдж.

— Но не нужно… — осеклась монархиня. — Будь осторожен, ладно?

— Зачем?

— Высота губит людей так, что даже Амелех, не способен их потом восстановить.

— Это что, какая-то монаршая мудрость? — бросил Юдж.

— Нет. Просто… предостережение.

Он не понимал.

— Предостережение от чего?

Масахи отвела взгляд от пейзажа и посмотрела на него.

— От самого себя.

Юдж сжал кулаки.

— Ты говоришь загадками.

— Поймешь, когда вырастешь.

Она отвернулась и рассмеялась — смущенно, легко, будто сама осознала нелепость своих слов.

Юдж шёл рядом с ней, но уже не мог чувствовать себя прежним. После того, как она рассмеялась, внутри него что-то перевернулось.

Предостережение от самого себя?

Эти слова застряли в его голове, раздражая, вызывая странное ощущение беспокойства. Они воспользовались подъемником чтобы забраться на десятую террасу, и, к удивлению, Юджа он теперь стоял у порога в ресторан, не решаясь ступить на красный бархатный коврик своими грязными, оборванными тапками, перевязанными запачканными тканями в целях утепления.

— Чего ты ждешь? — окликнула его Масахи, приглашая взять ее за руку.

Юдж фыркнул, задрал нос и молча прошел мимо нее.

Ресторанчик, оказался не самым людным, но определённо респектабельным — с балконами, что смотрели прямо на северные пики, со столами, вырезанными из древесины эденги, и с мягкими покрывалами, которыми были обиты скамьи. Официанты ходили бесшумно, в формах без пуговиц, с вышивкой на груди — тот самый символ третьего уровня, где находились академии и старейшие обсерватории. Всё здесь напоминало о сосредоточенности и тишине, даже тон, на котором говорили за соседними столами, был какой-то особый — сдержанный, учтивый, будто все вокруг принадлежали к знати не по титулу, а по привычке.

Масахи сказала что-то шепотом на входе одному из сопровождающих, и тот тут же отвёл им место у окна, где был лучший обзор и меньше всего сквозняков. Юдж, не привыкший к таким привилегиям, сначала всё осматривал с настороженной подозрительностью, а потом стал отогреваться. Она велела ему ждать здесь, ничего не трогать, не болтать и не удирать, а главное — не врать, если кто-то вздумает спрашивать, кто он.

— Мне нужно на встречу во дворец, — коротко бросила она, поправляя перчатку. — А тебя, малыш, туда всё равно не пустят. Так что побудь здесь. Закажи что-нибудь. Я вернусь, как только смогу.

Она не поцеловала его в макушку, не провела по щеке — как, почему-то рисовал у себя в голове Юдж, а просто ушла, растворилась в городских переходах, оставив за собой лёгкий аромат леса.

Юдж долго сидел один. Сначала ерзал: положил локти на стол, потом убрал, посмотрел в окно — там шли облака, и солнце не решалось пробиться сквозь них. Он всё ждал. Еда стояла на столе давно — по просьбе Масахи подали пирог с птичьим мясом и что-то вроде густого настоя с кореньями. Он не трогал. Сначала — из упрямства, потом — потому что уж слишком всё это было чужим.

От скуки он уже начал ходить из стороны в сторону, сначала только возле своего столика, а затем и вовсе стал пересчитывать плитку на полу, обхаживая весь зал ресторана.

Солнце перекинулось за зенит, и Юдж сдался, принявшись за пирог.

Сначала — неуверенно, отломив крохотный уголок, словно проверяя, не засмеётся ли кто-нибудь с балкона, не схватит ли за руку — как это бывало, когда он воровал лепёшки с прилавков. Потом — второй кусочек, уже с мясом.

А потом… потом он вдруг перестал жевать. Просто замер, с полным ртом, с зажмуренными глазами, не в силах глотнуть.

Это было не просто вкусно.

Это было неправдоподобно.

Словно кто-то вложил в это тесто память о доме, которого никогда не было, и тепло рук, которых он не знал, и запах утренней кухни, где никто не кричит, а только спрашивают: «Хочешь ещё?»

Мясо было мягким и нежным, будто ту самую птицу, что лежала на тарелке, поили молоком и пели ей песни перед тем, как отправить в духовку. Тесто — рассыпчатое, чуть сладкое, с хрустящей корочкой. За каждый новый укус Юджу хотелось извиниться перед кем-то, за то, что он не сможет остановиться, и за то, что в жизни не расплатится за подобное угощение.

Он ел жадно, не дыша, откусывая крупно, как зверёныш, которому впервые за долгую зиму дали еду. И вместе с первым настоящим вкусом за долгое время — пришло что-то, что он не ждал. Слёзы. Они стекали по щекам, одна за другой, горячие, унизительные, настоящие.

Он не понимал, чего в них больше: боли, благодарности или ненависти к себе за то, что позволил себе слабость.

Когда пирог закончился, он аккуратно вытер лицо рукавом и, отдышавшись, подозвал официанта.

— Ещё один, — сказал он, глядя в сторону. — Такой же. И скажите, что это тот же самый, будто я его не трогал. Этот… я просто смотрел.

Он сам не знал, зачем сказал это. Наверное, чтобы сохранить лицо перед ней.

Когда Масахи вернулась, села напротив, будто не исчезала вовсе, он уже сидел спокойно.

С пустой тарелкой перед собой — и новым, нетронутым пирогом сбоку.

— Надо же, — сказала она, глянув на еду. — Ты, оказывается, даже сдержаннее, чем я думала.

— Я не голоден, — буркнул он, не поднимая глаз.

Но в голосе — несмотря на хрипотцу, несмотря на обиду — уже не звучало прежней оторопи. Только упрямство. Только попытка спрятать ту самую благодарность, которая всё равно проступала — в том, как он держал вилку, и в том, как сидел — чуть выпрямившись.

— А теперь будешь, — отрезала она и взяла вилку.

Они ели молча, но не от неловкости — скорее от того, что каждый думал о своём. Она смотрела в окно, как будто сквозь стекло видела не облака, а то, чего ещё не случилось. Он краем глаза следил за её руками, за тем, как аккуратно она берёт кусочки, как неспешно пережёвывает, будто в каждом движении есть своя музыка.

— Ты не расскажешь, что там было? — спросил он о встрече во дворце.

— Нет, — с улыбкой сказала она, и положила приборы на тарелку. — Нам пора.

Он кивнул, не настаивая. Она заплатила, взяла плащ и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Юдж накинул свой капюшон и последовал за ней. И в тот момент, когда они ступили на лестницу, ведущую вниз, он вдруг понял, что путь обратно будет уже совсем другим.

Они спускались — с террас верхнего города, миновали академические площади, где учёные обсуждали механизмы, проходили по средним уровням, где мастера работали у горнов и гончарных кругов.

Юдж больше не смотрел по сторонам с восторгом. Теперь он думал. Почему она это сделала? Почему спасла его? Почему не просто избавила его от наказания, но ещё и провела через город, показала ему его красоту, накормила? Он не мог понять её мотивов.

Наконец, они вышли в один из боковых проходов, где шум был тише, а улица узкой. Здесь не было чужих глаз, только холодный воздух и движущиеся по каналам коммуникации, запитывающие город.

Масахи остановилась. Юдж заговорил первым.

— Ты ведь не просто так всё это устроила, да?

Она не сразу ответила.

Просто стояла, облокотившись о каменную стену, словно давая ему шанс самому додуматься.

— Как думаешь? — наконец произнесла она.

Юдж сжал зубы.

— Я не люблю, когда мной играют.

Масахи покачала головой.

— Тебя никто не заставлял идти со мной. У меня были дела, и мне не помешала бы компания…

Даже если это было правдой, оно не меняло его замешательства.

— Я мог просто уйти.

— Мог. Но ты не ушёл.

Юдж раздражённо выдохнул.

— Почему ты так уверена в себе?

— Потому что я уже знаю, что ты выберешь.

Он вздрогнул.

— Что?

Она подняла голову.

— Не сейчас. Но позже.

— Ты снова говоришь загадками.

— Потому что ты ещё не поймёшь ответа.

Юдж отвернулся, стиснув кулаки.

Он не хотел играть в эти игры. Не хотел чувствовать, что кто-то видит его насквозь.

— Ты ведь тоже когда-то чего-то не понимала, верно? — сказал он, с вызовом взглянув на неё.

Масахи улыбнулась.

— Конечно.

— И что потом?

Она вдохнула воздух, будто вспоминая далёкое прошлое.

— Пришло моё время и я поняла.

Юдж ничего не сказал.

Монархиня смотрела на него ещё несколько секунд, будто запоминая каждый его жест, каждую эмоцию а затем отвернулась.

— Пойдём. Время прощаться.

Юдж замер.

Прощаться?

Он не знал почему, но эти слова его задели. Он не хотел слышать их. Но ещё больше не хотел признавать, что они для него что-либо значат.

Масахи и Юдж шли по старой каменной дороге, что вела к внешним стенам. Ветер пронизывал их с открытых скал, его потоки поднимали вверх пыль и мелкие камни, пронося их по воздуху, словно пытались стереть границы между небом и землёй.

Хромный город остался позади и теперь они приближались к лесу.

Юдж шагал молча, его мысли путались. За последние несколько десятков градусов в его жизни случилось больше, чем за последние собы. Его должны были схватить. Но она спасла его. Его должны были судить. Но она взяла на себя его вину. Он должен был убежать. Но он всё ещё идёт рядом с ней. А теперь…

— Тут хорошее место, правда?

Её голос был спокоен, но в нём звучало что-то новое. Не обычная твёрдость. Не монаршая невозмутимость. Что-то намного глубже. Юдж остановился, огляделся. Они вышли к краю скалы. Отсюда Хромный город казался маленьким, будто игрушечным, его террасы уходили вниз, к деревьям, утопая в утреннем тумане.

Небо раскрывалось перед ними, безбрежное, яркое, чистое. Юдж замер. Что-то дрогнуло внутри. Он не знал, почему, но этот момент врезался в его сознание, как клинок в камень. Масахи смотрела вдаль.

— Ты любишь высоту?

Юдж поднял на неё взгляд. Он не знал, почему она спросила это. Но вопрос заставил его задуматься. Он всегда любил смотреть вверх. Любил смотреть с крыш. Любил чувствовать под собой пустоту, когда стоял на краю чего-то великого. Любил ощущение пространства, бесконечности, безграничности. Он не знал почему. Но знал, что это правда.

— Да.

Она медленно кивнула и улыбнулась, но в её улыбке была печаль.

— Я знаю.

Юдж почувствовал странный холод в груди.

— Ты что-то скрываешь.

Она вздохнула, переведя взгляд на горизонт.

— Ты поймёшь потом.

— Зачем ты меня спасла? — спросил он, сжимая кулаки.

— Потому что ты должен был выжить.

Юдж ощутил раздражение.

— Это не ответ.

— Но это правда.

Она не посмотрела на него, но тихо произнесла:

— Не падай.

Её голос был мягким, но в нём было что-то, что невозможно было проигнорировать. Юдж не сразу понял смысл.

— Что?

Она развернулась к нему с серьёзным взглядом.

— Не падай.

Он сморщил лоб, не понимая. Стало жутковато от всего этого монаршего предвидения.

— Ты о чём?

Она улыбнулась снова, но её улыбка была как у человека, который говорит с призраком.

— Вот смотрю я на тебя… — говорила она, словно потеряв свою учтивость и некоторую манерность, что доселе старалась удерживать на лице. — Ты не убийца, Юдж… Ты мальчик, которому нужна мать или старший брат… Ты обычный сирота, попавший в лапы голода… Так как же ты стал таким?

Юдж не знал, что сказать, челюсть его то открывалась, то закрывалась, в попытке издать хоть какой-то внятный звук. Казалось, что вопрос тот монархиня бросила сама себе, но тогда зачем было это произносить вслух, чтобы он услвшал?

— Я не… не понимаю. Я крал… Но абсолютно точно не убил никого…

— Это нормально.

— Нормально? — мальчик обомлел. — Не вижу теперь ничего нормального… Кто ты такая? Почему говоришь мне все это?

Монархиня глядела взглядом, которым смотрят в прошлое старики, когда вспоминают пережитые утраты. Так смотрят и лохеи, прошедшие боевые действия, и мужчины, потерявшие семью. Таких взглядов Юджу приходилось видывать еще в Карулукане, и у всех у них была общая переменная… Объяснимая переменная. Опыт, или утрата. Но взгляда такого на лице молодой девушки, Юдж еще никогда не видал. Он, казалось, прибавлял ее облику соб пятьдесят… Хотя, кто знает наверняка, сколько некоторым монархам соб. Одни живут сотни оборотов, другие чуть ли не ровесниками ему могут прийтись — а лица будут у всех гладкие, без старинки.

— Просто помни, что свобода не в том, чтобы быть в просторных полях, — заговорила монархиня, каким-то торжественно-печальным тоном. — Хоть ты думаешь о полях, как о свободе, на самом деле ты даже сейчас пленник. А ведь можешь идти куда взбредётся… Тут ты, наверное, спросишь: «Как же не в полях тогда?».

Масахи обронила тревожный смех, и, казалось, стала вытирать короткие слезинки с уголков глаз. К Юджу она стояла в профиль, так что он лишь по сменившемуся тону в голосе обнаружил, что что-то неладное происходит.

— А что тогда свобода? Если не простор вокруг меня? Не контроль со стороны манхига и взрослых? — вдруг спросил он, не столько понимая, о чем они вообще толкуют, сколько просто решил поиграть в эту странную игру. И быть может, только лишь потому решил поиграть, что хотел удержать Масахи подольше, ведь их прощание уже витало где-то рядом, подобно разряженному воздуху, что предвещает грозу.

Она обернулась ещё раз, бросив последний взгляд на горизонт и рассмеялась. Юдж не понимал, что в этом смешного, но её смех был искренним. Она не смеялась над ним. Она смеялась над временем, над тем, как нелепо оно складывает судьбы. Она смеялась, зная, что это прощание.

Юдж взял было воздух в лёгкие, чтобы что-то спросить, но… Она уже спускалась по тропе вниз, в гущу леса. Её фигура постепенно исчезала среди деревьев. Юдж не пошёл за ней, его дербь был в другой стороне.

Он просто остался стоять. Тогда он ещё не осознавал, что эта встреча останется с ним навсегда. Но когда-нибудь… На краю другой скалы… Он вспомнит этот момент и тогда поймёт.

Но вот вдруг она остановилась, уже сделав несколько шагов вниз по тропе, ведущей в глубь леса.

Солнце уже опускалось за горизонт, озаряя её белые волосы золотым светом. В этом нуаретнем сиянии её силуэт казался для Юджа бесконечно далёким.

Она смотрела вперёд, туда, где тянулась дорога, но что-то в её осанке изменилось. Юдж не знал, что это — грусть или облегчение. Он не мог разгадать её. Он не хотел признавать, что что-то внутри него уже ощущало потерю. Он не хотел слышать то, что она сейчас скажет. Но она всё равно сказала, чем сильно удивила.

— Я поняла… Что бы теперь ни сказала — всё будет неправильно расценено. И просторы уберёшь — будешь не свободен. Как тот лебедь, так? — она иронично улыбнулась и будто прямо сейчас что-то осмысливала, какую-то новую мысль, посетившую ее.

— Ты откуда про лебедя знаешь… — изумился Юдж, округлив глаза.

Он смотрел на нее теперь уже не то отстранившись, не то наоборот, исполненный горя и тоски по родным краям — желая подойти ближе. Она лишь улыбнулась — и хейлель его пойми, что такая ее улыбка могла значить.

— Ты хотел свободы, тебя презирали во дворце, но ведь мальчишкам легче не стало от того, что ты ушел. Они так же живут своей жизнью. Уйти не выход. Но Юдж, унести с собой жизни обидчиков — это тоже не выход.

— Я… я не понимаю… Что вы говорите…

Она вдруг считала с его лица потерянность, в которой уже было невозможно воспринимать факты здраво.

— Юдж, одно только запомни: мир лежит во тьме, а твоя клетка мало того, что заперта, так еще и среди тьмы.

— Какая клетка?… — испуганно прошептал Юдж.

Чуть запнувшись Масахи, продолжила свою странную прощальную речь.

— Ты выбрался наружу — стало ли тебе хоть чуточку легче? — это был риторический вопрос, в котором «нет» следовало из самой интонации девушки. — А значит клетка заперта не из-за того, что ты считаешь причиной, а из-за того, что… Быть может ребус вовсе не в том, чтобы попытаться ее взломать или открыть, а в том, чтобы избавиться от проклятья, что угнетает тебя изнутри?

Тут вдруг она поняла, насколько торопливо и несвязно все это выпалила.

— Юдж… — как-то волнительно обронила она, прикрыв глаза ладонью.

— Я не называл тебе своего имени… — глаза мальчика еще больше округлились, когда он вдруг осознал, что их знакомство было односторонним. Что всю солсмену он не обронил ни одного слова о себе. — Откуда ты знаешь меня? Откуда знаешь про лебедя… Про дворец…

Зажмурившись, она пыталась подобрать слова красивее, удачнее… Но для столь короткого времени, отведенного ей — ничего не казалось таковым.

— Важно то… То есть… — продолжала Масахи, теряясь в мыслях, — Важно не то, что клетка заперта, важно то, станет ли твоя клетка лунным фонарём среди мрака. Есть ли свобода в самом тебе, есть ли в тебе воля, и подчинен ли воле весь твой разум и каждая мышца твоего тела, понимаешь, о чем я? Свет он там, где воля, там, где лийцур… Да, ты не сможешь… То есть, ты не монарх, но лийцур, Юдж — это то, что простирается изнутри нас в этот мир! И если твоя клетка станет светильником — тебе не придется никуда улетать. Понимаешь? Скажи, что ты понимаешь…

Она навзрыд залилась слезами. Юджу всё это совершенно было не ясно. Ни ее слова о свободе, ни ее поведение, ни причина столь горьких переживаний. Одно он запомнил наверняка тогда из той беседы — воля. Сила воли — вот что определит его свободу.

Масахи была первой и последней, кто отнесся к нему хорошо в этом мире, и, если ее желание — это воля, значит он положит всю свою жизнь, чтобы подчинить себе все свои страсти и пороки. Воля — это и есть путь к истинной свободе, кажется так она сказала? — протянул в себе вязкую и почти неотвратимую мысль Юдж.

— Столько времени мне понадобилось, чтобы понять тебя, Юдж… Прости… Прости что я только сейчас все это говорю… И спасибо.

Он моргнул.

— За что?

Она медленно развернулась, снова посмотрела на него. Все равно он ничего не поймет. Зато она теперь поняла, пусть было и не ясно — что именно.

В её взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел в глазах других людей. Как будто она уже знала его таким, каким он ещё не стал. Как будто он уже был для неё кем-то важным, и все то время, пока они прогуливались по городу — она сдерживала этот не высказанный секрет, но вот теперь не удержав эмоции — раскрыла.

— За то, что ты решил помочь мне, хоть даже не знал, кто я такая на самом деле… Пусть и помощь твоя не была праведной, все же Эмет твоею рукою свершил правосудие… — она вдруг изменилась в лице: возвела очи к небу и словно бы стала молиться навзрыд. — О, услышь меня, Повелитель, за неприкаянный нэфэш, этого беззащитного мальчика… Прости его, и дай упокоиться ему в примирении с хаимом.

Юдж сжал зубы, ему было страшно и грустно одновременно.

— Ты чокнутая. Я не понимаю тебя.

Масахи улыбнулась — мягко, печально, но без сожаления.

— Ты поймёшь, когда придёт время.

Она вытерла слезы рукавом, и тогда Юдж сделал шаг вперёд, он хотел что-то сказать, задать вопросы, понять, что происходит, но она опередила его.

— Ты думаешь, что мы прощаемся, но для тебя — мы увидимся завтра. Позволь мне лишь раз еще излить тебе мои чувства… Я так долго этого ждала… — долгая пауза легла между ними, пока монархиня не опомнилась и не продолжила. — Главное не мучай меня расспросами о том, что я сказала тебе сегодня, быть может тебе это не поможет. Но зато я буду готова выслушать тебя. Тебе ведь наверняка хочется так много всего мне поведать, не так ведь?

Её голос стал мягче, тише, но в нём была скрытая боль.

— А для меня… — она глубоко вдохнула, но так и не закончила фразу. — Я постараюсь спасти тебя…

— Спасти?

— Да, — коротко кивнула она. — Помнится мне, твой хаптамфу определяется с тысячи девятьсот восемьдесят седьмой собы, двадцатая декада, поместье Карулукан… Там ты родился?

Юдж обомлел. Он не знал исчислений, которыми она разбрасывалась, но с солсменой его рождения, а также местом она явно не прогадала, а потому, чтобы перепроверить самого себя он исправил ее дату, повторив вслух.

— Вообще-то триста восемьдесят третья соба по эпохе Фракций… — замерев ответил он. — Двадцатая декада, завершенная — это так, да. Карулукан — да… Поговаривают, это самый древний дворец дукэса, одно из его первых имений. Ты столько обо мне знаешь… Но откуда?

— У дяди большие владения, — быстро отмахнулась она от его вопроса, — Юдж, скажи мне, где конкретно ты родился.

— Флигель сто сорок пять — он был раньше местом, где повитухи держали рожениц. Так было пока Жахата — моя повитуха, жива еще была.

Почему он ответил ей, и как именно ей удалось выманить из него настолько личную информацию — он не знал. А самое главное не понимал вообще, о чем та говорит и для чего ей нужны были вводные данные его хаптамфу?

Время и место рождения в Небоземье имели особый смысл. Высшие монархи, а также архилы ордена Времени могли применять такие данные ко своим алгоритмам. И благодаря особым формулам были способны рассчитать будущее каждой живой твари в Небоземье. Конечно же одного лишь времени и места было недостаточно, нужен был доступ и к другим переменным, таким как генетические особенности исследуемого человека, окружение в котором ему предстоит расти, надо было знать и проследить каждого авторитетного человека, который сможет повлиять на него, ведь именно они — являются гвоздями в узлах образующих характер… А характер определяет не мало, равно как и ничего не способен изменить…

И все это проследить, изучить и перемножить, казалось было невозможным, если только весь мир — не один большой спектакль, за которым стоит кукловод… Одновременно со всем этим истина хаптамфу — была неоспоримой, и порой лишь по капле данных, даже старики-материалисты были способны сказать очень много о судьбе какого-нибудь ребенка.

И быть может именно поэтому Юджа опасались, что его хаптамфу написан был у него на лице? Что с ним не так? Проклят? Это потому, что волосы алые? Генетика… Такая переменная есть. Место и время рождения? С ними тоже было что-то не так?

Теперь Юдж был совсем потерян. Он задавал себе вопрос за вопросом. И вновь приходил к самому главному: Она сказала, что собирается его спасти? Но спасти от чего?

Он не понимал, как не понимал и то, почему она прощается с ним именно тогда, когда у него появилось столько всего что бы он хотел ей рассказать.

— Останься… — хрипло попросил он, но уже не так настойчиво, как прежде заставлял ее отпустить руку зареном, но в полном благоговении, осознавая собственную зависимость перед ней.

Вместо каких-либо ответов Масахи прошептала:

— Воля должна пересилить проклятье твоего хаптамфу, только так ты сможешь выбраться из этого порочного уравнения… Не падай! — она оглядела его внимательно, с ног до головы. — И вот, возьми это.

Она сняла свою подвеску с груди, это был красный камень с узором цветка и передала ему вместе с мешочком перевязанным алой лентой.

Не падать? Не падать в смысле — духом? — обдумывал потом эти слова сам Юдж. Если так, то вполне возможно, ведь тогда это бы очень даже вписывалось в ее представления о свободе, которыми она так страстно делилась прежде.

А может быть не падать с высоты? Это еще что? Может дело в том, что он сказал ей что любит высоту? Или же дело в том, что ему не следует падать в грязь лицом?

Ну и последнее заключение, к которому Юдж вообще смог прийти этим нуаретром, прежде чем заснуть — Не падать морально, не опуститься низко до того, чтобы… Чтобы что? Что считается самым низшим деянием по монаршему кодексу? А впрочем, важно ли оно теперь, если он встретит ее завтра? Тогда зачем она плакала, если завтра они встретятся? Она ведь так ему и сказала в конце, не: «Прощай», а: «До завтра».

А еще она просила не спрашивать ее ни о чем из того, что сегодня ему поведала. Как же тогда быть?

Он смотрел в луннее небо уже из своего укрытия, прокручивая снова и снова момент их разлуки сегодняшним нуаретом.

После тех слов Масахи развернулась и пошла дальше. Юдж не двинулся с места. Он смотрел вслед уходящей монархини, пока её белая фигура не растворилась в лучах солнца, среди тонких троп, ведущих в зеленую глубь леса.

Ветер поднялся с уступа, закружил пыль и мелкие камни. Юдж так и не сдвинулся. Но впервые за долгие собы он почувствовал, что остался не только один, но и пустой.

На его ладони лежал мешочек, он его раскрыл и стал разглядывать серебро. Монеты слабым блеском отражали свет. Он проверил каждую грань, проводя пальцем по цветку, гравировке на ребре, знакам Гармонии. Деньги. Настоящие. Он мог купить еду, заплатить за ночлег, перестать красть. Он мог стать кем-то другим.

Он откинул голову назад, раскинувшись на ложементе, где некогда спала его гостья. Там же и остался лежать ее серый плащ, который она забыла. Переполненный эмоциями Юдж теперь вдруг задумался над тем, что такой же плащ подстилал себе последние несколько луней для сна. Было сложно сказать тот же ли плащ это был или другой. Он просто закрыл глаза и сон быстро окутал его разум, пусть и беспокойно.

Воспоминание 4. О Масахи 2

Проснулся Юдж под пение птиц. Внутри дербя было тепло — солнце уже поднялось и пробивалось сквозь верхнее отверстие дупла, заливая его мягким светом.

Первое что он проверил — это наличие гостьи, как и ожидалось ее не было, как и не было ее серого плаща… Или его серого плаща… Он просто уже не хотел ничему удивляться, а встал и принялся за разминку.

Он нисколечко не чувствовал себя отдохнувшим, но смена сулила быть насыщенной, потому он не стал ждать, а вылез из убежища и направился обратно в город.

Сегодня он не крал, а шел, зная, что у него есть деньги: крутя носом перед каждой лавкой с безделушками. Он выбрал маленькую лавку у рынка, где продавали горячие пирожки с мясом и картофелем. Старый торговец бросил на него оценивающий взгляд, но ничего не сказал. Юдж показал монету, и тот кивнув завернул пирожок в бумагу и протянул вместе со сдачей из нескольких медяков.

— Вот и всё? — спросил продавец.

Юдж на секунду нахмурился и дерзко отозвался, еще, прежде чем успел укусить своё лакомство.

— Что всё?

— Вчерашний воришка, а сегодня платишь серебром.

Юдж застыл.

Продавец усмехнулся, наблюдая, как тот медлит, словно не знает, что сказать.

— Богатые друзья полезны, да? — продолжал мужчина свое злорадство.

Юдж сжал зубы.

— Это не твоё дело.

— Возможно, но таких, как ты, я видел много, а вот чтоб менялись… — бросил он вызов юноше и сделал вид будто задумался над чем-то. Спустя короткую паузу он отрицательно покачал головой. — Ни разу.

Юдж не ответил. Он взял еду, быстро отвернулся и ушёл, чувствуя на себе взгляд продавца. Всю солсмену он шатался по кузнецам, ища места, где бы его были готовы принять на работу. Сегодня его репутация была уже очищена, и только одно интересовало зевак теперь, при виде его — где же та монархиня теперь и кем она ему приходится.

Юдж, как всегда, попусту не болтал, а лишь давал всем понять, что не их это дело.

Манерами он не отличался, да и характером не был готов уступать, так что ему сразу же не понравилась идея прислуживать в таверне, где он уже успел побывать и несколько градусов попробовать себя в роли официанта. В кузницах его отсылали, а вот шанс в гильдии он разглядел, правда вступительные взносы требовались слишком уж большие. Он было почти даже и определился со вступлением в одну из таковых, кстати даже не решившись сравнить условия участия среди других объединений торговцев.

Гильдия называлась «Двенадцать Врат», чьи покои занимали старую башню из чёрного базальта на склоне нижнего яруса. В последние собы гильдия принимала новых участников неохотно, с торжественным холодом.

Воздух здесь хранил запах сургуча и старой пыли, с примесью холодного металла — не гнили и не жирных прилавков, а той сухой важности, которой пропитаны печати, архивы и сама иерархия коммерсантов. На стенах — гербы союзных гильдий, выгоревшие гобелены, свитки в стеклянных нишах, и даже один обугленный кусок полотна, как сказано было в табличке, принадлежащий самому Памаду Рейбзенкрули — тому, кто, мол, подписал первый устав Северного Торгового закона, акта, что регулировал торговлю всех северных наделов, облегчая пошлины торговцам в зависимости от их стажа, типа торговли, и прочих тонкостей.

Регистрационный пост, или как здесь его называли — каменный переносиц, представлял собой длинную полукруглую стойку из старого белого камня, усеянную надрезами, потёртостями и чернильными пятнами. За ней сидел мужчина с длинной бородой, опоясанный жгутами с печатями разных цветов — каждая означала гильдию, через которую он когда-либо оформлял приём. Его звали Курат Гривель, а по уставу — Ведомец Писарей, и он имел обыкновение разговаривать, не отрывая взгляда от своих записей.

Юдж стоял, переминаясь с ноги на ногу, у него в руках был свиток заявления, уже почти заполненный. Осталось только подписать имя и вдавить каплю крови — обычная практика, чтобы потом не отпирался. Он читал строки, щурился, снова перечитывал. Всё это начинало казаться чем-то тяжёлым, обязывающим. Монет он уже отдал достаточно. Медяки и пара серебряных были аккуратно положены в коробку рядом с Ведомцом Писарей.

Позади, у кованого поручня, негромко переговаривались двое — одетые не слишком богато, но в этих складках на локтях и бронзовых застёжках чувствовалась гильдейская уверенность: не писари, не лавочники, а старшие, те, кто сидит в приёмных заседаниях и решает, кого ставить на перевозки в западные долины, а кого — на уборку складов. Голоса не были злыми, но в них сквозила осведомлённость, как у тех, кто знает слишком много, чтобы говорить громко.

— Вчера нуаретом её точно видели у врат второго яруса. Белый наряд. Волосы — как иней. И не одна.

— Не одна?

— Не одна. С пацаном была. Маленький, в рваном. Кто-то шепнул — с Хромного пригорода, карманник вроде.

— Карманник? С ней?

— Ага. Видишь, до чего дошло? Говорят, ушла лунью. А теперь… Видели сегодня. Мелькнула у балкона, возле сада на арке. Но это только учёным, да студентам известно. Кто ж из работяг там бывать мог, — бросил мужчина на ветер, как бы намекая на авторитет слухов, которые вероятно были начаты не кем-то там, а образованными людьми с верхнего уровня. — А вот пацана сегодня уже с ней нет.

Юдж замер. Сначала — просто ухом. Потом — плечами. Потом — всей кожей. Перо что он держал в руке, теперь немного раздвоилось, как от сильного удара по голове. Прядь волос упала на лоб.

— Простите, вы про кого…? — голос у него сорвался, как будто пришлось вдохнуть горячего воздуха.

Мужчины переглянулись. Один из них — с гладким лицом и глазами, в которых, казалось, навсегда прописалась усталость от молодых — смерил его от плеч до носков.

— Ты лучше смотри, куда печать ставишь, — проговорил он, и от его тона у Юджа кольнуло в затылке.

Перо. Свиток. Бланк, где уже значилось почти всё, кроме подписи и капли крови. Ведомец Гривель как раз вертел в пальцах пломбу — тот самый знак, который должен был припаяться к свитку, если бы всё пошло по плану.

— Это она… — в исступлении вдруг промолвил Юдж.

Его пальцы отпустили документ так резко, будто тот его обжёг. Свиток распахнулся, чернила растеклись, серебро и медяки остались лежать рядом — чужие, не имеющие теперь никакой власти над тем, что происходило внутри него.

— Эй! — выкрикнул Гривель, вскакивая, словно в нём на секунду пробудился былой чин. — Молодой человек! Так печать не ставят!

Но дверь уже распахнулась, и воздух вырвался наружу, как из горящего дома, и Юдж — вместе с ним. Ступни гремели по камню, сердце колотилось о рёбра. Одна только мысль звучала громче прочего: «Если она здесь — всё остальное подождёт.»

Солнце уже клонилось к закату, и его лучи, застрявшие в арочных просветах первого яруса, как бы рассыпались по всему склону медной пылью: оседали на выцветших флагах, цеплялись за купола дворцов, стекали по крышам, покрытым острым резным камнем, который, несмотря на сырость и обломки птичьего помета, всё ещё сохранял ту монархическую строгость, которой отдавал сам город. Хромный не был построен — его выдолбили, вытесали, вырезали из склона, как высекали бы великана из скалы. Он был не на горе — он был горой, но такой, которая подчинилась человеческой воле и стала многослойной, как легенда, пересказанная и перекроенная сотнями менестрелями: у каждого на свой лад.

Промчавшись по плитам широкой террасы, он свернул к балюстраде, где пересекалась одна из триумфальных лестниц, — не новодельных подъёмов с лийцурными приводами, не гильдейских лифтов с зеркальными внутренностями, а одной из тех самых лестниц, древних, как сам дукэс, идущих от Дворца Самоктарта вниз, пересекая сердце города. Двенадцать их всего, по числу наделов, и каждая носила имя потомка. Но не имена были сейчас важны.

Дыхание сбивалось уже на первом пролёте. Он хватался за перила, пальцы скользили по изъеденному ветром мрамору, ступни больно ударялись о широкие, потертые ступени.

Дурак… пять медяков, — подумал он с горечью, вспомнив что воспользоваться подъемником обошлось бы куда дешевле, — пожалел, а теперь платишь собственными ресурсами.

Он поднялся чуть выше и остановился. Не потому, что не мог дальше, а потому что в этом порыве чувствовалось что-то необратимое. Если она уже наверху — он может её не догнать. А если спускается по другой лестнице? Вчера ведь они поднимались по этой… Значит, и сегодня…

Он оперся лбом о холодный камень. Сквозь шум в ушах пробивались запахи: каменной пыли, горелого масла с нижних мастерских, сухой пыли от чьей-то метлы, ароматных трав, высыпающихся из лотка какого-то носильщика. Звон металлической цепочки от подвески, трепет ткани на балконе, гул лифта где-то сбоку. Мороз, который вытягивал из его горячего тела густой пар. Всё сливалось в вязкую, жгучую ностальгию — не светлую, а ту, что впечатывает момент в самую сердцевину, как татуировку: вот он, этот поворот, этот запах, эта пятнистая тень, осевшая от трубы. Когда-то он всё это вспомнит. Может быть, и не раз.

Вдруг, когда он приподнялся — то увидел. Не лицо. Даже не фигуру. Только обвод капюшона, белую складку ткани, скользнувшую вдоль арки второго яруса. Это тот самый плащ из его укрытия! Может, и не он… Может, просто ткань на ветру. Но если не он — тогда где тот плащ? Он же только вчера оставался в дербе, и уже сегодня с зарена — пропал. Нет — это как раз таки тот самый плащ! И под ним ее фигура!

Сердце вздрогнуло: А вдруг не её?

Он рванулся вверх. Ноги болели, горели, предательски подламывались, но он не замечал, как шёл — точнее, как несся. Миновал пролёты, выскочил на первую площадку второго уровня, почти врезавшись в какого-то старца с цилиндром и свитком в руках, тот отшатнулся с обиженным фырканьем, но Юдж его не слышал.

На втором ярусе был другой воздух — сухой, освещённый чуть иначе, будто сам город здесь выдыхал реже. Всё было чище, ровнее, будто кто-то тщательно выверял шаги. Здесь не бегали, а прогуливались, рассуждали, смотрели по сторонам, утирали рот салфетками из тончайшей ткани, сдержанно переговаривались. Гильдейская элита, старейшины, те, кто носил кольца на каждом пальце, а говорили только по делу.

Юдж нарушал всю их гармонию. Потный, запачканный, потрёпанный, с глазами, полными горящего желания. Он не вписывался ни в ткань, ни в ритм.

Он столкнулся с женщиной, та едва не выронила зонтик, кто-то прокричал:

— Берегись!

— Что за манеры…

Зачем ей вообще зонт в такую погоду? — удивился Юдж, но насмехаться долго ему не пришлось, потому что она была там. Масахи спускалась. Уходила.

Теперь всё зависело от того, успеет ли он или уже нет…

На верхних уровнях города, среди балконов и лестниц, ведущих к центральным площадям, кто-то шёл вниз. Юдж не видел лица. Но он видел плащ с высоким капюшоном, видел лёгкие, уверенные шаги, видел белые пряди, выскользнувшие из-под ткани. Его сердце пропустило удар. Он не думал. Он просто бросился вперёд. Она сказала, что уходит! Она сказала, что это прощание! Но сказала, и то, что он увидится с ней сегодня… Как такое вообще может быть?

Он бежал сквозь толпу, уверенно петляя между людьми, лавируя по ступеням. Фигура в капюшоне шла дальше, не замедляя шага. Он должен её догнать. Должен спросить, почему она снова здесь. Должен понять, что это значит. Он должен узнать, врёт ли она или правда ждёт его сегодня.

Дыхание сбивалось, ноги болели от бега, но он не мог остановиться. Она шагала впереди, уверенно, плавно, словно сама была частью этого города, его ритма, его течения. Он почти схватил её за плечо, но она заметила его раньше. И остановилась. Медленно развернулась к нему. И в этот момент он увидел то, чего не ожидал.

Она смотрела на него иначе, не так, как вчера, не с той уверенной холодностью, не с тем монаршим спокойствием. Она смотрела на него… с болью. Будто видела не его, а что-то, что разбивало ей сердце. Её губы дрогнули, но она не заговорила сразу.

Юдж почувствовал неловкость. Он ожидал чего угодно — насмешки, обвинения, молчаливого ухода, но не этого взгляда.

— Ты… — Масахи сделала короткий вдох, будто собиралась сказать что-то важное, но так и не договорила.

Юдж нахмурился.

— Да, я… — как-то нелепо промямлил он.

Мир вокруг замер. Казалось, что они теперь стали центром театральной постановки. Женщина, прежде обронившая зонт, теперь поднимала его, не сводя с них глаз. Привставши, она вдруг прикрыла рот рукой и начала шептать что-то своей подруге, что держала зонт на плече.

— Не может быть! — отозвалась ее подруга.

Масахи принялась разглядывать мальчишку и припала на колени смотря глаза в глаза.

— Это правда ты?!

Она явно не в себе. Или же что-то отшибло ей память? — подумал Юдж. Но на деле лишь отвел взгляд в сторону, как смущенный подросток, которому предстоит признаться в любви старшекласснице из академии.

— Эти глаза и волосы… — удивлялась она, жадно его разглядывая. — Гром Юдж? Ты ли это? — спросила она, Юдж пришел в замешательство.

— Ты что несешь, тётя? — смущенно отвел он взгляд в сторону.

Она зажмурилась и понимающе покачала головой.

— Да, точно… — пробурчала она себе под нос и стала судорожно оглядываться по сторонам. — Не могу поверить, что я встречу тебя тут, я уже и позабыла…

— Мы разве не вчера нуаретом расстались? — перебил ее Юдж. — Ты не помнишь?

Была теперь какая-то аура бессмысленности во всем что тут происходило, казалось теперь, что вообще нельзя доверять своим ощущениям.

Монархиня выпрямилась, отряхнула платье, её взгляд на секунду дрогнул.

— Вчера… — покивала девушка. — Ну конечно встречались.

Что-то в этих словах было неправильным, но он не мог понять что.

— Что за бред? — выругался он на ветер.

Масахи опустила глаза. Она не могла сказать ему правду. Не могла сказать, что ей больно видеть его таким — грязным, оборванным, запуганным, но с глазами, в которых уже горит тот огонь, который она знала лишь затухшим. Она не могла сказать, что её сердце разрывается от осознания, что сейчас он ещё может быть спасён.

— Ты выглядишь ужасно, Гром.

— Я не Гром… — обижено повесил нос мальчик.

— Нет? — удивилась альбиноска. — Как же тебя зовут тогда?

— Ты ведь знаешь мое имя. Кстати, откуда ты его знаешь?

— Не Гром? — изумилась Масахи. — Как же тебя звать?

Она оглядела его таким взглядом, словно обозналась. Что-то себе подумала, а после вывела какое-то заключение.

— Ты же Юдж, так ведь?

Он фыркнул — и в этом было что-то уже по-своему располагающее. Она отметила, как спокойно он воспринял то, что она знает его имя: не удивился, не насторожился — напротив, словно окреп в собственном достоинстве. Она едва заметно кивнула, будто вновь сложила в уме ещё один вывод о нём.

— Ты всегда так приветствуешь людей? — сказал Юдж.

— Мы же еще вчера поприветствовали друг друга, уже забыл? — её улыбка дрожала.

Юдж решил оставить идею раскусить секреты этой безумной леди, и прислушался к ее просьбе со вчера — не задавать лишних вопросов.

Масахи ещё долго не сводила с него глаз, словно пыталась разглядеть в нём нечто большее, чем мальчишку, только что выбравшегося из дупла.

Юдж не понимал, что с ней не так. Она смотрела на него слишком долго. Слишком внимательно, словно видела призрак, которого не ожидала увидеть живым. Наконец, Масахи глубоко вдохнула, будто проглотив все несказанные слова и тихо пролепетала:

— Идём.

Юдж не двинулся с места.

— Куда?

Она повернула голову в сторону террас, к верхним этажам Хромного города.

— Ты же шел наверх, не так ли? Я составлю тебе компанию.

Юдж всмотрелся в её лицо, пытаясь понять, зачем ей это нужно. А пуще этого, искал оправдание того, ради какой же цели он все-таки так срочно карабкался наверх, ну не скажет же он ей, что ее искал.

— Так что? — поторапливала она его.

Люди вокруг уже перестали обращать на них внимание, и редкие прохожие продолжали держать путь по своим траекториям.

Юдж перебирал все возможные лживые истории, которыми мог бы оправдать свою торопливость и теперь уже внезапную остановку.

— Неужели ты меня искал? — вдруг рассмеялась Масахи.

— Вовсе нет! — отпирался он, но леди была явно осведомлена о том, что все именно так, как она и сказала.

Теперь уже не тётка, а леди значит? — подумал он сам в себе, и на лице проступил румянец.

— Тогда пошли выше, покажу тебе, как выглядит мир сверху.

Вчера она уже вела его туда. А теперь? Зачем это нужно теперь, еще раз? Неужели она вновь видит в нем грязного щенка, которого нужно накормить?

Они пошли вверх.

— Может воспользуемся подъемником? — робко предложил Юдж, и Масахи быстро окинула взглядом его дрожащие ноги.

— Ты, наверное, устал, пока гнался за мной.

— Совсем не устал! — задрал нос Юдж.

— То есть ты гнался за мной?

— Нет! Я не устал… То есть я не гнался за вами! Тобой… — он покрылся румянцем, ведь стал вести себя, как последний болван — по крайней мере, в этом он убеждал себя сам.

Масахи приятно усмехнулась и понимающе качнула головой, как бы соглашаясь с его версией.

Они зашли в лифт.

Он почувствовал что-то странное — какую-то странную двойственность в том, как она смотрела на город. Будто она сама ещё не видела его так близко. И теперь ей было интересно.

Лифт был встроен в одну из массивных колонн, соединяющих ярусы Хромного города. Он не имел обычной кабины — вместо неё была полупрозрачная платформа, вырезанная из редкого минерала орбетта, что добывался только в глубинах Арбирея. По краям платформы тянулись изящные арки с врезанными лисгорными символами, которые мягко светились, когда кто-то входил. Над ними витали тонкие ленты лийцура — почти невидимые потоки энергии, направляемые сердцем города. Эти ленты управляли движением лифта, ускоряя его или замедляя, в зависимости от числа пассажиров и уровня допуска

Юдж вошёл осторожно, словно боялся, что таинственная энергия выкинет его назад. Масахи шагнула уверенно и встала в центр круга. Ленты зашевелились, зазвучал едва уловимый гул, и платформа медленно начала подниматься. Воздух вокруг стал чище, насыщеннее — словно сам город расправлял лёгкие, пропуская их выше, в слои, где дышали не углём, а холодным светом.

Сквозь пол было видно, как проносятся нижние уровни: каменные мастерские, рынки, кузницы — весь дым и грохот сменялись тишиной и симметрией, как будто город превращался из живого зверя в дворец покоя. — Ты тоже чувствуешь, как воздух меняется? — шепнул Юдж.

— Здесь живут те, у кого нет нужды бежать, — ответила она, не оборачиваясь.

Лифт замер: без звука, без рывка. Просто остановился, будто их движение никогда и не начиналось.

Врата четвертого уровня, одиннадцатой террасы не открывались сами. Перед ними стояли двое стражников в серебристых доспехах с гравировкой хаба-раха. Их копья были инкрустированы лисгором, а шлемы закрывали лица до подбородка. Один из них сделал шаг вперёд:

— Проход запрещён, предъявите… — но, когда Масахи сняла капюшон, сразу же осёкся.

Второй уже опускал копьё, отступая в сторону.

— Простите, госпожа, — почти хором сказали оба, склоняя головы.

Юдж даже не успел понять, что произошло. Он собирался уже сказать, что его не пустят, но просто прошёл за ней. Стража его даже не заметила — будто невидимая пелена сопровождала Масахи, а он оказался в её тени.

Они вошли в тихую аллею, выложенную гладким белым камнем. Вокруг росли аккуратно подстриженные деревья — не лесные, не дикие, а те, что выращивают с любовью. Ветки гнулись к земле, как в поклоне. В воздухе витал аромат холодных цветов и редкой хвои. Дальше раскинулся сад: кристальные фонтаны с каплями, переливающимися в лучах нуарета, невысокие стены с вырезанными письменами, и даже тропы, выложенные зеркальным стеклом, в котором отражалось небо.

— Добро пожаловать, — тихо сказала Масахи. — На одиннадцатую террасу.

Юдж стоял, не в силах говорить, пока вдруг не решился, сжав волю в кулак.

— Ты тоже любишь высоту? — спросил он так, словно проверяя ее.

Масахи резко замерла на шаге. Её плечи слегка напряглись, как будто этот вопрос ударил в самое неожиданное место, после чего она медленно повернулась к нему.

— Я не… — начала было она, но осеклась. — Абсурд.

Юдж не понимал ровным счетом ничего, но мог считывать с лица собеседницы новое откровение, которым та конечно же не собиралась с ним делиться.

— Ты «не…» — что? — переспросил он, заметив заминку.

Она вынуждено улыбнулась.

— Ты слишком любопытный.

Он не отступил.

— Просто мне кажется странным, что вчера ты тоже вела меня сюда.

— Разве мы были в саду хаба-раха?

— Ну не прямо здесь, ниже… Я имею ввиду… На высоту, то есть…

Масахи мягко кивнула, скрыв напряжение за лёгкой улыбкой, что, в сущности, могло значить все что угодно.

Вчера они не были на одиннадцатой террасе. Были в ресторанчике на десятой, однако вопрос должен был пролить свет на одну его догадку, но монархиня ловко сбила прицел.

— Тогда тем более идём. Раз я повторяюсь, почему бы не запомнить это лучше?

Она не помнит? Ничего из вчерашнего? — возмущался Юдж.

Она пошла вперёд, а мальчик поймал себя на мысли, что идёт за ней, даже не раздумывая.

Четвёртый уровень, как и все прочие, был разделён на три террасы. Но в отличие от нижних, здесь каждая занимала куда меньшую площадь от того, что уровень пролегал в верхней трети горы, ближе к её вершине. И всё же свободного пространства здесь ощущалось гораздо больше, чем на плотно застроенных террасах первого и второго уровня. Казалось, именно так и было задумано — чтобы величие и простор подчеркивали статус живущих здесь монархов. Чтобы гость, поднимаясь по пути, не сразу оказался у дворца, а сначала прошёл через открытое безмолвие, в котором поневоле чувствовал себя меньше.

Они забрались выше уже по естественному ландшафту, украшенному благородными мозаиками. Свечи на фонарях вдруг начали загораться, словно бы встречая их, но на самом же деле сумерки приблизились, и так было положено к этому градусу.

Они шли, не проронив ни единого слова, пересекая мосты между террасами, поднимаясь к верхним площадям. На этот раз город был другим: если зареном, внизу, он гудел, как механизм, то теперь здесь становился мягче. На улицах разжигали фонари, и огни лийцура струились по трубам, озаряя улицы мягким, ровным светом, от которого исходило такое тепло, что все вокруг цвело и пахло. Даже лишние кофты с себя хотелось снять. Пусть и внизу лежал редкий снег, тут, на вершине горы — была вечная весна.

Дворец хаба-раха вырисовывался над городом в тёплом свечении заката, отражая лучи солнца в окнах, в металлических элементах архитектуры, в узорах, начертанных старейшими мастерами Арбирея. Они остановились на балконе одной из высоких террас, откуда виден был весь город.

Юдж замер, наблюдая за этим зрелищем. Здесь было тихо. Они сидели рядом, не разговаривая какое-то время. Ветер поднимался вверх, играя волосами монархини, и Юдж поймал себя на странной мысли: он не чувствует в ней угрозы. Он просто здесь, в этом моменте. Так не было еще ни с кем, ни с кем с самого его детства.

Масахи впервые взглянула на высоту так же, как это делал он.

— Почему тебя это тяготит? — наконец спросила она.

Юдж вздрогнул, не сразу поняв вопрос.

— Высота?

Она смотрела на него, словно пытаясь прочитать в его глазах ответ, который он ещё не осознавал.

— Ты любишь её, но в ней же и скрывается твой страх.

Он хмыкнул.

— Как будто вы сможете понять материалиста, — обиженно отозвался мальчик. Масахи чуть повернула голову к нему, но не настаивала. — Когда я был в Карулукане… — вдруг начал он, не осознавая, почему вдруг решил рассказать об этом. — Там был пруд.

Собеседница замерла, но не перебила.

— У нас был лебедь. Белый. Огромный. Но у него была цепь. Она уходила в глубину, и он не мог её сорвать.

Он смотрел вниз, на город, но видел перед собой не его, а тот пруд и отражение крыльев в воде.

— Я приходил к нему почти каждую солсмену. Просто сидел. Говорил. Наверное, звучит глупо, но мне казалось, что он понимает, — Юдж усмехнулся, но монархиня не улыбнулась в ответ, она слушала слишком внимательно. — Я не понимал, зачем держать его в цепях. У него же были крылья. Он мог бы летать.

— И ты освободил его, — внезапно перебила она его.

Юдж медленно кивнул. Масахи прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, наслаждаясь свежестью гор. — Кажется, я догадываюсь, что ты натворил. Лебедь в дворце Карула… Интересно.

— Ага. Я украл ключ в одну из луней и…

Ветер дунул с уступа, притянув потоки с нижних террас и мальчик вдруг почувствовал, как воздух стал прохладнее, отчего затянул рукав на запястье, прикрыв замерзшие пальцы.

— Когда он взлетел, я смотрел ему вслед и впервые понял… — он замолчал, подбирая слова.

— Понял что? — тихо спросила Масахи.

— Что свобода — это простор. Полёт. Высоко-высоко! Иди куда хочешь! Лети, куда сможешь долететь! — говорил он с блеском в глазах сжимая пальцы. — Но мне тогда было всё равно. Я просто смотрел, как он улетает и чувствовал, что сделал что-то правильное.

И тут он резко выдохнул, словно пытаясь сбросить груз прошлого.

— А на следующее зарено меня предали суду, — он усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Я знал, что меня выгонят. Ты же знаешь, что ваши сородичи думают о рыжих… Я знал, что рано или поздно найдут повод. И он нашёлся.

Масахи чуть склонила голову, её пальцы всё так же медленно водили по камню перил.

— Ты знал, что так будет?

Юдж пожал плечами.

— Догадывался.

— Но всё равно освободил его.

Он перевёл взгляд и нашел ее смотрящей в даль, где солнце уже почти скрылось за горизонтом.

— Почему ты тогда не побежал раньше, зачем ждал пока тебя выгонят? — спросила монархиня. Ветер потрепал ее снежные волосы.

— Я не знаю, — Юдж снова посмотрел вниз. — Наверное, потому что понял, что и сам не был свободен.

— Не был свободен, хотя мог уйти в любой момент? —

— Ты говоришь как те, кто меня судил.

— Ты не думал, что твой лебедь никогда и не хотел улетать?

Юдж вздрогнул.

— Что?

— Может, он жил в своей клетке и был свободен. А твоя свобода… что если она испортила ему жизнь?

— Глупости, — Юдж покачал головой. — Я видел, как он взлетел. Он не колебался. И не вернулся обратно потом.

Масахи прикрыла глаза.

— Да. Но ты этого уже не видел.

Юдж замер.

— Что ты хочешь сказать?

Она медленно развернулась к нему.

— Свобода — это не просто разорвать цепи. Это ещё и понять, что делать после.

Он нахмурился.

— Почему ты говоришь это с таким видом, будто знаешь, о чём говоришь?

Она ничего не ответила, просто посмотрела на горизонт. Юдж вдруг почувствовал странную дрожь внутри.

— Откуда ты вообще знаешь про моего лебедя?

Масахи не отвела взгляда.

— Ты же мне только что и рассказал.

Юдж не мог понять, почему от этих слов у него внутри всё перевернулось. Она ведь уже говорила ему об этом лебеде раньше. Еще вчера.

— Так, а вчера откуда знала?

— Ну да… — погружаясь в себя прошептала девушка.

Юдж уже начинал привыкать к этим ее манерам уходить от вопросов подобным образом. Он легкомысленно покивал и облокотился на перилла всем телом.

— Ты живешь тут? — спросила она.

— Вроде того.

— Где именно?

Юдж вдруг почувствовал стыд, что его вдруг спрашивают о таком. Собеседнице хорошо известно, что он подобно зверю, ночует в лесу, так неужели его хотят осмеять?

— На первом уровне, на втором? — прорывалась монархиня сквозь его скрытность.

Обида прошла по щекам мальчика красным румянцем, и сжала губы.

— Вообще-то лучше, — смущенно задрал он нос. — Я не часть этой тупой классовой системы…

Вчера она же уже была у него. Да даже спала там, до того, как он был готов ее пригласить даже, и до того, как вообще понял, кто она такая.

— Ты же уже была в моём убежище, — потупился он на нее.

Масахи глубоко вдохнула, потом медленно встала.

— Неужели? — отвела она взгляд в сторону. — Тогда дай вспомню… Ты живешь на первой террасе.

Юдж был напуган обстановкой, что-то было неправильным тут, вновь. Он медленно покачал головой.

— Тогда… — задумалась Масахи, — На втором.

Юдж посмотрел под ноги с какой-то тоской. Все же она не помнит того, что было вчера.

Масахи уловила эту горечь, и видно было, как и сама поникла плечами.

— За городом… В лесу, — ответил Юдж, не желая больше смиряться с этим молчанием.

— У тебя есть друзья, или может быть соседи, с которыми мы бы могли сегодня поужинать вместе?

— Я здесь беженец, — угрюмо ответил Юдж, стараясь подавить навязчивое чувство, что над ним издеваются. — Живу в дупле старого дерева, — добавил он с озлобленной усмешкой.

В глазах Масахи заблестели два рубина, таким вот стеклянным взглядом она и рассматривала теперь мальчика перед собой.

Он теперь казался ей еще более несчастным, чем она могла предположить прежде. Его рыжие, нестриженые локоны были засалены, а лицо чумазое, по всей видимости не только лишь от того, что он запыхался, бегая по лестницам сегодня, а такое лицо свойственно ему вполне быть может и всегда. Рванные шаровары, старые сапоги с тряпичными обмотками, несколько кофт одну на другую носил, чтобы теплее было…

— Как ты оказался здесь?

— Ну вот опять. Ты же все знала вчера. Ты все знала про меня!

— Я хочу выслушать твою историю. Хочу узнать причину твоей боли.

Юдж был резок со всеми, кто когда-либо пытался притрагиваться к его драгоценным переживаниям, однако обидеть Масахи у него не повернулся язык, хотя парочка грубостей уже были наготове, не умышленно, а скорее даже рефлекторно. Проглотив их как горький ком, он почему-то нервно покусывал губы, заметив, как последняя розовая линяя заката на горизонте уползает за горный хребет.

— Уже нуарет, — осведомил он собеседницу. — Врата закрываются при появлении луны. Если я не покину город до этого времени, придется мне на улице спать.

— Вовсе не придется! Гостиниц тут хватает, — скомандовала Масахи, определенно скрывая за этим свою заботу, и намек на то, что устроит ему вполне симпатичный себе ночлег. Но Юдж был раздражен еще на пол предложении.

— Мне нет места в гостиницах.

Масахи пыталась уловить причину его раздражения, но и он сам не мог бы дать ответа на этот вопрос, спроси его кто. Быть может, он так сильно хотел вновь увидеть ее в своем убежище. Быть может, воспоминания о вчерашнем полнолунии стало спасательным и судьбоносным для всей его жизни, и именно поэтому, пусть ему и придется вернуться в свое сырое и темное место, ему хотелось также и зажечь в нем немного света. А эта леди сияет в лучах луны. Она — свет.

— Дербь был намного уютнее вчера в лунь, — вдруг осмелился сказать он вслух.

Ожидаемо было и то, что она вовсе не поняла его.

— Дербь?

— Моё убежище.

— Ты что правда живешь в дереве? — возмутилась Масахи, поставив брови домиком.

— Пошли вместе со мной! — позвал ее Юдж, пропустив ее жалость мимо ушей. — А я расскажу тебе всё что попросишь.

Она что-то взвешивала, но победило любопытство, и они направились вниз по склону.

— Хаптамфу, говорят определяет многое, — говорил Юдж, пока они спускались на лифте вниз. — Но мои родители не были рыжими. Не были и бабушка с дедом. Хаптамфу… — он словно бы пробовал это слово на вкус. — Да это чушь поганая! — рассердился он вдруг в монологе с самим собой. — Если оно и существует, то это ни что иное, как проклятье, от которого всем нужно избавление.

— В каком-то смысле так оно и есть… — обронила Масахи.

— То есть монархи тоже зависят от хаптамфу? — искренне заинтересовался Юдж.

— Не совсем так.

— Жаль, — отозвался Юдж, полагая что тема закрыта, но вопреки тому, Масахи прибавила объяснений.

— Помимо генетических условий рождения и ситуационных условий взросления человека, есть еще кое-что, что будет определять его будущее.

— Что же?

— Воля. Те, кто ее лишены, говорят, что ее и вовсе нет. Монархи же свободны от, как ты выразился, проклятья хаптамфу как раз таки благодаря огню волю, который теплится в их сердцах.

— Почему так? — возмутился Юдж.

— Лийцур вытаскивает их из среды машиома и возносит над ним, позволяя иметь полное владение над материей не только внешней, но и материей своих же плотинных тел.

Юдж покивал, и перешел к другим частям своей истории, начав как раз таки с того, как его «высоко поднятые» монархи, не двинули даже пальцем, пока его выдворяли за двери суда.

— Ты же говорил, что ты сам хотел уйти? — удивилась Масахи.

— Да, но…

Было начал Юдж свои объяснения, в которых петлял так, что в итоге и сам запутался.

Одно он знал точно — виноваты в Карулукан — все. Если даже мать его оставила, то ни одного другого он не станет оправдывать.

Они вышли из города, Масахи настороженно поглядывала за горизонт, с особым интересом она всматривалась на положение луны, и даже пару раз сверяла положение созвездий с углом на своей ладошке. Юдж краем глаза ловил эти движения, но тогда еще не придавал этому большого значения, быв озадачен своими рассказами.

Вот лес, а чуть погодя и старый дербь, по которому они взобрались и спустились внутрь. Масахи забралась не хуже него, пусть она и была более неуклюжей в лазаньи. Ее льняное белоснежное платье никак не запятналось — и это поражало.

Дербь был всё тем же.

Юдж лежал, уставившись в неровные внутренние стены ствола. Тени извивались по шероховатой древесине, сливаясь с тьмой. Где-то вдалеке раздавались звуки города — скрип механизмов, ритмичное постукивание молотов, гул голосов. Но здесь, в этом убежище, мир будто замирал.

Совсем рядом, в нескольких шагах, лежала Масахи. Её дыхание — ровное, медленное — говорило о том, что она не спала. Всё, что терзало Юджа, уже было ей открыто, ведь первые в жизни он позволил себе рассказать кому-то о самом сокровенном. Его слова звучали сухо, словно речь шла не о собственных переживаниях, а о чужой судьбе. Жалость к себе была давно утрамбована, сожаления о прошлом — напрочь запрещены. Чувства огрубели, и в этой грубости он видел силу. Отстранённость казалась ему признаком взрослости, которой так не хватало.

— Ты ведь знаешь обо мне больше, чем я думаю, да? — произнёс он, мысленно возвращаясь к своим рассказам.

Он не смотрел на неё, но знал, что она слышит. Некоторое время Масахи молчала, а затем, чуть растягивая слова, ответила:

— С чего ты взял?

Юдж перевёл взгляд на звездное небо.

— Когда я был маленьким… повитуха, которая меня принимала, всегда рассказывала одну байку, — он почувствовал, как её дыхание стало чуть глубже, но она не перебила его. — Она говорила, что в лунь моего рождения в комнату зашёл призрак.

Масахи не пошевелилась.

— Белая фигура, как дым. Алые глаза, как у грёзеля, но ореол, как у архила, — Юдж усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. — Она всю жизнь повторяла эту историю, гордясь тем, что тогда Эмет спас её от греха ценой её правой руки.

Масахи перевела взгляд на отсутствующий потолок дупла.

— Греха?

— Да, — Юдж прикрыл глаза. — Потому что она собиралась убить меня.

Тишина. Он услышал, как Масахи сделала глубокий вдох.

— Но что-то остановило её?

— Да, — Юдж повернулся на бок, всматриваясь в её лицо. — Не могла ли это быть ты?

Она молчала. Так долго, что Юджу показалось, будто она не ответит вообще.

— Как знать, — выдавила она в итоге.

Юдж почувствовал, как по его коже пробежал холодок.

— Ты не удивлена?

— А должна? — улыбнулась она.

Он резко сел, уставившись на неё.

— Ты спасла меня?! Это ведь ты!

Она долго молчала.

— Спи, Юдж. Завтра тебя ждёт новая смена.

— Ты же любишь хаптамфушные байки?! — отвечал Юдж пытаясь задеть ее.

И на удивление, вброс на тему хаптамфу — действительно вернул ее внимание. Она зашевелила губами, как елозят те, кто что-то скрывает.

— Я родился во флигеле в главном поместье Карулукан, — начал Юдж, схватившись за угольки интереса в глазах монархини. — В триста восемьдесят третьей собе эпохи Фракции, в двадцатую декаду, как ты можешь помнить… Вчера я уже говорил… Хотя ты и так это знала. И конечно же ты мне не скажешь откуда, да?

Масахи озадачено кивнула, не сводя с него напряженного взгляда.

— Как думаешь, может ли быть такое, что мне было предопределено умереть в ту лунь? — с нажимом спросил он.

— Почему же? — легко парировала монархиня. Ей словно бы не было никакого дела до его плоских вопросов.

— Потому что вся моя жизнь выглядит так, будто бы я здесь лишний…

— Но ты же жив.

— Да, и сейчас я вот думаю, что та самая третья переменная, что определяет будущее… Ты говорила, что есть что-то, что определяет его кроме генетики и среды в которой мы взрослеем… Что-то коме хаптамфу, что возвышает монархов и дает им владение над своей судьбой. Что если именно эта сила и вмешалась в мою судьбу?

Масахи непонимающе смотрела на него, ее глаза налились слезами.

— Я не понимаю… Я ведь говорила о воле.

— И о лийцуре! — поправил ее мальчик, на что та быстро согласилась.

Юдж недовольно цокнул и принялся изжевывать губы.

— Ты же монархиня?

— Это так.

— У тебя есть третья переменная, о которой ты мне рассказывала?

— Угу, — быстро кивнула она.

— Тогда значит твой хаптамфу невозможно вычислить по двум переменным? Значит он вычисляется из трёх? Третья переменная, она просто усложняет задачу, или ставит будущее в непредсказуемые рамки? — торопливо выпаливал Юдж, заставив и собеседницу сесть, упершись щекой в колено.

— Я не могу ответить на этот вопрос… — задумалась монархиня. — Этого людям знать не положено. Даже Амелех и первая Королева не могут заглянуть в такую судьбу, однако это не означает, что такие ограничения есть у Время. Так что и, да и нет.

— Да хейлель с ним… Вопрос и не вопрос вовсе… — сказал мальчик, хватаясь за голову впопыхах. — Ты лучше скажи мне, возможно ли с тремя переменными прийти в жизнь человека, жизнь которого держат лишь две — и те, предрекли смерть, — и заставить его жить? Можно или нет?! Скажи!

Масахи напряженно смотрела на него, не в силах удержать брови от складок домиком, которые, казалось уже давно впечаталась в ее лоб. Она так и не проронила ни единого слова.

— Ну и ладно… — разозлился Юдж и отвернулся на другую сторону.

Да как она не понимает?! Притворяется что ли?!

Он вновь сел, злясь уже не на неё, а на всё, что не сходилось.

— Ты ведь уже знала про моего лебедя. Знала, как меня изгнали. Знала, что я всегда тянулся к высоте… — голос Юджа дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Так зачем ты спрашивала меня обо всём сегодня? Кто ты такая?

Вопросы жгли его изнутри, требуя не утешений, а настоящих ответов. И среди них был один — самый тяжёлый, самый опасный: а что, если на протяжении всей его жизни рядом с ним действительно кто-то был? Не человек, не тень воспоминаний, а нечто большее — архил-защитник, безмолвно оберегавший его шаги.

Эта мысль преследовала его с детства. Она возвращалась в одиночные луни, в моменты боли, в редкие мгновения, когда судьба вдруг отступала, словно кто-то незримый вставал между ним и гибелью.

Неужели это была она?

Она ли стояла во флигеле в ту лунь, когда его судьба едва не оборвалась?

Она ли удержала чужую руку?

Она ли смотрела из тени, когда он освободил лебедя, следя, чтобы всё свершилось и не вышло из-под контроля?

Юдж задержал дыхание.

Но альбиноска молчала. И он знал: она не ответила бы, даже если бы он расспрашивал её всю лунь, даже если бы превратил вопросы в пытку. Не ответила бы.

Масахи медленно повернулась к нему. Лунный свет скользнул по её лицу, и глаза вспыхнули чем-то древним, спокойным, слишком глубоким, чтобы быть человеческим.

— Ты не представляешь как монарший мир тесен. Особенно Северная Земля. Ты ведь знал, что Карул — мой дядя, так? С чего бы мне не знать знаменитую историю о пропаже гербоносного лебедя.

— Гербоносного?

— Это был их герб. Символ Карулукан — лебедь. Его дед подарил дяде Карулу еще когда тот только основывал династию. Так же, как он подарил моей прапрабабушке цветок лукии, а хаба-раху этой земли — волка. Эти подарки стали определяющими для становления трёх северных наделов. В них их власть, и символическая преемственность от Купа — прежнего хозяина Севера, который решил доверить его своим потомкам.

— Символом? — потупился Юдж, пытаясь осмыслить новые знания. Однако найдя их вовсе ненужными, отряхнул, словно бы физически с головы, — Но сегодня ты не знала ничего об этом, — он сглотнул, ладони стали влажными. — Неужели знала, но притворилась… Нет же! Ты не знала этого! Точно сказать могу, что слушала с интересом, как впервые слушают о чем-то.

Масахи вдруг улыбнулась: легко, плавно, почти с ласковой насмешкой.

— Ну вот теперь знаю.

Юдж не знал, что сказать. Ему казалось, что если он подберёт правильные слова, если поймёт, как правильно сформулировать вопрос, она ему ответит. Но он не знал, что именно спросить. Масахи просто легла рядом, её глаза снова были прикрыты, дыхание ровное, спокойное. Как будто этот разговор ничего для неё не значил. Как будто он сам ничего не значил.

Он стиснул зубы и попытался продолжить:

— Ты всегда так говоришь?

— Как?

— «Ну вот теперь знаю».

Она медленно выдохнула, не открывая глаз.

— Только когда это правда.

Юдж ощутил раздражение.

— Это не ответ!

— А ты не задал вопроса, — парировала она, на секунду даже повеселев.

Он открыл рот, но так ничего не выронил оттуда и закрыл его снова. Монархиня смотрела на него с лёгкой улыбкой.

— Ты ещё не понимаешь. Но поймёшь. Хронология мироздания тоже направляется Гармонией. И твои переменные в Её руках, и мои, пусть у тебя с ней и нет связи, все же кроме этой реки — нет другого водоема. Ты это однажды поймешь.

— Что я должен понять через твои присказки? — вновь огрызся Юдж.

Её алые глаза в темноте были чужими. Или, может быть, слишком знакомыми.

— Что время — это просто река.

Юдж нахмурился.

— И что?

— Иногда кто-то может плыть не в том направлении.

Он ничего не ответил. Масахи снова закрыла глаза.

— Спи, Юдж. Полагаю, что для тебя — мы уже попрощались как следует…

— Это когда… Вчера что ли? — бросил он вопрос на ветер. — О да, такое не забудешь! — сказал он как-то задиристо.

— Я плакала?

— Еще как.

Масахи молча смотрела в стену дербя, а Юдж пытался задеть ее, разболтать, и, как угодно, вообще отвести от них эту тоску разлуки, приближающуюся к ним — судя по тону их диалога.

— Ты акульими слезами плакала. Как девочка маленькая, — тут вдруг он прислонил пальцы к векам, оттянул кожу от глаз и начал корчить рожицу выставив язык, — Бе! Да что акула! Ты как Нагхти слезы вот такие вот, — он развел руками, так широко, как только смог, — А ведь ты же уже взрослая девушка…

— Доброй луни, — оборвала его Масахи.

Вот я дурак! — вдруг всплыла его тоска наружу. — Теперь она точно уйдёт.

Спектакль он окончил сразу, как только она попросила его, и посерьезнел так же быстро, зажмурив глаза — сам не понимая зачем. Пролежал он так градусов десять, не видя сна ни в одном глазу. За это время сверчки уже чуть поутихли, да и шума из города поубавилось. Северная Земля погружалась в глубокую лунь.

— Ты сказала, что ты попрощалась «для меня», — вдруг заговорил Юдж. Он открыл глаза, что до сих пор так стыдливо зажмуривал, коря себя за глупое поведение. — А для тебя? Почему для тебя прощания не было?

Она не ответила сразу. Но когда заговорила, её голос звучал так, будто он уже слышал его где-то раньше именно вот в такой интонации:

— Потише.

Да, все что она сказала ему напоследок, было холодное: «Потише». И было ясно, что сознание ее уже дремлет.

Луна на небе нависла так высоко, что, казалось, вот-вот и упадет, и задавит их всех: и Хромный город, и лес со старым дербем.

Дыхание монархини выровнялось и стало почти неслышным. В какой-то миг в пространстве что-то едва уловимо сдвинулось, словно само присутствие воздуха утратило вес. Юдж повернул голову, и с тем самым сожалением, которое ещё мгновение назад угадывалось где-то под сердцем, понял: дербь пуст.

Она исчезла.

Ни шороха, ни движения, ни тени. Лишь отдалённое эхо её последних слов, застрявшее в сознании, как тонкий звон после удара колокола: «Потише».

Он медленно сел на кусок коры, где совсем недавно лежала его гостья, и выдохнул. Осмотрелся — тщетно. Пустота вокруг была слишком правильной, слишком законченной, чтобы быть случайной.

Что-то было не так. Он не мог подобрать слова к этому ощущению, но оно не отпускало, будто рядом образовалась вмятина, в самой ткани мира.

Он снова лёг, закрыл глаза. Завтра её здесь не будет.

Но почему-то он не был в этом до конца уверен.

Вскоре сон одолел его, а когда он следующий раз открыл глаза, было уже зарено.

Первым, что он почувствовал, была пустота, в которой ему хотелось было бы видеть её, там вот, слева от него, на кусочке внутреннего корня дербя, но нет… Была пустота. Она была реальной, осязаемой.

Он сел, провёл рукой по старому дереву, пытаясь найти хоть что-то, что доказывало бы, что она здесь была.

Но ничего не было. Пропало и пальто, которым он укрывался все эти луни.

Как будто он снова остался один, и как будто этой луни никогда не существовало.

Юдж медленно поднялся, вылез из дербя, встретившись с новой солсменой, в которой весь мир казался обычным, а воздух холодным. Город гудел вдалеке, как и вчера, но всё казалось неправильным. Он вновь шагнул, не зная, зачем. Разве что чтобы поесть и завершить документы в ту гильдию, но и то и другое не очень-то сейчас его волновало. Просто надо было чем-то заняться, и он пошел.

Бродил по улицам, вслушиваясь в шумы Хромного города, но не нашел в них ничего нового. Вышел на рынок, вновь купил пирожок, но вкус был не таким, как вчера. Продавец бросил на него мимолётный взгляд, и в этот раз ничего не сказал.

Юдж везде искал её взглядом. И не находил. Он зашёл в переулки, прошёл мимо первых террас, оглядывался вверх, но не видел ни капюшона, ни белых волос, ни лёгкой, уверенной походки.

Её не было.

Глава 4. Задание

Он не слышал шагов. Только щелчок — как будто треснула старая древесина. Это была дверь.

— Вставай, — сказал голос.

Юдж не сразу понял, кто говорит. Он лежал на боку, укрытый пледом, который больше напоминал мешковину. Его волосы спутались, будто жили своей жизнью, борода чесалась, а на пальцах ног болтались остатки бинтов.

— Ты слышишь меня, младший лейтенант? — голос был холодным, с нажимом на последние два слова. — Я сказал: встать.

Он приподнял голову, щурясь. Ян Гурсус стоял в проеме палаты, в его руках было запечатанное письмо с личной печатью Манакры. Юджу сразу все стало понятно, не успел он и привстать с койки: тихие солсмены окончены, о нем поступило распоряжение.

Его бывший подчиненный стоял в красном мундире, каким он помнил его пару солсмен назад, вошедшим в темницу. С ремнём капитана. С гербом Республики и двойным кольцом на нагруднике.

— Ян… Новая униформа? — хрипло вырвалось у него, но Ян молча прошел в палату. — Меня мобилизуют?

— Боюсь, да, — ответил тот с тонкой усмешкой. — Хотя я сомневался, что тебя, — сказал он, сосредоточив всю свою интонацию на слове «тебя». — Тот ли ты вообще человек, которого Манакра просил вытащить из темницы, или может я обознался? С таким видом — скорее какой-то пленный дикарь, а не офицер лохеии.

Он проходил внутрь без приглашения, зачем-то посмотрел на потолок и поморщился.

— Сколько ты уже тут, Гром? Три солсмены, две? — продолжал он, глядя прямо перед собой. — И даже ногти не обрезал. Красиво. Майор будет доволен, когда ты отмечаться пойдешь на выход.

Юдж потянулся, чтобы сесть, но его тело не поддалось сразу. Он зашипел, сжав зубы. Потом всё-таки поднялся, опираясь на локоть, и медленно поставил ноги на пол. Глаза ещё мутны. Сердце билось неровно.

— Ты… капитан теперь? — выдавил он, до сих пор не осознавая расстановку ролей в этой беседе.

Ян усмехнулся, скрестив руки:

— Капитан личной охраны Сенатора Западной Республики. Назначен ровно в смену, когда ты был признан недееспособным.

— А я…?

— А ты младший лейтенант. По решению Сената тебе присваивается временное восстановление в строй. Вне иерархии. Без знаков различия. Без мундиров.

Юдж моргнул.

— Надеялся на тёплый приём? — спросил Ян. — Думал, я войду и брошу тебе старую униформу, скажу «рад видеть», и мы снова будем как раньше?

Он приблизился и склонился над Юджем, изобразив какую-то едкую ухмылку.

— Посмотри на себя. Ты похож на… на утонувшего. Не легенда. Не офицер. Даже не человек. Кусок плоти, который кто-то когда-то считал годным к службе.

Юдж хотел что-то ответить. Хотел — но не мог. Потому что на миг… он поверил в слова напарника.

Ян сделал шаг назад и бросил на койку конверт с печатью.

— Сенатор посылает тебя в Райбзенкрули. Сопровождающий уже ждёт. Райни. Помнишь его?

Юдж вздрогнул. Райни.

— Зачем? — спросил он вдруг.

— Ты не капитан, а преступник. Предатель. Забыл? За тобой нужен глаз да глаз.

— И теперь палач… будет отдавать мне приказы?

Ян рассмеялся, но как-то безрадостно.

— Нет, Юдж. Никто не будет отдавать тебе приказы. Потому что ты уже не подчинённый. И не начальник. Ты бремя, которое мы обязаны тащить, потому что Сенатор до сих пор верит, что из тебя выйдет толк. А Райни, он только на пару солсмен прекратил экзекуции. А так, их никто не отменял.

В горле скопилось что-то, отчего Юдж даже не смог сглотнуть. Ян повернулся к выходу.

— И всё же… кое-что хочу сказать тебе. Когда-то ты научил меня многому. Но знаешь, чему я научился без тебя? Не восхищаться тем, кто тебя подавляет.

Он вышел.

Юдж остался в палате, словно в обугленной скорлупе. Руки дрожали; сердце было тяжёлым. Где-то в голове пронеслось: Я ведь… просто хотел, чтобы он меня уважал. Чтобы он… был бы рад моему возвращению.

Он схватил письмо, сжал его в ладони и бумага затрещала:

Отправитель: Сенатор Манакра, высшее должностное лицо Западной Республики

Получатель: Юдж, младший лейтенант внештатного корпуса лохеии (бывший капитан цепного охранного состава)

Копий: 0

Категория: Конфиденциально. Только для прочтения адресатом.

По результатам внутреннего пересмотра дел, а также в связи с необходимостью выполнения задач, требующих повышенной исполнительской дисциплины и наличия специфического опыта, Тебе, Гром Юдж предписывается:

1. Немедленно покинуть территорию Жезэ, следуя обозначенному маршруту северо-западного направления, согласно сопроводительным документам, переданным с курьером Яном Гурсусом.

2. Произвести взаимодействие с уполномоченным агентом в исследовательском учреждении при лаборатории доктора Селизала. Указанный субъект располагается в пределах надела Райбзенкрули, вблизи Северной реки у границы. Дальнейшие указания будут переданы на месте уполномоченным лицом.

3. Получить и безопасно транспортировать предмет, указанный Тебе на месте. Транспортировка должна быть осуществлена лично Тобой, без использования посредников. Назначение предмета, а также его состав, не подлежит разглашению. В случае несанкционированного запроса информации — воздерживаться от комментариев, опираясь на статус письма.

4. Во время прохождения через территорию Портица избегать контактов с патрульными формированиями, а в случае обнаружения — не раскрывать аффилиацию с Республикой. Маршрут проложен таким образом, чтобы свести риски к минимуму. Однако доля ответственности ложится на Тебя как на исполнителя особого поручения.

Твой статус в рамках данного поручения — временный офицер особого назначения, не связанный с действующими вооруженными структурами. Ожидается безусловное исполнение указаний, полученных на месте.

По завершении задания будет произведена повторная оценка твоей пригодности к восстановлению звания и должности.

— Сенатор Западной Республики Манакра ди-Далос.

Также на обратной стороне, на самом конверте имелось примечание, по всей видимости составленное позже, оно было на сложенном краешке:

Тебя будет сопровождать Райни. Не думал ли ты, что я так просто тебя отпущу? Будь осторожен, Гром Юдж, надеюсь ты не наделаешь ошибок.

— Райбзенкрули… Райни… — пробормотал он, пытаясь отвертеться от этого снедающего угнетения, что пыталось поселиться в нем. — Хорошо.

Воздух в палате был вязкий, ещё пропитанный дымом вчерашней ингаляции: запах мяты и что-то металлическое под самым нёбом, такое едкое и неприятное послевкусие. Он зажмурился крепче, будто мог этим оттолкнуть воспоминание.

Когда он всё-таки поднялся, то первым делом подошёл к зеркалу. Маленькое, округлое, с ободком из олова серебряное блюдце висело на стене над медным умывальником, облупившимся по краям от времени и пара. Отражение будто не хотело узнавать его.

Сначала он увидел бороду: тяжёлую, неопрятную, с вкраплениями седины. Потом глаза: сухие, чужие, с большими черными мешками. Волосы лежали как попало, в них были колтуны и седина клочками. Он провёл пальцами по виску. Седые нити сплелись там, где раньше был только рыжий хаос. Он хмыкнул.

Посмотри на себя. Ты похож на утонувшего, — слова Яна, брошенные будто вскользь, разрезали память как топор бревно. Он не хотел их вспоминать, но они уже жили в нём, как правда, в которую было больно поверить.

Он не ответил Яну тогда. Не успел. Не смог. И теперь не знал, что было хуже — его молчание, или то, что он действительно ждал поддержки… от подчинённого, которого никогда по-настоящему не знал.

Ты путал подчинение с привязанностью. И теперь смотри, каким дураком ты себя выставил, — Ян не сказал этого вслух, но Юдж слышал это между строк.

Бритвы у него, конечно, не было. Да и не хотелось ему бритвы. Он нашёл обломок старого ножа, скорее даже клинок от некогда поломанного инструмента, завернул его в ткань, чтобы не резать ладонь, и начал скоблить. Осторожно, терпеливо. Он не боялся боли. Он боялся только не успеть вычистить из себя всё, что затаилось в этих волосах за собы в темнице.

Скоблил. Потом мылся. Потом снова скоблил. Мелкие волоски прилипали к рукам, к груди, к полу. Кровь выступала в местах, где кожа была слишком тонкой. Он ничего не сказал. Ни себе, ни зеркалу. Но на глазах блестела вода — от пара или от чего-то ещё, он не знал.

Смешно, — подумал он. — Я бы сейчас тоже на себя не поставил.

Когда он закончил, лицо его будто перестало быть маской, и снова стало кожей. Он вытерся. Переоделся в белые, чистые, но простые одежды, которые еще вчера заказал у помощника фельдшера — свежие, только с рынка, еще пахли ткацкой мастерской какого-то зорца, что у океана шьёт подобную одежду. Специи и пары чая — различил Юдж в новом кимоно. Поверх полагался какой-то коричневатый кожаный плащ, и это не могло не опечалить. А печаль в том, что его старый плащ, видавший многое, и прошедший с ним пол жизни, тот самый его капитанский, красный с длинными полами, так и остался висеть где-то в шкафах утилизированной одежды лохеии. Без него Юдж очень не любил выступать на задания, но вероятность что кто-то его сохранил была очень мала, да и теперь о том сетовать — совершенно не хотелось.

Пусть будет хоть этот плащ.

Он посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Тот, кто смотрел из глубины стекла — был не капитан цепного отряда, и не верный пёс сенатора. Это был просто человек, которому предстояло идти туда, куда его посылают. И всё же… что-то внутри отзывалось. Как будто под всем этим пеплом что-то ещё тлело.

— Ну, — произнёс он глухо, — давай посмотрим, насколько ты ещё жив.

Он шагал по двору казарм, словно гость на чужом празднике. Казалось бы — на подобных площадях он выслужил большую часть своей взрослой жизни, десятки раз проходил подобные ступени, знал каждый щербатый кирпич у входа, ведь корпуса в городах Республики были выстроены по типовому проекту. Но сейчас стены будто глядели на него с укором. Они помнили его прежнего — в красном, с броне-накладкой на плече, с голосом, что мог перекрыть гул плаца. А теперь… просто шаги. Простой плащ. Тишина внутри.

На входе его никто не остановил. Лишь двое дневальных, стоящих по обе стороны проёма в новой, странно вычурной униформе, и этими шляпами, которые Юдж никак не мог воспринять всерьез — бросили на него взгляд — не враждебный, нет, скорее дежурно оценивающий. Как смотрят на сгоревшую вывеску: вроде знакомая, но теперь уже и ненужная.

Униформа их была алой, словно вырванной из парада шутов. Словно скопирована с его фирменного капитанского плаща, который он идет отвоевывать обратно, если его еще не продали барыгам — ведь ценная вещичка для этих мест. Шапки, вытянутые вверх, с плоским верхом, с тёмно-синим отворотом и золотым шевроном. На груди — эмблема Сената, стилизованная под орнамент. Юдж хмыкнул. И это, значит, теперь форма лохеии?

— Пребудьте… — один из дневальных хотел было вытянуться по уставу, но увидел отсутствие знаков различия на его плаще — и осёкся.

Лицо знакомое, но вот должности уже нет…

Козлы безрогие, — мысленно выругался на них Юдж.

Он не стал отвечать, и просто пошёл между ними. Внутри здание шумело: кто-то ругался у бюро приказов, кто-то ждал в очереди к фельдшеру, в воздухе витал привычный запах сырых коридоров.

Зарено в лохейском корпусе. Всё по-прежнему — и всё иначе.

Он поднялся на второй уровень и вошёл в канцелярию штаба. Воздух был густой, настоянный на чернильной горечи, пережившей не одно поколение писцов. За столом сидел секретарь — щуплый старик с голосом, скрипучим, как плохо смазанная дверь, — он встретил прибывшего гостя с раздражением.

— Задание номер?.. Подпись? Удостоверение?

Юдж молча протянул распечатанный конверт. Писарь, едва скользнув по нему взглядом, сразу заметил отсутствие письма, от чего недовольно поднял глаза.

— Что это такое? — выдавил он, корча гримасу.

— Секретное задание, — ответил Юдж, пытаясь не смотреть в глаза раздражающего его старика, которого он вот-вот и сломает пополам, если тот не перестанет испытывать его терпение.

Старик поправил монокль и вновь вернулся к осмотру конверта. Его внимание задержалось на орнаменте и обломке сургуча. Узнав эмблему Сенатора, он коротко щёлкнул печатью по бланку и без лишних слов передал его следующему коллеге слева.

— Командующий ожидает. Проходите в четвёртый кабинет.

Юдж вошёл.

В кабинете пахло воском. За столом сидел седой офицер с лицом, будто вытесанным из мела. У него был чин майора, но в его взгляде не было ничего командного — только усталость. Справа, у стены, стоял Ян. Тоже в новой униформе. Тоже дурацкой, но без шапки и уже с эмблемой капитана на груди.

— Это что за балаган? — спросил Юдж, кивая на алую униформу, которую показал ему Ян, отворив дверцу одного из шкафчиков в кабинете майора.

— Гордость нашей республики, — отрезал майор, сидящий позади. — Новая модель. Для парадов и сопровождений. И для тех, кто достоин, — как-то двусмысленно осекся он.

И тут терпение Юджа дошло до предела. Он схватил форму вместе с вешалкой и резко развернулся в сторону старшего офицера.

— Ну, тогда я могу идти, — спокойно сказал Юдж, прижав рукой форму к столу и развернулся к двери.

— Как ты смеешь? — вспыхнул Ян. — Ты подчинённый! Ты должен надеть форму и встать в строй — если прикажут!

Юдж остановился. Повернулся и начал разбирать Яна на части у себя в голове — увы такой взгляд сложно понять двусмысленно. Что-то внутри Яна мгновенно перевернулось, и он вновь вспомнил, насколько страшен бывает Гром Юдж.

— Товарищ капитан, вы, наверное, не поняли еще, но я здесь по личному приказу сенатора Манакры. Секретному, — его голос был низким, но твёрдым.

— Тем не менее есть устав, и вам следует заступить на службу на глазах… — попытался взять слово Гурсус, но Юдж очень напористо перебил его, подойдя вплотную.

— В письме не указано, что я должен облачаться в ваш цирковой балахон. Вы хотите перечить Сенату?!

Майор нахмурился, переглянулся с Яном и откинулся в кресле.

— Идёшь по заданию? — спросил он фальшиво, чтобы сгладить напряжение.

Юдж кивнул. Он все еще стоял, нависши над низкой фигурой капитана так, словно бы вот-вот и скрутит тому шею.

— Подпишись в листе отправки, — непринужденно сказал майор. — Ставь отметку: временное восстановление на службе в звании младшего лейтенанта, — он ткнул пальцем в папку. — Штамп уже проставлен.

Юдж подписал быстро, без лишних разбирательств.

— А форму, — добавил майор, когда Гром был уже в дверях, — передадим через Райни, капитан Гурсус.

— Ему как раз подойдёт, — съязвил Юдж.

— Райни передаст ее тебе, не беспокойся, — парировал Ян.

Дверь захлопнулась.

Ян принялся оглядывать брошенную на пол униформу. Поднял ее, отряхнул и поглядел на майора.

— Что только нашло на главнокомандующего? — вдумчиво сказал майор, не отводя глаз от писанины.

— Главнокомандующего? — удивился Ян. — Или вы про бывшего капитана?

— Главнокомандующего, — повторил майор, как-то подозрительно покосившись на собеседника. — Зачем было менять униформу. Ничего позорнее я еще никогда не носил и сам.

Ян молча покачал головой. Все же сложно спорить с тем, с чем согласен весь корпус.

Юдж вышел на крыльцо здания администрации, не оборачиваясь. Ветер был колючим, пропитанным гарью самокруток и мокрым железом. Лохейское здание за спиной всё ещё шумело: дневальные переговаривались, кто-то что-то ронял, сапоги топали, будто пехота собиралась на учения, а в кухонной зоне стоял сомнительный аромат пережаренного каштала. И всё это — как будто специально, чтобы заглушить тишину между двумя фигурами, стоящими напротив друг друга.

Райни ждал его у ступеней. Массивный, почти бесформенный айсберг чёрном плаще с зашитыми карманами. Он выглядел, как жрец без имени, посланный карать. Светлые, коротко стриженные волосы и смуглая кожа — свидетельствовали о его принадлежности к Юго-Восточным Землям. На лице ни тени эмоций — и ни шрамы, ни морщины не мешали этому лицу быть пугающе бесстрастным. В глазах вырисовывались искры безумства, свойственные неофитам, долго пользовавшимся силой Грёз. У Юджа засосало под ложечкой при одном лишь только виде этого чудовища. А Райни стоял довольный, наслаждающийся моментом, как и все те три оборотные смены в темнице, когда он приходил хлыстать Юджа.

Они молчали.

— Рад снова видеть тебя на ногах, — наконец проговорил Райни.

Проговорил он это спокойно, как будто между ними ничего не было. Как будто он не наносил те десять ударов каждое зарено, не считал их вслух, не вытирал кровь с хлыста и не бросал тряпки с тазом.

— А я вот не рад, — ответил Юдж глухо, и язык у него будто только сейчас снова стал гибким.

— Приказ есть приказ, — пожал плечами Райни. — У каждого свой вектор. Ты всё ещё жив, — он сделал шаг навстречу. — Значит, не зря.

Юдж хмыкнул в бессилии, он поймал себя на мысли, что не мог спорить с тем, кто так просто переворачивает пытку в комплимент. Тот, кто избивал его три собы, а теперь шёл с ним словно бы товарищ. Да он с ним не мог вообще ничего общего иметь. И не хотел.

— Там твоя форма, — Райни кивнул на длинный серый свёрток у своих ног. — Под твой рост. Рабочая. Без погон. Сенатор просил, чтобы выглядел как Гром Юдж, а не как пёс. Это разумно, думаю.

Юдж не ответил. Только посмотрел на цепь, что выглядывала из-под края плаща Райни — та самая, которой сдерживали особенно буйных. Или упрямых.

— Тебя предупредили, куда идём?

— Догадываюсь, — Юдж сдержал дрожь. — Райбзенкрули, через Портиц. Неофициальный маршрут.

— Умный стал, — Райни чуть склонил голову. — Или просто начал слушать, когда говорят? Бери, — настойчиво напомнил он о свертке под ногами.

Юдж недоверчиво опустился и развязал узел. Там была его старая одежда и что самое главное — ножны с сёнгеном.

На секунду его глаза сами схлопнулись. Порывы ветра, шаги со двора, окрики. Всё это теряло значение — когда рядом с ним вновь было его оружие. Продолжение его самого — оно здесь.

Он схватил ножны и принялся опоясывать вокруг бедра. А вот алую верхнюю одежду решил не подбирать, так и оставив на земле, лежать в мешке. Сейчас это было символично, и важно. Казалось, что новая черта в его жизни должна была ознаменоваться чем-то новым. Чем-то непривычным.

— Пошли, — бросил Райни. — Пока смена светлая, лучше миновать заставу. Путь не близкий

Юдж шагнул. Его сёнген вернулся к нему — это грело нэфэш. Он шёл рядом с Райни, не глядя тому в глаза. От порога казарм до причала они почти не говорили — только шаги, и звон цепочки на поясе палача. Камни под ногами сменялись плитами, потом — деревянным настилом, где уже слышался плеск воды. Здесь, в старом порту, всё было пропитано солью, ржавчиной и скрипом времени.

— Будем плыть до самой крайней точки, ближайшей к границе, по течению, — сказал Райни, не оборачиваясь. — Маршрут проложен не до самого Портица, туда река не достает. Почти четверо суток пути, а потом на своих двоих еще какое-то расстояние добьем. Баржа уже готова.

Юдж молча кивнул. Он чувствовал, как лёгкое дуновение на лице начинает мешать дышать — как будто в воздухе растворилось что-то тяжёлое. Воспоминание. Тьма. Или наоборот — свет, от которого некуда спрятаться.

На пристани баржа ждала их: плоская, утлая, с трюмной надстройкой и натянутым тентом. Лохеи в серой форме не обратили внимания на прибывших. Один из них снял бортовую цепь, чтобы те зашли по трапу, ступив на покрытые мхом доски.

В трюме было тесно. Мешки, бочки, бурдюки с водой. Вдоль стены — спальные гамаки. Юдж прошёл мимо, глядя, где бы спрятаться от глаз. Его внимание привлекло зеркало — нет, не зеркало, просто гладкий лист металла, но в нём отражался он. И Райни.

Тот стоял у входа, не двигаясь. Не моргая. Глаза его были полны тишины — не пустой, а… хищной. Как будто он не наблюдал, а взвешивал. Юдж отвернулся.

Проходя в сторону узкого трюмного прохода, он краем глаза уловил, как тот всё ещё смотрит.

Он не оставил меня даже в тюрьме. И теперь ходит по пятам, даже на задание. Он всё ещё тут. А я… кто я теперь, если не пёс на цепи?

Юдж остановился у края переборки и уставился в грязное окно, где за стеклом струилась медленная, маслянистая река.

Масахи… Вот имя, которое возвращается слишком часто.

Она верила. Дала кулон. Дала серебро. Сказала: «Начни всё сначала». Он клялся, что никогда больше не скатится в грязь лицом… Не упадет — она ведь просила об этом. Но что теперь…

Он сжал край косяка. Сколько соб прошло с тех пор? Десять? Пятнадцать уже? Даже больше… А он снова в цепях. Снова не принадлежит себе. Райни позади — живое напоминание, кем он стал. А точнее — кем не стал.

Юдж закрыл глаза. Он пытался вспомнить лицо Масахи — не как призрак, а как живую, как ту единственную, которая сейчас могла бы облегчить его самобичевания. Но всплыл другой образ. Мальчишка в шляпе. Кеан.

Почему именно он? Почему тогда всё пошло не так?..

И тут — будто резьба в груди. Острый, чужой, но до боли знакомый толчок, который не прочувствовать телом, а только нэфэшем. Он сразу понял, откуда это.

Райни. Он активировал свою силу. Не в полную, нет. Но достаточно, чтобы повлиять. Его способность заключалась в том, что он поглощал движение потоков, что питали материю сутью. Будь то потоки гармонии или грёз он забирал всякую жизнь на территории подвластной паутине хейлеля, раскидывая по пространству поле Отсутствия.

Так и теперь, чтобы избежать инцидентов, и не оказаться убитым кровяным алицуром Юджа — он на пассивном уровне поглощал его силы. Как в прочем делал это на протяжении всех трех соб в темнице. Гром Юдж знал эту дрожь пространства слишком хорошо.

Только вот, как он планирует сдерживать меня на обратном пути, если мой алийцур необходим будет для сдерживания крови в органах для Манакры? Ведь именно для его черных дел он выбрал теперь именно меня, несомненно. Иначе, зачем было посылать меня, неофита крови — к Селизалу — фельдшеру, торгующему монаршими органами?

В глубине Юдж знал, что он никогда в жизни не осмелится предать сенатора. Может ему бы и хотелось сбежать, но даже не будь здесь Райни, слишком сильно он боялся последствий. Да и к тому же у Равенства уши повсюду. Его точно найдут.

Он вышел на палубу, и принялся наблюдать, как корабль отчаливает. И хоть ему удалось сделать вид, что он просто наблюдает за процессом, все же внутренне он уже проваливался в пучину воспоминаний. Вглубь. В начало. В тот момент, когда всё должно было стать лучше. В момент, когда его хаптамфу приземлил его, оградив от лишних мечтаний.

Тогда он также, как и сейчас, стоял на палубе, в его глазах горел энтузиазм, в кармане было серебро, а по ту сторону океана ждали непостижимые земли зорцев — сокровищницы торговцев.

Тогда он по-настоящему верил, что жизнь начнётся заново.

Воспоминание 5. О попытке начать сначала

Гул волн, ударяющихся о борт корабля, перекликался с пульсацией внутри Юджа. Его ладони, стиснутые на деревянном периле, дрожали от возбуждения. Перед ним раскидывался бескрайний океан, и за ним — земли Ситхириона. Земли, где всё должно было начаться заново.

Недавно он хорошенько вложился в одну из гильдий торговцев, в которой с радостью приняли его покаяние за череду мелких краж, ну и конечно же они были не против принять вместе с тем и нередкие серебрянки, что Масахи оставила ему перед уходом.

Вступив в гильдию декаду назад, он уже успел спланировать свою первую переправу через Внутренний океан, и приобщился к команде морских торговцев что регулярно поставляют в земли Арбирея экзотику Верхних Земель и наоборот.

Он вжал пальцы в тёплую, обветренную древесину, впитавшую солёную влагу и сотни чужих прикосновений до него. Перед ним раскидывался океан — спокойный, как затишье перед чем-то важным. А за ним…

— Ситхирион, — мечтательно обронил мальчик, всматриваясь в силуэт берега, виднеющегося вдали.

— Ты бывал прежде в Центральных Землях? — раздалось справа.

Там стоял мальчишка с козырьком, его ровесник, по виду тоже не из местных. Как оказалось, звали его Кеан. Слова его звучали неуверенно, но взгляд — пристальный, внимательный, будто он уже знал ответы, и просто проверял собеседника. Никак не вязалась на нём эта шляпка с загнутыми краями и козырьком. В Арбирее, на мальчишек разве волчьи головы надевают, да и то не каждому. А этот… как из лавки антиквариата. Но в этом штрихе была своя странная притягательность.

— Первое путешествие через океан, — ответил Юдж, будто себе, глядя в воду.

Голос прозвучал глухо. Внутри всплыли слова Масахи, её глаза, как отблеск другой реальности. Она верила в него. И серебро, что она ему подарила, жгло карман пламенем предвкушения.

Набережная уже была видна — скалы обрамляли бухту, как раскрытые ладони. Меж ними поднимались башни — не каменные, а резные, как будто выточенные ветром. Крыши — изогнуты вверх, как у птиц в полёте. На флагах, трепещущих на ветру, незнакомые знаки, похожие на резьбу по шёлку.

Юдж оглянулся на палубу, торговцы сновали, переговаривались на десятке наречий, но ситхирионский выделялся — короткий, ритмичный, почти певучий. Паруса складывались, верёвки скрипели, лодки уже начали разгрузку. Воздух пах не только солью, но и дымом, травами, специями, которых Юдж не знал, но благодаря которым сразу понял, что находится далеко от дома.

— А тебе зачем удача? — спросил Кеан, указывая на красный камень с подвески Юджа, где был выточен цветок лукии.

Обращая внимание на заинтересованность мальчишки, он сжал кулон в руке.

— Удача? — вымолвил он.

— Этот кулон, он же на удачу?

Юдж проскользил глазами по мальчику, пытаясь за доли секунд определить с чего тот это взял. Глаза Кеана быстро пробежали от кулона и встретились с глазами Юджа, и тот решил не спрашивать лишний раз, а лишь поддался правилам этой игры.

— Чтобы не вернуться назад. Чтобы не стать тем, кем был, — ответил он несмотря на то, что на самом деле кулон ну никак не был связан с удачей, а скорее был напоминанием о доброте леди из Лим-Квиноу.

Кеан кивнул, без слов.

Швартовка. Камни пристани светились от влажности, по ним стучали копыта лошадиных зверей, с шейными кольцами, спрятанными за их пушистые гривы, на вытянутых, как у страусов шеях. Паланкины, разноцветные ткани, фонари, уже чуть светившиеся. Над улицами — трубки, звон их напоминал музыкальную сеть, где каждый звук — часть порядка.

Юдж ступил на землю и понял: он не местный, никто не скажет, куда идти. Тут решает он, и это — хорошо. Это — свобода.

Улицы порта были запутанным лабиринтом, где каждый поворот открывал новые виды и звуки. Юдж и Кеан неспешно продвигались вперед, удивляясь разнообразию товаров и лиц, которые встречались на их пути. Здесь можно было увидеть всё: от экзотических фруктов до диковинных зверей, от мудрых старцев до беззаботных детей, играющих в уличные игры. Продавцы с энтузиазмом предлагали свои товары, заклиная прохожих остановиться и взглянуть на их чудеса.

Многоязычная речь смешивалась в единую какофонию. Кеан, не переставая задавать вопросы, тянул Юджа то к одному прилавку, то к другому, наполняя их путешествие улыбками и короткими остановками. Вскоре они начали ощущать усталость от долгого пути и плотного ритма порта.

Тени удлинились, и на улицах зажглись фонари. Вскоре они наконец остановились на привал. Их внимание привлекла небольшая площадка в лесу на окраине порта, где можно было устроиться на лунь.

Вся гильдия выбрала ночлегом привал в лесу, что находился неподалеку от корабля. Такое решение было принято отчасти в целях сэкономить немного на гостинице, а отчасти из соображения поспать где-то вне качающегося судна. А вообще, для большенства матросов там решало все слово шкипера, который, к слову, был именно зорцем. Только уже после всего, что с ними произойдет, выжившие поймут, что тот зорец специально выставил их в лес, ради наживы… Но об этом позже.

Юдж помнил, как в лагере у костра делился хлебом с Кеаном — мальчишкой с козырьком, который, как оказалось из того же района Хромного города, где и сам Юдж теперь обосновался. Тот был младше на полторы собы, неразговорчив, и при том к нему тянулся.

— Видал? У меня теперь вот это, — Юдж показал ему фигурку зверя с длинным хоботом. — Местный символ удачи.

Кеан улыбнулся.

— Так это что получается, тебе одной только удачи не хватило? — спросил он с загадочной грустью.

Юдж замер, глядя в огонь.

— А вдруг я теперь торговцем стану. Пойду с караванами, а может, в своих землях что-то открою. Знаешь, там один человек сказал мне, что я могу… ну, стать лучше. Не как раньше, — он не договорил.

Кеан кивнул. Они сидели молча, глядя на искры, уносимые ветром.

Юдж впервые за долгое время чувствовал, что живёт, а не просто существует. Он не видел, как в темноте за лагерем наблюдали глаза. Он не знал, что уже этой лунью его мир изменится навсегда. А вот они — люди в масках очень последовательно и шустро рассредоточились по позициям, взяв всю их компанию в кольцо.

Огонь потрескивал, вплетая искры в тишину, словно пробовал сам выдать какое-нибудь предостережение, но не имел для этого ни языка, ни времени. Юдж сидел, обняв колени, и слушал, как ветер нашёптывает над его плечом странные ноты — резкие, срывающиеся. Не песни, нет — больше напоминало перешёптывание стражников. А может, просто воображение разыгралось — лунь ведь, да ещё и в незнакомом лесу. Кеан, хоть и выглядел мирно, но все же не спал. Он прищуривался в сторону чащи, так, как прищуриваются уличные мальчишки, когда из тени улицы вдруг доносится нечто неуловимое. Сначала будто просто шум, а потом ты уже знаешь — там кто-то есть.

— Эй, — шепнул Юдж, не отрывая взгляда от огня. — Ты слышал?

Кеан не ответил, но глаза его медленно скользнули вбок. Через миг тот чуть кивнул, совсем еле-еле, будто даже себе не хотел признаться, что заметил.

— Не вставай, — прошептал мальчик, — пусть думают, что мы не поняли.

Юдж медленно перевёл взгляд на спящих гильдейцев. Кто-то уже храпел, кто-то ворочался, обняв мешок с вещами, кто-то просто лежал, вжавшись в одеяло, уткнувшись в свои заботы. Они — в кольце. Но чужаки пока не действуют, а значит чего-то выжидают, как шакалы у костей павшего быка — не нападают сразу, а осматривают, где можно вцепиться, не потревожив рёбра.

Юдж поднялся неспешно, словно возвращаясь в детство, когда крался на цыпочках к столу за лишним пирогом. Он отошёл от костра, присел, подхватил камешек, бросил его в тень… Ни звука. Тогда бросил второй — чуть дальше… Щелчок. Не громкий, но достаточно, чтобы стало ясно: в лесу уже кто-то стоял. Кто-то один — или десятки.

Послышались мягкие шаги. Нет, не шаги… Пружинные перемещения — как у тех, кто носит маски и не оставляет следов. Не бандиты, нет… Воры, эти были организованные. Возможно, даже регулярные воины.

— Это не местные, — выдохнул Кеан, подползая ближе. — У них нет свечей.

Юдж не повернулся. Он знал, что, если сделает это — могут среагировать. Он слышал о таких. Люди, что приходят под зарено. Люди, у которых нет имён, только дыхание.

— Мы не выберемся, если поднимется паника, — прошептал он, — если только не…

— …если только не дать им, что хотят, — подхватил Кеан, глядя ему в глаза. — Воры могут и убить, если мы будем сопротивляться…

Юдж замер. Он чувствовал, как его кулаки вновь начинают дрожать, но теперь уже не от страха, а от ярости.

— Нет, — выдохнул он. — Мне эта поездка выдалась как второй шанс на новую жизнь самим Эметом. Не позволю обокрасть себя… Не этой лунью.

Потом всё случилось быстро, как бывает в шторм, когда ветер срывает парус за секунду до бури.

Сквозь лес вынырнули фигуры. На них были маски с вырезами на глазах, которые опоясывали лица, как чёрные, тонкие плети. И на каждом еще по бандане, закрывающей рот, со знаками каких-то геометрических фигур. Руки — с кинжалами, но направлены не вперёд, а вниз, такого Юдж еще никогда не видел, это сильно отличалось от статичного рыцарского хвата меча, что он видел на Севере. С отведенным лезвием воры ловко покачивались, словно предугадывая движение ветра, и позволяя ему пройти насквозь, оставаясь незамеченными даже для эхолокации летучих мышей. Поза предвкушающая. Они не нападали — нет… Они ожидали.

И вот один из гильдейцев, едва проснувшись, закричал:

— Воры! — прорезал воздух голос, и лес взорвался.

Юдж вскочил. Ветер донёс запах дыма и крови. В лагере вспыхнуло пламя. Тени метались, слышались глухие удары, шипение стали. Кто-то звал на помощь, а кто-то больше никогда не позовёт.

— Бежим! — крикнул Юдж, и схватил Кеана за руку. Но уже было поздно.

Чёрные фигуры в масках скользили, как призраки. Один из них ударил Юджа по затылку чем-то тяжелым и тогда всё померкло.

Очнулся он связанным в клетке. Кеан был рядом, глаза наполненные ужасом. Рядом были и другие — кочевники, торговцы, плачущие и молчащие. Еще сложно было разобрать деталей, но отчетливо ощущался пряный сладкий запах въевшийся глубоко в сознание. В глазах двоилось, когда появился командир воров. Важно шагающий к ним, в чёрной маске с символом в виде равностороннего треугольника на бандане. Его шаги не издавали звука. Он засовывал свой длинный меч в ножны, что сверкал, как свет заката, отражая луну сквозь кровь на стали. Он двигался сквозь охрану, и те вставали перед ним смирно.

Мужчина открыл клетку, взгляд упал на Юджа. Его глаза показались из-под взъерошенной седой пряди волос, выбившейся из тугого хвоста. Такие глаза могли бы создать о нем ложное впечатление, будто бы он ситхирионец, что, собственно, и пришлось Юджу подумать тогда. Однако уже позже, познакомившись с культурой Верхних Земель куда ближе, мальчику даже стало как-то стыдно, что только лишь по разрезу глаз он считал всех жителей ВЦО, всех этнических зорцев — одним народом. Теперь он уже ни за что бы не упустил деталей, позволяющих отличать из общей группы зорцев — кавианцев, кем и был, в сущности, командир воров.

В будущем Юдж много раз думал, что следовало бы ему догадаться об этом тогда, еще при их первой встрече.

Как? Наверное на тот момент он не обладал никакими подобными знаниями, но все же теперь казалось очевидным: по обращению его подчиненных к нему, их манерам, поклонам, а также некоторым другим мелким деталям, особенно касающихся его сноровки — всё указывало на то, давая без труда прочесть с мечника отпечаток уроженца надела Каваэ.

Он снял бандану, и и наслаждением вдохнул свежего воздуха. На его лице Юдж заметил тонкие длинные усики и бородку. Некоторые морщины на лбу и щеках выдавали пожилой возраст, однако не уменьшали источаемой угрозы. Вокруг него витал неуловимый ореол, почти звериный, как у хищника, крадущегося в тенях. Вся его осанка, движения, само присутствие, казались словно приглушённый шаг перед прыжком.

Он пересчитал людей в повозке и движением руки дал знать своим, что они могут отправляться.

Глава 5. Плавание

Судно не пело, как те, что выходят в открытые воды, а скорее ворчало, скрипело, тонуло в себе. Небольшой корабль, универсальный для перевозки как припасов, так и горстки людей, или, как называли его в здешних землях — баржа, двигался по реке медленно, с ленивой важностью. Плоское брюхо касалось воды почти вплотную, а когда ветер усиливался, тент над грузовой палубой подрагивал, как будто дышал в паруса.

Старое, прожжённое временем дерево баржи дышало влажной золой и отдавало масляной ноткой, будто от старого рыбьего жира. Усиленные швы на бортах были укреплены толстыми гвоздями с ржавыми шляпками. Где-то сбоку слышался постоянный цок — возможно, течь, а возможно, голос реки отдавался лязгом по борту, который никто не чинил.

Надстройка была скромной: один кубический отсек, разделённый на шесть секций: две для груза, одна для рулевого, одна для лошади, которая отдыхала на задней палубе, и две узкие для ночлегов, остальные койки теснились в трюме. Юдж занял дальний гамак в трюме, у самой переборки, где лунью сквозь щели видны были водяные огни — отражения полумесяца и звезд в изгибах небольших речных волн.

Он помнил другие судна, бороздящие Внутренний Океан. Пусть ему лишь однажды удалось на одном из таких прокатиться, но их внеземная грация хорошо отпечаталась у него в памяти. Их мачты скрипели, как виолончели, и океан подпевал им в ответ. Но это… Это не корабль, это бревно, сколоченное с упрямством. Оно не плывёт, а просто терпит течение.

Он провёл рукой по борту, пока шёл в одиночестве вдоль перил. Пена грязная речная молча стелилась под корму. Всё в этой реке казалось тише и как будто бы даже дешевле океана — пусть и глупо это сравнение.

Пока все еще спали, он прогуливался по борту, придаваясь самоанализу и ностальгии времен своего первого путешествия по воде, которое закончилось рабством.

Если бы только мы заночевали тогда в гостинице, как бы выглядела моя жизнь теперь? — размышлял Юдж.

Он почти не разговаривал с Райни за эти первые две солсмены. Но присутствие палача висело на судне, как осенний дым: такой липкий и обволакивающий.

Райни не давил, он просто был всегда где-то неподалеку и этого хватало, чтобы каждый нуарет ложиться с тяжестью в груди, а каждое зарено — просыпаться от той же тяжести в ногах.

В эту лунь, Гром проснулся рано. Не потому что хотел, а потому что снова снились цепи, кровь, его голос, превращённый в хрип, и снова… лицо Кеана, а также многих других его, некогда, товарищей. Они были разбитыми, и вызвали к его крови для возмездия.

Подойдя к борту, он оперся на поручень.

Река была серой, тусклой, но не мёртвой, все же какие-то красные рыбки пересекали ее воды, и шугались надвигающегося судна. И рыбки и эта баржа — всех объединяло одно — река несла их куда-то.

Есть ли в этом что-то… правильное? — спрашивал Юдж себя. Но ответ был очевиден: — Нет.

В этом было что-то разве что знакомое — это да. И очень даже знакомое. Выполнять приказы, какими бы неправильными, с этической точки зрения, они не казались. Но ведь у каждого есть момент, когда он останавливается, чтобы переоценить свое положение, сверить направление своего пути с предполагаемой целью… Однако у Юджа такого момента быть не могло — напоминал он сам себе об этом каждый раз когда подобная сентиментальность заполняла разум.

Он давно чувствовал, что кто-то ведёт его без спроса. И давно принял свою суть, как оболочка для другой воли.

— Не спишь? — прозвучал голос за спиной.

Юдж не обернулся, он уже знал кому он принадлежал.

Райни шагнул на палубу босиком. Его плащ был распахнут, под ним — только холщовая рубаха. В одной руке — яблоко, во второй — свернутый хлыст. Он жевал медленно, как будто всё происходящее просто перерыв между сменами.

— Полагается наказание, — спокойно сказал он. — Ты ведь помнишь? Я предупреждал, — он надкусил яблоко и пока жевал продолжал говорить, создавая вполне себе обыденную манеру беседы. — Раз в смену. Пока Манакра не определит твое восстановление. Считай, это наша маленькая традиция.

Он указал погрызенным яблоком на рассвет спереди реки, где небо уже налилось розовым градиентом. Это значило: время для порки пришло.

Не станет же он делать это прямо здесь? Не придется же мне претерпевать этот позор на виду у всего состава? Или придется? Хейлель бы его побрал… Что обо мне подумают матросы?

— Нам не нужно привлекать лишнего внимания, — как бы невзначай бросил Юдж, не поднимая глаз от воды.

По спине прокатилась волна напряжения: тело вспомнило удары плетью, что не прекращались смену от смены все эти три собы. Тренируя собственную выдержку, Юджу хотелось бы в тот миг похвалиться, что при всем страхе, живущем в нем, он не дрогнул и пальцем — никакого другого лишнего движения, которое можно было бы считать извне. Райни оценил его взглядом, подобно охотящемуся льву, ожидающему пока жертва оступится. Юдж не пошевелился, а Райни озлобившись отвел взгляд в сторону:

— Порка есть порка. Сейчас или попозже? — отозвался он сухо.

— Я ничего не сделал, — выдохнул Юдж наконец.

— А это и не за поступки, — сказал Райни, пожимая плечами. — Так… для профилактики.

Он положил хлыст на край перил, укусил яблоко ещё раз и добавил:

— Не переживай. Я не буду бить сильно. Мне не разрешено тебя калечить. Только… напомнить.

Юдж медленно обернулся и встретился с безумием в глазах палача, сверлящего его. Там полыхало нечто острое, нечто звериное, что отдавалась в поджилках Юджа горьким страхом. Страхом не перед болью, вовсе нет. Страхом перед тем, что он снова позволит себе стерпеть. Перед тем, что он уже принял этот позор.

— Напомнить что? — спросил Юдж, пытаясь подавить в себе злобу.

— Кем ты больше не являешься, конечно же, — оскалился Райни.

— Напомни, — прохрипел он с вызовом. — Кем я больше не являюсь?

— Кем ты был, — мягко сказал Райни. — И кем ты всё ещё надеешься стать, — он не усмехнулся, просто посмотрел на того. — Ты же не думаешь, что всё это — просто плавание заграницу?

Юдж промолчал.

Райни встал рядом, положил яблоко на перила и раскатал хлыст.

— Пять. За измену. И ещё пять. За то, что слишком долго молчишь, когда тебя спрашивают, — отвечал Райни. — Так мне объяснил Манакра. Что, начинаем?

Юдж закрыл глаза. Он слышал, как ветер касается верёвок, как баржа поскрипывает в изгибе берега, как вода ворчит под дном.

Его спина выглядела как сад из шрамов: жёсткие ветви рубцов, слипшиеся «листья» новой кожи, звездчатые узлы, где когда-то прорывалась кровь; три соб плети взрастили этот сад до неузнаваемого ужаса…

— Давай, — сказал он, и со скрипом в зубах опустился на колени. — Закончи это, мразь.

И Райни начал.

Первый удар — короткий, как щелчок. Ещё не боль, а лишь касание кровожадного намерения палача.

Второй — ниже, по тому же месту, чтобы снять кожу как рубашку, и вызвать дичайшее жжение у провинившегося бедолаги. Он знал какие удары наносить. Ни одного случайного.

На третьем — воздух выше палубы стал тоньше: канаты дрогнули, тент над грузом повёл плечом, и баржа ответила скрипом, будто и ей пришлось держать спину.

— Считай, — сказал Райни негромко. — А то, могу сбиться. Это, кажется, был первый.

Это был третий… — хотел было сказать Юдж, но не решился вмешиваться в эту игру.

Он стоял на коленях у мачтового гнезда, кимоно спущено с плеч, ладони на досках — тёплые и мокрые. Он не считал, отсчитывала сама палуба: раз — отдалось в левом борту, два — вправо, три — к корме. На четвёртом где-то под надстройкой скрипнула дверь, и в лунно-зарённый полумрак высыпали люди — босиком, в рубахах, с плохо завязанными подпоясками. Они не понимали, что происходит, и даже не успели придумать этому слово.

— Эй! — крикнул кто-то, молодой, с осипшим голосом. — Эй, товарищ, вы что творите?..

К нему присоединился второй: вышел на палубу и поднял руки ладонями вперёд, как бы показывая понятный всем знак «довольно». Он смотрел на Райни, как смотрят на пожар в стоге: и близко подойти страшно, и стоять в стороне нельзя.

— Уберите, — сказал он уже тише. — Тут… людям плыть с нами. Нам неприятности не нужны.

Райни даже не обернулся. Удар. Ещё. Потом, лениво, как человек, которого отвлекли от ремесла, он вынул из-за пояса металлическую пластину с выбитой эмблемой. Поднял её к небу, чтобы блеснуло.

— Служба Сената, — сказал он буднично. — Исполнение распоряжения. Кто хочет взять на себя ответственность за препятствие — подойдите. Я запомню.

Этого хватило. Люди остановились, споткнувшись взглядом, кто-то выглянул из люка и втянул голову обратно. Кормчий встал в дверях своей секции, поджал губу и молчал. Те, кто поопытнее, отвели глаза.

Стыд пришёл позже боли — как кипячённая волна после ледяной. Юдж слышал, как натягиваются глотки у тех, кто смотрит. Слышал, как тент над грузом вздрагивает на каждом ударе, словно дышит вместе с ним. Он хотел бы не дрогнуть, не выдать ни одного лишнего движения, — но дрогнули пальцы, и губа поцарапалась о зубы. Совсем немного, но хватило, чтобы кто-то в толпе опустил глаза и перекрестил воздух прошением о милости Творцу за изнуряемого бедолагу.

— Продолжим, — сказал Райни. — Пять — за измену. Ещё пять — за молчание, когда с тобой говорят.

Он бил небрежно, с тем самым упоением ремесленника, который знает, где у материала слабое место. Между ударами оставлял одинаковую паузу — будто давал дыхание и тут же его забирал. На восьмом баржа слегка качнулась и врезалась в какие-то подводные остатки утонувших лодок, на это река ворчливо отозвалась вслед. На девятом кто-то из матросов присел на корточки у люка и уткнул лоб в ладони. На десятом хлыст ударил ниже, чем прежде, и спина пошла горячей волной.

— Довольно, — сказал Райни, сворачивая плётку. — Встань, найди чем обработать раны. Алийцуром прижги. Пусть Дама поможет на этот раз, — договорил он, вместе с чем, Юдж почувствовал, как то самое поглощающее присутствие, что прежде окутывало Райни — пропало. Воздух стал легче, а значит Юдж вновь мог алийцурить кровь. Это был также замечательный миг чтобы напасть на своего палача, пока тот обернут к нему спиной. Но и он и сам палач, отпуская оковы — знали, что запуганный пёс никогда не кинется вслед мучителей. Он убежит прочь, поджав хвост.

Райни взял свое яблоко с перил, надкусил, и ушёл — так же просто, как вышел. Люди расступились. Река снова стала скупа на звуки. Кто-то из молодых попытался поймать взгляд Юджа — не чтобы утешить, а чтобы понять, что тот будет делать теперь — и он встал, поднял кимоно, что так неприятно терлось теперь о надрывы, и даже не попав пальцами в тесёмки, молча скрылся в каюте. Воздух был пропитан гречневым паром.

Кормчий держал половник, как весло: точно, мерно. Мужики становились в линию, молчали, шмыгали носами, переглядывались. Когда подошёл Юдж, линия будто на миг перестала быть прямой.

Кормчий коротко поднял на него свои старые глаза, наложил полную миску, а сверху еще и ложку густой подливки.

— Ты как? — спросил он негромко, словно между делом.

Юдж взял миску, бросив в ответ лишь угрожающий взгляд. Он совершенно не любил сочувствие и сейчас был готов убить каждого, кто смотрит на него вот таким вот взглядом, унижающим его достоинство.

Дно алюминиевой посудины было горячим, и он постарался поскорее приземлить его на пол, что, собственно он и сделал, найдя укромное местечко как раз там, где держали лошадь. Та несчастно фыркнула, пока дверь в ее хоромы поскрипывала. Юдж выдохнул всю злобу, и в четырех стенах этого маленького, засыпанного соломой помещения, наконец-таки почувствовал себя в безопасности. Сел на пол, каша казалась солёной ещё до того, как он попробовал её.

— Ну и дрянь…

За четыре солсмены плеть звучала ещё дважды. Первый раз — в следующее зарено: матросы вывалились из узких секций раньше солнца, спотыкаясь о собственные рубахи, и замерли, глядя не на Юджа с Райни, а куда-то в пустоту, или даже поверх пустоты. Считали про себя каждый удар, жмурили глаза, желая, чтобы все скорее кончилось. Второй — на третью солсмену, уже без криков и попыток остановить: кто-то просто клал ладонь на сердце, кто-то делал вид, что обходит палубу с делом, а молодой, тот самый, который кричал «эй», теперь только сглатывал и смотрел в доски. Плеть врезалась в их распорядок, как колокол, звучащий по расписанию; баржа вздрагивала, будто ей тоже доставалось.

К четвёртой солсмене зарено стало пахнуть медом и ржавчиной одновременно — так пахнут бинты, когда их меняют слишком поздно.

Юдж кашлял чаще, глубже, и впервые увидел красное на собственных пальцах — немного, но достаточно, чтобы понять: это уже не просто кашель, это его лёгкие сдают.

Болезнь держала горло теплом и отбирала ширину вдоха, а теперь подкрался и обратный отсчет его солсмен.

Райни на это не смотрел: он ел, спал, расправлял свой плащ и время от времени — не демонстративно, а как дышат — распускал вокруг себя «отсутствие» — свой алийцур, способность глушить и поглощать жизнь в очень широком диапазоне. Такой была его сила, как неофита, и именно поэтому сенатор приставил его к Юджу с самого начала. А иначе никто бы не смог укротить алийцур крови, доступный второму.

Пока есть Райни — абсолютный адепт сенатора — у Манакры остается цепь ведущая к шее Юджа.

Лес вокруг словно притихал. Река теряла голос, насекомые замолкали, мелкая рыба всплывала к поверхности, как в отравленной воде. Цветы кланялись, листья осыпались раньше времени. Жизнь не исчезала мгновенно — она словно вытягивалась, оставляя после себя пустоту.

Там, где прежде шёл поток, теперь расползалась хейлелевская паутина: липкая, невидимая, цепляющаяся за саму суть питающую формы. Обесцвечивая тем самым корни цветков, дыхание зверей, и ослабляя тёплое биение нэфэшей. Она не убивала сразу. Она пила. Медленно, до изнеможения, чтобы сила ушла дальше — к тем, кому был дозволен алийцур, пусть они и находились в другой части мира.

Когда Райни раскидывал своё Отсутствие, люди чувствовали это ещё до того, как могли бы объяснить. Матросы настораживались, замолкали, избегали лишних движений. Они не понимали, что происходит, но силу3эт палача вызывал в них бурю отрицательных эмоций, так что его попросту обходили стороной. На палубах, в коридорах, в тесных помещениях — воздух становился пустым.

Обычный человек, лишённый взгляда хамахуда — такого взгляда, что способен видеть невидемое — не различал перемен. Но он ощущал их телом. Ведь люди — не исключение. Они вплетены в тот же поток Жизни, что и цветы, и насекомые, и звери. Их сердца бьются по той же искре. И когда поток искажается, это отзывается в каждом.

Сила Райни никогда не была одинаковой. Всё решал Вектор Грёз — сколько места он успел занять в человеческом сердце. Речь, разумеется не о носителе Отсутствия, он то никогда не становился материалом для этого костра… А вот, окружающие его люди, и прочая живность — вполне определяли масштабы поля Отсутствия.

Иногда это была лишь тонкая трещина, заноза, через которую Отсутствие просачивалось едва заметно, приглушая мир точечно, будто гасили отдельные огоньки. Но чаще Райни этого было мало и он начинал раздувать угли — цеплялся за боль, за зависть, за стыд, за затаённую обиду. Из искры рождался жар. И когда дрожь передавалась другим нэфэшам поблизости, в ткани мира открывались новые проходы, тонкая щель превращалась в сеть, и паутина ложилась не пятном, а полем.

Страх и жадность были для грёз самыми щедрыми источниками. Потому Райни любил разговоры. В них он успевал не только вытянуть из человека остатки жизни, уходящие вместе с мужеством, но и засеять желание — острое, ненасытное, направленное на то, чего у собеседника никогда не было. И тогда события начинали развиваться сами, уже не по одному вектору, а по всей хейлелевской паутине.

И всякий лийцур в пределах этого поля глох — как песня, оборванная на половине припева.

В деревенский порт они вошли под нуарет, когда небо уже потемнело, но ещё помнило, каким было розовым. Пристань из свай, пропитанных смолой; деревянные краны, уставившиеся в небо, как журавли; узкие сходни, по которым возили мешки; детвора, гоняющаяся по берегу — у каждого на верёвке по пустой жестянке.

Баржу приняли как своих: крикнули номер причала — их было всего два — матросы протащили корму, канатами обмотали тумбы и крепко привязали к причалу. Кормчий махнул коротко, обозначив тем самым: «Сходите». Никто вопросов не задавал: у путешествий здесь редко бывают иные объяснения: в такой сельской местности, рыбакам, да и гостям лишь приходилось пришвартовываться.

Гостиница нашлась в двух поворотах от пристани — низкий дом из обожжённого кирпича, с галереей под навесом, с вывеской, где птица сидела на буквенной кочке. Комнату дали одну — узкую, с двумя лежанками, столом, мылом в блюдце и окном на внутренний двор. Райни, войдя, распахнул плащ, глубоко вдохнул и просто «положил» своё поле «Отсутствия» — так, чтобы в радиусе двух-трёх дворов любая жизнь захлёбывалась тишиной. Он не смотрел на Юджа, это было не нужно, сила работала и без этого.

— Фельдшер, — сказал Юдж, откашлявшись. На ладони снова проступило красное. — Я схожу поищу клинику.

Райни лежал на кровати, уткнувшись лицом в стену. Не оборачиваясь, он лениво махнул рукой — мол, отстань, делай что хочешь.

Фельдшер нашёлся быстро: в таких местах знают, где держат жаровни и где травы сушат верёвками под крышей. Мужчина в сером, без лишних объяснений пригласил его в отдельную комнату для процедур. Сначала лекарь, не спрашивая, приложил тыльную сторону ладони к груди — проверил жар. Послушал дыхание, но не ухом, а как-то щекой. Кивнул.

Когда солнце уже клонилось к закату, и над маленьким деревянным хутором растянулся блеклый лоскут нуарета, в комнату бесшумно внесли медную жаровню — пузатую, тиснёную, с узором переплетающихся трав и знаков, которые не прочесть с первого взгляда. От неё шёл костный звон, внутренний, как если бы сами рёбра предупреждали: сейчас начнётся нечто обволакивающее, непрошеное и нужное.

Двое в сером поставили жаровню у лежанки, один кивнул, другой указал на жаровню, как бы спрашивая у первого, знает ли пациент подробности проведения ингаляций, на что тот уже вслух ответил:

— Начальник сказал, что он уже давно лечится… — и чтобы удостовериться, перевел взгляд на Юджа. Тот кивком подтвердил, что все в порядке. — Ну мы тогда пошли.

И они вышли, оставив после себя терпкий шлейф дыма и ощущение, что воздух внезапно стал тяжелее. На спинку стула у стены заранее набросили плотный плед — тяжёлый, как мантия судьи. Грубая ткань, вероятно, шерсть с примесью растительных волокон. Пах он сухофруктами, костром и очень напоминал Юджу детство.