электронная
180
печатная A5
518
18+
Ящик Пандоры

Бесплатный фрагмент - Ящик Пандоры

Объем:
364 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5516-3
электронная
от 180
печатная A5
от 518

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1. Кража

— Поздравляю, господа! Нас обокрали!

Родственники дружно схватились за сердце.

— Что пропало?

Первой, как всегда, опомнилась Верка.

— Да в том-то и дело, что ничего, кроме бабушкиного ящика!

— Как бабушкиного ящика? — переспросила сестрица, а Маргошка решила уточнить:

— Это тот самый пресловутый «ящик Пандоры», который бабуля ото всех прятала?

— Он самый. — признала я.

— Песец. — сказал Стас, — Бабуля этого не переживёт. Тётя Слава, а ты полицаев вызвала?

— Полицаи были во время войны! — поправила я, — Естественно!

— А что за ящик? — спросил Феликс, — Что в нём лежало? И точно больше ничего не пропало? Ты внимательно всё осмотрела?

— Я старалась лишний раз ничего не трогать до приезда оперов. Но как будто ничего. Смотри, — это — настоящий Караваджо! Стоит немереных денег! Но его не взяли! Бабулины награды и вовсе лежат на виду — и тоже их не взяли. А вы знаете, сколько сейчас стоят советские награды? Вы новости смотрели, как Героя Советского Союза зарезали из-за наград?

— Нет, не смотрели. — ответил за всех Феликс, — Я телевизор вообще не смотрю!

— Да! Кроме дебильных «Симпсонов» и ещё более дебильных «Уральских пельменей»! — не удержалась я. Фелька на мои слова ноль внимания.

— Тётя Слава, ты поменьше телевизор смотри. — добавил Стас.


Тут приехала опергруппа, и нам всем стало не до выяснения отношений. Как я и предполагала — ничего, кроме таинственного ящика, хранившегося в бабулиной комнате, больше не пропало. Значит — приходили специально за ним? Но кто ещё мог знать о ящике? И, главное, что там лежало такое, что воры не взяли больше ничего? А взять у нас было что. Оперов ящик тоже заинтересовал, но ответить на их вопросы мы, увы, не могли.

— Ящик бабушка держала в своей комнате, в шкафу. И при нас никогда не открывала. Он был всегда заперт. Ключ бабуля всегда держит при себе.

— Ваша бабушка жива? — спросил опер, писавший протокол.

— Да. Ей 95 лет, но она до сих пор в здравом уме и твёрдой памяти.

— Понятно. А где она сейчас?

— Она уехала на неделю погостить в Гатчинский район, там живёт одна наша родственница, у неё свой дом и бабушка иногда гостит у неё.

— А кто ещё знает, что ваша бабушка уехала?

Мы с Веркой дружно пожали плечами.

— Да мы не делали из этого особого секрета. Соседи по парадной могли знать, да мы с Верой проговориться могли… Да мало ли кто!

Оперативник вздохнул.

— Значит, о содержимом ящика вы не знали? — ещё раз спросил он.

— Конечно, нет! Бабушка никогда не говорила нам об этом. Когда я была маленькая — иногда спрашивала её, но бабушка всегда говорила, что мне рано об этом знать.

Вера кивнула в подтверждение:

— Мне она тоже так говорила.

— Когда мы подросли, бабушка говорила, что когда-нибудь мы всё узнаем, когда вырастем. А потом я выросла, у меня появились другие интересы, потом я вышла замуж и мы с мужем уехали из Петербурга, вернее, тогда ещё из Ленинграда.

— А Ваш муж? — спросил на всякий случай опер.

— Я вдова. Мой муж погиб. Во время грузино-осетинской войны. Ну, вы помните — 08.08.08. Он был командир роты спецназа и они нарвались на засаду, уже когда возвращались. Тогда погибли и наши военные, не только осетинские.

— Простите. — пробормотал опер.

— В детстве, иногда, когда у неё было хорошее настроение, бабушка разрешала нам потрогать крышку ящика.

— А как он выглядел? — в очередной раз спросил опер.

— Большой. Примерно полметра на тридцать сантиметров. Высотой сантиметров десять, на ножках. Ножки тоже сантиметра три в высоту. Бабуля говорила, что он сделан из сандалового дерева.

Я взяла листок бумаги и по памяти попыталась изобразить ящик. Получилось не очень — художник из меня всегда был от слова «худо».

— Мы в шутку называли его «Ящик Пандоры». — сказала Вера.

— Понятно. — кивнул опер, — Ящиками Пандоры нам ещё заниматься не приходилось. А когда он у вас появился, вы не помните?

— О! — хором воскликнули мы с Веркой, — Давно! Ещё до нашего рождения — это точно! Наверное — сразу после войны. Или во время войны… Во всяком случае — для бабули эта вещица и то, что в ней лежало — имело большое значение.

Опер ещё раз огляделся.

— А ваша бабушка…

— Она ветеран войны, член всех мыслимых и немыслимых ветеранских организаций, до сих пор во всём участвует. — сказал Стас, — Вон, у неё наград немерено! Вообще-то она мне прабабушка. Героическая старушка.

— Бабушка служила в НКВД и во время войны её часто забрасывали в тыл врага с заданиями в составе разных диверсионных групп. — сказала я, — Несколько лет назад она начала писать мемуары, но так как в них не было никаких гадостей про Сталина и руководство страной, никаких жареных фактов про ГУЛАГ и тому подобное — то ни одно издательство печатать это не взялось.

— Но в последнее время, когда про патриотизм опять вспомнили, бабушкиными мемуарами заинтересовалось одно издательство и к нам даже приходил какой-то человек, говорил, что он литературный агент. — добавила Вера.

— Когда это было? — спросил опер.

— Недели две-три назад. Вас не было дома, а я была выходная и приехала к ребятам. — ответила сестра.

— Ваша бабушка не могла рассказать ему про ящик?

— Не знаю. Я не слышала, о чём они разговаривали. Только самое начало разговора, когда этот парень сказал, что он агент и из издательства.

— Своих данных он не оставил?

— Не знаю. Может — в бабушкиных вещах.


Визитка с номером мобильного телефона обнаружилась на бабушкиной тумбочке под стаканом, куда бабуля на ночь клала свою вставную челюсть. Опера, наконец, ушли, а мы остались наедине со своими невесёлыми мыслями что теперь делать. И, главное — как сказать бабуле? А вдруг её это и вправду убьёт?! Да, в свои 95 лет бабуля была ещё вполне крепкая и бойкая, но вот сердце в последнее время пошаливало. И мы отправили её к тёте Марусе под Гатчину, чтобы она отдохнула немного. А ящик… да, действительно — ящик этот был ящиком Пандоры. Никто не знал, что там лежит, а бабушка никогда не говорила об этом. И на вопросы отвечать отказывалась, либо просто переводила разговор на другую тему. К ящику привыкли и уже не задавали вопросов. Вероятно, он действительно был как-то связан с бабулиным боевым прошлым, как и картина Караваджо. По преданию её подарил бабушке в конце войны какой-то немецкий антифашист. Что это был за антифашист такой, раздаривавший русским диверсантам картины художников Возрождения — непонятно, но легенда была красивая. Особенно, если учесть, что бабуля всегда была человеком очень скромным и дорогих подарков не принимала в принципе. Помню, ещё во времена моего советского детства, когда всё мало-мальски приличное было дефицитом, бабушке от какой-то ветеранской организации подарили ковёр. Она его даже не развернула и велела передать в детский дом. В другой раз ей подарили цветной телевизор — бабуля отправила его в дом инвалидов. Больше ей таких подарков не дарили — все всё поняли. Единственное, чем она дорожила и над чем буквально тряслась, — был пресловутый ящик Пандоры. Первым делом, возвращаясь из поездок, бабуля кидалась к шкафу, где в самом низу он хранился, и извлекала ящик на свет. Проверяла, не пытался ли кто открыть его. Потом закрывала дверь своей комнаты изнутри на ключ и, очевидно, отпирала шкатулку, производя ревизию содержимого. Это превратилось уже в своеобразный ритуал, которому все мы, включая моего ныне покойного мужа, мужа Веры, наших детей, а теперь ещё и Феликса с Маргошкой — не смели мешать. Маргошка была женой Стаса — сына Верки и была в два раза старше его. Когда Стас сказал матери, что собирается жениться, то Вера с мужем ожидали увидеть девочку — ровесницу сына. Вместо этого сын привёл в дом сорокалетнюю старую деву, которую подцепил где-то на просторах интернета. Может ли быть что доброе из интернета? Риторический вопрос. Верка примчалась ко мне в истерике и полчаса повторяла только два извечных русских вопроса «Кто виноват?» и «Что делать?».

— Ничего. — ответила я. Мне, если честно, тогда было не до Верки с её проблемами. Мне только что принесли похоронку на мужа, и я осталась одна с двумя дочерьми.

— Как это ничего?! — заверещала сестрица.

— Так. Если ты попытаешься их разлучить — то всё будет только хуже. Сын тебе этого не простит. Ещё пить начнёт, не приведи Господи, или на наркоту сядет.

— Нет! Только не это! — простонала Верка, — Но и жениться на ней… Она же нам ровесница!

— Ну и что? Пусть женится. Потом разведётся. Пусть лучше разведётся и скажет «Мама, прости, ты была права!», чем потом, спившийся и сколовшийся, будет вас с отцом обвинять, что вы ему жизнь поломали и не дали жениться на женщине его мечты.

— Хреновые у него мечты. — сказал подошедший Феликс, который, оказывается, слышал весь наш разговор тогда.

— Не твоё дело! — взвилась Верка.


Стас, сделал тогда всё по-своему и женился-таки на Марго. Но жить с ними под одной крышей Веруня не позволила и «молодые» переехали к бабуле, где к тому времени обосновались мы с девчонками и невесть откуда свалившийся на наши головы Феликс. Феликс приходился нам каким-то очень дальним родственником, настолько дальним, что бабушка даже не сразу сообразила о какой ветви нашей многочисленной родни идёт речь. Когда-то давным-давно, то ли ещё до революции, то ли сразу после какой-то из наших общих родственников переселился в Туркестан, да так там и осел, обзаведясь семьёй и потомством. Последовавшие затем потрясения жизни — как-то революции, войны и репрессии оборвали родственные связи и Феля, приехавший в конце «лихих 90-х» в Питер из солнечного Чарджоу, отыскал бабушку каким-то чудом. С собой он привёз только чемодан, набитый дынями и старую спортивную сумку. Мы потеснились и стали жить в просторной четырёхкомнатной квартире на Петроградской стороне все вместе. Мы с мужем, который по долгу службы вечно пропадал в многочисленных «горячих» точках, которые множились на просторах бывшего Союза как грибы, наши дети, мои родители, бабуля и Феликс. Фелька вскоре после приезда устроился на работу официантом в какой-то кабак, но, где-то через полгода, его избили на улице, украли куртку, а вместе с ней — все деньги и паспорт. Паспорт у него, кстати, был туркменский. И стал наш Феля «человеком-никто». Ведь для того, чтобы получить новый документ, удостоверяющий личность, ему надо было выехать из России, а выехать без документа он не мог. С работы его выгнали, и теперь он перебивался какими-то случайными заработками. Уходил на работу ближе к вечеру, возвращался почти под утро, но деньги приносил исправно.

А теперь к нам присоединились ещё и Стасик с Марго. Со временем тихий компьютерный мальчик Стас помирился с родителями и те воленс-неволенс примирились с его выбором. Только Верка иногда стенала, что с Марго у сына вряд ли будут дети, а она «желает нянчить внуков»!

Из раздумий меня вывел вопрос Феликса:

— А что такое Караваджо?

— Не «что такое?», а «кто такой?» — поправила я, — Художник был такой.

— Ну откуда в их азиях-узкоглазиях Караваджо? — ехидно спросила Верка, — У них там кроме ишаков с верблюдами больше и нет ничего!

— Почему? — обиделся Феликс, которого Верка за что-то невзлюбила и не упускала случая «опустить» прилюдно, — У нас там Бактрианское царство было. Древнейшая цивилизация. И Парфянское тоже. Александр Македонский…

— Да потому, что чурки были, чурками и остались! Кормили вас, поили, людей из вас делали! — завела Веруня свою любимую песню под названием «Такую страну развалили!», словно виновным в развале Союза был лично Феликс.

— Мам, не начинай! — попросил Стас.

— Причём здесь это? — спросил Феля.

— Заткнитесь оба! — рявкнула я.

Глава 2. Мемуары

На экране крашеная блондинка в платье, беспощадно обтягивающем лишние килограммы, пыталась выдавать глупость за собственное мнение. Я подумала, что глупость тоже может быть мнением. В конце-концов, как сказал Конфуций — это «не отсутствие ума, а другой ум». Вполне политкорректно и в духе нашего беззубого времени. Интерьер блондинкиного дома был соответствующий. Комнаты были тесно заставлены позолоченной мебелью, обитой полосато-матрасной тканью. Судя по закадровым пояснениям — блондинка была писательницей. А точнее — производительницей «литературного фастфуда», каковой «фастфуд» позволял дамочке зарабатывать на хлеб с маслом. И неплохо позволял.

— Что это за хня? — на кухню, где я возилась с ужином — была моя очередь готовить, — заглянул Феликс, — Очередных дебилов смотришь?

— Да это покруче твоих «пельменей»! А, главное, в сто раз смешнее! Ты погляди только на этот сияющий ужас!

Фелька оставил «лентяйку», которую, было, схватил, и воззрился на экран. Золочёные интерьеры, понтовая машина и, главное габариты блондинистой обладательницы всего этого великолепия целиком завладели его вниманием.

— Что это?

— Это великая писательница. Властительница женских дум. А так же владелица заводов, газет и пароходов. Между прочим — до сих пор одинока!

— И что?

— Попытай счастья. Правда, она в Москве живёт, ну да это ерунда.

— Какого счастья? — Феля, похоже, не понял юмора.

— Фелька! Тупица! Ты посмотри, какая женщина! Блондинка! Не комсомолка, но вполне себе ничего! Ты предложишь ей своё божественное тело, может — ты и есть мужчина её мечты?! Ты посмотри, какая фигура!

— Какая фигура? Эта жирная обтянутая срака?!

— Ну, не все же такие дохлые, как ты.

Фелька и впрямь больше напоминал узника Бухенвальда.

— Феля! — попыталась воззвать я, но Фелька меня уже не слушал и ретировался из кухни. А вместо него появился Стас.

— Пахнет вкусно! — потянул носом наш компьютерный гений. Стасик был надеждой своих родителей, чуть ли не с начальной школы участвовал и побеждал во всех мыслимых и немыслимых компьютерных олимпиадах, написал несколько программ, одну из которых захотела купить чуть ли не корпорация «Майкрософт». Свою Марго он подцепил на каком-то игровом форуме. Была у него одна слабость — «ролёвки», или, как их ещё называют — РПГ. Во времена моей бурной молодости «ролевики» устраивали тусовки и сейшены на природе, бегая с деревянными мечами по лесам и полям. Я и сама в своё время, до рождения старшей дочери, и какое-то время после, воздала им должное. Меч и костюм до сих пор валяются где-то на антресолях. Теперь всё переместилось в сеть. Уж не знаю — во что они там играли, и в какой момент оба перестали отличать вымысел от реальности, но, похоже, Маргоша, уже не надеявшаяся найти своё женское счастье, пришла в нашу жизнь всерьёз и надолго.

— Стас, ты помогал бабуле писать мемуары?

— Ну да! — Стас попытался стащить со сковородки котлету, — Только не писать, а обрабатывать. Она диктовала, я печатал.

— А где её записи?

— У меня в компьютере! Где же ещё?!

— Можешь мне их распечатать?

— Не вопрос, тётя Слава! Ммммм! Пища богов! А Вам прямо сейчас надо?

— Если можешь, то да.

— Конечно, могу!

***

Стас принёс мне стопку бумаги — это и были распечатанные бабушкины мемуары.

«Я родилась 25 октября по старому стилю, 7 ноября по новому стилю 1917 года в Петрограде. Мой отец до Империалистической войны был акцизным чиновником, в 1914 году ушёл добровольцем в армию, воевал где-то в Галиции. Мама — Вера Ивановна Томилина, урождённая Острова, русская, православная, окончила Смольный Институт благородных девиц, Николаевскую половину, куда принимали девочек из недворянских семей — купцов, чиновников.


В последний раз отец — Томилин Андрей Александрович, приезжал в Петроград летом 1917 года, после чего отбыл на фронт, и больше мама не имела о нём никаких сведений.


После революции 1917 года в Петрограде наступил голод. Мама, как человек непролетарского происхождения, не получила продуктовый паёк и от голодной смерти нас спасла доброта нашей прислуги — кухарки Феклуши. Она привозила из деревни хлеб, картошку, молоко и, как могла, поддерживала маму и меня.


В 1920 году мама пошла работать учительницей в Единую Трудовую школу на Улице Красных Зорь, так в 20-е годы назывался проспект Кирова, он же Каменноостровский проспект. Эту же школу закончила и я в 1935 году.


Мама прекрасно знала немецкий и французский языки и старалась учить меня. С пяти лет мы с мамой каждый день разговаривали час по-немецки и час по-французски. Мама заботилась о том, чтобы я получила высшее образование, но так как мы были не из рабочей семьи, а считались служащими, то я, для того, чтобы иметь стаж, пошла после 10 класса работать на швейную фабрику. Ездить на работу приходилось к Московским воротам на трамвае. На фабрике была прекрасная самодеятельность, в которой мне предложили участвовать. Так же я посещала кружок стрельбы и радиодела при ОСОАВИАХИМе — так в те годы называлась организация ДОСААФ. Мы все знали, что будет война и жили в постоянной готовности к ней».

Бабушка подробно описывала коммуналку на Петроградской, в которой они жили с мамой, и быт тех времён, соседей, так, словно всё это было совсем недавно. Несомненно, способности к литературе у нашей бабушки были. Особенно ярко описывались события, связанные с убийством Кирова и началом Большого террора. Мрачноватое было время, что и говорить…

«Но мы — писала бабуля, — старались не думать об этом. Практически ни у кого из нас не возникало даже мысли в правильности того, что делает власть».

«А государство тем временем превращалось в монстра» — подумала я.

Мемуары обрывались 1938 годом.

— А где остальное? — спросила я Стаса.

— Пока нету.

— То-есть — бабушка ещё ничего не написала?

— Она сказала, чтобы без неё никакие её бумаги не трогали. — ответил Стас.

— Понятно. Значит — про войну ничего нет.

— А зачем тебе война? — спросила Марго.

— Это же самое интересное. Вдруг бабуля решит рассказать про ящик?

— Вряд ли. — скептически пожала плечами Марго, — Насколько я успела её узнать — ваша бабушка прекрасно умеет держать язык за зубами и расскажет только то, что считает нужным. Думаю, что не случись этой кражи — мы бы вряд ли узнали бы что-нибудь про ящик. Разве что — после её смерти. Да и то — если бы ваша бабушка посчитала нужным вам его оставить.

— А что бы она с ним сделала? — спросил жену Стас.

— Ну, если бы она сочла, что оставлять вам ящик опасно — она же никого не допускала до него, то постаралась бы найти того, кто станет более надёжным и достойным. — резонно ответила Марго.

— По-любому — ящик надо найти до приезда бабушки. — подвёл итог Феля, — Когда она приезжает?

— Через четыре дня. — сказала я.

Времени было в обрез, а где искать этот чёртов ящик, — мы даже не представляли. На доблестную полицию надежды тоже не было.


После ужина я заглянула в бабушкину комнату и попыталась разыскать её бумаги, может — там есть разгадка? Хотя и терзали меня жуткие сомнения, что это поможет.

Бабушка писала свою сагу в толстой бухгалтерской книге. Почерк у неё оставлял желать лучшего, но был вполне читабельным. Записи, посвящённые войне, я нашла в другой тетради — сером гроссбухе, озаглавленном «Тетрадь для лекций». Надо отдать должное — порядок у бабули был образцовым во всём, что касалось её жизни. Тетради с мемуарами лежали в хронологическом порядке и были подписаны: «Детство», «Институт», «Война». Но и тут меня ждало разочарование: записи о войне обрывались 1943 годом и в том, что уже было записано, ни слова не было о проклятом ящике. Значит, он появился позже. Я пролистала тетрадь и незаметно зачиталась.

«На этот раз нас не забрасывали с самолёта. Нам предстояло пешком перейти линию фронта». — писала бабушка, описывая события лета 1943 года, — «К тому времени битва на Курской дуге была уже в самом разгаре и переходить нам предстояло на том участке, где наши войска недавно прорвали фронт. У немцев там было множество прорех в укреплениях. Наш переход готовился в этот раз особенно тщательно. Накануне меня вызвал к себе полковник Бобриков, курировавший нашу группу.

— Тебе, Томилина, будет особое задание. — сказал он, когда я явилась в его блиндаж. Мы были одни, даже своего ординарца — Яшу Курочкина, Иван Константинович куда-то выпроводил. Он положил передо мной фотографию немецкого офицера в парадном мундире с крестами и прочими регалиями.

— Запомни этого человека хорошенько. Это — наш человек, немецкий антифашист. Тебе предстоит с ним связаться. Знать его будешь только ты. Он почти не говорит по-русски, так что общаться с ним придётся по-немецки. А язык лучше всех знаешь ты. Имя этого человека должно оставаться в тайне. Тебе следует знать только его псевдоним — Гюберт. Именно так его знают и наши партизаны. Они помогут тебе выйти на него. Этот человек очень важен для нас. Сведения, которые он нам поставляет — поистине бесценны. Но в этот раз ему удалось добыть что-то действительно необычное. Настолько, что Гюберт не может передать эти сведения через обычный канал связи, а требует, чтобы к нему был прислан человек с Большой Земли. И ещё раз повторю — о вашем контакте с Гюбертом в группе знать не должны. Только в самом крайнем случае — если потребуется срочно вывести его на нашу территорию. Разумеется, помощь от партизан будет. Вас встретят на той стороне партизаны и препроводят на базу. Но в дальнейшем ваша группа будет действовать полностью независимо. Тем более, что сейчас положение у них аховое. Немцы лютуют и теснят их со всех сторон. А ваша цель, как я уже говорил — вот. — Иван Константинович ткнул пальцем в карту, — Эта территория не контролируется ни немцами, ни партизанами. Периодически сюда наведываются и те, и другие, но надолго не задерживаются. Твоя же задача — контакт с Гюбертом. И помни — этот человек крайне важен для нас. Если ему будет угрожать опасность — вывести любой ценой!

— Разрешите вопрос, товарищ полковник.

— Я так понимаю, тебя заинтересовало, кто он такой? Известно о нём немного. — ответил Бобриков, — Он потомственный аристократ, из Нижней Саксонии. Служит при штабе. Впервые вышел с нами на контакт весной 1942 года, когда его перевели сюда из Европы. Из Франции, если точнее. Настоящее его имя, думаю там, — Иван Константинович ткнул пальцем вверх, — известно. Но для нас всех он — Гюберт.

Я ещё раз посмотрела на фотографию, лежащую на столе передо мной. На меня смотрел красивый молодой мужчина, блондин, типичный немец с холодным непроницаемым лицом, которое не выражало ничего, кроме спокойного достоинства. Так началось моё знакомство с Гюбертом. Его настоящего имени я так и не узнала».

От чтения меня оторвал Стас.

— Тётя Маруся звонила. Бабуле внезапно стало плохо, её «скорая» забрала.

— Когда?

— Звонила только что.

— Куда, не сказала?

— Нет.

И полвечера мы обзванивали больницы. Бабулю обнаружили довольно далеко от нас — в больнице на улице Костюшко. Где это — я понятия не имела. Стас открыл карту города на компьютере, и нашёл — где-то у платформы «Ленинский проспект». На следующий день я работала и сама в больницу поехать не могла. Туда отправились Верка и Стас с Марго. Вернулись удручённые. К бабушке их не пустили — она лежала в палате интенсивной терапии и стоял вопрос о переводе её в реанимацию. По словам тёти Маруси, тоже примчавшейся в город, плохо ей стало внезапно. И врачи «скорой» сказали, что могли бы и не довезти.

— Всё одно к одному. — вздохнула Марго, — Сначала кража эта, теперь сама бабуля.

— Пришла беда — отворяй ворота. — подхватила Верка.

— Начинается «плач Ярославны». — поморщился Феликс.

Какая-то мысль шевельнулась было в моей голове, но пропала, не успев оформиться. Улучив момент, Феликс поманил меня за собой. Я прошла за ним в его комнату — обитал Фелька за кухней в крохотной комнатёнке, бывшей, видимо, когда-то, комнатой для прислуги. Сразу после войны огромная, занимавшая пол-этажа, барская квартира, была разделена на две капитальной стеной. Та часть, где располагался парадный вход, так и осталась коммунальной, а та часть, которая выходила на чёрную лестницу, стала нашей и со временем превратилась в отдельную. Здесь я родилась, здесь провела детство и юность, вышла замуж, отсюда уехала с мужем в отдалённый гарнизон, сюда же и вернулась вместе с детьми, и продолжала жить, овдовев. Прямо с лестницы, вошедшие в квартиру, попадали в нашу огромную, необозримую кухню, служившую всей нашей большой семье одновременно и прихожей, и гостиной, и столовой, и клубом. Прямо напротив двери помещался громадный резной буфет морёного дуба, оставшийся, очевидно, от прежних, дореволюционных хозяев, и переживший все мыслимые и немыслимые потрясения бурного ХХ века — и революции, и разруху, и войны и, ухитрившийся не сгореть в блокадных «буржуйках», этот буфет пережил даже ремонт, когда из квартиры было безжалостно выброшено всё, включая вполне пригодную мебель. Рядом с буфетом приткнулась новая газовая плита, потерявшая рядом с этим монстром весь свой европейский лоск. Посреди кухни раскинулся громадный круглый стол, ровесник буфета, тоже оставшийся с незапамятных времён, покрытый вязаной скатертью, вокруг которого стояли разномастные стулья. Ещё на кухне сразу справа от двери приткнулась дощатая, оклеенная обоями кабинка туалета (настоящий туалет по иронии судьбы оказался в другой половине квартиры), а сразу за ним — установленная уже после войны ванная, за старой ширмой в японском стиле. Ширму эту в начале «лихих 90-х» откуда-то притащил мой покойный муж. Итак, я прошла за Фелькой в его клетушку. Обстановка там была довольно спартанская — старое кресло-кровать, купленное в комиссионке по случаю, табуретка и журнальный столик из ИКЕИ. На столике лежал потрёпанный номер «Плейбоя» за прошлый год, который Фелька тут же схватил и попытался куда-то спрятать, но не найдя, куда, просто забросил под кресло, которое никогда не собирал. Я села на его шаткое ложе, Феля устроился на табуретке.

— Ты поговорить хотел?

— Да. Мне кажется — что всё это как-то связано.

— Что?

— Кража и то, что с бабулей.

— Тьфу на тебя! Или, ты думаешь, что она узнала?

— Не знаю.

— Тогда какого…?

— За пару дней до бабулиного отъезда тут было кое-что.

— Что?

— Да, отсыпался я после ночной смены. И разбудил меня звонок. Ну, как разбудил. Я уже собирался вставать, а тут как раз в дверь позвонили. В общем, припёрся какой-то хмырь. И спросил бабулю.

— И они там о чём-то разговаривали, бьюсь об заклад, что он просил бабушку продать ящик, а та его послала. И после этого ящик украли. Как в дурном романе.

— Дослушай сперва! — обиделся Феликс.

— Валяй!

— Бабули не было. Тогда он оставил конверт и ушёл.

— Какой конверт?

— Обычный, почтовый. Без марки. Он был заклеен и на нём была печать. Сургучная. Что в нём, я не знаю. Конверт я отнёс к бабуле в комнату и положил ей на столик.

— А что бабушка? Она не говорила ничего?

— Нет.

— Пошли.

— Куда?

— К бабуле в комнату. Надо найти этот конверт. Если спросят, что ищем — скажем — вещи собираем в больницу.

Но никого не волновало, что мы делаем в бабушкиной комнате. Конверт нашёлся в ящике туалетного столика, среди тюбиков с кремами и допотопным карандашом для бровей, который бабуля до сих пор использовала. Она ещё и губы до сих пор красила! Конверт был из плотной тиснёной бумаги, с золотым вензелем в левом верхнем углу — явно заграничный, прихваченный из какого-то отеля. Печать была как в старину — сургучная, с каким-то гербом. Я такое только в кино видала. Он был аккуратно разрезан с одного края и внутри обнаружился листок тонкой желтоватой бумаги, на котором было что-то написано. Но прочесть нам не удалось — написано было не по-русски. Я была разочарована. Феликс взял у меня листок.

— Это по-немецки.

— Можешь прочесть?

— Нет. Я английский учил.

— Я тоже. И запомнила только «Май нейм из Ярослава» и что «Лондон из э кэпитал оф Грейт Британ».

— Та же херня.

Находка поставила нас в тупик. Что делать дальше — мы совершенно не представляли.

— Слушай, а может — его как-то на компьютере перевести? — предложил Феликс.

— Как?

— У Стаса есть сканер. Отсканируем и запустим программу-переводчик.

— Фелька, ты — гений!

— Я такой. — скромно потупился бедный родственник.

Сказано — сделано. Но ясности не внесло. Письмо было из какого-то архива, и в нём сообщалось, что на бабушкин запрос ничего не найдено.

— Какой запрос? — спросила я.

— А я знаю? — ответил Феликс.

— А почему тогда его не прислали по почте, а передали лично?

— А я знаю? — снова ответил Феликс.

— Погоди! По-немецки, говоришь? Я тут наткнулась в бабулиных мемуарах на один момент. В общем, там им помогал один немец, антифашист, которого звали Гюберт. Может, бабушка его пыталась разыскать?

— Может быть. Но тогда, действительно, почему письмо не по почте прислали, а лично принесли? — Феликс повертел конверт, — Вроде, не заказное. Штемпелей нет. Печать интересная.

— Что за печать?

— Похоже на какой-то герб. Или эмблему.

Феликс взял с туалетного столика лупу — бабушка читала через неё мелкий шрифт, и принялся рассматривать печать. Эмблема была незнакомая — скачущий конь. Точнее — не конь, а единорог. По краю шла какая-то надпись, из которой я разобрала только слово «UNICORN», из чего и заключила, что это — единорог, а не конь. И ясности в картину это не внесло.

Глава 3. Гюберт

«Гюберт». — думала я, — «Гюберт — у бабули было сказано — это его псевдоним. Настоящее его имя бабуля не знала. Возможно, она пыталась это выяснить. Но как она хотела это сделать через немецкие архивы?» Вопрос этот я попыталась озвучить Феликсу.

— А кто такой этот Гюберт? — спросил он.

— Я же говорю — немецкий антифашист, который им помогал. Но его настоящее имя неизвестно. Возможно, бабуля пыталась его разыскать через немцев.

— Сомневаюсь. Для того, чтобы найти человека, нужно его настоящее имя знать.

— Подожди. В бабушкиных записках говорилось, что его настоящее имя было известно командованию. Возможно, бабуля посылала запросы в те же «органы», где ей сообщили его имя. Ведь секретность с этих архивов наверняка уже сняли.

— Тогда давай искать ответы из наших архивов.

Как и следовало ожидать — ответ из архива нашего КГБ обнаружился в бабушкиных бумагах. И говорилось там, что гриф секретности с этих бумаг до сих пор не снят. Таинственный Гюберт оказался засекречен навечно.

— Так. — сказала я, — Что делать будем?

— И откуда тогда письмо? — подхватил Феликс, — Он снова уцапал таинственный конверт и принялся вертеть его в руках.

— Я вот что подумал. Если это ответ из архива, то почему он не в стандартном конверте, а в каком-то левом? Посмотри — здесь эмблема отеля «Рэдиссон». Это сеть отелей по всему миру. И запечатан он как-то странно. Сургучом. Сейчас уже так не делают. Просто заклеивают и прилепливают голограммку. А тут печать. С кем, говоришь?

— С единорогом. Просто как в старинном романе.

— Вот именно. Левое какое-то письмо. И с чего ты взяла, что это связано с этим Гюбертом? Тут хоть одно слово про него есть?

— Нет. Но Гюберт-то был. И бабушка про него пишет.

— Ох уж эта женская логика! — скрипучим голосом изрёк Фелька, — И что? Может, она не его искала?

— Ага. Проще поехать к бабушке в больницу и учинить допрос с пристрастием. Заодно и про кражу рассказать. Ну, ты думай, что хочешь, а я буду копать про этого Гюберта. Ибо что-то, наверное, интуиция, подсказывает мне, что…

— Что ящик спёр таинственный Гюберт, или его родственнички.

— Если ящик действительно собственность Гюберта и его семьи, то он бы наверняка явился за ним лично. Ну, или его родные, если его самого уже нет в живых. И не один, а с толпой адвокатов и кучей подтверждающих бумаг. Потому что это немцы, Феля. А немцы народ до тошноты пунктуальный. И всё делают по инструкции.

— Ну ладно. — всё тем же скрипучим голосом процедил Феликс.

— И ещё. Тому, кто доставил письмо, или кто его писал, наверняка было известно про ящик. Что же всё-таки в нём было?

***

«С самого начала всё пошло наперекосяк. Когда переходили линию фронта, случайно наткнулись на каких-то шальных бродячих фрицев, и поднялась стрельба. Уйти, правда, удалось без потерь, но в назначенном месте партизан, которые должны были нас встречать, не оказалось. И почти двое суток мы шли по лесам самостоятельно. Потом выяснилось, что отряд обнаружили немцы, и партизанам пришлось срочно уходить. Немцы выслеживали и нас. С большим трудом нам удалось оторваться от преследования. В назначенный район пришли с опозданием. День, когда я должна была встретиться с Гюбертом, был вчера. Но мы, всё-таки, приняли решение, что я должна отправиться в город. На случай, если встреча не состоится, Гюберт должен был оставить сообщение у связной местных подпольщиков. Вот к ней я и отправилась. Связная жила в самом центре городка в деревянном доме на две половины. Полдома принадлежало ей, а другая половина — другим людям. Новости, которые она сообщила, меня не обрадовали. Гюберт, по её словам, почувствовал за собой слежку. К нему, по её словам, «прилепилась гистапа». Связная держала корову, и немецкие офицеры покупали у неё молоко. Гюберт тоже приходил к ней, якобы за молоком. В следующий раз он должен был прийти через два дня.

— Да, вот ещё чего. Чуть не забыла! — сказала она напоследок, — Он велел передать, что в городе Штрюмпфель.

— А это ещё что за зверь? — спросила я.

— Уж не знаю, но рассказывают про него всякие страсти. На партизан, вроде как, наших охотится.

Так я впервые услышала про Карла Отто Штрюмпфеля…»

— Нашей бабуле бы романы писать. — сказал Феликс, — Получила бы Нобелевскую по литературе.

— «Нобелевка» — это фигня. Настоящая премия — это Гонкуровская. — ответила я, — Но её дают только тем, кто на французском пишет. Ладно, читать дальше?

— Читай.

— Подожди. Тут тетрадка ещё какая-то вложена.

— И что в ней?

— Тут по-немецки.

— ?

— Старая, однако. Полагаю, к бабуле попали дневники чьи-то. Может — этого самого Гюберта?

— Откуда?

— Может, он сам ей отдал?

Я пролистала тетрадь. Некоторые страницы были покрыты бурыми пятнами. Кровь? Значит, таинственный автор дневника, или что это было, погиб. И бабушка забрала тетрадь себе. Наверное, это был личный дневник, иначе она сдала бы его вместе с другими бумагами, донесениями, или что они там писали после возвращения с задания. Не знаю. Я снова перелистала тетрадь. На некоторых страницах были рисунки. Иногда довольно подробные, художественно выполненные, а иногда просто несколько штрихов, но удивительно точно передающие настроение. Жаль, что я не знаю языка. Точнее — у меня и способностей-то нет. Бабуля пыталась заниматься со мной в детстве, но поняв, что это бесполезно, — махнула рукой. «Тебе, Славка, хоть кол на голове теши!» — сказала она мне тогда.

— Ну и оставь её! — сказал Феликс.

«Вскоре нам удалось связаться с партизанами, но им имя Штрюмпфеля было незнакомо.

— Чёрт его знает, что это за фрукт! — досадливо сказал командир отряда. Тогда Костя Гладков, командир нашей группы решил, что это было сообщение для Центра, и распорядился передать его во время следующего сеанса связи. Ответ не заставил себя ждать. Центр приказал взять Штрюмпфеля, по возможности, живым и доставить в Москву.

— Да, повезло вам, ребята, как утопленникам. — сказал на это командир отряда, — Ладно. Чем можем — поможем.

А Гюберт при нашей следующей встрече оказался даже ещё моложе, чем на фотографии и вовсе не такой надутый и напыщенный. Молодой парень, примерно моих лет. Он рассказал мне о Штрюмпфеле. Тип из его рассказов вырисовывался очень неприятный. Познакомился с ним Гюберт ещё во Франции, в 1940 году, вскоре после взятия Парижа. По делам службы его отправили в Бретань, в маленький городок на берегу Ла-Манша. Вскоре туда прибыл и пресловутый Штрюмпфель. И так получилось, что Гюберт оказался, фактически, у него в подчинении. И занимался этот Штрюмпфель делами престранными. То, что Гитлер был подвержен мистике и оккультизму и пытался создать какую-то новую религию, сейчас, наверное, уже знают все. А тогда мы об этом очень мало знали и практически не задумывались. А Штрюмпфель практиковал какое-то учение. Только вот зачем он понадобился нашему Центру?

— Этот Штрюмпфель в меня вцепился как… как это по-русски?

— Как клещ. — сказала я

— Да. И он меня в чём-то подозревает. И я слышаль, как они с гаупштурмфюрер Гроссманн говорить обо мне. А гаупштурмфюрер Гроссманн меня вызовет в Третий кабинет. И это может быть капут.

— А что это за кабинет?

— Он там допрашивает пленных. Делает им уколь. Айн уколь и люди всё ему говорят. Это есть страшний человек!»

***

«Штрюмпфель!» — подумала я. А вслух сказала:

— Чем дальше, тем интереснее.


В последующие дни нам был не до расследования. На работе случился аврал, к тому же, надо было чуть ли не каждый день ездить к бабуле в больницу. Она была плоха и врач, отозвав меня в уголок в коридоре, вполголоса посоветовал «готовиться к худшему». Про кражу, понятное дело, мы ничего не сказали. А Феликс и вовсе переселился в больницу и теперь буквально дневал и ночевал возле бабули. Только к концу недели я снова добралась до бабушкиных тетрадок. И здесь меня ждал сюрприз. И не один.

«Штрюмпфель оказался крепким орешком. И результаты его действий не заставили себя долго ждать. В течение буквально одной недели в городке разом «сгорели» три подпольные группы вместе со всеми явками и связными. Отряд остался буквально «без глаз и ушей» в городе, а потом и вовсе нам всем пришлось в срочном порядке сниматься и буквально уносить ноги от начавшейся масштабной карательной операции немцев. Знаменитая битва на Курской дуге была в самом разгаре и немцы стремились, во что бы то ни стало очистить свои тылы, ближние и дальние, от партизан. Гюберт предупредил нас буквально в последний момент, будучи сам в смертельной опасности. Буквально за пару дней до этого его тоже вызывали к таинственному Штрюмпфелю в кабинет. Каким образом ему удалось выкрутиться — он так и не рассказал, но выглядел неважно.


Отряд ушёл. Нам удалось тогда буквально просочиться в узкую щель, остававшуюся в кольце, которым обкладывали наш район немцы. Почти десять дней мы уходили от карателей по лесам, без отдыха. Над лесом крутились немецкие «рамы» — самолёты-разведчики, поэтому даже курить запрещалось. Командир отряда самолично отобрал у всех кисеты с табаком, спички и зажигалки. Костры, понятное дело, тоже не зажигали. Питались «подножным кормом» — ягодами, «дудками», щавелем. Запутывая следы, уходили через болота. За десять дней прошли почти пятьсот километров. Но потерь не было. Нам удалось сохранить обоз и вывести с собой ещё гражданское население, не желавшее оставаться под немцами. Отряд контролировал территорию, на которой располагалось несколько деревень, жителей которых не ожидало ничего хорошего, при появлении карателей.


На десятый, или одиннадцатый день разведка, посланная командиром, доложила, что населённых пунктов поблизости нет, но впереди довольно крупное озеро, с заросшими камышом берегами, а от берега в озеро ведёт гать, или мостки. В двух-трёх километрах от берега виден остров. Мостки, по-видимому, и соединяют его с берегом.

— Что там на острове? — сразу же спросил командир.

— Не знаю, товарищ командир. — ответил Мишка Терпилин, партизан лет сорока, с ним я несколько раз ходила в город на задания. В армию его не взяли из-за давней травмы — сломал руку, после чего она начала усыхать. Но как разведчику ему цены не было.

— Мы по этой гати не ходили. — добавил Сашка Цыганков, ходивший в разведку вместе с Мишей, — И вот что, товарищ командир. Гать эту, или мостки, мы случайно обнаружили. Очень хорошо она замаскирована была.


Последнее заинтриговало командира, и тот немедленно приказал выяснить, куда ведёт таинственная гать. На этот раз идти выпало мне всё с тем же Мишкой. Мостки действительно оказались настолько хорошо замаскированы в камышах, что даже пройдя в двух шагах их можно было не заметить. И пользовались ими регулярно. Выглядели они крепкими, а в некоторых местах подгнившие доски были заменены на новые. Но не успели мы пройти пару сотен метров, кок откуда-то из камышей послышался выстрел. Пуля чиркнула буквально у меня над ухом. Стреляли так, чтобы именно впритирку прошла, а не попала. Второй выстрел сбил кепку с Мишкиной головы. Кто стрелял и откуда — мы так и не поняли. И почти сразу же откуда-то раздалось на чистом русском языке:

— Стойте, где стоите

Пришлось остановиться.

— Кто такие? — спросил невидимый стрелок (или стрелки?)

— А вы кто такие? — ответил Мишка

Нарваться в этих краях можно было на кого угодно. Мы довольно далеко ушли от «своей» территории и места здесь были незнакомые. А значит — таинственными стрелками могли быть и партизаны, и власовцы.

— Это не ваше дело. — ответил невидимый стрелок, — Чего надо? И советую отвечать. Вы у нас на мушке.

Ситуация складывалась предрянная. Да, наши ребята там, на берегу, могли слышать выстрелы, но вряд ли они были в состоянии нам помочь. Мы тоже понятия не имели, с кем нас свела судьба.

— Что вам здесь надо? — продолжал невидимый стрелок, — Чего ищете? Откуда про нашу тропу узнали?

— Случайно нашли. — решил сказать правду Мишка.

— Случайно, говоришь? — в голосе явно слышалось недоверие.

— Случайно. — подтвердил Мишка, — А вы кто? Партизаны?

— Не знаем таких! Откуда будете? Кто такие?

— Случайно мимо шли. — продолжал гнуть своё Мишка

Следующий выстрел сбил метёлку камыша над Мишкиной головой.

— Врёшь. — сказал невидимый.

— Не вру. Случайно здесь. — Сколько вас? — Двое, как видишь. — Ты и девка? — Да. — Стой, где стоишь. И девка стой. Оружие положите

Откуда он появился, мы так и не поняли. Мужик, примерно Мишкин ровесник, поверх одежды нацеплена маскировка — камыш, ветки какие-то, в руках охотничье ружьё. Бородища лопатой чуть ли не до пояса, на поясе висела сумка-патронташ, какие-то мешочки, или сумочки и странные подвески из меди, или бронзы. Мужик смерил нас долгим изучающим взглядом.

— И откуда ж вы такие взялись? — спросил он, обращаясь по-прежнему к Мишке.

— Свои. — хмуро ответил Мишка.

— Это — смотря кому

Препираться с таинственным незнакомцем мы могли бы ещё долго, если бы на гати не появились наши ребята и не одни. Костя тащил за шиворот связанного мальчишку лет 12—13, одетого в белую домотканую рубашку с вышивкой и синие портки. Мальчонка выглядел персонажем, сошедшим с картин Нестерова, или Васнецова про Древнюю Русь.

— Дядько Велемир! — заголосил мальчонка.

Мужик растерялся. Такого он явно не ожидал увидеть. Да и Костя выглядел внушительно — под два метра ростом, косая сажень в плечах.

— Брось ружьишко-то, дядя. — сказал Костя. И мужик послушался.

— А говорили, что вдвоём только. — проворчал он, — Отпусти мальчонку.

— Кто такие? — спросил Костя.

— Местные. — неохотно ответил мужик с ружьём и странным именем Велемир. Я подумала, что имя это уже где-то слышала, но не могла вспомнить — где и только потом, уже много спустя, вспомнила, что был такой поэт — Велемир Хлебников.

— Куда тропинка ведёт? — продолжал Костя, — На остров? А там что? Деревня? Немцы в деревне есть?

Немцев не было. Вообще никого не было. И немцы в этих краях не появлялись уже очень давно. Так что деревню было просто грех не посетить. Гать, оказывается, вела не до самого острова, где располагалась деревня, а до соседнего, метрах в пятистах, а дальше надо было плыть на плотах, или лодках. Деревня была не то, чтобы большая, домов двадцать. Что-то в ней было не так, что — мы поняли не сразу. Вокруг неё возвышался частокол со сторожевыми вышками и воротами, а внутри, за воротами стояло несколько деревянных, вытесанных из цельных стволов дерева, идолов. На острове жили самые настоящие язычники, сохранившие веру древних славян. Они прятались здесь ото всех — сначала от князей, насаждавших христианство, потом от монголо-татар, от поляков, от царей, от большевиков, теперь от немцев».

Я отложила тетрадь. Фантастика какая-то. Славянские язычники, сохранившие веру в Перуна и прочих славянских богов до середины ХХ века. И страшная война кругом. Партизаны, уходящие от карателей.

Глава 4. Неправильный немец и дети единорога

Разбудил нас всех звонок в дверь. Кнопку как нажали, так и не отпускали, а вскоре к звонку прибавились и ритмичные удары в дверь чем-то тупым и тяжёлым.

— Кого это черти несут? — спросила старшая дочь. Часы показывали 3—30. Не то очень поздняя ночь, не то очень раннее утро. Когда мы с дочерьми выбрались в кухню-прихожую, там уже собрались все остальные — Вера, ночевавшая в ту ночь у нас и Стас с Марго.

— Кто там? Поинтересовался Стас, хотя я лично не была уверена, что из-за двери его расслышат. Однако, расслышали.

— *** в пальто! — ответил до боли знакомый голос. Стас вдохнул-выдохнул и повернул ключ. Дверь рванули с такой силой, что племянничек вылетел на лестничную клетку. А в квартиру вторгся Феликс. Пьяный в лоскуты и с какой-то девкой.

— Где это он так? — риторически спросила Марго.

— Там, где наливают! — покачиваясь ответствовал Феля. Его спутница бросила на нас извиняющийся взгляд и попыталась просочиться в дверь. Фелькина реакция, однако, была молниеносной. С неожиданной для пьяного прытью он ухватил девицу за рукав куртки.

— Куда?!

— Феликс, ты уже дома, я пойду. — она попыталась высвободиться, но Фелька держал её крепко.

— Я буду руки твои целовать! — немелодично завопил Фелька.

— Феликс, я пойду. — вновь безуспешно попыталась воззвать к нему девица.

— Куда?

— Домой. Феликс, пусти меня.

— Ты. Вот ты скажи мне! В чём ты видишь… — вцепился в неё Феликс.

— Феликс, пусти меня!

— Нет, ты скажи мне! В чём ты видишь своё место в жизни? Ты! Женщина!

— Феликс, пусти меня.

Тут Стас решил, наконец, вмешаться. После непродолжительной борьбы, они с моей старшенькой утащили Феликса в его комнату. А я решила заняться судьбой девицы. Выяснилось, что живёт она далековато — где-то на Гражданке. Я вызвала ей такси.

— Мы работаем вместе. — виновато оправдывалась она.

— Вас как зовут? — спросила я девицу.

— Оксана.


На Феликса периодически накатывало, и раз в месяц он напивался до поросячьего визга. В чём крылась причина его поступков — было тайной для всех. Во хмелю Фелька бывал буен и агрессивен, а проспавшись, как правило, ничего не помнил, или делал вид, что не помнил.


Оксана появилась через несколько дней. Её опять привёл Феликс. На сей раз он был трезвый. И причину её визита он объяснил просто:

— Она немецкий хорошо знает.

— И что? — не поняла я.

— У бабули там какая-то тетрадка на немецком есть. Оксана сможет перевести.

— А удобно? — вдруг засомневалась я. Мне не очень хотелось посвящать в наши дела посторонних.

— Неудобно штаны надевать через голову. И спать на потолке. — ответил родственник, — По-любому записи надо было бы перевести.

— Бабуля частично перевела.

— Частично. Вот именно.

— Ладно, уговорил.


Накануне я снова наведалась в бабушкину комнату и немного разобрала бумаги. Бабуля действительно частично начала переводить немецкие записи. Но даже беглого взгляда на записи в тетрадях было достаточно, что писали их разные люди. Почерк в тетрадках был разный. Я выбрала наугад одну из них и пролистала. Тетрадь была потрепана, а в некоторых местах прожжена. Даже на первый взгляд было видно, что записи в этой тетради были написаны явно не в кабинетных условиях. Тетрадь я отдала Оксане не без внутреннего колебания. Но девушка оказалась порядочной и добросовестной. Она не просто перевела записи, но и распечатала их на принтере. Я не знала, кто был автором этих записей — Гюберт, или кто-то другой. Про себя я назвала их:


«Записки неправильного немца»

«Эта тетрадь начата 17 января 1934 года. В настоящий момент я офицер германской армии. Нахожусь в округе Рутог, Тибет, в 900 км от столицы Лхаса.


Записи я буду делать исключительно для личного пользования. Слишком много событий. Пройденный досюда путь иногда мне кажется фантастическим. Впереди горы. Зима не очень удачное время для походов по необжитым местам. Но время поджимает. Боюсь всё забыть, или перепутать. Пока у меня есть пара дней, ожидания прихода нового проводника, которых тут зовут шерпами, постараюсь восстановить эти удивительные события…»

Интересно-интересно. А кто бы это мог писать? Гюберт? Или другой? Но кому тогда принадлежала вторая тетрадь? Или тетради? И каким путём они попали к бабушке? Я снова углубилась в чтение.

«…Всё началось 12 марта 1933 года. Весна была ранней. В Берлине уличные торговки уже продавали цветы. Возле штаба полка я повстречал своего старого друга, Филиппа фон Лигенброка. Слово за слово, на вечер была назначена встреча на бульваре Унтер-ден-Линден, возле Бранденбургских ворот. Естественно потом мы собирались заглянуть в небольшой ресторанчик напротив Цейхгауза выпить французского вина. Филипп был необычно загадочен и многословен. Во всех его словах и действиях проглядывало что-то загадочное. Я давно знаю Лигенброка, и это не свойственное для него поведение. Потомственный офицер раньше всегда был аккуратен и немногословен. Но сейчас его буквально распирало, он болтал без умолку обо всём. Я слушал его и терялся в догадках…»

От чтения меня оторвало появление Феликса. Я передала ему листки.

— Интересно. Сколько ему лет было? — спросил он, — Бабушка писала, что он выглядел её ровесником. Но здесь пишет человек явно старше.

— А может, это разные люди?

— Какие разные? — непонимающе воззрился на меня Фелька.

— Ну, понимаешь, я просмотрела тетради и подумала, что это два разных дневника, принадлежавших двум разным людям. Почерка разные.

— А я порылся в Интернете, пытался выяснить, что это за эмблема — единорог.

— И как успехи?

— Никак. Знаешь, сколько обществ, организаций и просто семейств использует единорога как эмблему, или герб?

— Чуть больше, чем до фига.

— Вот именно.

— Секретничаете? — в комнату вторглась Марго.

— Это не то, что ты подумала! — несколько наигранно произнёс Феликс.

— Да я вообще не про то подумала. — в тон ему ответствовала Марго, — Вы тут химичите что-то у всех за спиной. Пытаетесь играть в сыщиков, а за что взяться — не знаете. Поэтому хватаетесь за всё сразу.

Мы с Феликсом переглянулись. Маргошка оказалась умнее, чем выглядела.

— А ты сама-то знаешь?

— Для начала — что мы ищем? Бабушкин «Ящик Пандоры»? Или тех, кто мог его утащить?

— А какая разница? — спросила я.

— Большая. — резонно ответила Марго, — Вы тут про какую-то эмблему с единорогом говорили?

— Ну, было.

— Можно взглянуть?

Феликс подал ей конверт.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

— Нет, но можно попытаться найти. Идеальных преступлений, на самом деле, не бывает. Преступники вольно, или невольно, всегда оставляют массу следов и улик.

— Марго, а ты в уголовке, часом не работала? — не удержалась я от подначки.

— Нет. Но у меня было множество знакомых оперов. Так получилось в жизни. — кратко ответила Марго. Маргоша у нас вообще-то дама скрытная и в свою прошлую жизнь не посвящала никого, даже Стаса.

Маргоша долго разглядывала печать сначала просто невооружённым глазом, подойдя к окну, потом взяла лупу.

— Феликс уже рылся в сети, пытался узнать, что это за герб.

— А что он делал? Набирал в поисковике «Единорог»? — спросила Марго.

— Ну да. — кивнул тот.

— Неправильно. Я же говорю — вы просто не знаете, за что хвататься, поэтому хватаетесь за всё подряд. Версии у вас есть?

— Это письмо может быть связано с похитителями ящика. — сказала я и поняла, что сморозила глупость. Так называемая «версия» не выдерживала никакой критики.

— Может быть, а может нет. — фыркнула Марго, — Как говаривал мой братец — «вроде, Володя, а похож на Игорька». Ладно. Сделаем вот что — сейчас я отсканирую эту печатку, потом попытаюсь увеличить изображение, мы загоним его в программу компьютера и попытаемся найти похожие изображения в сети.

Так мы и сделали.


Единорог оказался весьма древним символом. Причём изображали его не обязательно в виде коня с рогом во лбу. Были известны изображения единорога в виде козла, оленя и даже рыбы. Родиной мифического существа считалась Индия, оттуда символ проник в Вавилон, Китай и античную Европу.

«На Западе апогей его известности приходится на Средние века. Единорог олицетворяет могущество, силу, которая противостоит силам тьмы, поддерживая равновесие во Вселенной. Он является символом солнечного луча, чистоты, поворота к единению, к центру. Спираль — напоминание о том, что пребывает неизменным во времени. Кроме того, единорог — символ трансмутации, свободы и познания, он указывает путь тем, кто ищет истину.

Многие традиции говорят о единороге, как о мифическом животном, олицетворяющем высшую власть Бытия. Он облечён тайной и воплощает изначальное единство, начало и конечную цель человеческого бытия, единство противоположностей и способность к преодолению внутренних противоречий, всеобщую любовь и сострадание» 

прочли мы на одном из сайтов. Изображения и толкования символа тоже были различны. Кое-где его изображали крылатым, а в Китае единорог считался символом гармонии мужского и женского начал. И вообще — по всему выходило, что это символ творчества, духовной энергии и всяческих благ. Одна из библейских легенд, например, гласила, что когда Господь представил Адаму всех тварей земных и попросил наречь им имена, то Единорог был первым, кто пришёл к Адаму. А когда Господь прогневался на людей за их грех и изгнал Адама и Еву из Эдема, то Единорог последовал за ними и был навеки благословен на сострадание к людям. Так же в христианской традиции — единорог является символом Христа и дьявола одновременно. Он — символ единства и борьбы противоположностей… И, одновременно — единорог — символ чистоты и непорочности. Только целомудренная девственница могла приручить его. Поэтому Единорог — символ монашества. Что же до гербов и прочей геральдики — то тут мы сразу вспомнили английский герб, где изображены лев и единорог. У русских дворянских родов помещался на гербе у графа Шувалова. Каким боком здесь бабушкин «Ящик Пандоры» — яснее не становилось. Загадок только прибавилось.

— В русских азбуковниках XVI — XVII в. единорог изображается так: «зверь подобен есть коню, страшен и непобедим, промеж ушию имать рог велик, тело его медяно, в розе имать всю силу. И внегда гоним, возбегнет на высоту и ввержет себя долу, без накости пребывает. Подружия себе не имать, живет 532 лета. И егда скидает свой рог вскрай моря и от него возрастает червь; а от того бывает зверь единорог. А старый зверь без рога бывает не силен, сиротеет и умирает». — прочла я на каком-то ещё сайте.

— Вот, вроде, похоже. — сказала Маргошка. На мониторе компьютера возникла картинка — в центре круглого щита — гарцующий единорог, а по краю шла какая-то надпись.

— Ну, явно не герб Шуваловых. — сказал Феликс.

— Нет, конечно. — согласилась Марго.

— А что там написано? — спросил Фелька.

— Инфантс уникорнус. Дети Единорога. — прочла Марго.

— А это ещё что такое?

— Понятия не имею. — ответила Маргошка.

— Дети Единорога. — повторил Феликс, — Похоже на какую-то тайную организацию, или секту.

— И причём тут наша бабушка? — спросила я. Вопрос был риторический.

— Я бы поставила вопрос по-другому. — ответила Марго, — Что связывает бабушку и этих «Детей Единорога»?

— И что это за организация? — добавил Феликс.

— А если какая-то «шарашкина контора»? — спросила я, у меня вдруг закрались подозрения.

— Вот и надо выяснить. — сказала Марго.

Поисковики, разумеется, ничего не дали. Может, у этой таинственной организации не было своего сайта, а может, они просто установили у себя режим «невидимки» и его адрес не показывался в поисковиках, как объяснила Марго.

— А такое возможно? — усомнился Феликс.

— Запросто. — ответила Марго.

Итак, нам было ясно, что ничего не ясно. После этого мне ничего не оставалось, как рассказать про тетрадки.


Через пару дней Феликс притащил ещё несколько страниц с переводами:

«В ресторанчике было совсем мало посетителей. Филипп много смеялся, рассказывая о своих похождениях в полку и об изменениях в армии вообще. Перед самым уходом он вдруг стал серьёзен.

— У меня к тебе есть предложение.

— Выпить ещё вина? — улыбнулся я

— Нет. Ответь на один вопрос. Ты любишь свою Родину?

— Конечно, мог бы не спрашивать…

— Что ты готов сделать ради её процветания?

У меня сразу вылетел весь хмель из головы. Во-первых: никогда Филипп, этот молодой немногословный и уверенный в себе молодой человек, не был так серьёзен. Во-вторых: так начинались пропагандистские высказывания у недавно ставшей популярной национал-социалистической партии. Я был далёк от различных партийных течений и веяний, занимался казавшейся другим скучной научной работой и совершенно не хотел лезть в политику.

— В чём дело, Филипп? Ты вступил в какую-то партию и хочешь втянуть меня туда? Не выйдет….. я улыбнулся, тряся пальцем перед его носом, и попытался всё свести к шутке.

Филипп тяжело вздохнул.

— Я сейчас работаю в одном очень интересном ведомстве. И подбираю себе целый отдел умных и решительных сотрудников. Знаю тебя с юношеских лет. И думаю, что в этом отделе тебе самое место.

— Но я не солдат. И не собираюсь даже ради нашей дружбы рушить карьеру учёного! — возмутился я.

— Я имею полномочия подбирать себе любых подчинённых со всей Германии. Повторяю — любых. Бумаги о переводе подготовят в течение суток. Но к тебе у меня будет просьба. Завтра придёшь вот по этому адресу — он быстро написал на салфетке несколько строк — спросишь меня, и мы поговорим более подробно. Я познакомлю тебя с одним учёным, и он многое тебе расскажет и объяснит. Уверен, тебе понравится моё предложение.

Он встал и, не дав мне ответить, быстро ушёл, кинув деньги за вино на стол. Я долго сидел и смотрел на адрес, начертанный на салфетке. Идти, или не идти?

С одной стороны научная работа, карьера, признание коллег. С другой… с другой стороны что-то неизвестное, но, по словам моего друга, интересное. К сожалению, это интересное связано с армией.

В это время за окнами кафе прошла группа совсем молодых людей. Все они были одеты в одинаковые коричневые френчики военного покроя. Они громко что то кричали и размахивали палками. Берлин тогда переживал какой то невероятный подъём, эйфорию от новой идеи о Великой Германии и Великом народе. Постоянные митинги, шествия. Всё как-то шумно и волнительно…

Все-таки в душе я немного авантюрист. Правда, тогда я ещё не понимал, что моё решение изменит всю мою жизнь кардинальным образом.

Выпив еще чашку кофе, решил сходить и узнать, о чем намекал Филипп».

— А кто это писал? — спросила Марго.

— Понятия не имею. Но, думаю, что тут тетрадки, принадлежавшие как минимум двум разным людям. — ответила я и поделилась своими наблюдениями и соображениями.

— Интересное кино. — ухмыльнулась Маргошка.

— А вдруг кто-то из них, бабушка и эти «Дети Единорога» как-то связаны? — спросил Феликс.

— Для начала отработаем версию с письмом. Выясним, кто его послал и зачем. — решительно сказала Марго.

— Эх, с бабулей бы поговорить. — сказала я, — Но она в коме.

— Если говорить с бабулей — придётся рассказать ей о краже. — напомнила Марго.

— Или она сама догадается. — добавил Феликс.

Я взяла листки с расшифровкой и стала читать дальше. Оксана оказалась девушкой старательной, но даже для неё задача оказалась сложной. Расшифровать и перевести она смогла не всё:

«Встреча с с человеком, которого рекомендовал Филипп была организована довольно быстро. Я пришёл по адресу на салфетке. Там нас уже ожидал автомобиль у подъезда дома, потом была быстрая езда по улочкам, затенённые окна авто, пропуск, проверка личности, обыск на наличие оружия — всё было сделано быстро и по-армейски чётко. Правда, для меня это оказалось довольно непривычно. Не приходилось мне попадать на секретные объекты. Я даже не могу до сих пор вспомнить, где находится это место, куда мы приехали.

До кабинета, где была организована встреча, мы с Филиппом добирались длинными коридорами. Точно помню, что я входил в небольшое двухэтажное здание, а по коридорам пришлось пройти не меньше двух, а то и трёх километров, постоянно сворачивая и встречая вооруженную охрану, которым предъявляли пропуска.

Наконец мы вошли в кабинет. Интерьер потрясал своей эклектической загруженностью. Везде стояли какие-то реторты, предметы старины, какие то ящики, на стенах висели карты, схемы, рисунки.

За столом сидел человек в чёрной военной форме с волевым лицом, чуть навыкате глазами и шикарными усами. При нашем появлении он вскочил и радостно объявил:

— Наконец то вы почтили меня своим присутствием. Проходите, садитесь. Филипп, попрошу вас, налейте вина. Разрешите представится, называйте меня Вирт…

После того, как мы познакомились, выпили по бокалу вина и перешли к теме нашего визита я услышал о создании в Берлине отделения «Исследовательского института праистории духа». Отделение будет заниматься поиском различных артефактов и доказательств нордического происхождения человечества. Данная тема исследований отчасти пересекалась с моими работами о скандинавской письменности, поэтому мы довольно быстро нашли общий язык.

Скоро я заметил, что Филипп откровенно скучает от наших «учёных» разговоров. Поэтому решил задать главный вопрос:

— Уважаемый герр Вирт. Будьте так любезны, объясните мне причину нашей встречи.

Вирт вздохнул и, чуть помедлив, ответил:

— Кадры. Я испытываю кадровый голод. Нам, Германии нужны учёные, которые не побоятся участвовать в экспедициях по всему свету. Но не просто экспедициях. Это секретные поездки, тайный сбор артефактов. Очень мало учёных готовы куда-то ехать без поддержки своих коллег и не объявляя об этом всему учёному миру. Я знаю, что вы можете быть именно таким специалистом, я много собрал о вас информации. Если вы согласитесь на моё предложение — мы продолжим разговор более конкретно. Если же нет — то вынужден буду вас предупредить, что всё, что вы услышали от меня, является государственной тайной и за разглашение может последовать возмездие.

Услышав всё это, я внутренне похолодел. Видимо эмоции проступили на моём лице и Вирт сказал:

— У вас есть время подумать до завтра… при этих словах глаза его были жесткими и холодными…

Когда мы возвращались обратно по коридорам, Филипп неожиданно остановился и тихо произнёс:

— Похоже, я втравил тебя в историю. Прости меня, если сможешь… и совсем тихо прошептал — Не вздумай отказываться… После этого чётко, по-военному развернулся и быстро зашагал по коридору. Я с трудом смог догнать его уже на улице. Но Филипп козырнул мне и, посадив в автомобиль, остался стоять под весенним небом Берлина.


После встречи с Виртом и сделанного им предложения, а по сути ультиматума, я чувствовал себя опустошённым. Водитель спросил меня куда отвезти. Подумав, я попросил отвезти к дому отца и назвал адрес.

Как всегда, отец встретил меня радушно и пригласил в кабинет. По уже давно устоявшейся традиции мы сели за журнальный столик, где пару лет назад мы начали шахматную партию. В те редкие мои посещения мы иногда двигали фигуры, большую часть времени посвящая разговорам. Настроения играть у меня не было. Увидев моё состояние, отец налил в бокалы вина и сказал:

— Рассказывай.

Я в двух словах рассказал о предложении стать сотрудником института и заняться научной работой в командировках. Причём в командировках, о которых не рекомендовано извещать никого.

Отец задумался. Выпив бокал до дна он, наконец, сказал всего одно слово:

— Соглашайся.

Ещё немного помолчав он произнёс:

— Не волнуйся о нас с матерью. Мы с ней, скорее всего, переедем поближе к Альпам. Берлин, все-таки, не для наших старческих костей.

Видимо, на моём лице опять проступило изумление. Отец пояснил:

— Меня тревожит то, что происходит в Германии. Очень тревожит. И если ты ближайшее время будешь подальше от Фатерлянда — мне будет спокойней…

И сколько я ни пытался заставить отца пояснить свои слова — он упорно молчал, или отговаривался незначительными фразами.


Шахматы так и не были переставлены на доске. Я засобирался домой.

Решение было принято…»


«Я дал согласие на предложение Германа Вирта. Позвольте представиться: тайный сотрудник Исследовательского института праистории духа. Поначалу такое моё состояние мне даже понравилось. После краткой беседы с офицером, который занимается кадрами, я получил красивое удостоверение, некоторую сумму денег, пропуск, табельное оружие и полувоенную форму, в которой обязан был появляться в Институте.

Началась учёба. Да, да. Именно учёба. Из меня стали готовить тайного специалиста по поиску артефактов. Моими преподавателями…

…неразборчиво…

…курсантов. Двадцать человек — вот и весь наш курс. Один из первых. И готовили нас очень и очень основательно. Хотя я и был не старым, но всё равно мне было тяжело. Тяжело и непривычно ощущать себя шпионом…

…неразборчиво…

…именно так меня и стали называть — falsche deutscher. Скоро так меня стали называть и преподаватели. А ещё через некоторое время моим позывным так и стало — Falsche.

Как давно это было! Всё происходящее со мной на тот момент вызывало улыбку. Кто же мог знать…

…неразборчиво…»

На этом записки обрывались. Негусто. И почти ничего не ясно.

Глава 5. Охотники за артефактами

«Подходил к концу период обучения. Наши инструкторы уже отчислили половину курсантов по разным причинам. По показателям я был где-то в середине группы. С одной стороны — это радовало. Но всё больше и больше я задумывался о правильности сделанного весной выбора.

Кроме умения стать незаметными в любой точке мира, умения слиться с толпой, выживать в любых условиях, мы прошли курс искусства убивать. И не просто стрелять из винтовки или пистолета, но и применять нож. А это довольно кровавое дело. Большинство курсантов покинуло группу именно после занятий по рукопашному. Помню, после иных занятий весь зал, где мы обучались, был залит кровью.

Правда, я обнаружил, что совершенно равнодушен к виду крови и даже попытался помочь одному из товарищей остановить кровотечение. Но… к большому сожалению…

Итак, скоро выпу…

…неразборчиво…

…получил конверт с персональным заданием.

Ночь перед отправкой на экзамен прошла спокойно. Только мой сосед по палатке скрипел зубами. Я вышел подышать воздухом. В этот момент…

…неразборчиво…

…знакомо. Я поздоровался с герром Виртом. Он отпустил дежурного офицера и предложил присесть за стол.

— Читал задание?

— Да.

— Хочу сказать несколько слов о том, что не пишут на бумаге. Вы будете заброшены на территорию Финляндии. Почти на самую границу с коммунистами. В тех краях нет границы, как таковой, будь осторожнее. Но, думаю, даже повстречавшись с их ОГПУ, ты не пропадёшь.

Далее…

Поскольку ты, все-таки, учёный, то помимо общего задания выполни одну просьбу. Артефакты, которые вы будете обследовать, невозможно перенести куда-либо. Они обладают некой силой только в том месте, где находятся. Мне уже привозили подобные вещи, только толку от них ноль. Обрати внимание на руны. Постарайся их зарисовать, фотография не всегда передаёт правильно нюансы. И самое главное — не произноси эти руны вслух. Ни при каких обстоятельствах. Ни при каких!!!

У меня сразу возникло много вопр…

…неразборчиво…

…на аэродром. Так началась одна странная история…»


— А что за руны? — сразу же спросил Феликс, словно мы знали ответ на этот вопрос.

— Понятия не имею. — ответила Марго.

— А может, это не руны, а петроглифы? — предположила я, — На Русском Севере много таких. Лет десять назад мы с мужем, помню, ездили в отпуск в Карелию и там видели рисунки на камнях. А после возвращения как-то так совпало, что по телику передача была именно о северных петроглифах.

— Но здесь же ясно написано — «руны»! — возразил Феликс.

— Ладно, руны, петроглифы — не суть важно. Важно другое. Этот фриц что-то искал в нашей стране. Вопрос — что?

— Осталось у него спросить. — фыркнула Марго.

— Артефакты. — сказала я, — Там же ясно написано. А что если в бабулином ящике тоже хранились некие артефакты?

— Вполне допускаю. — согласилась Марго.

— Тогда можно предположить… Кстати, вам знакомо такое название «Анненербе»?

— Слышал про такое. — кивнул Феликс, — В Германии было при Гитлере.

— Нет, не знаю. — ответила Марго.

— А организация была серьёзная. Подчинялась СС, занимались ребята самыми разными вещами. От серьёзной науки до магии и оккультизма. Говорят, даже в космос пытались что-то запускать.

— «Диски Белонце». — поддакнул Феликс.

— После войны практически весь архив «Анненербе» попал в руки наших. И там было очччень много интересного.

— Да?! — иронично переспросила Марго.

— Ты зря иронизируешь. — поддержал меня Феликс, — Я тут задумался — а что вообще это было такое? В смысле — нацистская Германия.

— Да, это был весьма своеобразный феномен, который многие свои тайны унёс с собой. — кивнула я, — И потом — унёс ли? И откуда они всё это брали? Явно ребята открыли дверь в потустороннее. Потому что, когда начинаешь всерьёз заниматься историей и вникать именно в те события — просто мороз по коже. Просто дьявольщина какая-то.

Марго взяла у меня листы и стала читать дальше

«После того, как планер был отцеплен от самолёта наступила тишина. Вокруг была какая-то мгла, только где-то на западе что-то алело, скорее всего, — это было солнце. Впереди была темнота. Наконец…

…неразборчиво…

…разгрузка. Группа быстро выкидывала наши вещи из люка фюзеляжа планера. Нам предстояло быстро уйти как можно дальше от места посадки. Планер будет облит бензином и сожжён.

Наконец все ранцы, скатки и оружие были распределены, наш капитан отдал команду на отход. Охранение заняло свои места в головном дозоре. Группа взяла направление на восток. Сзади ещё долго был виден огонь…

…неразборчиво…

…тишина. Она давила. Не было слышно криков птиц, только монотонное чавканье сапог по низкорослому мху впередиидущего…

…неразборчиво…

…привал. Быстро поставили палатки. Свалился и сразу заснул. Но через два часа подошла моя очередь заступать в караул…

…неразборчиво…

…вторые сутки. Судя по карте, нам предстоял ещё один переход, около десяти километров. В это время прибежал дозорный — впереди была замечена какая то группа людей. Мы сразу получили приказ занять круговую оборону. Капитан ушел вперёд. Стало тревожно. Кто это — просто охотники? Местные жители? Из Финляндии или нет? Пограничники СССР? Или того хуже — ОГПУ, о котором предупреждал Герман Вирт? Я терялся в догадках…»

— Что там неразборчиво? — спросил Феликс.

— Я так поняла, что эта Ваша Оксана не смогла разобрать, что там написано. — ответила Марго, — и где не смогла — честно написала, что неразборчиво. Значит, немцы давно интересовались нашей страной. И готовились к войне.

— Конечно. — кивнул Феликс, — Только Гитлер не хотел воевать с Советским Союзом, его заставили…

— Ну, это бабка надвое сказала! — возразила я, — У Алоизыча аппетиты были — мама, не горюй! А на Россию особенно. Наша страна никому покоя не даёт. А что до этих «копателей», или как их там, то, скорее всего — действовали они именно под прикрытием «Анненербе».

— А что такое «Анненербе»? — спросила Марго.

— Организация. В переводе означает — «Наследие предков». Поройся в сети на досуге — найдёшь там немало интересного. — ответила я, — В конце войны и сразу после неё, пока ещё в Европе царил хаос и неразбериха, очень многие нацисты, кто занимал высокие должности, да и не только, смогли убежать от возмездия. Многие осели в Америке. И в Штатах, и в Южной Америке — в Аргентине, в Бразилии. Кто его знает, чем они там занимаются!

— Хочешь сказать, что про этот ящик знали? — спросила Марго.

— Возможно. Каким-то образом — нам надо узнать — каким! — вышли на бабулю.

— Тогда кто прислал письмо?

— Вот это тоже надо выяснить. Феля, ты хоть запомнил этого мужика, который письмо принёс? — повернулась я к Феликсу.

Разумеется, не запомнил.

— Но ты же его два раза видел! — воззвала я.

— Ну… такой. Никакой. Лысоватый. Среднего роста. Куртка какая-то светлая. Никакой.

— Исчерпывающие сведения. — ухмыльнулась Марго.

***

На следующий день после работы я поехала в больницу к бабушке. Там уже оказался Феликс, который сидел в коридоре и трепался с постовой сестрой. Он поведал мне, что бабушке уже лучше. Она вышла из комы, но пока ещё очень слаба и к ней пока не пускают. Ещё Феля сказал, что бабушка спит, что он нашёл лечащего врача и тот его всячески обнадёжил.

— А к вашей бабушке мужчина приезжал. — сказала медсестра, — Ну как мужчина, дедушка уже. Сказал, что её боевой товарищ, воевали вместе.

Мы переглянулись. Бабушкины боевые товарищи уже все умерли. Она осталась последняя из их группы. Её командир — Костя Гладков, — Константин Георгиевич, умер лет 7, или 10 назад, как раз на 9 мая. Собрался идти на встречу ветеранов, надел китель, больше похожий на кирасу из-за обилия наград, у него закружилась голова, он сел в кресло и умер. Так рассказывали его дети потом.

— А как он выглядел? — спросила я.

— Седой, высокий такой, подтянутый. Похоже, что иностранец, но по-русски хорошо говорил. Наверное, прибалт.

— Наверное. — машинально сказала я.

— Женщина ещё с ним была. Молодая такая. Наша явно. Ну, с лица, вроде, татарка. Или еврейка. Брюнетка, смуглая и глаза такие, как буравчики. Сказали, что ещё придут. — охотно рассказывала медсестра.

— Спасибо. — поблагодарил Феликс.


Мы вышли на улицу.

— Интересное кино. — сказала я, — Кто бы это мог быть?

— Кто угодно. Может, эти самые «Дети Единорога». — предположил Феликс.

— А может, за ящиком ещё кто-то охотился?

— Не знаю.


На следующий день Феликс притащил ещё одну порцию переведённых отрывков. Качество перевода оставляло желать лучшего, но смысл был понятен:

«Не зря нашего командира мы прозвали Капитаном. Именно капитаном, а не гауптманом. Он служил капитан-лейтенантом морской пехоты. В нашу группу попал за какое-то дисциплинарное происшествие. Сразу показал себя уверенным и знающим воякой. Многому научил курсантов. Свои боевые заслуги никогда не озвучивал, но все догадывались, что боевой опыт у него есть. Потому слушались в рейде его беспрекословно. И это правильно. Как глубоко гражданский в прошлом человек, я за время обучения осознал, что все уставы написаны кровью. Дисциплина превыше всего. Особенно в таких рейдах, как наш. Если что, помощи ждать неоткуда…


Капитан вскоре вернулся, дозор остался наблюдать

— Это по нашу душу… негромко произнёс капитан

У всех в глазах был немой вопрос

— Идут нам наперерез, наверняка уже побывали на месте высадки. Военные. Налегке. В количестве отделения, принятого у советов в пехоте. Два офицера. Значит, — где-то группа обеспечения. Вооружены. Вооружены качественно. Кроме как за нами, больше им некуда идти. Скорее всего, — сзади нас, по следам, так же поджимает группа преследования. Возможно ещё пара-тройка отделений… Будем принимать ряд контрмер.

Капитан развернул карту и указав на какой-то объект сказал:

— Сворачиваем на восток. Уходим быстро вдоль ручья.

Кроме этого были оставлены два человека для устранения всех оставленных нами возможных следов. Я вошел в число этих двух смертников, как тогда мне казалось. Кто мог знать, что в живых… Но все по порядку. Дозоры начали движе…

…неразборчиво…

…испортилась погода. Туман сгущался…»

Что же они там искали? — подумала я.

— А что они там искали? — озвучил мои мысли Феликс.

Я стала читать дальше:

«…догнать группу мы должны были уже давно. Но впереди был всё тот же туман. Известно, что в тумане звуки разносятся очень далеко. Несколько раз мы останавливались и слушали. Вокруг была мёртвая тишина. Ни звука. Казалось, что никогда нам уже не догнать своих товарищей. Внезапно мне пришла в голову мысль, что компас, по которому держали азимут направления движения, показывает неправильное значение. Я покрылся холодным потом.

…неразборчиво…

…это было странно. Всего один выстрел. Кто стрелял? Наша группа или нет? Звук выстрела из винтовки, которые были на вооружении у советов и у маузера совершенно одинаковые на большом расстоянии. Звук долетел не по ходу нашего движения, а откуда-то справа. Если это наша группа, то как они попали туда? Не мог наш многоопытный Капитан так ошибиться в направлении. Или это мы сбились с пути?

Коротко посовещавшись, мы с Ваксом, с которым заметали следы на месте пересечения с погоней, пошли на выстрел. Тогда я не знал, что это смертельно опасно. Хотя весь наш рейд был отмечен смертью. Впереди показались какие-то рукотворные строения. Осторожно подойдя поближе мы увидели совершенно разрушенный мост через какую то местную речку. По этому мосту давно уже не…

…неразборчиво…

…труп. Голова была буквально снесена выстрелом в упор…»

— Триллер какой-то. — сказал Феликс.

— Или детектив. А скорее уж — «Секретные материалы». А мы типа Малдер и Скалли.

Феликс фыркнул.

— Дальше читать? — спросила я.

— Читай.

«…Наконец-то появился проводник. Их зовут в Тибете шерпами, хотя об этом я уже писал. Проводник представился мне каким-то длинным именем. Совершенно не отложилось в памяти. Что то вроде Шугани… или что-то похоже… Что бы исключить путаницу я предложил, что буду обращаться к нему герр Шуго. Тот улыбнулся и согласно кивнул головой.

Надо отметить, что мне пришлось очень долго ждать проводника, который владел бы хотя бы одним из европейских языков и в тоже время был надёжен. Кандидатуру этого Шуго мне предложили в консульстве. Теперь предстояло дождаться оборудования для хождения по горам, которое наша дипмиссия обязалась очень быстро предоставить. Так что у меня есть ещё день… или два…

Итак, что же дальше произошло на Севере, в тундре? Спешу вам соо…

…неразборчиво…

…вероятнее всего тут когда-то был железнодорожный пост какой-то местной узкоколейной трассы. Но теперь мост почти обрушился, здание поста пришло в негодность и завалилось набок. Именно возле этого здания, совсем маленького, мы с Ваксом и нашли труп. Как я уже писал, от головы его почти ничего не осталось. Судя по форме, это был кто-то из нашей группы. Вакс отвернулся, а я стал осматривать карманы и снял ранец.

К моему большому сожалению это был труп Капитана. Я узнал его нож. Красивый, с наборной ручкой и какой-то, почти стершейся, морской эмблемой. Что же здесь произошло?

Содержимое ранца мы поделили поровну. Все личные вещи я рассовал по своим карманам. Коротко посовещавшись, мы решили похоронить Капитана, хотя на инструктаже нам запрещали это делать. Согласно полученных инструкций нам предписывалось обезобразить лицо и пальцы рук и немедленно покинуть место гибели. Но мы посчитали, что это совсем не в духе Дойчленд.

Вокруг все так же было ничего не видно из-за тумана. Оттащив Капитана на десять метров в сторону, мы быстро стали рыть яму саперными лопатами. Мы очень спешили, так как судьба остальной группы была неизвестна. Куда дальше идти так же было непонятно. Искать следы в кромешном тумане было нереально.

Мы почти закончили, когда где то очень далеко раздался жуткий крик. Эхо долго разносило отголоски по сторонам. Судя по компасу, что-то случилось восточнее. Но только кто там кричал и был ли крик человеческим?

…неразборчиво…»


— Итак, что мы имеем? — спросила я, отложив прочитанное, — Мемуары охотника за непонятными артефактами и не менее непонятных визитёров к бабушке в больницу. Вот что, Феля. Что-то, наверное, опыт и интуиция, как говаривал мой покойный муж, подсказывают мне, что лучше нам по очереди дежурить у бабушки в больнице. Мало ли что.

— Согласен. И я могу хоть завтра. — кивнул Феликс. Решение, как потом оказалось — было правильным и своевременным.

***

Бабушка вскоре пришла в себя, но была ещё очень слаба и почти не разговаривала, но нас узнавала и явно была рада нам всем. Следующую неделю мы все по очереди дежурили в её палате, а Феликс иногда даже ночевал в больнице. Так что до записей я добралась довольно нескоро.

Последний отрывок Феликс принёс в больницу.

«… сложилось ощущение, что туман стал совсем непроницаемым и каким-то живым. Казалось — протяни руку, и она коснётся кого-то неведомого. Вокруг стояла тишина, но подсознательно угадывались какие-то движения. Солнце было настолько тусклым, что походило на Луну.

Вакс был близок к панике. Его винтовка была направлена то влево, то вправо. Совершенно сбитые с толку, мы продвигались вперёд. Под ногами давно уже не было мха, мы шли по каменным россыпям. Вверх, вниз… Снова вверх, вниз…

Моя голова была настолько пуста, что я не мог уже точно сказать — это Хибины… или Карпаты… а может и Анды… или это вообще не Земля? Стал замечать какие-то фигуры в тумане. Но как только начинал присматриваться — фигуры как будто таяли… медленно.. Это исчезновение отдавалось в ушах шелестом и тихим, на пределе слуха, звоном. Стало совсем тревожно… Я готов был бросить все вещи и бежать, бежать, бежать…

Вдруг Вакс закричал

— Ты видел? Ты видел это? Вот!!! Ты видел?…

Но сколько я не приглядывался, вокруг никого не было.

Вакс вскинул винтовку и передёрнул затвор.

— Стой!!!! — закричал я…

…неразборчиво…»


Интересно-интересно. А что если этот таинственный визитёр как-то связан с автором (одним из авторов) дневника? Медсестричка, кажется, сказала, что он выглядел как иностранец. Не исключено, что этот заморский гость попытается ещё раз навестить бабушку. Интересно, с какой целью? Вряд ли с целью вспомнить боевую молодость.

— Шлава.

Я даже не поняла сначала, что меня зовут.

— Шлавка.

Бабушка проснулась и звала меня! Ей вынули вставную челюсть, и понять её было затруднительно.

— Подай мне жубы. — догадалась бабушка.

— Как ты? — спросила я.

— Средней паршивости. — ответила бабуля, заполучив, наконец, свою челюсть и обретя чёткость речи.

— Чувство юмора при тебе, это хорошо.

— Что, спёрли мою шкатулку? — спросила бабуля, пытаясь устроиться поудобнее. Я приподняла её и подсунула под спину тощую больничную подушку.

— Откуда ты знаешь?

— Я знала, что рано, или поздно это произойдёт. — спокойно ответила бабуля, — Рассказывай, что там у вас.

И я поведала ей всё, начиная со дня кражи, не упустив и то, что мы стали переводить тетрадки странного немца.

— Это дневники Гюберта и этого Штрюмпфеля. Гюберт передал их мне, когда мы отправляли Штрюмпфеля в Москву. Сам он не полетел, а остался в отряде. Зря. Может, если бы и он отправился на Большую Землю, то остался бы жив. Возможно. Нет. Самолёт сбили над линией фронта.

Я рассказала о странном визитёре. На бабушку этот рассказ впечатления не произвёл.

— А что, всё-таки, было в этом «Ящике Пандоры»? — решилась спросить я.

— Артефакты. Я сама точно не знаю, но, предположительно, внеземного происхождения. — просто ответила бабушка.

— Шутить изволишь?

— Тебе знакомо словосочетание «теория палеоконтакта»?

— Слышала пару раз.

— Ящик попал ко мне ближе к концу войны. В Польше. Точнее, это было в конце 1944-начале 45 года. Ставка тогда готовила Висло-Одерскую операцию. Слышала?

Не дожидаясь моего кивка, бабушка продолжила:

— Нас в очередной раз забросили в тыл к немцам. На сей раз на территории Германии. Мы в тот раз оказались где-то в Восточной Пруссии. Сейчас это Польша. Нет, специально за этими вещами мы не охотились. У нас была другая задача. Непосредственно связанная с подготовкой наступления. Висло-Одерская операция была начальным этапом битвы за Берлин. — пустилась в исторический экскурс бабушка.

— Её начали раньше из-за наступления немцев на союзников в Арденнах. — подсказала я, — Бабуля, так что там с ящиком? Давай ближе к теме.

— Мы в группе все владели немецким языком либо в совершенстве, либо достаточно хорошо. И были в немецкой форме. — продолжила бабушка немного передохнув, — Передвигались на машине. «Хорх» у нас был. Хорошая машина. Немцы, надо сказать, к нашему наступлению готовились и укрепрайоны там, в Пруссии, у них были мощные. Так что нашей главной целью была разведка. Ну и диверсии на коммуникациях, как обычно. Население, однако, эвакуировали. Пропаганда, опять же, работала. Так что уходили они на запад, предпочитая сдаться союзникам. Ну и вот мы там и колесили на своём «Хорхе».

Рассказ бабушки был прерван появлением Маргошки, навьюченной пакетами, как хороший ишак. Марго решительно прошествовала к бабушкиной кровати и принялась выгружать на тумбочку баночки и коробочки.

— За лекарствами пришлось аж на Гражданку мотаться. — поведала она нам, — Там единственная аптека, где было то, что нужно.

Среди принесённых Маргошей продуктов преобладало детское питание — пюре и творожки.

— Старый, что малый. — усмехнулась бабушка.

В тот день продолжение рассказа мы так и не услышали. Бабушка устала и сказала, что хочет спать. Я оставила с ней Марго, а сама поехала домой. Дома ждало неприятное известие. На наш семейный комп пробрался вирус. Точнее — дело было так. В своё время Стас объединил все наши компьютеры — оба стационарных — свой, моей старшенькой и ноутбуки Марго и мой — в единую сеть. Вирус попал в компьютер Стаса после того, как они с Феликсом попытались найти ещё какую-то информацию про «Детей Единорога» и набрели на некий сайт. Теперь при попытке выйти в интернет, зловредная прога перенаправляла компьютер прямиком на порносайты. К счастью, Стасу удалось принять меры, и вирус не перекинулся на другие компьютеры. Но насчёт своего компьютера вести у племянника были неутешительные.

— Придётся форматировать диск и переустанавливать систему. — уныло поведал он.

— А данные? — спросила я.

— Успел кое-что скинуть на внешние носители, но не всё.

Глава 6. Заморский гость

«…туман. Какой же густой туман. Мне казалось, что я схожу с ума. Все кости моего скелета были насыщены болью. Все мышцы непроизвольно мелко тряслись, Я был похож на паралитика, бредущего по пустыне.

Вокруг никого не было. От Вакса мне удалось убежать. Он сошел с ума. Я не смог отнять у него винтовку и он стал целиться в меня. Несколько шагов в сторону и мы потерялись. Туман. И тишина. Давящая тишина. Я был уверен, что моя воля была подавлена. Но чем? Как? Кто мог это сделать?

Лишь когда я смог выбраться из этой ужасной страны, я узнал от одного ученого, что ещё в восемнадцатом или девятнадцатом веке недалеко от этих мест целая команда английского корабля попала в подобный туман. Многие из матросов кидались за борт в холодное море, сходили с ума, делали странные и непоправимые вещи. Лишь капитан чудом смог как-то сделать записи в бортовом журнале о странном состоянии всей команды, о собственных мыслях о самоубийстве, о давящей тишине, о болях во всем теле, о страшном тумане, о тенях в тумане…. Я не смог найти источника этих записей, но у меня были точно такие же симптомы внезапного умопомешательства.

Капитана судна так же не нашли. Корабль был полностью пуст, покинут командой. Все вещи были на своих местах. Каких-либо следов нападения или пожара, или несчастных случаев не было. Дрейфующее вдоль побережья судно подобрали русские мореходы и отбуксировали в порт Архангельска. Они же и поведали англичанам о причине трагедии, как о странном «мереченье». По их словам такое состояние вызывали шаманы аборигенов. Попавшие в этот зов люди сходили с ума и имели склонность к суициду. Старый ученый сокрушался, что не может поехать в те края в силу своего почтенного возраста, и не может исследовать это явление. Безумец. Я испытал это состояние на себе и никому не пожелаю испытать это. Такое состоя…

….неразборчиво….»


Жуть какая!

— А что такое «мереченье»? — спросил Феликс.

— Ну тебе же сказали, что это что-то вроде краткого помешательства. — ответила Марго, — Там же написано.

— Значит, это можно навести искусственно? — снова спросил Феликс.

— А кто его знает? Очевидно — да. — ответила я, смутно припоминая рассказы покойного мужа, что ещё во времена своей курсантской юности они с друзьями предпринимали поход по Кольскому полуострову. Так вот что-то про «мерячку», Игорь рассказывал. Жаль, что я почти не запомнила ничего.

— Погугли. — посоветовала Феликсу Марго.

— А кто такие погугли? — не понял тот.

— В гугле пищи, балда!

— Что там у Стаса? — спросила я.

— Почти закончил.

— Терзают меня подозрения, что эти детки Единорога таким образом охраняют информацию о себе от вторжения непосвящённых. — сказала я.

— если хочешь сохранить информацию — лучше её вообще в сеть не выкладывать. — резонно возразила Марго.

— Но сайт у них есть.

— Не факт, что это их сайт. А вирус мог быть просто случайностью.

Марго была неисправимым скептиком. А что до меня, то я ещё в ранней юности убедилась, что, чем бредовее и неправдоподобнее выглядит предположение, тем вероятнее, что оно и окажется правильным. «Дети Единорога» хранили свои тайны хорошо.

Значит, ящик попал к бабушке в конце войны. В Восточной Пруссии, а дневники годом раньше, в 1943, ещё в России. Что было в ящике, и кто его передал — неизвестно. Точнее — что за артефакты. И почему ящик остался у бабушки? Неужели НКВД не заинтересовало его содержимое? Или бабушка скрыла от командования факт существования ящика? Жаль, что нам не удалось побеседовать. Ну да ничего. Завтра я опять поеду в больницу, может, бабушка мне расскажет, что было дальше. Да и таинственный заграничный гость тоже не давал покоя. Зачем он искал бабушку? И как он узнал, где она? От таких вопросов мне стало не по себе. А что, если этот неведомый тип захочет навредить бабушке? А уж как охраняются наши больницы — всем известно. Охранников на вахте кроме кроссвордов не интересует больше ничего. Заходите, люди добрые, делайте что хотите. На медсестру на посту надежды тоже нет. Может, поехать в больницу и подежурить там?

Больницу в итоге поехали Стас с Феликсом, сказав, что в случае «форс-мажора» там от них больше пользы будет, ибо они-де — мужчины.

— В случае чего — звоните! — сказала я.

— Куда? В полицию? — ехидно поинтересовался Феликс.

«труп. Недалеко ещё один. Было сразу видно, что человек мёртв. Судорожно скрюченные руки. Белые, холодные лица. Остекленевшие глаза у тех, кто лежал на спине. Выражение крайнего ужаса на лице. Остальные же…

В моем тогдашнем состоянии не было даже сил перевернуть какое-либо мёртвое тело для опознания. Тут были все вперемежку — и русские и мои товарищи. У всех схожая поза. Они убегали от чего-то, или кого-то ужасного и падали. И умирали. От чего умирали — мне до сих пор неизвестно. Лишь двое были застрелены. Но, скорее всего, своими же товарищами. На протяжении этих страшных пятисот метров я шёл и смотрел на трупы. Как по страшной дороге в ад. Меня всего трясло. От холода ли, или от чего другого, я не знал, и даже в тот момент не задумывался. Мысли уже давно не посещали голову. Только смотрел. Наконец трупы закончились. Впереди…

….неразборчиво….»


Бррр! Просто Стивен Кинг какой-то… От чтения меня оторвал звонок в дверь. А это кого ещё несёт на ночь глядя?

На пороге стоял высокий старик в светлом плаще и дорогих очках. Вообще весь облик нежданного визитёра был дорогим и заграничным. Опережая мои догадки, незнакомец решительно вторгся в нашу кухню-прихожую и решительно закрыл за собой дверь.

— Я нахожусь в квартире фрау Томилиной и беседую с кем-то из её родственников? — спросил он, — Не волнуйтесь, я пришёл один.

Томилина… Ну да! Бабушкина девичья фамилия — Томилина! По мужу она Соболева.

Я кивнула.

— Это Вы приходили в больницу. Откуда Вы узнали…

— У меня свои источники информации. А в этот раз она сама меня вызвала.

— ??????

— Моё имя Дитрих Вакс. Я не был знаком с фрау Томилиной, но я… впрочем, Вы позволите мне войти, фрау?

— Ярослава. — представилась я.


Мы расположились на кухне. Вакс с интересом осматривался.

— Какая интересная планировка. Вход через кухню. Похоже на немецкий сельский дом.

— Это — бывший чёрный ход. Когда-то была одна большая квартира, вскоре после войны её перегородили и сделали две. Что Вам угодно, герр Вакс? Как Вы нас нашли? Что Вам нужно от бабушки?

В кухне появилась моя старшенькая.

— А это ещё кто?

Я рассказала. Лариска мигом сбегала за фотоаппаратом и сфотографировала непрошеного визитёра, потом настроила аппарат на режим видеосъёмки.

— Я записываю и снимаю наш разговор. В случае чего — у нас будет запись и Ваш портрет. Не пытайтесь нам вредить.

Лариска на всякий случай переместилась так, чтобы быть поближе к входной двери.

— Меня папа учил приёмам рукопашного, когда жив был.

— А что с ним?

— Он погиб. — я не стала уточнять как и где, — Так что Вам угодно?

— Я не причиню вам вреда. Не бойтесь. Фрау Анна сама связалась с нами пару недель назад. Я прилетел, как только смог, узнал, что она в больнице.

И тут меня осенило.

— Так вы — «Дети Единорога»?

Гость улыбнулся как-то странно.

— Откуда вам известно это название?

Я рассказала про найденное письмо.

— Больше никто про это не знает?

— Нет. — честно ответила я, — Мы даже оперативникам, которые кражей занимаются, не рассказывали.

Вакса мой ответ удовлетворил.

— Подождите… Вакс. Вы случайно не родственник некоего Вакса?

Я рассказала про обнаруженные тетрадки.

— Покажите мне их.

Вакс долго листал принесённые мной тетради, читал, потом бережно положил на стол.

— Да. Это мой… как это по-русски… брат деда. Он был до конца жизни немного не в себе после… В семье не было принято об этом говорить. Он жил всегда один. Я помню его.

— Вы хорошо говорите по-русски.

— Я был в плену в России. В конце войны меня взяли в фольксштурм. Мне было всего 16 лет, но я выглядел старше. Ваши подумали, что мне уже 18 и отправили сначала в Прибалтику, потом дальше, в Кировскую область. Домой я вернулся только в 1952 году.

— Понятно. А «Дети Единорога»?

— Впервые я услышал о них в конце войны. Они сами нашли меня. Этот орден существует очень давно. Ещё в Средние века он появился.

— И причём здесь бабушка? — спросила Лариска.

— У неё был ларец, отданный ей на хранение.

— «Ящик Пандоры»!

— Э? — вскинул бровь Вакс.

— Мы его так звали. — пояснила дочка.

Вакс опять улыбнулся тою же странной улыбкой.

— Она сообщила нам, что за ней следят. Теперь вы говорите, что ларец украли. Я опоздал.

— Так, может, расскажете, наконец, что это за ящик и что в нём? — спросила я, — Бабушка говорила что-то про некие артефакты, чуть ли не инопланетного происхождения.

— Человек, упомянутый в этом дневнике, тоже охотился за этими вещами. — ответил Вакс.

— Кто он?

— Карл Отто Штрюмпфель. Я оставлю дневник вам. Мне он ни к чему. — предвосхитил Вакс мои вопросы.

— А имя Гюберт Вам знакомо?

Он покачал головой в ответ.

— Возможно это… как это по-русски…

— Псевдоним. — подсказала Лариска.

— Я. Псевдоним. Не знаю.

— Вы так и не сказали нам, зачем Вы здесь. — напомнила дочка, — Нашей бабуле грозит опасность? Нам всем грозит опасность? Из-за этого ящика?

— О вашей бабушке позаботятся. Я прилетел не один. Можете сказать своим родственникам, чтобы они не дежурили в больнице.

— Почему мы должны Вам верить? — не сдавалась дочка.

Вакс вздохнул.

— Зер гут. Делайте как хотите. Вот моя визитная карточка. Я остановился на Васильевском острове. Отель «Сокос» на 8 линии.

— Не знаю там такого. — удивилась я.

— Его недавно построили. — ответила Лариса.

— Внизу я написал номер моего мобиля в Петербурге. Звоните в любое время.

— Так Вы не ответили ни на один вопрос. Что было в ящике? — спросила я.

— Я сам точно не могу сказать. Ящик принадлежал одно время Штрюмпфелю — это точно.

Посидев ещё немного, Вакс ушёл. Лариска закрыла за ним дверь и кинулась к окну.

— Машина какая-то во дворе стоит. Возле помойки. — сообщила она, — Сел и уехал. А чего приходил, чего надо?

— Тебе же сказали — по поводу ящика. — сказала я.

— Только туману ещё больше нагнал.

— Ну почему. Зато мы теперь знаем, что «Дети Единорога» существуют.

— И что нам это даёт?

— Не знаю.

— Вот именно.

Ладно, я пошла, у меня контрольная завтра по информатике.

И дочка удалилась к себе. Я тоже собралась в свою комнату, но вспомнила про оставленные на столе тетради. Вернулась и забрала их с собой. На прикроватной тумбочке меня ждал последний переведённый отрывок:

«…схватил меня за руку

— Не вздумай!!!

С большим трудом я понял, чего хочет от меня этот человек. Он обращался ко мне не на немецком. В том состоянии полной амнезии и отсутствия логического мышления для осознания этой фразы потребовалось минут десять. А может и больше. За это время этот человек не только отобрал у меня мой верный парабеллум, тот самый П-08, подаренный мне Капитаном перед самым экзаменом, и напоил меня чем-то приторным и ужасно холодным, усадил за большим валуном, что бы ветер не донимал пригоршнями мелкого-мелкого снега и стал разводить маленький костер. Для меня осталось загадкой из чего так быстро можно разжечь костер, когда вокруг куда ни кинь взгляд — тундра.

— Есть будешь? — снова спросил он.

«Русский!!!» — обожгла меня первая сознательная мысль…….неразборчиво….»

Досталось там, однако им — и этому Штрюмпфелю и родственнику этого Вакса. Я снова вернулась к чтению.

«…постепенно. Постепенно я отходил от того состояния, в которое попал. Уходил страх, уходила головная боль, никто больше не возникал из тумана. Рядом спокойно сидел невысокий человек в одежде аборигенов. По его словам аборигены назывались саамы. Своего имени мне он не назвал. Сказал:

— Зови нойд…

Лишь после этой экспедиции я нашёл, что так на саамском языке зовут местного колдуна. Но тогда мне было уже всё равно. Я выжил. Возможно, в единственном числе. И это одновременно радовало и страшило.

— … … … швед? Или германец?

Упустил я нить беседы. И лишь кивнул:

— Значится германец. И по-русски говорить умеешь. Ну-ну…

Что я мог возразить? В его раскосых глазах совершенно не было агрессии. Он ещё раз напоил меня своим замечательным холодным травяным напитком.

— А сюда вас зачем занесло-то? Небось всё камни ищите? Так без людей камни — они всего лишь камни. Только люди правильные слова знают, от которых камни поют.

Видимо, у меня на лице отразился немой вопрос.

— Поют, поют… Даже тени предков иногда приходят…

— Так всех этих людей погубили камни? Тени предков? — горло с трудом выдавало звуки…

— Этих-то? Нет. Этих замярячело сперва… А потом… На-ка чайку похлебай.

Тогда я совершенно не понял этого слова. И не уточнял. Позже старый учёный мне поведал причину поведения людей. По его словам всего лишь обычные северные сполохи на небе приводили психику людей в такое психосоматическое состояние. Но он не смог объяснить смерти, которые последовали за безумием.

— А потом? — через какое-то время спросил я.

— А потом кто-то произнёс правильные слова… в неправильном месте…

— Как это?

— Отдохнул? Пошли…

И мы побрели на север.

Я шёл и не мог понять. Когда только начинался туман, было намного теплее, зеленела трава и мох. А сейчас вокруг лежал снег и…

…неразборчиво…


…германец

Я опять задумался и чуть не наткнулся на своего невольного провожатого. Хотя, как можно потеряться в тундре в двух шагах от проводника? Нойд сказал, что можно. И я ему верю.

Впереди, за небольшой скалой, вдруг открылась странная конструкция. Она была явно рукотворная. На небольшом возвышении стоял огромный валун. Опорой ему служил совсем небольшой камешек. Неустойчивая конструкция. Мы обошли камень вокруг. Под снегом угадывались какие-то небольшие углубления. Вернее не углубления — выложен какой-то спиральный рисунок из небольших булыжников. Под снегом рисунок казался вырытым в земле. Я разгрёб снег ногой — камни уложены настолько плотно, что даже нет возможности сдвинуть их с места.

Подойдя поближе, я притронулся к огромному валуну. Казалось — тронь его и он покатится вниз по склону. Но этого не произошло. Навалился на камень — он даже не шелохнулся.

Вдруг я увидел ещё три совсем небольших камня под самым основанием валуна. Они-то и привлекли моё внимание. По периметру этих явно обработанных кем-то камней шли надписи. Рунные знаки!!! Именно такие я видел в институте. И именно за такими и была организована экспедиция.

— Вот они. — сказал нойд…

— Кто? — заозирался я.

— Причины смертей. Кто-то был здесь, возле сейда, совсем недавно и произносил правильные слова. Они начертаны на камнях.

— И что? Слова не могут убить. Тем более на таком расстоянии.

— Здесь неправильное место… сейд с входом за кромку… когда человек этого мира произносит правильные слова в неправильном месте — он стремится попасть за кромку… в тундре мало таких неправильных мест и путь к ним труден… если туда попадает человек, то может попросить о чём-то великих духов предков… если это хороший человек — попросит о чем-то хорошем… если плохой — то…

Нойд покачал головой, мне казалось он впал в транс или просто бредит.

— … тогда бы снег не пошёл… через сейд холод попал в наш мир… плохо… очень плохо… сейд мог завладеть душой человека… надо искать его… пока не случ…

В этот момент раздался выстрел. Нойд схватился за грудь…

…неразборчиво…

…опять кровь. Почему вокруг меня столько крови? Кто этот стрелявший? Что это за место, куда я попал?

После того, как нойд упал, схватившись за сердце, я оказался за камнем. Вокруг была тундра, и я прекрасно понимал, что следующая пуля моя. Парабеллум оказался недосягаем в сумке убитого нойда. Снова наступила липкая тишина.

— Эй!!! — кто то кричал издалека. Кричал по-русски.

— Эй!!! Отзовись!!!

Мне ничего не оставалось делать, как ответить:

— Что вам надо? Не стреляйте, у меня нет оружия. — прокричав это, я понял, что сглупил. Теперь стрелявший может спокойно подойти и выстрелить в упор. Но почему не стрелял сразу? Может быть, у него нет патронов?

— Ага. Иди отсюда, я не буду стрелять. Ты мне не нужен.

— Я вам не верю!

— Иди, давай. Хуже будет.

Мы ещё долго перекрикивались, не доверяя друг другу. Что делать было для меня совершенно неясно. Никогда в своей жизни я не находился в таком положении.

Наконец на один из моих вопросов стрелявший ответил, что ему нужны только камни и ничего более. Ещё раз я посмотрел на эти артефакты. Вспомнил все, о чем говорил с Виртом о них, его слова при отправке в экспедицию, тот бред, который услышал от нойда… И рискнул. Быстро взяв один из камней, я стал читать руны. После первого же звука воздух вокруг как будто задрожал. Мне казалось, что от меня во все стороны стали сыпаться искры.

— НЕТ!!!! — донеслось откуда то издалека

И я… Я куда-то перенёсся. Снова вокруг туман. Плотный. Что-то тёмное под ногами. Что-то светлое над головой. И голоса!!! Много, много голосов. Они доносились отовсюду, и в то же время я понимал, что вокруг стоит тишина. Мёртвая тишина.

Вдруг один из голосов стал отчётливым:

— Что ты хочешь, человек?

— Я хочу вернуться домой — совершенно непроизвольно вырвалось у меня…

…неразборчиво…»


Так. Стивен Кинг может грызть локти от зависти. А этот Вакс… Хотя нет. Писал не Вакс. Хм. Домой хочу, к маме… Все хотят к маме.


Я отложила листки. Камень. Значит — этот таинственный автор мог прихватить с собой некий камень. В голове тут же сложились такие строчки:

«У меня есть камень,

А на камне знаки!

А у знаков — тайна!

Хочешь — отгадай!»

«… это место?

— Тебе не дано понять, человек — снова возникло у меня в голове. Окружающие голоса стали постепенно утихать. Туман вокруг стал ещё гуще. Вверху показалось что-то, похожее на фонарь. Нет, скорее на далёкую луну. Я ещё не задал следующий вопрос, как почувствовал, что в голове возник голос:

— Человек, не надо лишних вопросов. Твоё желание будет исполнено — ты попадёшь на родину целым и невредимым. Но для того, что бы там, в вашем мире, не осталось открытых врат — ключ останется у тебя. Ключей три. Ещё два будут перенесены в место, где мало людей и высокие горы. Только собрав их вместе и возле врат, ты сможешь попасть за Кромку бытия. Но учти, человек, это опасно для вашего мира. Желания людей разрушительны. Люди неумны и слишком жадные. Люди не видят, что будет после исполнения их желаний.

Я молчал и не мог что либо сказать. Время остановилось. Вокруг опять стали появляться голоса. Много голосов. Слова сливались в непрерывный шум, сродни шуму прибоя океана. И этот прибой явно перерастал в шторм.

— Кто ты? — снова задал я вопрос — И что мне делать?

Ответа не было очень долго. Или мне так показалось. Шторм голосов нарастал.

— Я Страж. Береги ключ… — и моё сознание от всего пережитого отключилось, я провалился в сон…

…неразборчиво…»


Итак — Ключ. Ключ-камень. Или несколько ключей… И кому-то стало известно о них. А как они попали к бабушке? Какое она вообще имела отношение к этой истории? На войне, конечно, может быть всякое. Мой покойный муж под настроение иногда рассказывал совсем уж невероятные истории из разряда мистических, приключавшихся с ним и его товарищами на заданиях.

«… сон. Море или океан. Туман, снова туман и что-то в вышине, там за туманом, яркое и зовущее. Какие-то тени, которые превращались в огромных монстров. Какие-то дети, старики, женщины, мужчины. И все они что то мне кричали, о чём-то просили. Сейчас я не помню, что они мне говорили. Помню лишь чувство безысходности и скорби от невозможности им помочь.

Именно во сне я увидел Стража. Высокое. Просто огромное существо, отдалённо напоминающее человека. Короткие мощные ноги. Длинные, гипертрофированно накачанные мышцами руки. Голова, покрытая чем-то, напоминающим шлем с рогами, которые когда-то носили в Скандинавии. Обнажённый торс, покрытый татуировками из рун. Татуировки неуловимо для глаза постоянно изменялись, то пропадая совсем, то снова проявляясь. И полное отсутствие лица, что напугало меня почти до смерти, даже во сне…

Во сне я вновь услышал голос Стража, но не сразу уловив смысл:

— … на востоке. Путеводной звездой тебе будет дворец Потала. Там узнаешь место, куда ты отнесёшь Ключ… — во сне я совершенно не запомнил досконально, что такое дворец Потала, кто этот Потал, как я узнаю место, куда мне надо идти и почему именно я должен это сделать. Но позже я убедился, что по прибытии туда, куда Страж меня направлял, в памяти всплывала часть того странного разговора во сне.

И вот я начал просыпаться…

…неразборчиво…»


«…долго не мог понять, где нахожусь. Тумана не было. И лежал я не возле сейда. Вокруг совершенно не было снега. Конец лета для северных широт. Пожухлая трава, мох. Кривые деревца. Голова нещадно кружилась, но я решился сесть. Что-то упиралось мне в бок. Какой-то ящик, обёрнутый шкурой животного. Правда, мне было не до ящика. Да и вообще, произошедшее в тумане как-то стало исчезать из памяти, как будто всё случилось не со мной.

Обернувшись, я увидел море. Бескрайнее море. Низко над водой висело солнце. Из-за ярких бликов я не сразу увидел какое-то небольшое судно. Моей радости не было предела — люди, живые люди. У меня было такое ощущение, что в тумане я прожил полжизни. С трудом встав, я замахал руками и закричал. Вернее попытался закричать — горло издавало сиплые звуки.

К моему удивлению, рыбацкая шхуна, а это были именно рыбаки, стала увеличиваться в размерах. Меня заметили…

…неразборчиво…

…согреться. Наконец то вернулся голос и я смог рассказать моим спасителям, что я из Германии и мечтаю туда попасть как можно быстрее. На вопросы как я попал на маленький остров посередине Баренцева моря, отвечал, что потерял память. Не мог же я рассказать им всё произошедшее со мной. И тогда мне действительно так казалось.

Меня оставили одного в каюте. Наконец-то я мог осмотреть свой «багаж». Развернул шкуру, вытащил ящик. С трудом открыл его. Внутри были два камня, покрытых рунами. И в этот же момент память полностью восстановилась. За одно мгновение перед моим взором пронеслись все события последних нескольких месяцев.

Я снова посмотрел на Ключи. Но почему их два? Один мне надо отнести в то место, которое мне указал Страж. А второй камень? Это подарок мне? Или это только на хранение? Тогда надо его убрать так, что бы никто не смог прочесть руны. Это смертельно опасно…

…неразборчиво…

…оказалось именно так. Невероятным образом Страж хранил меня. Все, кто встречался мне по дороге, старались сделать так, что бы я ни в чем не нуждался, сопровождали меня, передавали из рук в руки. Весь путь с Севера до Берлина, через территории нескольких стран, занял всего несколько дней. Я не потратил ни пфеннига для оплаты поездки. Я был сыт и одет. Со мной разговаривали как с важным человеком.

И вот я в Берлине, только с вокзала. Вокруг бурлила ставшая мне непривычной суета большого города. Куда же дальше?

…неразборчиво…

…, но отца не было в Берлине. Мои родители, как и говорили, перебрались в Швейцарию. В любом случае, прежде чем встречаться с Виртом, мне надо было где-то оставить ящик с Ключами. Дома оставлять их я бы не решился. И тут я вспомнил о Филиппе. Пришлось идти почти через весь город в его особняк.

Мой друг встретил меня как и подобает аристократу. Сигара, вино, приятный спокойный разговор. Никаких вопросов о том, где я был и чем занимался. Самое удивительное, что на мою просьбу о том, что бы оставить у него на время некий ящик он ответил сразу положительно. Причем сказал:

— Конечно. Что в ящике я даже спрашивать не буду. О нашем разговоре никто не узнает, это я обещаю. Ящик будет хранится в банке, у моего агента, в депозитарии. Можешь не волноваться…

Видимо у меня возник вопрос в глазах.

— Я тебя в эту историю втравил, мне и отвечать!

Ещё немного помолчав, он сказал:

— Знаешь, сейчас наступают неспокойные времена. Я офицер и без армии себя не представляю. Но ты учёный, прежде всего… Тебе надо… Тебе лучше какое-то время не появляться в Берлине. И даже в Германии.

— Почему?

— Считай это советом старого друга, который кое-что знает, но не имеет права об этом говорить. Прими мой совет и постарайся уехать. Тебе предстоит разговор с Виртом. Сошлись на болезнь, потерю памяти, страх, в конце концов. Я в курсе твоей эпопеи на Севере. Выжило всего пара человек… Уезжай… — последние слова Филипп произнес очень тихо. И от этого совета мне стало не по себе. То же самое мне говорил и отец — Уезжай!

…неразборчиво…»


Ну что же. По крайней мере — всё ясно. В ящике лежал камень. Не простой булыжник, понятное дело, но и не алмаз «Орлов». Осталось выяснить, как этот ящичек попал к бабуле.

Глава 7. Продолжение неприятностей

День прошёл, а Феликса не было. Не явился он и на следующий день.

— Да ну, может загулял у бабы какой-нибудь. — отмахнулся в ответ на мои опасения Стас. Отчасти он был прав — бабы на Фельку, при всей его неказистой внешности, буквально гроздьями вешались. Что они все в нём находили — неизвестно, но Феликса Стас иногда за глаза называл Фаллосом.

Но меня не отпускали нехорошие предчувствия. Уже вечером нам позвонили из Мариинской больницы. Феликс был у них. На мои вопросы мне ответили, что накануне его доставили сюда на «скорой». Какие-то сердобольные граждане нашли его на улице, избитого и без сознания. Вызвали «скорую». Сейчас он уже пришёл в себя и назвал наш адрес и телефон. Час от часу не легче!

На следующий день после работы я помчалась к Феликсу. Выглядел родственник — краше в гроб кладут. Избили его так, что я его еле узнала. Когда я вошла, у него как раз был следователь, или оперативник, пытавшийся выяснить, что произошло. Поведать нам Феля смог немного. Напали сзади, на голову накинули тёмный полиэтиленовый мешок — вроде как пакет для мусора — и устроили классическую «тёмную». На вопрос за что, Феликс поведал, что случайно встретил на улице мужика, показавшегося ему подозрительным. Типчик этот крутился возле нашей парадной незадолго до кражи. Ну и попытался проследить.

— Давайте, кражами мы будем заниматься. — слегка раздражённо заметил опер, — Этого типчика можете описать?

— Да.

Сыщик попытал нас ещё немного вопросами и ушёл.

— Как ты? — спросила я страждущего.

— А ты не видишь?

Я рассказала про визит Вакса.

— Значит, «Дети Единорога» существуют.

— Выходит, что да. — ответила я.

Я рассказала Феликсу про то, что успела прочесть из переведённых записок. Оксана обещала принести ещё несколько отрывков.

— Хочешь сказать, что в ящике лежал камень? — переспросил Феликс.

— Выходит, что да.

Я посидела ещё немного и поехала домой. А дома меня ждал ещё один сюрприз. С дачи приехала маменька. Они с отцом уже давно — года два или три как — переехали на нашу дачу под Лугу. Когда-то, ещё на заре печальной памяти перестройки, отец мой удачно купил в одной из деревень обычный сельский дом. Со временем дом превратился в загородный коттедж не в последнюю очередь благодаря моему покойному мужу — он надстроил ещё один этаж, провёл воду и газ, незадолго до гибели мужа мы купили водогрейку и газовый котёл. И мои родители переехали туда насовсем. Мама заявила, что она желает жить на природе. Места там, надо сказать, были хорошие — лес, озеро, деревня стояла чуть в стороне от трассы, по которой регулярно ходили рейсовые автобусы во Псков и в Лугу. Изредка, стосковавшись по городской суете и шуму, мама выбиралась к нам погостить.

— Славка! — огорошила она меня, не успела я войти и снять куртку, — Замуж хочешь?

— Чего?! — не поняла я.

— Да, или нет?

— Может, ты мне раздеться дашь для начала и руки вымыть?

Но ежели моей матушке что в голову взбредёт — от неё так просто не отделаешься. Маму у меня периодически осеняли какие-то совершенно безумные идеи, которые она с упорством, достойным лучшего применения, пыталась претворить в жизнь. И ладно бы в одиночку! Она требовала участия в претворении идей от всех нас! Мы все были просто обязаны во-первых: выразить свой восторг, а во-вторых: со всех ног кинуться исполнять. Сейчас маму осенила очередная идея-фикс. И это была идея выдать меня замуж.

— У меня есть на примете подходящая кандидатура для тебя. — продолжала мама, не обращая на мои слова никакого внимания, — идея полностью захватила её и она теперь, как глухарь на току, вела свою партию, не обращая внимания на происходящее вокруг.

— Только не говори, что он сидит в соседней комнате. — сказала я, отправляясь мыть руки за ширму, где у нас стояла ванна.

— Нет. — ответила мама, — Но ты его знаешь. Это Владик, Светин сын.

Только этого ещё не хватало! Владьку я действительно знала — он был сыном старинной маминой подруги и учился со мной в школе, в параллельном классе. Типичный маменькин сынок в сорок лет не умеющий не только гвоздь в стенку вбить, но даже яичницу себе поджарить.

— Ты это серьёзно? — спросила я, выходя из-за ширмы на кухню.

— Послушай, Владик прекрасный…

— Ты сама до этого додумалась, или со Светой со своей посоветовалась? Помнится, во времена нашей юности вы уже пытались провернуть этот номер, но мне вовремя подвернулся Игорь.

Мама поджала губы. Игоря, моего покойного мужа, она недолюбливала именно из-за того, что тот коварным образом разрушил их с тётей Светой радужные планы. И вот теперь мама вновь задалась этой великой идеей.

— Спасибо, обойдусь. — сказала я.

Закончилось всё тем, чем обычно и заканчивались мамины попытки воплотить в жизнь свои фантазии. Скандалом. С видом оскорблённого достоинства маменька удалилась в бабушкину комнату.

— А где мама? — спросила она через некоторое время.

— Вот именно! — сказала я, — Ты бы для начала поинтересовалась, как у нас дела! Бабушка в больнице! И Феликс тоже! У нас тут, можно сказать, всё смешалось, как в доме Облонских, только твоих безумных идей не хватало!

Вкратце я поведала наши приключения. Опустив, разумеется, истории с тетрадками и визит таинственного Вакса.

— Почему вы мне раньше не сказали? — спросила мама.

— А зачем? Что бы ты тут делала?

— Например, могла бы у мамы побыть в больнице. Ты же сама сказала, что с ней надо сидеть.

— Хорошо! Завтра поезжай к бабуле! Там сегодня Марго, её давно пора сменить. Да и девчонки мои не всегда могут к ней ездить.


В комнате я достала из сумки очередную партию листков, переведённых Оксаной.

«… собирался подать рапорт о произошедшем на Севере. Встреча с Виртом происходила всё в том же особняке, что и при первом моём посещении. Правда, тон общения сильно изменился. Прочитав мои отчёты, которые включали описание гибели моих товарищей по группе, странные явления в тундре, историю спасения и встречу со Стражем Вирт сделал следующее замечание:

— Я не буду производить оценку Ваших действий. Это будет сделано моими коллегами из разведки. У них много вопросов к Вам.

Мне стало как-то не по себе. Я всегда подозревал, что мои приключения ничем хорошим не кончатся.

— И где же то, за чем вы были отправлены? Где камень?

— Он будет предоставлен Вам завтра — я был благодарен Филиппу сейчас, что он принял на хранение ящик. В отчёте я описал всего лишь один Ключ. Про второй я ничего не упоминал.

Вирт промолчал. Наконец он поднял на меня взор. Потом медленно придвинул к себе телефон и сказал в трубку:

— Он ваш.

В комнату вошли солдаты. Я понял, что с этого момента нахожусь под арестом. Меня повели по коридору. Через какое то время сели в автомобиль и поехали по Берлину.

Привезли меня на улицу принца Альбрехта, в огромное здание, вокруг которого было необычно безлюдно для этого времени дня. Меня отвели в небольшую комнату без окон и дверей. Под потолком тускло светилась электрическая лампочка. Тюремная камера…

…неразборчиво…

…допрос. Никак иначе эту беседу назвать было нельзя. Теперь я начал понимать отца, который говорил мне, что Германия стала совсем не такой, как десяток лет назад. Откуда такое пренебрежение к своим соотечественникам у этих людей? Ведь я всё указал в рапорте. Почему мне не верят? Почему происходит избиение? Неужели я похож на шпиона?

Через три дня изматывающих допросов, когда моя камера стала мне родным домом, меня передали другому следователю. Это офицер по фамилии Штрюмпфель. Он сидел за столом и смотрел на меня. Из-за лампы на столе мне не было видно его лица. Офицер взял какие-то бумаги со стола и стал их читать. Я узнал свои рапорта о поездке на север.

Прошло полчаса. Офицер молчал. Наконец он отложил бумаги и снова посмотрел на меня.

— Интересно. Но не объясняет, как вы смогли попасть на остров в Баренцевом море…

— Я не знаю… — начал я, но офицер перебил:

— Давайте начистоту. В мире много неизведанного. Много того, что может иметь воздействие на мозг человека. То, что Вы пишите, может быть галлюцинацией? Может. Однако мы обязаны проверить Ваши галлюцинации. Почему? Потому что в подготовку вашей группы вложены огромные средства и время. Группа не выполнила задание и не вернулась. А потом вдруг появляетесь Вы и пишите вот эту…

Офицер обошёл меня сзади и положил руки на плечи.

— Тем не менее мы проверили каждое Ваше слово. Да, группа погибла странным образом. Об этом есть рапорт русских пограничников, которые доставила наша агентура. Да, Ваши слова отчасти подтверждает ещё один выживший из группы. Правда, он немного… того, но это не главное. Да, Вас подобрали рыбаки на острове посреди моря через день после описанных событий. За несколько сот километров от места гибели группы. Как Вы туда попали? Да, Вы спокойно проехали через несколько стран, хотя об этом нет вообще никаких упоминаний в отчётах пограничников всех этих государств. Всё это очень странно. Но это только то, что можно проверить.

Офицер наклонился и закричал прямо мне в ухо:

— Где ключ?

Я вздрогнул. В рапорте я указал, что камень находится у меня дома. Видимо ко мне приходили с обыском и естественно ничего не нашли. Сказать где Ключ? Это значит втянуть в эту историю Филиппа. Нет. На это я не могу пойти. Что же делать?

— Его нет… — с трудом произнёс я.

— Так. И все в отчёте не совсем соответствует правде? — с улыбкой сказал офицер, усаживаясь за стол.

— Да…

— Примерно этого я и ожидал. Знаете, я, наверное, Вас отпущу. Вы молоды, ещё много сил сможете отдать Германии…

Он чуть наклонился и совсем тихо проговорил:

— Мы знаем, где находятся ваши родители… — он откинулся на стул и громко прокричал:

— Уведите!


…шёл по улице. Встречные прохожие, увидев меня, останавливались и отворачивались, или переходили на другую сторону. В голове была пустота. Как во время событий в тундре. Но я жив и на свободе, хотя и выглядел как последний клошар в Париже. Ключ в надёжном месте. Что делать? Вот главный вопрос, который вертелся в голове. И ещё — почему меня отпустили? Это забота Стража, или за мной теперь установили негласный надзор? И последние слова Штрюмпфеля о моих родителях. Только сейчас я понял весь ужас происходящего. Я остановился и стал озираться. Стало невыносимо тревожно. Почти бегом я кинулся домой.

Наконец после того, как дома привёл себя в порядок и немного отдохнул, я сел за стол и положил перед собой несколько листов бумаги.

Первым делом я написал письмо отцу. О том, что я жив и здоров, скорее всего, буду занят последующее время и за меня не надо волноваться. И в конце упомянул наш последний разговор перед согласием на предложение Вирта. Написал, что все его предположения подтверждаются и он берег себя и маму. Надеюсь, он поймёт всё правильно и сделает правильные выводы. К сожалению, с тех пор я его не видел.

Вторым письмом, даже запиской, я просил Филиппа передать мне один из предметов в ящике. И сделать это по возможности без огласки кому бы то ни было. Он умный человек и всё поймёт так как надо.

Ну и, наконец, последнее письмо. Его я написал Вирту. Написал, что есть кое-что, что не вошло в отчёты, и я не хотел бы, что бы это было известно всем. Я описал Ключ, намекнув, что есть информация о месте, где есть ещё один такой же артефакт. Также описал, что нойд рассказал мне о том, что при помощи трёх камней можно попасть туда, где я был на Севере. И что там можно просить исполнения желаний. В чем не будет отказа. Как доказательство я привёл своё желание, озвученное Стражу, о возвращении домой. Домой я попал без всяких проблем и очень быстро. Именно этот факт и проверяла разведка. И задавала много вопросов именно об этом. Зная, как Вирт падок на мистику я и сыграл на этом. Заодно и предупредил, что за мной возможен негласный надзор и встречу надо организовать конфиденциально.

Потом дождался приходящую фрау, которая занималась у меня уборкой, и за небольшую плату попросил отнести и отправить по почте два письма и отнести Филиппу записку.

Осталось только ждать…


Ожидание затянулось на несколько дней. За это время ничего не произошло. Но! Фрау, которая делала уборку у меня, сказала, что возле моего дома постоянно стали появляться какие-то мужчины. Они показались ей странными. Вроде и на прогулке, но топчутся всегда на одном месте. Топчутся строго определённое время одни, потом им на смену приходят другие. Шёпотом она мне сказала, что подозревает, что эти мужчины «гуляют» и ночью. А в глазах фрау я увидел страх. Страх!!! В Берлине!!! Это очень удручающе подействовало на меня. Через неделю ожидания я впал в депрессию.

Ровно через десять дней ожидания ответа хоть от кого-нибудь пришла почта. От отца. Он описывал свой новый дом, окрестности, здоровье мамы. Обычное письмо. Лишь в конце отдельным предложением он написал спасибо за известия из Берлина. Я понял, что намёк отец понял правильно. Настроение стало улучшаться.

На следующий день ко мне заглянул офицер и передал посылку. Это от Филиппа, понял я. Через три часа пришёл ещё один гость. Посыльный от Вирта. И пригласил на разговор к своему руководству. Мы с ним оговорили, каким образом я буду доставлен в институт. По этому разговору я понял, что Вирт в курсе надзора за моим домом. Не зря меня обучали в лагере всяким шпионским штучкам, мысленно улыб…

…неразборчиво…»

Через несколько дней Феликса выписали из больницы и отправили долечиваться домой, и мы окружили его вниманием и заботой. От пережитых неприятностей Феля оправился довольно быстро, но от удовольствия поболеть не отказался. Всякому приятно, когда вокруг него бегают и прыгают.

— Ты этого хмыря хорошо запомнил? — спросила Марго.

— Только не говори, что ты сама за ним охотиться будешь! Тоже мне — пинкертонша! — не удержался Феля.

— Нет, конечно. Вы забыли, что у меня знакомые в ментовке есть.

— И что? — хором спросили мы. Вместо ответа Маргоша принесла листок бумаги и заявила, что попытается нарисовать портрет по описанию.

— Типа фоторобота что ли? — спросил Феликс.

— Ну да.

— Вообще-то менты вызывали меня после того, как выпишусь именно для этого.

Марго только фыркнула и принялась задавать наводящие вопросы. Портрет, надо сказать, получился весьма недурным. Я и не знала, что Марго ещё и рисует хорошо.

— Я в детстве в художественной школе училась. — не без самодовольства изрекла Маргоша.

— А что там с переводами? — вспомнил Феликс. Я принесла недавние отрывки. Посетовала, что из-за плохого состояния тетрадей многие детали остались неизвестными.

— Ничего. Зато основное мы знаем. — утешила Марго.

«.. сказал Вирт

— Не смею вас задерживать.

Мне подумалось, что всё-таки Страж меня охраняет. Всё прошло более чем удачно. Встреча с Виртом состоялась. Моё объяснение появления камня с рунами было проглочено Виртом. Более того, он согласился с моими аргументами, что камень надо срочно везти на Тибет. Иначе что-то там, в верхних сферах и эфирах пойдёт не так как надо, и отсутствие Ключа на Тибете приведёт к невыполнению Германией своей миссии. А для Вирта величие Германии не пустой звук.

Ключ остался в моих руках и мне были выделены средства на новую командировку. Предстояло сделать очень много до отбытия. Продумать, куда деть ящик со вторым Ключом, собрать вещи, отправить записку Филиппу о встрече, отдать распоряжения по дому на время моего отсутствия.

Автомобиль доставил меня прямо до дома. Уже поднимаясь наверх, я услышал внизу топот ног, обутых в сапоги. Перегнувшись через перила лестницы, я увидел солдат. Они явно торопились по мою душу. Стараясь не шуметь, я побежал на чердак.

Этот вечер я запомню на всю жизнь. Такого страха, даже не за себя, а за то, что Ключ попадёт в руки того страшного офицера, который допрашивал меня, я давно не испытывал. Как же его фамилия? Штрюмпфель! Он использовал меня как наживку. Слежка дала ему очень много. Думаю, Вирт не такая уж мелкая сошка в Германии и ему ничего не грозит. А вот за мою жизнь теперь не дадут ни пфеннига. Значит, пора отправляться на Тибет прямо сейчас. За время моего отсутствия с ящиком у Филиппа ничего не случится.

Наконец солдаты ушли и я…

…неразборчиво…

…наконец-то всё готово для выхода в горы. Проводник, которого я называю герр Шуго, сказал, что выходим завтра рано рано утром. Спешу написать перед дорогой всё до конца о том, как ко мне попал камень с рунами. До выхода осталось всего несколько часов


Ещё раз поглядев на Ключ, упаковал его в ранец. Это очень опасный артефакт. Если прочесть руны на камне в «неправильном месте», как объяснял мне покойный нойд, можно попасть за кромку бытия, туда, где некие сущности могут исполнить любое желание. А желания у людей разные и не всегда на пользу человечеству. Поэтому у меня есть поручение от такой вот сущности Ключ отнести в недоступное для людей место. Страж ведёт меня по этому пути. Сначала на Тибет. Потом в моей памяти всплыло упоминание о дворце Потала. Я долго бродил по этому грандиозному сооружению. И Страж опять подсказал мне, где искать дальнейший маршрут. На одной из стен во фресках можно разглядеть Ключ и карту, по которой теперь я и иду.

Буду подробно записывать дорогу. Вдруг придётся идти по ней вно…»

Дальше в тетради были вырваны листы.

— И что? — спросил Феликс.

— И всё. — ответила я.

— Как всегда. По закону жанра — на самом интересном месте. — сказала Лариска. Она, оказывается, вошла в комнату, пока мы читали отрывки и тоже слушала.

— Смею предположить, что в ящике был один из этих камней. — повторила я свою версию.

— Вполне допускаю. — кивнула Марго, — Но вряд ли только один камень.

— А что ещё?

— Не знаю. Но, мне кажется, что предметов там несколько.

Мы дружно пожали плечами.

— Тогда подведём итоги. — бодро потёрла руки Марго, — Что мы имеем? Во-первых: нам стало известно, что в ящике лежит, или лежал, некий камень с какими-то знаками.

— Или рунами. — подсказал Феликс.

— Или рунами. — согласилась Марго.

— Во-вторых: с нами на контакт вышли «Дети Единорога». — сказала я.

— И, в-третьих: Феликс получил по репе. — заключила Лариска.

— Вопрос — от кого? — спросила я, — Если это похитители ящика, то как-то мелковато для них — устраивать избиение на улице. Хотя — кто их знает, уродов.

Разговор был прерван появлением заморского гостя по фамилии Вакс.

— Это я ему звонила. — сказала дочь, — Он же сам просил звонить, если что.

— И что? — хором спросили мы с Марго.

— А то, что с Феликсом случилось.

— Мы бы и сами… — начала было Марго, но Вакс только рукой на неё махнул, после чего уселся за стол и потребовал подробностей. Мы честно поведали подробности, пока мы рассказывали, Вакс придвинул к себе Маргошкин рисунок с портретом предполагаемого злодея.

— И что вы собираетесь делать? — спросил он по окончании нашего рассказа.

Мы дружно пожали плечами.

— Вот именно.

— Полиция будет искать воров, а искать надо ящик. — сказала я, — Причём быстро. Его и его содержимое могли попытаться вывезти из России.

Вакс пристально посмотрел на меня.

— Я думал об этом. — сказал он.

— Вы присылали письмо. — вспомнила я, — Там было сказано, что в архиве не нашли данных о каком-то человеке. Кого бабушка пыталась разыскать? Гюберта?

— Не могу сказать точно. Покажите письмо.

Феликс принёс конверт.

— Возможно. — сказал Вакс, прочитав письмо, — Гюберт ведь было не настоящее имя. А настоящее имя было неизвестно.

— А в архивы КГБ она не обращалась? — спросила Марго.

— Не знаю. — сказала я, — Возможно, Гюберт был автором этих тетрадей. Или одним из авторов. Там в тетрадях записи разным почерком. Возможно, это разные люди. Возможно, тетради попали к ней во время войны.

— Вернёмся к нашим баранам. — напомнила Марго, — Кто избил Феликса и за что?

— По-моему — ясно. — сказал сам виновник торжества, — Я увидел возле дома типчика, которого встречал накануне кражи. Решил проследить.

— Возможно, он просто… как это по-русски? Следил. Разведывал. — сказал Вакс.

— Наводчик. — подсказала я, — Но тогда зачем ему опять светиться возле нашего дома?

— А может, он и не нашу хату выпасает? — предположила Лариска.

— Что? — переспросил Вакс.

— А чью? — хором переспросили мы.

— А мало ли у нас в доме «богатых буратин» живёт? — ответила дочка вопросом на вопрос, — Вон, в парадняке, с улицы все квартиры богатеи поскупали. И над магазином квартира. А когда я маленькая была, у нас тут какие разборки были! Помнишь, как всю семью перестреляли?

Дочка была права. Наш дом в 90-е попал в разряд престижных и квартиры в нём стали активно покупать «новые русские» всеми правдами и неправдами выпроваживая из коммуналок прежних жильцов. Нашу квартиру сия участь счастливо миновала, наверное, потому, что вход в неё был с бывшей чёрной лестницы, что существенно снижало её ценность в глазах новых хозяев жизни. Всё это я поведала Ваксу.

— Тогда вам лучше оставить это дело полицай. — сказал Вакс.

— А с ящиком что? — спросила Марго, — Если его действительно попытаются вывезти из страны? Если уже не вывезли?

— Я займусь этим сам. Мои люди уже действуют.


На следующий день к нам заявился знакомый оперативник Марго. Он внимательно выслушал наш рассказ, изучил портрет, нарисованный Маргошей со слов Феликса «и с чаем полторта сожрал».

— Не моя «земля». — сказал он наконец, — Ну да ладно. Попробую что-нибудь узнать. Пробью вашего наводчика, или кто он там.

После чего удалился.

***

«В деревне этих странных могикан-язычников мы отсиживались неделю. Приводили себя в порядок, отдыхали. Немцы в эти края не совались по каким-то своим причинам. На шестой, или седьмой день нас с Костей Гладковым вызвал к себе командир отряда.

— Я так понимаю, у вас было своё задание, а с нами вы постольку поскольку. — сходу взял он быка за рога, едва мы вошли в избу.

— Хотите обсудить с нами, как дальше действовать. — понял Костя, куда командир клонит.

— Отряд сильно потрепали. На какие-то серьёзные действия мы сейчас не способны. Не хватает людей, боеприпасов. Когда у вас очередной сеанс связи?

— Сегодня вечером. — сказала я, — Если нужно — мы попросим, чтобы вам прислали всё, что надо.

Мой ответ командира удовлетворил. Свою рацию отряд потерял и теперь был вынужден пользоваться нашей.

— Мы должны вернуться назад, чем бы нам это не грозило. — сказал Костя, — Нас забросили именно в тот район и командование ждёт от нас выполнения поставленных задач.

— Когда планируете выходить?

— Завтра, или послезавтра.

— Тогда наши пути расходятся. Мы попробуем связаться с местными отрядами, а там как Бог даст. Но постараемся тоже вернуться в свои места. Кто знает, может, свидимся ещё.


Через день наша группа покинула таинственный остров тем же путём, что и попала на него. На этот раз обратный путь был спокойным. Нас не тревожили ни немцы, ни полицаи. Как-то даже слишком спокойно и легко мы добрались назад, до прежнего места базирования отряда. Партизанский лагерь был разгромлен, и мы выбрали для стоянки место в нескольких километрах от прежней базы. На следующий день я отправилась в город. Предстояло выяснить, как там обстоят дела».

Вечером из больницы позвонила мама. Бабушке опять стало хуже.

Глава 8. Горе, как море

А мы и не заметили, как прошёл месяц. И наступил ноябрь, и город застыл на зыбкой грани между осенней слякотью и зимними сумерками. Дни превратились в серую неясную муть, изжелта-серое небо лежало на крышах домов. Это не полярная ночь, но что-то очень похожее на неё. Город словно придавило к земле, дома стали ниже и чёткие графические очертания словно размывались в сероватой мути, висящей в воздухе. В это время город становится чужим, отстранённым, словно поворачивается к тебе спиной. Но именно в такую мрачную пору когда-то, теперь кажется, что невероятно давно, судьба однажды послала мне Игоря…


Выйдя с работы, я вдруг поняла, что домой мне совершенно не хочется. И я пошла пешком через серый моросящий сумрак из Центра на свою Петроградскую. Я заходила в какие-то магазины, даже примеряла какие-то вещи, которые совершенно не собиралась покупать.

Переходя через Дворцовый мост, даже в темноте увидела, что вода в Неве прибыла. Сырой промозглый ветер налетал порывами, швыряя в лицо ледяную морось. Фонари окружали размытые ореолы. На Петроградской, как ни странно, ветра не было.


Родственники сидели на кухне. Несчастье лежало перед ними на столе, огромное, осязаемое, тяжёлое.

— Мама! — подскочила ко мне Лариска, — Ты только держись!

Младшая тихо заплакала.

— Что? — спросила я, понимая, что домой мне не хотелось неспроста.

— Бабушка умерла. — сказала Верка, — Позвонили из больницы.

— Когда?

— Сегодня. Час назад. Мама едет домой. Стас её встречать поехал.

***

Следующие три дня прошли как в тумане и в каких-то непрерывных перемещениях. Мы ездили в больницу на Костюшко, разговаривали в морге с вежливым человеком о похоронах. Вежливый человек давал нам какие-то бумажки. На которых было написано, что привезти из вещей. Бабушку он называл старинным словом «усопшая». И мы возили тяжёлую сумку с вещами через весь город. Потом выбирали гроб и определялись с кладбищем. Дедушка лежал на Волковом кладбище, он умер давно, раньше бабушки. И мы узнавали, нельзя ли подхоронить вдову к ранее умершему мужу. И надо было договариваться со словорубной мастерской, чтобы на плите дописали ещё одну фамилию. И даты жизни и смерти. Верка почему-то настаивала на кремации, упирая на то, что урну проще подхоранивать, чем гроб. А мне было всё равно. Заботы о похоронах как-то незаметно взял на себя Феликс. Он гениально со всеми обо всём договорился. И с отпеванием, и с крематорием, и гроб выбрал тоже он. Который почему-то назывался «скрипка»… Может, потому, что был похож на скрипичный футляр. Верка хотела, чтобы бабушкины награды несли на подушечках, но потом от этой идеи отказалась. Подушечки стоили дороговато. Но воинские почести, всё-таки заказали. И всё прошло очень достойно. Бабушка лежала в гробу с выражением спокойного достоинства на лице.

Поминки, как ни странно это звучит, получились весёлые. Мы, как сговорившись, вспоминали самые смешные истории из жизни. Пришли даже соседи, хотя мы никого не приглашали.


На следующий день после поминок, когда я готовила на кухне ужин — была моя очередь, туда заглянул Феликс.

— И всё-таки, я был прав.

— Насчёт чего?

— Следили на нашей квартирой.

— С чего ты взял?

— А я сейчас с работы возвращался, поднимаюсь по лестнице, а наверху на площадке кто-то разговаривает. Я так понял, их там двое было. И один сказал — «бабка померла».

— М-да? Он мог это совсем по другому поводу сказать. Феля, вот ты иногда слышишь звон, а откуда он…

— Да, только второй на это сказал: «это меняет дело».

— И что?

— Да они услышали, что я иду и замолчали. — смутился Феликс, — Пришлось срочно в квартиру забегать.


На следующий день нас навестил Вакс. Вежливо выразил свои соболезнования. Посетовал, что не смог прийти на похороны. Спросил, чем может помочь.

— Ящик бабушкин найти! — брякнула старшенькая, пока я собиралась что-то сказать.

— Да. Я понимаю. — кивнул Вакс.

— И ещё. Мы начали разбирать бабушкины бумаги. Там оказалась часть записей на немецком. Мы уже рассказывали. Феликс нашёл девушку, которая нам начала переводить, но сейчас она не может. И она не всё смогла перевести.

— Но основную идею записей мы поняли. — сказала я, — Автор этих записок привёз с собой некий артефакт. Предположительно — камень, на котором были нанесены какие-то знаки. Или руны. Возможно, этот камень был тем предметом, что хранился в ящике.

— Хорошо. — кивнул Вакс, — Я понял вас. Я постараюсь сделать перевод, хотя тоже плохо говорю по-русски.

— Вы очень хорошо говорите! — возразила дочь.

Через несколько дней Вакс принёс первые отрывки.

«Вступает в силу год 1940. На календаре 3 января. Мне не спится, и я решил записывать пришедшие в голову мысли. Когда-нибудь я смогу их перечитать и ещё раз осмыслить, что же произошло со мной и с Германией.


А что же произошло? Уже скоро шесть лет, как я противоборствую пришедшей к власти национал-социалистической партии. Когда я стал коммунистом, противостояние ещё не было так остро. Да и партийная работа была больше похожа на интересную игру. Как молод я тогда был, как молод! Тогда уже год у власти были Гитлер и его люди. Вся Германия сошла с ума. Тот позорный Версальский договор, по которому проигравшая войну страна оказалась всем должна и практически разграблена. И тут новый канцлер, который часто выступает на публике. В его речах часто проскакивает, что Родина не должна пройти через ещё один Вестфальский мир 1648 года, когда Германию разделили на три сотни мелких псевдогосударств. Надо объединяться и возвращать исконно германские земли. И люди, простые люди, пошли за канцлером. Но мне кажется, что с такими лозунгами моя родина становится агрессивной и истеричной.


Сейчас 1940 год. Три месяца уже идёт война. Всего за какой-то месяц была разгромлена Польша. Военные успехи воодушевили многих, но лучше от этого не стало. Страна испытывает трудности во многих отраслях промышленности. Очень слабое снабжение продовольствием. Очень много семей просто не могут себе позволить купить уголь или дрова для согрева жилища. Месяц назад я был в библиотеке. Там холодно и сыро. Библиотекарь, усталый старик в огромных очках, вышел ко мне закутанный в несколько пуховых платков поверх пальто и в перчатках. Книги, которые я взял для прочтения, пахнут плесенью. Когда я полез за мелочью для оплаты, он увидел продовольственные карточки. Мне пришлось отдать одну для получения крупы. Это невыносимо. На родине великого Шиллера его книги пахнут плесенью и библиотекарь голоден!


А люди настроены патриотично. Сегодня забежал к этому библиотекарю поговорить о книгах и о том что пишут в газетах. Так вот мне показан был томик «Майн Кампф». Тираж уже дошёл до пяти миллионов девятисот пятидесяти тысяч экземпляров. У каждого взрослого немца должна быть эта книга! У каждого! Куда катится этот мир?


За окном совсем тихо. Тихо и жутко холодно. Через маленькое пятнышко незамёрзшего стекла виден качающийся на ветру фонарь. Идёт снег. Скоро рассвет и мне надо будет идти на работу. Надо хоть немного поспать. Иначе есть вероятность того, что я упаду где нибудь и просто замёрзну…»

(перевод)
«…Снова бессонница

Уже февраль. Холодно. Вспомнились сегодня слова одной женщины. Не знаю, почему это врезалось мне в память. Наверное, из-за дикости самой ситуации.

В прошлом году, где-то в октябре или ноябре, Гиммлером была поставлена великая задача перед женщинами Третьего Рейха родить для родины как можно больше сыновей. Причём не взирая на узы брака и благородство крови. Я даже представить себе не мог, что это приведёт к тому, что от девочек стали отказываться. Церковные приюты принимают младенцев, но сейчас зима, уголь для всех общественных зданий не выдаётся и много детских смертей. И женщина, от которой я услышал эту новость, ничуть этому не удивляется и даже рада — меньше «бесполезных» детей. Дикость.


Ich weiß nicht, was soll es bedeuten

Dass ich so traurig bin;

Ein Märchen aus alten Zeiten,

Das kommt mir nicht aus dem Sinn

(стихи почему-то были без перевода)

Правда, в древности так было принято, убивать девочек или продавать их в рабство. Но времена Священной Римской Империи прошли почти триста лет назад. Мы возвращаемся ко Второму рейху? Или это шаг вперёд? Не думаю. Всё-таки уже двадцатый век, век просвещения и гуманизма…

О чем я говорю? Кто меня услышит?

За окном полная темень. По распоряжению бургомистра освещение в ночное время теперь прекращено. Пойду спать. Завтра у меня важная встреча и надо быть отдохнувшим и внимательным. Новое задание…»

А вот это уже похоже на дневники таинственного Гюберта! Он был коммунистом? Интересно. Если верить записям бабушки, то Гюберт был аристократом. Аристократ-коммунист. Товарищ фон-барон. А впрочем — среди большевистских вождей тоже немало дворян было. Ленин, например, тоже дворянином был. И Чичерин, нарком иностранных дел. Так что — всякое бывает в жизни, друг Горацио. Этот Гюберт, опять же, если верить бабушкиным записям, был близко (насколько?) знаком со Штрюмпфелем.

Я стала читать дальше. Здесь, как и в предыдущей тетради, записи были отрывочными и делались, видимо, с большими перерывами.

«Сегодня первое марта, вернее, уже второе, так как далеко за полночь. Снова бессонница. Но теперь она не от меланхолии. Она от возбуждения. Я получил новое задание. Очень важное задание. Отдавал мне его сам граф фон Мольтке. Мне, как аристократу вдвойне приятно, что на стороне коммунистов есть представители такого древнего аристократического рода. Масштаб этого человека меня поразил. Работает в Абвере, юристом в отделе международного права и в то же время ведёт работу в Сопротивлении. Ведь это опасно!!! Очень опасно бороться с системой и работать на неё.

Расскажу всё по порядку: Верхняя Силезия, поместье Крейзау. Именно там мне предстояло получить задание. Туда я прибыл заранее, соблюдая все инструкции по обнаружению слежки и прочего надзора, а именно — в одежде угольщика. Меня проводили в библиотеку, где я и встретил графа.

Мы проговорили около часа. Мне поручалось поступить на службу в ту организацию, которой, казалось, подчинялись все. Я стану гестаповцем. Граф поможет мне с внедрением в эту организацию, так как у него обширные связи в гестапо. Более конкретное задание будет озвучено позже, но из разговора стало понятно, что это сбор информации о работе отдела и некоего конкретного лица. Самое же интересное, что работа этого отдела засекречена. Известно лишь, что очень часто приглашаются для консультаций светила науки всей Европы, сотрудники получают командировки почти по всему миру, есть собственный лагерь подготовки сотрудников к оперативной работе и он никогда не пустует. Самое главное для меня — это не стать рядовым оперативником, которые могут не иметь никакого представления о целях отдела, а остаться в отделе на постоянной основе.

Граф порекомендовал мне возобновить занятия спортом, подтянуть свою физическую форму и через месяц быть готовым к началу операции по внедрению. Последнее время я действительно впал в меланхолию, смотря на то, что происходит вокруг, но теперь у меня есть цель…


…Снова пишу ночью по устоявшейся традиции. Прошёл месяц. На календаре 2 мая. Утренние газеты пишут, что в Бельгии и Нидерландах жители приветствуют немецкие войска. Война идёт уже почти год. Третий Рейх расширяется. Тем временем в Берлине, да и по всей Германии, объявлен сбор оловянных, медных и из других металлов изделий для нашей оборонной промышленности. Всё для армии! Даже колокола с церквей снимают.

По улицам маршируют юноши 17 лет. Недавно вступил в силу указ от 1936 года о создании Гитлерюгенд. Все юноши обязываются проходить начальное военное обучение. Всё для армии!

Как на это безумие смотрит весь остальной мир, — неизвестно. Все газеты подвержены жёсткой цензуре, а передачи иностранных радиостанций давно под запретом. Совсем недавно семейную пару, которая жила на первом этаже, посреди дня забрали в гестапо за то, что слушали радио. По доносу соседей!

Завтра я еду на границу с Францией. Там уже некоторое время сосредоточены немецкие и французские войска. Именно там мне предстоит начать своё новое задание…»

Интересно, а этот Гюберт не боялся, что его дневник попадёт не в те руки? Или он его надёжно прятал? Судя по всему — да, прятал надёжно. И не боялся. Значит, этот Гюберт был кем-то вроде Штирлица. Штирлиц тоже, если верить кино и книге — работал в гестапо. А у киношно-книжного Штирлица были прототипы. Хм. Восемнадцатое мгновение весны. Так. Что там у бабушки в мемуарах про этого Гюберта? Он, кажется, говорил, что со Штрюмпфелем впервые встретился во Франции. Итак, ящик. Ящик сначала хранился у какого-то «неправильного немца», который вывез его из России, потом как-то попал к Штрюмпфелю. А потом к бабушке. Бабушка так и не успела дорассказать — как именно. Но — в конце войны. Гюберта, возможно, уже не было в живых к этому времени. Штрюмпфелю был очень нужен камень.

«Вот и фронт. Странный фронт. Франция объявила войну Германии ещё в сентябре 1939 года. И до сих пор — войска стоят на границе. Вокруг протекает мирная жизнь, как будто нет никаких военных частей в округе. Бюргеры всё так же заседают в пивных, детишки бегают по улицам, ходят в школу. Одно отличие — здесь нет той истерии, которая в Берлине повсеместно. И это радует с одной стороны. С другой — чувствуется, что рано или поздно армии схлестнутся в сражениях. Говорят, что французы возвели много укреплений, которые помешают продвижению наших войск. Как все будет выглядеть в реальности — неизвестно. В боях в Норвегии солдаты вермахта показали себя умелыми воинами.

Вообще и война и предшествующие войне события не укладываются в голове.

Во-первых:

Между Германией и Францией существует Пакт Боннэ-Риббентропа, это договор о не нападении, подписанный 6 декабря 1938 года

Во-вторых:

Такие Пакты о не нападении подписаны Гитлером в разное время с Польшей (пакт Пилсудского — Гитлера, 1934 год), с Эстонией (пакт Сельтера-Риббентропа, июнь 1939 года), с Латвией (пакт Мунтерса-Риббентропа, июнь 1939 года), с Литвой ещё в марте 1939 года (я забыл кем был подписан договор от Литвы, увы), с СССР (пакт Молотова — Риббентропа, август 1939 года), с Италией (март 1939 года), Германия заключила подобные пакты с Румынией, Венгрией, Болгарией в 1936 году. Есть договор с Великобританией. Практически вся Европа была союзниками Германии. Как получилось так, что мы теперь воюем? Объявлена война Польше, Германии объявлена война Великобританией, Францией, Словакией и т. д. Мы воюем в Норвегии, Дании, Нидерландах, Люксембурге…


Чувствуется, что вермахт скоро войдёт на территорию Франции. К этому всё готовится ускоренными темпами. Боеприпасы, вооружения — промышленность работает для армии. Франция — серьёзный противник. Люди идут под ружьё — всё для армии. Женщины рожают детей — всё для армии.


Мир сошёл с ума. Не так давно отгрохотала Первая мировая война. И вот — снова. Я понимаю, что на тех условиях, которые навязали Германии, по-другому и быть не может. Ещё 28 июня 1919 года, когда был подписан позорный мирный договор в Версале, один из маршалов Франции Фош сказал:

«Это не мир, это перемирие лет на двадцать.»

Так оно и получилось. Ровно двадцать лет…»

«…Вечереет. Выпало несколько минут свободных, мы устроились в кафе на одной из улочек Парижа, и я решил немного написать в дневник.


Напишу пару строк о прошедшем месяце. Вернее, времени прошло чуть больше. Наступление Вермахта началось 10 мая. Была применена оправдавшая себя ещё в Первой мировой войне тактика молниеносной войны. Блицкриг длился всего сорок четыре дня. Как пишут газеты — это триумф германской армии. Сейчас уже можно об этом говорить, план Рот себя полностью оправдал. Линию Мажино наша армия просто обошла со стороны Бельгии и уже в третьей декаде мая наша часть вышла к проливу Ла-Манш. Именно там я смог встретиться с одним из офицеров гестапо Карлом Отто Штрюмпфелем. Мне нужно было передать ему послание, что и было сделано. Я знал, что это рекомендательное письмо от моего «покровителя». Штрюмпфель бегло прочёл его, почему-то внимательно понюхал и осмотрел конверт. Ничего не сказав, только козырнув, он вскочил в «Опель» и уехал, оставив меня в недоумении. Встреча была настолько мимолётной, что я даже не успел представиться. Лишь через несколько недель я узнал, что в мою часть пришел запрос на личное дело. Началась моя проверка, разговор с представителем гестапо по совершенно незначительному поводу. На этой беседе мне пришлось рассказать о себе почти всё, начиная с рождения.


Тем временем военные действия продолжались. 23 мая мы уже были возле Кале, но внезапно наступление на этом направлении было приостановлено. Я не знаю причины этого, а слухи переписывать нет смысла. Лишь 10 июня, после перегруппировки, нас снова бросили в бой. И вот я в Париже!!! Никогда не был в этом легендарном городе. Поражает обилие красивых зданий. Не смотря на то, что боевые действия закончились буквально недавно, на улицах полно людей. Многие из них одеты нарядно и даже преподносили некоторым солдатам цветы! Невероятно! Мы для французов оккупанты, а они нас встречают цветами… Куда катится мир?!


Заканчиваю. Была команда на сбор и построение. Видимо, командование нашло здание, где мы сможем передохнуть. Пробегавший мимо унтер-офицер сказал мне, что после расквартирования мне надо подойти к командиру части. Скорее всего, проверка прошла удачно и меня скоро переведут в другое подчинение…»

А вот и Штрюмпфель объявился.

***

На следующий день к нам пришёл давешний визитёр — знакомый опер Марго. Нарыть ему удалось немного. Тех, кто избил Феликса, найти тоже так и не удалось. Лариска не скрывала своего разочарования.

— Это только в кино они такие супермены. — ворчала старшенькая, вымывая после ушедшего гостя чашку. Марго тоже была обескуражена. А я задумалась. Вернее — эти мысли терзали меня уже давно, но только сейчас оформились и стали, так сказать, вполне осознанными.

1. Бабушка заболела сразу же после кражи. Ей делалось то лучше, то хуже, а потом она и вовсе умерла. А что если кража и смерть бабушки как-то связаны? Если за столько лет пребывания ящика в доме у бабули установилась некая связь с этими предметами? Мистика какая-то! Хотя — за последнее время уже столько всякого мистического насмотрелась и начиталась, что, почему бы и нет? Если там действительно лежал тот камень, про который было написано у этого «Неправильного Немца», то…

2. А кто был этот «Неправильный немец» и был ли он знаком с Гюбертом и бабушкой? Ведь его тетрадки как-то попали к ней. Как?

3. Вакс. И «Дети Единорога». Вакс, придя к нам в дом, назвал девичью фамилию бабушки — Томилина. Но в замужестве бабушка была Соболева!

Из раздумий меня вывел Феликс, громко поинтересовавшийся, о чём я думаю. Я честно рассказала.

— Насчёт связи с предметами — вполне может быть! У моей мамы такое было! А насчёт немцев — какое это имеет значение?

— Не знаю. Но Штрюмпфель знал того «Неправильного немца». Он писал, что Штрюмпфель его допрашивал.

— Точно!

— Что? — я аж подскочила.

— Помнишь письмо, которое эти «Дети Единорога» прислали бабушке?

— Ну.

— А если бабушка пыталась найти не Гюберта, а…

— Надо у Вакса спросить. Только зачем? Хотя… подожди. Вакс сказал, что в той экспедиции был его двоюродный дед. Который потом того. Свихнулся. И у «Неправильного немца» это есть. Вот и узнаем, кто это был.

— А зачем?

— Не знаю, но мне кажется, что нам это может помочь.

Глава 9. Вакс и другие

«На следующий день я пошла в город. Уже с первого взгляда стало ясно, насколько там всё изменилось не в лучшую сторону. На въезде у шлагбаума образовался затор из военных машин и подвод. Гражданских проверяли особенно тщательно перетряхивали мешки и котомки. Особо подозрительных отводили в сторону и обыскивали, раздевая чуть ли не до белья. И полицаи, дежурившие на въезде, были незнакомые. Говорили они по-украински, но с каким-то незнакомым выговором. На фуражках у них были кокарды с трезубцами. Потом мы узнали, что это были бандеровцы из Западной Украины.

Явка оказалась разгромлена. Дом стоял заколоченным. Где и как искать Гюберта, если он ещё оставался в городе, я понятия не имела, но и возвращаться ни с чем я тоже не могла. По легенде я пришла в город на рынок. Вот на местную «толкучку» я и отправилась. Слухи на базаре бродили самые разные и один другого мрачнее. В основном обсуждали присланных с Украины полицаев, отличавшихся особенно лютым нравом. В этом и заключался дьявольский план немцев — поссорить восточнославянские народы, навечно сделав их врагами. Русские украинцы и белорусы, три части одного народа, должны были сами убивать друг друга. Я сначала стояла со своим мешком, потом бродила между рядов и слушала, одновременно пытаясь что-нибудь придумать. Гюберту надо было как-то дать знать, что я ищу с ним встречи. Но как? Где его искать, я не знала. Ночевать я напросилась к какой-то старухе — в городе действовал комендантский час, и оставаться на улице было опасно. На следующий день я снова отправилась на рынок, а потом отправилась к вокзалу. Там скопилось много немцев. И неподалёку от него на улице случайно наткнулась на Гюберта. Подходить к нему было опасно — вокруг было слишком много глаз и ушей, но он сумел подать мне знак следовать за ним. Мы выбрались в какой-то глухой переулок, тесно зажатый высокими и глухими заборами, и там уже смогли побеседовать. Гюберт поведал, что вся подпольная сеть в городке разгромлена, что нашу связную тоже арестовали и после нескольких дней пыток расстреляли. Что Штрюмпфель по-прежнему в городе и что он продолжает подозревать Гюберта и однажды опять вызвал его в свой кабинет, где ему сделали укол страшной «сывороткой правды», но, видимо, ничего интересного Гюберт им не сказал и Штрюмпфель оставил его в покое. Сейчас Штрюмпфель продолжает свои эксперименты с «уколами правды», своё адское зелье он испытал на нескольких захваченных подпольщиках, но, видимо, полученные результаты его не удовлетворили. Я спросила, какие привычки есть у этого Штрюмпфеля и Гюберт ответил, что тот любит Вагнера и прогуливаться рано утром вокруг дома, где он живёт. Но выкрасть его будет затруднительно».

Вакс приехал ближе к вечеру. Новости у него были более утешительные, чем у знакомого Маргошкиного опера. Ящик пока не пытались вывезти из страны, а это главное. Я спросила его о «Неправильном Немце».

— Его фамилия была Лаубе. Феликс Лаубе.

Опять Феликс! Это имя по жизни меня если не преследует, то так, или иначе присутствует. Бабушка, помню, благоговела перед Дзержинским, и его портрет постоянно висел в её комнате. После развала Союза и крушения советской власти портрет она убрала. Почему? Вроде, бабуля никогда своим принципам не изменяла. Однако отвлекаюсь. Про это имя и всё, что с ним связано, я как-нибудь потом расскажу.

— А что было потом с этим Лаубе? — спросила я.

— Не знаю. — покачал головой Вакс, — Его следы затерялись во время войны.

— А как его тетрадки попали к бабушке? Через Гюберта?

— Возможно. Они могли попасть сначала к Штрюмпфелю, а потом к вашей бабушке. Точно не берусь сказать.

Потом я рассказала о бабушке и о своих предположениях, о связи с таинственными предметами из ящика. Вакс выслушал очень внимательно, покивал задумчиво и печально.

— Вы правы, фрау. Эти предметы могут оказывать влияние на тех, кто долго держит их у себя. И ещё. Эти предметы… они… как это по-русски… у них своя особая…

— Аура. Или энергетика. — подсказал Стас.

— О! Я! Аура. Они… как это… чувствуют… своего владельца…

— Хотите сказать, что если попытаться завладеть этими вещами неправедным путём, то вора не ждёт ничего хорошего? — уточнил Стас.

— Я. — кивнул Вакс, — И ещё. Мои люди проследили за вашей квартирой. За вами действительно была слежка. Ваша полиция иногда не видит очевидных вещей. Больше вас не побеспокоят.

С этими словами Вакс откланялся.

— А нам-то что делать? — спросила я.

— Ждать. Немного терпения.

***

«Запись будет короткой. Времени совершенно нет.

Я получил назначение о переводе в новую часть. Вернее это заведение можно назвать тренировочным лагерем. Тренировки, учёба, тренировки. Вот уже скоро месяц, как я здесь. Тренировки и днём и ночью. Подготовка самая разнообразная. Как военная, так и научная и даже подготовка быть шпионом!

Очень большой отсев курсантов. Отчисления каждую неделю. Из ста самых разных людей формируют различные команды по разным направлениям. Тех, кто по каким-либо характеристикам не подходят — не знаю, куда они исчезают, скорее всего на фронт.

Кстати — даже нет времени узнать, где мы теперь воюем, с кем? Оккупировали уже Великобританию или ещё нет? Все таки Ла-Манш — серьёзная преграда.

Снова меня проверяли люди гестапо. И снова очень тщательно. Втравил же меня мой «покровитель» в историю. Я теперь помню всю свою биографию от рождения и до настоящего момента как молитву. Готовы ответы на любые вопросы. Даже не на заданные. Шучу…

Засыпаю. Нагрузки всё-таки огромные…»


…Сегодня выдалась бессонная ночь. Где-то около полуночи прозвучали сирены воздушной тревоги. В срочном порядке мы были рассредоточены по укрытиям, которых хватает в тренировочном лагере. Четыре часа длился налёт бомбардировщиков. Вокруг работали зенитные орудия. Бомбили где-то совсем недалеко. Зарево было всю ночь.


У нас полная информационная изоляция. Для всех явилось полной неожиданностью, что бомбим не только мы, но и нас. У войны свои законы. Вот только, чьи это бомбардировщики? Да и не мешало бы знать, какие события в мире. Надо будет задать вопрос на занятиях, кому-либо из курирующих нас офицеров.

После налёта нас продержали в укрытиях ещё около часа и лишь под утро мы оказались в кроватях. Подъём как обычно, в 6:00. Засыпаю…


…Наконец-то у меня появилась возможность получать информацию о событиях в мире. Оказывается, у меня даже здесь, в тренировочном лагере, есть какой-то дальний родственник. Он служит здесь в обслуживающем персонале — привозит продукты для нашей столовой. Когда я получал паёк для всей группы, которая завтра будет находиться на тренировочном марше, лицом к лицу столкнулся с Робертом. От него через какое-то время я и стал получать газеты и слухи из Берлина.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 518