Бесплатный фрагмент - Я в Крым

Крым поэтичный

Глава первая: Тьма, луна, цикады

Да уж. Спустя два лета, за которые я посетил Байдарскую долину и славный Пятигорск, наконец, искупаюсь в море! Как осуществилась заронённая однажды мысль когда-нибудь пожить в горной местности, так и сейчас я еду навстречу своей давней мечте — пожить на Южном берегу Крыма.

Под градом приятных воспоминаний я перестал заставлять себя вновь уснуть, открыл глаза и увидел волшебный лик царицы звёзд. Это стало доброй традицией — сопровождать меня в день приезда: на Тарханкут, в Заозёрное, что под Евпаторией, в Судак. Правда самый впечатляющий и волнительный эпизод с луной был даже не в Крыму, не в России — на Кипре. В Айя-Напу я тогда приехал часа в два ночи. Вышел из автобуса и…

Таинственная тёплая ночь, пустынная улица, стрёкот цикад. Чуть ниже — отель «Марина», слева непонятный из-за темноты пейзаж и приветливое море впереди, радостное от моего приезда. Зрелище было грандиозное, одно из самых главных в той поездке.

Словно дельфин у борта корабля — луна неотступно бежит за поездом, светит из-за деревьев.

Волнительно.

Я всё время придумываю знаки от судьбы, желая подтвердить правильность жизненного пути. А во время путешествия в Крым — ищу знаки его расположенности ко мне: будь то весёлое знакомство, приветливый продавец, удачное стечение обстоятельств, удачное стечение факторов для создания видеоряда или компоновки фотокадра.

Вот и сейчас своё внезапное полуночное пробуждение я связал с магией Крыма. По моим прикидкам, Крымский мост должен появиться на пути часа в четыре утра. Но нет — вот он! Уже! Простые изящные линии, ведущие к счастью.

«Добро пожаловать!» — подмигнул мне Крым с рекламного щита.

Глава вторая: Дух захватывает!

Дежавю, как говорят японцы.

При каких обстоятельствах я шёл по этому радиусу, и даже обедал вон в той столовке в прошлый свой приезд в Севастополь, как-то позабылось. Наверное, не мог вспомнить оттого, что отвлекал шум, производимый моей сумкой — казалось, она вовсе без колёс. То, что её всё время тянуло завалиться набок, усиливало это впечатление. Чтобы не позориться, пришлось нести в руках это недоразумение, благо оно небольшое.

«Курорт!» — подумал я, ощутив, как по спине вскоре потекли струйки пота.

Затем стал капать себе на мозг из-за выбора района жилья. Конечно, тут не бразильские фавелы, как пугали в отзывах, но дорога на сопку такая неухоженная, заросшая, размытая. В общем, я капал себе на мозг, и пот капал с меня.

Когда избавился от ноши, заселившись, переодевшись — о, да! А когда ещё и побрился, вот тут-то меня и осенила радостная мысль — «Путешествие началось!». Это значит, душевное равновесие выправилось. Вроде как бросил якорь в бушующее море эмоций.

«Сейчас схожу на автовокзал — куплю билеты до Ласпи, до Мисхора, позавтракаю где-нибудь и махну на Инкерман».

Какие названия — дух захватывает!

Кстати, сегодня я видел уже скалы Инкермана, когда подъезжал к Севастополю. Тогда внутри меня всё замерло, как если бы попал в сказку. Поезд сначала катил по крымским предгорьям: долины, луга, горы небесного колера вдалеке. Едет не спеша, давая рассмотреть этот чудный мир, да ещё сквозь отражение лица прелестной попутчицы.

Вскоре скалы подошли очень близко к железным путям, а потом поезд и вовсе нырнёт в тоннель. Акварельные долины сменились горными лесами. Утренний туман делал эту картину загадочной. Я смотрел на всё глазами мальчишки, глядящего в витрину магазина — как игрушечный паровоз бойко семенит своими колёсиками по бутафорским утёсам.

Хотелось остановить поезд сейчас же! Выйти с камерой наперевес и запечатлевать эту красоту. Глядя на пар, стремящийся к небесам, чувствуешь, что и сам готов оторваться от земли.

Сейчас я еду в обратном направлении. И не на поезде, а на электричке. За окном Ахтиарская бухта: корабли, корабли, корабли. Прямо по курсу Монастырская скала с Надвратной башней на вершине.

Тумана уже не было, конечно, но туман времени — исторический туман продолжает нависать над этими легендарными местами. Не знаешь, в какую сторону повернёт он твои мысли, какую перспективу нарисует: услышишь ли тетиву скифского лука, увидишь ли блеск турецкого ятагана, содрогнёшься ли от взрывов Великой Отечественной…

Станция 1529 км, короткая платформа. Пришлось воровато спрыгнуть на щебень с двухметровой высоты, иначе уеду в Бахчисарай. Там тоже хорошо, но мне туда не надо.

— Надо было слушать объявления, раззява, — пожурил я себя.

Ну ладно. Кости ведь себе не сломал — аккуратно спрыгнул. Но сломалось почему-то настроение. Почему и в какой момент — не знаю. Перегорел, что называется. А может из-за бессонной ночи? Когда подходил к Инкерманскому карьеру, то мне вдруг стало скучно. От этой промышленной застройки, от пыльной грунтовки, от полуденного солнца и пронизывающего ветра.

— М-да… — протянул я, остановившись на развилке.

Мне казалось, сам себя обманул: «Лучше бы на Фиолент съездил, на море».

Приготовившись, однако, к съёмкам, отпив кваса, я отмёл уныние — на Фиоленте я уже был! — и стал подниматься к руинам крепости.

Дорога проходила рядом с обрывом, и при желании можно было пощекотать себе нервы, встав на самый край: «Закачаешься».

Крепостные башни стояли посреди степного моря; ветер многочисленными дланями приминал траву. Прям передачу «Клуб путешественников» смотришь. Осталось добавить комментарий Юрия Сенкевича, про баталии у стен твердыни.

Походя средь руин, я потихоньку начал проникаться этим местом.

Тут были не только остатки средневековой крепости, но и пещерный город, каких в Крыму несколько. Сложилось такое впечатление, что прогуливался внутри окаменевшего скелета динозавра, между рёбер которого открывались лучезарные виды на соседнюю гору и долину реки Чёрная.

Соседняя гора, кстати, тоже подверглась влиянию человека и была похожа на торт, но не аппетитный. Там также добывали белоснежный инкерманский камень — большой ломоть отрезали.

На дне белого карьера лазурное озеро. На террасах живописно смотрелись зелёные островки с кустарником и деревьями. Это выигрышное цветовое сочетание, однако, не соблазнило меня искупаться. Антураж был так себе, и моя мнительность возобладала. Поглядев на другие резервуары, цветущие, бурого цвета, я совсем успокоился — в море накупаюсь ещё. Да и не хотелось оставлять вещи без присмотра.

Ещё один объект показался, ради которого приезжают сюда поглазеть — высоченный, с семиэтажный дом, тоннель в скале. Не знаю, зачем его таким сделали, но выглядит впечатляюще. Как в древности храмы или дворцы строили огромной высоты, именно что впечатлить. Фактура стен со следами пилы даёт волю фантазии: можешь придумать себе, что это якобы остатки фресок, когда-то украшавших проход, или же следы деятельности инопланетных цивилизаций. Акации, покачивающиеся по обе стороны от него, такие непривычные моему глазу, дополняли картину южного странствия.

Пройдя в сторону железной дороги, можно увидеть со стороны пещерный город. С сыром это вряд ли можно сравнить, разве что если смотреть на скалу издалека.

Да! В этих местах, в том числе, становилось христианство, распространившееся позже на нашу цивилизацию и дополнившее культурный код.

Пытаясь бороться со светом веры, Рим изгонял проповедников и последователей их как можно дальше. Но лишь способствовал его распространению. И на берегах Тавриды продолжил звучать голос святого Климента.

«Вот и купола сверкают».

На территорию монастыря я попал оригинально для туриста — через калитку со стороны железной дороги. Поставил свечки в храме, за здравие, за упокой. Перекусил в монастырской трапезной. И вот, я уже будто бы прошёл сквозь ещё один временной портал:

Для тех, кто властью наделён

Уродующих себя грехами,

Опасен был этот человек,

Владеющий умами.

И чтоб не сеял сей смутьян

Зёрна своей крамолы,

Был выслан он за моря

И заключён в оковы.

А всё равно святой Климент

Не был телом и духом сломлен,

Во главе многих бесед

Стояло Божье слово.

Народ должен быть разделён,

Чтобы без затруднений править,

Кто противоположными мыслями наделён,

Того надобно сломать, а лучше — обезглавить.

Прежде чем покидать эти места, надобно было освежить в памяти расписание поездов. А ведь оно сегодня выходного дня, поэтому ожидать электричку мне пришлось два часа! За это время можно было посетить винный завод Инкерман! Если бы я знал, если бы хотел…

«Надо срочно покупать местную симку!»

Да, без интернета современному туристу никуда. Вот и пришлось мне просиживать впустую, поджариваясь на южном солнышке. Сам себя наказал.

По возвращении я осовременился. Вдобавок приобрёл ещё селфи-палку — с ней снимать удобнее, и прошвырнулся по вечернему Севастополю: ходил, смотрел, как люди живут.

Из-за белых зданий, голубого неба, искрящегося моря кажется, что город пребывает в предпраздничном настроении.

«Здорово!»

Узнать, как люди живут, довелось и у хозяйки квартиры. По случаю выходного дня, начала летнего сезона, да и просто отвлечься, был устроен «сабантуй», на который и меня пригласили. Так и отведал хозяйской настойки и шашлыков, о которых «наслышан» был ещё во время нашей переписки.

«Душевно!»

Глава третья: 361°

Разошлись часов в двенадцать. Спал я как убитый: будильник трезвонил трижды — без толку. А у меня ведь билеты до Ласпи куплены. Когда продрал глаза, до отъезда оставалось достаточно времени, чтобы успеть. Для этого нужно было впопыхах собраться и бежать на автовокзал, благо он недалеко.

«Не хочу впопыхах. Тем более воды надо купить с собой…» — осадил я первый порыв.

С удовольствием полежал в постели ещё, с приятными мыслями о дне грядущем. Сварганил себе кашу овсяную, чай с пирогом, посидел на веранде с видом на утренний Севастополь. Вспомнил свой прошлый весенний приезд сюда — сколько было впечатлений — целое мозаичное панно! В общем, благодать! И предвкушение нового путешествия добавляет львиную долю позитива к настроению.

Его даже не испортил облом, ожидающий меня в кассах, — билетов нет.

В мыслях закрутились варианты — куда ещё можно съездить: Херсонес, Фиолент, Балаклава. Но Ласпи манила сильнее — там-то я не бывал.

Я встал напротив мужика с табличкой «Такси», которого приметил ещё до облома — никак предчувствие говорило во мне? Поймал его взгляд:

— Сколько до Ласпи?

В лобовом стекле автомобиля обзор намного лучше: предгорья, перевал, крытая дорога, с которой открывался вид на весь амфитеатр Ласпинской бухты. И море…

Разрисованная дураками остановка «Ласпи». С правой стороны от неё отходит тропа. Над ней низко склоняются ветки деревьев, от чего она выглядит нефаворитно; есть рядом и другие, более, так сказать, хоженые. Бывалые блогеры, однако, посоветовали идти по правой стороне, и я внял им.

Сначала был не слишком живописный лес — у меня даже было желание убрать камеру в сумку, чтобы пошустрее взбираться в гору. Потом деревья расступились и показали горы Деликли-Бурун, Кучук-Текне-Бель. Но как смотрелось море в лиственном просвете — завораживает.

Лес, жилистая от корней тропа. Не скажу, что пот ручьём течёт, но хочется уже отдохнуть, отдышаться, а ноги сами несут вперёд, как на автомате — видимо мне нравился взятый ритм. Видимо я уже обворожён.

Выхожу из леса на каменную площадку и начинаю бессистемно снимать на камеру, потому как глаза разбегаются. Так захватила открывшаяся картина!

Утёс, на котором я стою, навис высоко-высоко над лесным массивом. Он походил на нос корабля, несущегося по морю, навстречу облаку, окутавшему соседнюю твердыню Куш-Кая.

Стоит набежать двум-трём сильным волнам, и мой «корабль» содрогнётся, ударившись о стену Деликли-Бурун! Эта стена увешена гирляндой кустарников и сосен, растущих на мизерных уступах. Может быть, я успею зацепиться за неё и спастись? Такая уж фантазия.

С двух сторон меня окружает пропасть, за спиной высятся зубцы Кучук-Текне-Бель, которые вот-вот скроются в дымке.

«Здесь можно снимать панорамы на всё триста шестьдесят градусов».

А как же здесь здорово ночью, когда твоих волос касается межзвёздный ветер! Лунная дорожка покажется музыкальным инструментом, и твоё сердце наполняется щемящими мелодиями. Открывается ещё одно измерение.

«Железная дорога» приводит меня на ещё одну площадку. Она обширна, камениста; можно сказать — лунный пейзаж. И свет луны, как мне представляется, навевал бы мысли о булгаковщине.

Как я потом выяснил, «виа феррата», то есть железная дорога — это альпинистский термин, обозначающий участок скалы, оборудованный вспомогательными металлическими конструкциями. А вовсе не название древней римской дороги.

Металлические скобы, вбитые в скалы, действительно стали попадаться на пути. И даже страховочный строп кое-где протянут.

Ох, какие виды! Ну кто не воображает себя на вершине горы, усеянной цветами?! По-моему, это каноническое представление о горах! Или какое-нибудь дерево, в данном случае — сосна, стоящая в одиночестве.

Над морем сейчас тучи; извилистая стена дождя. Глаз радуется множеству оттенков синего. Над горами слева тоже тучи, а мой путь по хребту освещён солнцем. От этого контраста очень выигрышно смотрится впереди пик Ильяс-Кая на фоне хмурого неба. В такие моменты я и вспоминаю о покровительстве Крыма: «Друг мой…»

Тропа узка настолько, что ради безопасности я убрал камеру в сумку, чтобы в случае чего были свободны обе руки. Не скажу, что прям сложный участок, но если уж угораздило ошибиться… Слева покатый склон: можно ещё притормозить, зацепиться за что. А вот справа обрыв, этажей, эдак, тридцать.

По большей части обрыв скрыт камнями, но есть места, где можно подползти на брюхе к краю и вытянуть селфи-палку вперёд — поснимать бездну. За телефон аж страшно.

А там, внизу, всё такое маленькое: дома, машины, люди, взбирающиеся на скалы у дороги. Наверняка кто-то гуляет и по каменному хаосу, раскинувшемуся прямо под Ильяс-Кая. Я ещё подумал, что золотистый оттенок на скале — это относительно свежий скол.

Вспомнилось, как в прошлом году ездил на Кавказ и видел я там огромнейшие, до небес, стены подобного цвета. Ещё и в лучах вечернего солнца. Вот тогда-то и пришло ко мне ощущение вечности. Вот тогда-то и послышался звук мироздания — «Ом-м-м».

Но это тогда. А сейчас всё проходит динамично: впечатлений хватает.

Вот я прошёлся поверху «крепостной стены-скалы» и оказался у «крепостной башни» Ильяс-Кая. Под ней мне пришлось удвоить внимание: тропа взяла вниз, по крутому склону с каменными осыпями. Не хотелось бы применять экспресс-спуск с экстренным торможением пятой точкой.

Каменный «бутон» храма Солнца был как на ладони. Однако спустившись в лес, ориентироваться во множестве троп было сложновато.

По сравнению с тем, что я видел сегодня, скалы, расположенные по периметру, вокруг центрального валуна меня уже не впечатляли. Теперь хотелось просто поставить точку, взобравшись на главную здешнюю вершину.

И вот я на ней, у поклонного креста. Эмоций не осталось. Но я знаю, что этот момент мне запомнится, несмотря на возню туристов, альпинистов, несмотря на многолюдность, в общем. И я точно знаю, что мне захочется сюда вернуться. Чтобы сквозь множество голосов послушать шёпот ветра, чтобы почувствовать тепло этого мира. Чтобы посидеть с другом, а может быть и любимой, под тем деревом и поговорить о сокровенном.

Да, на финишном склоне растут два отдельных дерева. Будь я киношником и мне нужно снять какую-нибудь сакральную сцену, то в кадре был бы окружающий пейзаж, с этими деревьями. А если фоном послужит лунная дорожка, то вообще — отпад!

Вид отсюда на все 360 градусов; даже на 361. Где-то я слышал такое, что якобы в восточной традиции 1000 означает самое большое число, а вот если к нему добавить единицу, то получается божественное бесконечное.

Это душевное измерение начиналось для меня там, где-то на востоке, за горой Челеби-Яурн-Бели: будто глянул на себя со стороны, когда два года назад ходил по древней римской военной дороге.

Согревшись воспоминаниями, я стал спускаться с Ильяс-Кая, поглядывая на храм солнца. Свысока он смотрится намного выигрышней — застыл миг, будто метеорит ударил в скалу, и она разошлась по всем сторонам.

Иду к трассе по северной тропе. Многолюдно. Вскоре я осознал, как мне повезло утром с выбором дороги: северная хоть и была удобна для ходьбы, но ничего интересного на ней не встречалось. Вот почему такой ажиотаж у туристов, когда они подходят к «храму» и вершине Ильяс-Кая: это первые впечатляющие объекты на пути.

Ну а вишенкой на торте стало долгое ожидание маршрутки домой: ни в одном далёком путешествии в Крыму без этого, по-моему, не обходится. У меня даже сложился фантастический образ остановки, зависшей в космическом пространстве, где-то между двумя планетами: «Автобус уже в пути. А ты пока задумайся над своим житьём-бытьём. Или хотя бы проанализируй день сегодняшний».

Лёжа в постели, я как обычно обдумывал прошедший день и таким образом путешествовал, проживал заново. Да ещё с фантазиями.

Мысленно я был ещё в беседке: слушал город, думал, как далеко я от своего дома, представлял, как сейчас там. Потом вспомнил, как в Севастополе часто слышал сирену скорой помощи:

— Чего так часто скорая едет? Из-за СВО?

— Да нет, — ответила Ирина. — Так оно обычно. Здесь больница недалеко.

Скорая едет в пробке,

Застыл ком в глотке.

Такое сочинилось невесёлое двустишье.

Силой мысли я переношусь к стене Ильяс-Кая — каково находиться там прямо сейчас? Ландшафт призрачен из-за лунного света. Так отчётливы тени на скалах — картина маслом; кажется что луна совсем близко. А как торжественно блистают морские волны — пойдёшь по этой лунной дорожке, и откроется тебе тайна мироздания…

Так уютно думать об этом, лёжа в постели, и как волнительно было наблюдать всё это воочию, хоть и поёживаясь от ночной прохлады. Мне спокойно делается, когда смотрю на этот симбиоз моря и космоса.

Стою я в центре мирозданья,

Ильяс-Кая удерживает небосвод,

Сбываются мои сокровенные мечтанья,

Звёзды кружат надо мною хоровод.

Распят я этой красотою,

Призрачными горами, что у моря,

Крик эхом множится над скалою,

Крик человека, забывшего невзгоды.

Пусть всех, кто испытывает сейчас горе,

Коснётся успокаивающая длань,

Пусть все слова, под кои моё сердце бьётся,

Произнесут и их уста.

Пусть возвращается домой каждый воин,

С такой надеждой его ждёт семья,

И засверкает ярко море,

Под морем я подразумеваю матери глаза.

Слова, недосказанные когда-то,

Достигнут своего, наконец, адресата,

Ведь и на лунном луче есть координата,

Где произойдёт встреча Га-Ноцри и Пилата.

Глава четвёртая: Завтрак по-севастопольски

Ирина, хозяйка дома, уехала на работу, а я, благо она мне разрешила пользоваться жильём до отъезда, продолжил бездельничать. Отправление в Мисхор назначено на тринадцать часов — времени уйма. Решил прогуляться куда глаза глядят.

Проходя по улочкам этого города, мне почему-то становится интересным перевоплотиться в севастопольского школьника: каково это — ходить на занятия в городе с таким духом? Чем заняться на каникулах? Какие приключения можно придумать себе в этих дворах и подворотнях? В горах? На берегу морском? А если ещё и первая любовь настигнет?! Здесь антураж очень романтичный: прям хочется сочинить красивую историю о возвышенном.

Каждый из нас в детстве строил дома из кубиков — высокие дворцы со множество граней и площадок, на которые можно поставить солдатиков — стражей. Такой и Севастополь — всюду всякие ниши, каскады, террасы, где можно укрыться от посторонних взглядов моим вымышленным героям.

Вот, например, Синопский спуск. А рядом здание по проспекту Нахимова, 13. Несмотря на то, что это присутственное здание, в моих фантазиях оно превращается в дом местной Джульетты. Она вышла на балкон, а её воздыхатель стоит на ступенях и читает ей стихи.

Ей-богу, ощущение такое, что моя параллельная жизнь и проходила на этих улицах!

Пройдя через арку дома, что находится на улице Большой морской, я очутился в типичном севастопольском дворе. Моё внимание привлекла пекарня, а при ней кафе — «Безумное чаепитие». А ведь я так и не удосужился посетить местный ресторанчик — отведать чего-нибудь этакого.

«Хотя бы позавтракаю по-севастопольски».

Внутри уютно. Много мелочей поддерживали тот сказочный настрой, который приходит от упоминания Алисы в стране чудес. Я сделал заказ и вышел на улицу — занять столик.

Жила-была Алиса,

По-модному белобрыса,

Лицо косметикой лучится

И губки бантиком — как рыбка.

С чего-то вдруг пришла эта королева

Чаю с пирогом отведать,

Но вот беда. Увы и ах,

В нём калорийности размах!

И представляет: как в одних трусах

Стоит она понуро на весах,

Видя себя очень толстой,

Чуть ли не складками вниз поползшей.

Кинула взгляд на соседний столик —

За ним сидит худощавый кролик,

А в назидание за целой горой котлет

Ужасно громко чавкает Валет.

Шляпник строго скривил рот,

Руками медленно водя,

На коленках у него кот,

От каждого прикосновенья иссякает тот.

Осталась в воздухе одна улыбка

Гламурного сего кота,

Взглянула ещё раз на валета «рыбка»,

Губки поджала: «Никогда!»

Собралась уходить было,

Но официант явился с подносом,

Как пахнет чай, пирог манит,

И вмиг гламура кот позабыт.

Компания с соседнего стола

Чувство вины на неё насылала,

Те ещё гипноза мастера,

Алисе есть мешали.

Кот расцарапает джинсу,

На жирные ляжки намекая,

Улитка славит болезненную худобу,

Клубы дыма из нутра изрыгая.

Крольчатина стучит по столу,

О времени диет напоминая,

И шляпник обещал впоследствии тоску,

Обмахиваясь глянцевым журналом.

Зато теперь Алиса в гармонии с собой,

С собой и со своим телом,

Что позволительно — позволь,

Только знай меру.

Ботокс забыт, уменьшила груди,

Ногти пообламывала, а то как Фредди Крюгер,

И обратила внимание на то,

Как приветливее стали люди.

Такие вот метаморфозы

Случаются иногда с людьми,

Зачем-то перекрашивают розы,

Наверное, по глупости.

А позже к Алисе подвалил Валет,

Теперь совсем не ест котлет,

Ради того, чтоб быть под стать

Своей милейшей королеве.

Договорился ведь с Ириной, что только заберу вещи и съеду. А я заварил чаю, посидел на веранде, принял душ. Поэтому оставил ещё немного денег и авторский сыр, какой купил во время прогулок, — пусть попробует, с домашним вином вприкуску.

Глава пятая: Мисхор

Совсем не помню, как я ехал в Мисхор. Мне кажется — как сел в автобус, так он меня через пять минут и выплюнул, вместе с моей ужасной сумкой. А ещё мне кажется, что я был загипнотизирован блеском моря — тоже неплохая версия провала в памяти.

Двадцать минут прождал маршрутку. Она приехала по расписанию… только проехала мимо — все места заняты.

«Опять — двадцать пять»

— Алё, такси?

Конечно, я видел на фотографиях санаторий «Ай-Петри». Всё равно впечатляюще — лицезреть эти небоскрёбы перед собой вживую — такие две махины! Ещё вокруг чайки так высоко летают; голова закружится.

Попервости смотришь вокруг критически: там как-то неухоженно, здесь не покрашено, сям отколото.

Стойка регистрации мне понравилась — большое помещение с мягкими диванами. Я утоп на одном из них, дожидаясь своей очереди. Листал журнал, поглядывал на регистраторш, на окна во всю стену — там ведь за стеклом и деревьями — море!

Я должен был почувствовать себя важной персоной: членом научной делегации или известным журналистом. Лет десять назад я бы так и ошалел на радостях. А сейчас спокоен. Жаль.

Какие же исполины строили этот санаторий! И дело даже не в высоте, а в продуманности, в фантазии архитекторов. Не без детского трепета придумывалось всё это. Опять же, как игра в кубики: интересно же было в детстве строить замки из кубиков, из песка, чтобы всякие балкончики, мостики, ниши… Гомосоветикус — люди исполины.

Прогуливаясь по территории, понимаешь задумку архитектора, его тщание. Быть может, он и свою мечту реализовывал?

Только на таких нетиповых объектах проявлялась фантазия архитекторов. Здорово оформлен и пляж: на входе высокая стела. Между бетонных плит её спрятана узкая лестница — по ней раньше взбирались на верхнюю площадку и поднимали алый флаг Советского Союза.

Это относительно недавнее наше былое. И всё же, смотря на эту архитектуру, воображаешь это былое в романтическом ключе. Такое же настроение навевают и древние городища, и постройки Средневековья — просто интересно представить себя в те времена. Отсюда наша туристская тяга к аутентичности: сами придумываем, легко поддаёмся чужим россказням и рады обманываться. Ну и солнышко, конечно, напекает головушку.

Ну здравствуй, морюшко!

Неоднозначная встреча. Я потрогал воду — непонятно, какая она. Просто на улице ещё было прохладно. И камни на пляже холодные. Но я надеялся, что через недельку можно будет погрузиться в более тёплые волны. А пока просто побродил по пляжу.

Начало темнеть, включились фонари на набережной; санаторий имеет свою набережную! Правда она тоже прохладная — из-за недостатка народа и отсутствия курортной пестроты. С.В.О. идёт.

Глава шестая: Зело

Проснулся ни свет ни заря, а вновь провалиться в сон даже не пытался, я себя знаю — мыслям нет удержу. Чтобы не зря терпеть недосып — пошёл снимать восход, тем более что мне нравятся такие ранние вылазки.

Я балдею, когда за листвой виднеется море, а тут — вид просто завораживает. Синее море, отделённое от неба розово-жёлтой полоской восхода, в обрамлении ветвистых сосен и стройных кипарисов! Я мечтал — и вот, вижу! От этого отсвета и многое кругом приобретает смолистый оттенок.

На юго-западе светит луна, и будто от неё исходят волны по морю — как радиосигнал от внеземных цивилизаций.

Я дошёл до края пристани, прислушался к всплескам волн, к ветру, к себе. Пока солнце только готовилось выглянуть из-за мыса. На фоне восходного неба красиво просвечивались верхушки деревьев. Пиния делала эти линии более экзотичными.

Сейчас бы столкнуть в море лодку да отплыть от берега, чтобы увидеть, как светится чело Ай-Петри!

Вот уже и солнечная дорожка проложена по морю. Оно сейчас спокойное, ласковое, оттенки свои меняет плавно — будто и в нём смоль. И ты сам залипаешь, глядя на эти перекаты волн, на солнечные блёстки.

Вот оно — золото! Душа твоя становится богаче такими моментами.

«Привет, новый я!»

Слушаешь шуршание камней, наблюдаешь пенные рисунки у берега, наслаждаешься прозрачным видением.

Однако не всё идеально в этом мире. Недосып отразился на моей креативности — в безыдейном ступоре просидел до обеда в номере; даже телевизор включил, Карл! Я был растерян — не знал, за что взяться, куда пойти. Ещё акклиматизация вносила сумятицу, и ветер, который дул, холодный, с юго-востока, с Кавказа. Планировал до обеда поплавать в бассейне, но отключили воду.

Хоть купил две экскурсии — уже хорошо: есть досуг, есть уже вектор.

В столовой моего санатория такая система, при которой каждый раз ты можешь чревоугодничать в новой компании. Мне попалась загадочная дама из Улан-Удэ. Взгляд — с какой-то поволокой, в то же время цепкий: я живо представил её действующей в шаманском обряде. Вот она-то и задала мне вектор на сегодня — от неё я узнал, что до Воронцовского парка, оказывается, недолго идти — минут двадцать.

«Почему бы и нет? Всё равно на более капитальное приключение уже не хватит времени».

Вижу цель, не вижу препятствий. Не прошло и получаса после обеда, как я уже вышел за ворота. Дорогу только заасфальтировали, поэтому запах можжевельника смешался с запахом асфальта. На одном из поворотов открылся величественный вид на Ай-Петри; по склонам ещё так классно плыли тени облаков, от чего горы казались совсем рядом.

И в самом парке было на что посмотреть. Без экскурсионного цейтнота. Походить там, где тебе хочется, а не там, куда ведут. Справедливости ради нужно сказать, что туристов водят по козырным местам, и редко когда увидишь что-то ещё более интригующее — куда не повёл экскурсовод. Но весь кайф именно в неспешном созерцании — в твоём темпе.

Может быть, ты даже увидишь меньше, чем покажет тебе экскурсовод, — зато насытишься духовно. Хотя с экскурсоводом интереснее — места, вещи обретают свою историю от его рассказов. Но это потом; сначала-то хочется просто осмотреться.

Главная ценность этого дня для меня — цитата из книги, которую я купил в Воронцовском дворце. И до этого мне было известно, что Евгений Львович Марков — мастер слова, но так, чтобы в одном абзаце описать все мои чувства к Крыму!

Когда я читал эту фразу в его книге, то как-то не обратил внимание. А сейчас, подыскивая слова для описания своей душевной работы, понял — лучше не написать: тут и про детские ощущения мои крымские, и про огонь, до сих пор горящий в душе.

«В непочатой свежести раннего детства всё в мире кажется добро — зело уже потому, что в жизни впервые раскрываются душевные глаза, и сердце впервые начинает трепетать счастьем бытия. Но когда стихнет и отуманится летами это детское трепетание, тогда, читатель, ступайте на юг, ступайте в Крым. Вы напьётесь в его воздухе живой воды и воскресите незабвенные мгновения вашего детского счастья».

Как написано!

Глава седьмая: Алое на белом

Со всего санатория не нашлось ценителя вина, окромя меня. Но они нашлись в других санаториях. И вот, представители интеллигенции своих, не побоюсь новомодного словечка, кластеров собрались воедино.

Чувствуется уже, да, игривая интонация в моих словах? Душой я уже там! Я уже повеселел.

И вот мы приехали. Пройдя территорией какого-то полузаброшенного санатория, мы, словно уже изрядно подвыпившие — чего только не привидится! — попадаем в царскую резиденцию. Сам по себе такой контраст любопытен.

Вдоль анфилады стояли столы, за которые пригласили новоиспечённых сомелье. Красиво играл свет свечей в бокалах, особенно в наполненных солнечным и хмельным напитком. Тем более сумерки уже сгущались — обстановка становилась томной.

Сначала мне больше нравились солёные палочки и крекеры. После экватора пошли вина интересные. Что там рассказывала главная по бутылочкам я, увы, не слышал, поэтому пришлось развлекать себя наблюдениями.

Первое, что мне бросилось в глаза, а точнее в нос — это мадам бальзаковского возраста, усевшаяся рядом со мной. Она так удушающе надушилась, что моим рецепторам понадобилась перезагрузка. Хорошо, что стало прохладно, и, несомненно, тонкая ценительница оттенков и винных букетов накинула на себя «абибас», чем изрядно заглушила своё благоухание. Остальные ничем, к сожалению, не выделялись: сидели чинно, с умным видом сосали вино из бокалов и пытались услышать нотки напитка. Я и сам причмокивал, только вряд ли с умным видом, потому что уже витал где-то в поднебесье.

Но был момент, когда мои брови грозно сдвигались — кто-то мог недопить вино и слить его в специальный кувшин. Настоящее варварство.

Увы, одинокой и симпатичной барышни в нашей группе не нашлось: все с мужьями или великовозрастные. С ними глазками не постреляешь. Санаторий — одним словом. Поэтому пришлось довольствоваться необычной атмосферой: тёмное небо было в обрамлении аркады итальянского дворика. Зелень кустарников создавала красивый контраст с белыми колоннами, стенами. Резные двери распахнуты, а за ними интригующая тьма.

Воображение гонит всех прочь. Появляется ещё один контраст, не только цветовой, но и душевный.

Сколько радости испытываешь, глядя на этот девичий стан в алом платье, на эти изгибы. Ещё больше манит игра в глазах.

Засмотревшись, я неловким движением опрокинул бокал. Он прокатился по радиусу и разбился об пол. Алое на белом — под цвет платья незнакомки. Потом погас электрический свет; только свечи пульсировали на столе…

Хочу коснуться рук твоих,

Познать, как прекрасен и велик

Тот мир счастливый,

Что воплощает для меня твой лик.

Любви объятия опасны,

Бывают тяжелы оковы страсти,

Когда их лишь одному

Нести придётся. Тысяча несчастий!

Это было моей ошибкой — думать наперёд. Никому неизвестно, что будет впереди, особенно когда дела решаются движением души.

«Ого, как заговорил — стихами!»

Своенравное выражение появилось на лице красотки. Послышался звон — она отшвырнула свой бокал в сторону и направилась к дверям. Я, сконфуженно, за ней, чуть погодя.

«Никому неизвестно, что будет впереди», — ещё раз пронеслось в моей голове.

Я растерялся ещё больше — не ожидал увидеть такую картину — это какой-то сюр. Девушка вышла из дворца и легко вспорхнула на коня; так умело, залихватски.

Видно вино меня чуть раскрепостило, ибо мысль моя работала, не натыкаясь на преграды, коими полна моя мнительная сущность. Стало понятно — не прощу себе. Этот перестук копыт будет всю жизнь слышаться — в осуждение.

Рассуждать было некогда — кинулся наперерез. Схватил за упряжь. Толчок. Толком не соображал — чего делал; всё вот так вот, ходуном.

«Неадекват какой-то», — глянул я на свои действия со стороны.

Видать, от тряски возвратились преграды на пути мыслей. Рифма, однако, никуда не делась. Когда всё успокоилось, я твёрдо встал на ноги и, глядя в прекрасные глаза, выдал:

Действия мои, конечно же, опасны,

Смерть никогда не была прекрасной,

Но больше, знаете ли, я

Страшусь жизни квёлой и напрасной.

Но вернёмся в реальность. Не всё же время фантазировать. Тем более если внимательнее посмотреть вокруг.

Веселила меня сомельиха и её подопечная, которая подливала нам новые сорта. Первая — тем, что чуть ли не залпом опрокидывала вино в себя: не ловила она никакие мелодии, просто — хлоп! — и всё! И нет хереса. А у второй к каждому выходу причёска становилась всё растрёпанней и растрёпанней. Видимо мы последняя группа на сегодня, и дамы решили снять напряжение.

«Вот с ними я бы поговорил за жизнь, — спрятал я улыбку за фужером. — Помудрствовал глюкаво, ха-ха».

Представленное мной было так смешно, что мне пришлось приложить усилия, чтобы не рассмеяться в голос. А не то — крекеры через нос повылетали бы.

Обыкновенно, на обратном пути, экскурсоводы мало что рассказывают. Но так как экскурсия короткая, то по дороге домой мы услышали много легенд на винную тему. Перед моим выходом из динамиков донеслось:

— …писателя губят женщины, вино и дети. А что же вдохновляет их? То же самое.

Я, лишь, усмехнулся: «Какую галиматью я, значит, пишу. Без двух слагаемых-то».

Неожиданно для себя, я не пошёл сразу в номер. Мне захотелось побродить во хмелю по пляжу, посидеть рядом с морем.

Мы сейчас с ним как старые друзья, которые давно не виделись. Между нами ощущаются какие-то нестыковки — момент узнавания, привыкания заново. Но это пройдёт.

Я попросил ветра сменить гнев на милость: хочется уже тепла. Хочется погрузиться в эти волны и прикоснуться к солнцу, которое поблёскивает в них.

Глава восьмая: Антон Павлович

В среду с утра я совершил первую самостоятельную поездку — в дом-музей Чехова. Не то чтобы я фанат его творчества. Просто когда пишешь о человеке в своей книге, проникаешься к нему какими-то чувствами. Поэтому было любопытно поглядеть — как всё было в то время.

В общем, приведу небольшой отрывок из своей книги, чтобы понять, какие переживания я имею ввиду.

Так и стояла у стены, смотрела невидяще вперёд. Свежий воздух, проникавший между створок, потихоньку успокаивал. Навеяло — мыслями Лика перенеслась в Мелихово. Открылось — не было дней счастливее.

Лика с Машей решили прогуляться вокруг дома: подышать свежим воздухом, поделиться впечатлениями, ещё раз посмеяться шутливым импровизациям. Идут подружки, заглядывают в окна: сердце замирает от удовольствия, когда видишь эти уютные комнаты со стороны. А тут так морозно, свежо, снега хруст, и от неба высокого захватывает дух.

По памяти Лика может восстановить атмосферу в доме в мельчайших подробностях: как освещена та или иная комната в зависимости от погоды за окном, как пахнет в каждой из них, каждый звук дверей и скрип половиц. И фотографии на стенах, и ощущение тайны, сокрытой за цветными витражами, и многое, многое другое.

Всё более отчётливо становились слышны звуки рояля, смех, как танцуют гости.

Подружки подходят ближе, за углом веранда. Поднимаются, будто по трапу корабля, с тем же радостным предвкушением путешествия, стучат в окно, машут руками. Сидящие на диване гости оборачиваются — что за неожиданность?

Какая душевная, дружеская атмосфера в зале. В тёплое время года из него можно выйти на веранду, спуститься в сад, залитый лунным светом, и если так сложится — послушать романс.

Лика с Машей, стоя под ручку, прислушались к новому музыкальному мотиву — сейчас Игнатий и Николай развлекали гостей, один заиграл на рояле, второй запел «Серенаду Дон Жуана».

— О, музыка Петра Ильича всегда вдохновляет Антона.

Когда подруги проходили мимо тройного окна, то заметили, как блеснуло его пенсне. Антон Павлович садился за свой стол, чтобы наскоро записать новую идею.

— Что я говорила, — шепнула Маша.

Для Лики это было равноценно присутствию на священнодействии. Ей представилось, что они с Машей находятся сейчас в голове Антона. Только видят они над собой миллиарды звёзд, всего-то. А вот он может разгадывать их шифр — понимает их мерцающую азбуку.

Когда смотришь на личные вещи, одежду, например, то представляешь реального, живого человека. Нам же интересно прийти к другу в гости; хоть ты и знаешь его как облупленного. То же самое и здесь; в независимости от того, жив человек или нет: домашняя обстановка может поведать о хозяине.

Ялтинский горный амфитеатр красив — манит к себе, сулит волшебства, припрятанные под облачной дымкой.

«Скоро, скоро», — шепчу я.

Тем более погода подталкивает туда.

«Прохладно — самое время по горам гулять. Иначе какое удовольствие потом обливаться?»

Но и купаться хочется. После Чехова, после обеда у меня был поход в бассейн: хотелось разнообразить досуг, поплавать — проверить иммунитет. Затем с удовольствием почитал купленную книгу.

Вообще, когда читаешь в номере, создаётся ощущение, что находишься в каюте теплохода: и чайки за окном летают, и море в раскрытой двери отражается. Класс! Такая камерная атмосфера — самое то для чтения. А если сам пишешь — так вообще! Как суслик: нахапал впечатлений и принёс их в свою норку.

Глава девятая: Маки

После ужина иммунитет был проверен ещё раз, экскурсией в Симеиз — в обсерваторию. Дул ветер холодный, экскурсовод не держал внимание — очень быстро стало скучно. Поглядели в телескоп. Гляделки не оправдали ожиданий: подобный вид я вижу каждый раз, когда начинаю загорать и кладу кепку на лицо. Тогда сквозь отверстия можно увидеть и Уран, и Сатурн, и всё что хочешь. И для этого совершенно не нужно ехать в Симеиз, стоять на ветру и ждать, когда же всё это закончится. Даже космический антураж и вид звёздного неба, на которое я люблю смотреть, не могли компенсировать всех неудобств.

Вот уж не думал, что моя любимая космическая тема получится такой блёклой, будничной, что ли. Единственное желание, что я вынес из этой экскурсии — ещё раз посетить скалу Кошка. Походить, полазить по ней, красивой. Полюбоваться на морские волны, как на их фоне качаются маки меланхолично.

Источник звонкий, разбит кувшин,

Красавицу унёс к себе злой джинн,

Родители, дожившие до седин,

Оплакивают свою хорошую Ясмин.

И вот в очередной вечер

Произошла у них с Али встреча,

Узнав всё, стал он гневом жечься,

Вызвал шайтана воин сей на сечу.

Поднялась буря, затряслась земля,

Красна стала моря пучина,

На берег выползла огромная змея,

И на неё поднял меч мужчина!

Довлеет злого духа смех,

Таким маленьким был человек,

Словно был создан для потех:

«Ему не победить меня вовек».

Хоть и окропилась земля его кровью,

Радость победы Али познал:

Исполнял он волю Божью,

Которую в себе Дул-Факар заключал.

Теперь потомки видят знаки,

Охватывает их фриссон,

На берегах алеют маки,

Стучат сердца влюблённых в унисон.

Глава десятая: Жажда

«Здорово», — подумал я, обретя, наконец, душевное равновесие.

Лежу на пляже, слушаю убаюкивающий плеск волн, шуршание гальки. Солнышко несёт свет через вентиляционные отверстия в кепке — это мой тот самый собственный планетарий.

Первый раз я зашёл в море. Сначала думал просто помочить ноги: погода такая тёплая стоит недолго ведь. Постоял, привык, зашёл ещё глубже. А дальше по отработанной в путешествиях схеме, шаг за шагом: «ноги только помочу», «я только по колено», «ныряй уж, коль сунулся», «я только на минутку».

«Уф! А вода не такая уж и холодная, если грести быстро».

От плаванья в бодрящей водице быстро перегорели мои негативные эмоции от неудачной попытки сходить сегодня по горам.

Лежу теперь и думаю о них: «В горах я думаю о море, в море думаю о горах…»

Вспомнилось мне прошлогоднее восхождение на Бештау. Жара стояла — больше тридцати. Поэтому промаялся в нерешительности до одиннадцати часов. Как осёл буриданов.

«А тут что делать?» — время, проведённое в терзаниях, не прошло втуне — показало оборотную сторону ситуации.

Таким перекрёстным душевным опросом я пришёл к компромиссу: дойти хотя бы до подножия, к какой-нибудь достопримечательности, а там видно будет.

Собрал технику для съёмок, взял бутыль воды и пошёл к горе.

Но чем дальше я шёл по дороге, тем заманчивей становились дали: «вон до того поворота», «до щита», «до подъёма» — постепенность, с коей и сейчас в море заходил.

Жара, горячий асфальт — это ещё ничего. Немного бесила мысль о том, что я не взял такси до монастыря — одна машина за другой проезжали мимо, и было обидно за затраченные впустую усилия.

«Ну ладно, хрен с ним. Зато сэкономил триста девятнадцать рублей», — поёрничал я над собой.

Когда до монастыря оставалось две тысячи семьсот метров, справа появилась тропинка в лес. Уже начал запыхаться. Погляжу через марево в сторону города — «Может, ну его на фиг?». Погляжу в лес — «Ладно, обзорную площадку надо поискать».

И упрямо всё шёл и шёл вперёд. Может, действительно, в прошлой жизни я был каким-нибудь рогатым и горным?

Дорога была извилистая, местами крута, местами полога. Встречались выходы горных пород, где можно было сделать неплохие фото. Местами тропа была вымощена древними плитами — я шёл по их рёбрам, и ноги не соскальзывали. Думаю: пройди накануне дождь — взобраться было бы невозможно.

Как ещё про дождь вспомнил? Зной и… холодный ветер! Чем выше я поднимался, тем некомфортнее было идти с голым торсом по открытому пространству; приходилось надевать обратно мокрую майку. Так и чередовалось: зной — прохлада.

Дорога утомительная. Сердце бешено стучит — как никогда. Один раз даже прилёг на камень и подремал чуть-чуть. Но повернуть обратно уже не хотелось — «как это так?».

Кругом кроны высоких деревьев — нахожусь в неведении — где хотя бы примерно топчусь, насколько продвинулся? Радуюсь каждому пологому участку и собираюсь с духом перед очередным нагромождением.

Я уже подумывал не ползти на самую вершину — хватит с меня и «Бегемота». И тут средь стволов деревьев появилась голубизна неба — Волчий перевал.

Небольшой пятачок, на котором можно расположиться лагерем. Каменные нагромождения, деревья, их жилистые корни между скалами, в центре — кострище, и впечатляющий вид на предгорье, ограниченный слева высоким пиком: доисторическая картина, скажу я вам.

А где «бегемот»? Где «храм солнца»?

Продолжаю путь: тропа ведёт к огромной скале, поросшей травой. Похоже, выше будут луга; лес остался позади. Значит, и до вершины недалеко — новая приманка для меня.

Ветер гнул колосья — по склонам шли волны. Вот он — «бегемот» — огромная глыба, стоящая на краю пропасти. Африканец заглядывал в бездну, поджав под себя переднюю лапу. А над ним — храм солнца — высокая скала в виде башни. Может быть, там и были хорошие точки для съёмки, но я поленился лезть туда.

Ещё дважды передо мной открывался горизонт, прежде чем я понял, что достиг вершины. Какая-то будка, мачта, забор с колючей проволокой: «Романтика».

Я прошёл немного в сторону от тропы и рухнул в траву; хотелось просто полежать; поспать вряд ли удастся, с таким-то сердцебиением. Сначала смотрел на небо: над горой Железной нависла пара облачков, а над моей головой раскачиваются колосья. Идиллическая картина. Тем более что от жары всё вокруг было в романтической дымке. Самое время отвлечься, соприкоснуться с космосом, выудить из памяти какую-нибудь психоделическую мелодию.

Какое там. Воды осталось на полстакана. А ещё назад идти неизвестно сколько — никак ни меньше, чем сюда. И всё-таки соприкосновение идёт, исподволь, но идёт. Иначе откуда эта светлая грусть? Вдобавок что-то гложет, беспокоит, не даёт полного умиротворения: «Что-то в жизни моей не так…»

И в принципе я знаю, что — не так. Вот и бегу от этого всего, не в силах справиться. А оно и тут настигло.

Здесь я оказался не один такой ходок: двое парней пили чай у будки, женщина с сыном, снизу ещё подходили.

Я разговорился с ней — стебался над собой, она смеялась: что называется — отвёл душу. Рассказал, чего ожидать им на той дороге, какой я прошёл.

Далеко внизу сверкал куполами монастырь: неблизкий путь.

Я конечно слышал, что спускаться сложней, чем подниматься, но не настолько же. Объяснялось это тем, что с этой стороны горы почему-то вертикальные плиты не обнажались, а камни не были глубоко утоплены в грунт — большинство из них просто осыпались.

Мысль о том, что с этой стороны было бы легче взбираться на гору, быстро улетучилась. Наоборот: мне ещё повезло, что я восходил с другой стороны. Тут же приходилось быть постоянно начеку: планировать, по каким камням пройтись, за какие ветки, стволы хвататься, подстраховываться. В некоторых местах приходилось поломать голову, чтобы не свихнуть и не сломать себе чего.

Ближе книзу камни почти исчезли — один грунт. Приходилось цепляться, как обезьяна, за стволы деревьев — делать серию перехватов. В общем, здесь подниматься намного труднее. А ведь это тропа паломников!

Тут тоже из-за деревьев не видно, где находишься. Интернет не работал — всю дорогу задаёшься вопросом«как далеко монастырь?»

Я надеялся, что выйдя к нему, обнаружу на стоянке такси, что наполню бутыль из источника. В итоге: монастырь закрыт, источник — я не знаю, где он, а спросить не у кого, такси нет.

Начал названивать — полчаса уже не могут найти свободную машину.

Вдруг к единственной на стоянке машине подошли хозяева — супружеская пара: перед отъездом решили немного подкрепиться. Поначалу они не захотели подбросить меня до трассы: на заднем сиденье лежало зеркало — некуда меня сажать. Собрался было идти пешком.

— Куда вы? Сейчас поедем.

Подвинули зеркало, я кое-как сел. Поехали.

— Булль-буль-буль, — я что-то сказал, сам не понял чего. — Ого! Иёлки-моталки. Изык к хорлу прилип — не сказать ничего.

Водитель не поленился остановиться, выйти: у заднего сиденья на полу стоял целый баул воды! Чистейшей, родниковой. Достал большой стакан, налил до верха.

— Спазиба! Уммм, какая она вкусная!

Дальше разговорились свободно — узнал про друга водителя, приезжающего в гости двадцать четвёртого числа. Из Петербурга, между прочим.

— Как долго мы едем, — огляделся я во время паузы. — Неужели я всё это пешком хотел пройти?

— Да, путь неблизкий.

Остановились, я протягиваю 500 рублей, водитель отнекивается:

— Понимаю, что по доброте душевной подвезли; возьмите, с другом пива попьёте — меня вспомните, — засмеялся я.

Да, рассказывать долго, а вот в воспоминаниях всё это восхождение проносится быстро — несколькими яркими картинами. И уже как-то подзабылись все неудовольствия пути; наоборот — романтика, психоделика.

Я поднялся с лежака, нащупал под ним бутыль и сделал большой глоток минералки: «Кайф».

В Железноводске тоже был кайф. За той самой горой Железной, у горы Развалка, есть селитряные скалы. К ним-то я и держал путь. Шёл, шёл, а терренкур и не думал заканчиваться. Измучился от жажды, клял себя по пути за спонтанное путешествие.

Что и говорить, скалы красивые, виды с них великолепные. Но мысли мои были о воде. Если бы работал интернет, я бы знал, в какой стороне есть источник — он ведь совсем рядом.

Выпустив матерный пар из-за отсутствия интернета, а значит и воды, я задумался — как теперь возвращаться в город: по той дороге, что пришёл, или обойти гору с другой стороны? В первом случае я увижу указатель до родника. Второй сулил мне достопримечательности. Выбрал дичь.

Не иначе как интуиция сработала, ибо случилось как в сказке: средь леса я наткнулся на целый ресторанный комплекс. Думал уже — из лужи придётся пить. А тут официант приносит большой, запотевший стакан пива, салатик хоровац, шашлыки! Ну не красота ведь?! Это второе после восхождения на Бештау впечатление за всю поездку. Не горы, не водопады, не долины; стакан воды и стакан пива — самые большие впечатления!

С этим радостным ощущением я погрузился в морскую пучину, доплыл до места, с коего можно видеть Ай-Петри, и отдался волнам, лёжа на спине.

Глава одиннадцатая: Заповедный Крым. Начало

Дежавю, как говорят филиппинцы.

Да! Я вновь на остановке Ореанда. И все мои помыслы те же, что были вчера. Теперь у меня есть интернет, на всякий случай — снимок карты и я полон решимости довести дело до конца.

Сутки назад мой первый опыт взаимодействия с «Заповедным Крымом» вышел, что называется, комом. Откуда мне было знать, что Курчатовская тропа может начинаться с заброшенной детской площадки, проходить по заросшим пустырям? Ни указателя, ни информационного щита, ни хлеба с солью. Понятное дело — я не поверил в столь безрадостное начало и вернулся на автобусную остановку — поискать другой путь.

В месте, где вчера повернул обратно, покачал головой: «Что меня тут смутило, почему дальше не пошёл?» По-правде сказать, и сейчас я сомневался — туда ли иду? Какие-то люки, колючая проволока на перекошенных столбах. Только когда информационный щит увидел — успокоился.

Вела-вела меня вверх тропа. Обрамляла её знакомая мне иглица понтийская, кое-где даже с ягодками красными. Заслышался гул с Южнобережного шоссе. А потом показались сосны и полированные стволы земляничника. Трава подступала очень близко — как бы не набрать на штанину клещей. Была и другая опасность — купина неопалимая. К ней нельзя прикасаться — можно получить ожог.

Это не я такой ботаник всезнающий, это мне пришло предупреждающее письмо от заповедника.

Вот я и увидел, как цветёт купина. Вокруг неё столько эфирных масел, что если поднести спичку, облако из них вспыхивает. Видимо какой-то урод так делал в прошлом году — несколько сосновых стволов были со следами пожара.

Листва, нетронутая палящими лучами, и синева моря с дымчатым небом — что не может не ласкать взора. Для меня это главный символ курорта, путешествия. Так пошло ещё с детства, когда мы всей семьёй гуляли по Евпатории, по её сказочно оформленным паркам, постепенно приближаясь к набережной, где кипела жизнь на приморском просторе.

«Почему-то только в Евпатории ко всему сонму ароматов присоединяется запах водорослей?»

Тут же, в лесу, доминанта — это хвоя, а уж потом цветочные ароматы — будто девушка мимо пройдёт.

Живописные виды вокруг меня; можно теперь и на краю обрыва постоять. И посмотреть на себя вчерашнего…

Вчерашняя моя альтернативная тропа тогда быстро иссякла в зарослях. Надо было плюнуть, развернуться и поехать домой. Я же ещё раз глянул в недонавигатор: «Не, ну тропа совсем близко. Нужно подняться на гору и всё…»

Стараясь ничего не ломать, не топтать, стал взбираться на кручу. Вскоре я оказался выше деревьев: видно петли трассы, дворы, море.

«Может, в этих домах живут сотрудники заповедника. Сейчас увидят меня — начнут из ружей палить, забрасывать гранатами с вертолёта; тем более я в красной майке — заметно».

Моё восхождение прервала высокая скала — судя по всему, тропа проходит там, наверху. Но как и локоть не укусишь, так и на тропу отсюда не попасть — я что, скалолаз, что ли?

«Лучше бы ты, сука, начало тропы показал где», — выругался я на Яндекс-карты.

Надо было второй телефон брать — там навигатор нормальный, но на нём зарядка была почти на нуле — смысл брать с собой? Так проявился минус спонтанных путешествий.

«Ну, расскажи теперь, как ты любишь природу крымскую! — бубнил я тогда себе под нос, несолоно хлебавши, — Штрафануть тебя надо как следует и не пускать больше в Крым».

Спускаться было ещё сложнее, особенно в состоянии фрустрации и озлобленности к собственному упрямству. Когда искал возможность взобраться на скалу, то сместился вправо, и теперь шёл вниз нехоженой дорогой: а там такие заросли — той самой, краснокнижной иглицы понтийской. Старался ничего не сломать, не топтать, памятуя о том, что нахожусь в заповеднике — это отнюдь не прибавляло мне скорости.

Один раз чуть не сорвался со скалы — пришлось судорожно хвататься за острые камни.

«Ну давай ещё, Рэмбо, крови не хватает, — посмотрел я на свои рваные раны. — Кстати, кровь какая-то светлая, разбавленная, что ли?»

Стыдоба и стёб — это по-нашему.

Как это ни странно, несмотря на отклонение от первоначального маршрута, вернулся я в исходную точку: выполз из леса мокрый, злой, усталый, в паутине, с разодранной рукой.

«С меня хватит!»

Сейчас на эти воспоминания я лишь хмыкнул: «Что за идиот лазает там внизу в красной майке?»

Тут же, наверху, можно и на широченной скамейке… полежать. Ох, отрешиться бы ото всего; вздремнуть часок. Глядишь, и станешь во сне героем крымской легенды.

Но туриста интригует и толкает вперёд ещё неизведанное. Порченые мы городом люди — не можем усидеть на месте.

Позади остался поклонный крест. Тропа стала вести вниз. То и дело я останавливался на каждой пологой местности; не для того, чтобы перевести дух, а чтобы окинуть взором очередную композицию растительности и скальных обнажений.

Вскоре по правую сторону, нарушая лесную симметрию, показался огромный поваленный ствол земляничника. Ещё больший ствол находился чуть в стороне, влево. Я отклонился от маршрута, чтобы посмотреть на гиганта, которому больше 1300 лет. Назвали его в честь Василия Георгиевича Ены — профессора Таврического национального университета.

Когда я задумал написать книгу «Эффект Мнемозины», то искал информацию про мыс Тарханкут, на котором происходят события романа. В результате поисков наткнулся на книгу сыновей Василия Георгиевича. Давненько не получал такого удовольствия от чтения! Вдобавок, из их книг я узнал про Евгения Маркова, его очерки — это вообще шедевр.

В скальной чаше, заполненной многовековым слоем гумуса, рос этот неизящного вида земляничник-исполин. При взгляде на него, мне придумался жадный хан из какой-нибудь татарской сказки, наказанный за свои грехи физическим несовершенством: одутловатостью, протрузиями.

По дороге я наблюдал другие деревья земляничника: из живого ствола бывало торчали мёртвые ветки. А этот гигант удивил стволом, наполовину живым.

Не стал я подходить к нему близко — незачем лишний раз тревожить старца. И не злой он хан, а просто гений — не такой, как все.

Спустившись ниже, можно заметить на скале мемориальную доску, с фотографией ещё одной знаменитости — Игоря Васильевича Курчатова. Это его именем названа сия тропа: «Горные прогулки — это вдохновение для творческой работы, которое я всегда испытывал, поднимаясь к вершине Ай-Николы».

В те времена Игорь Васильевич, вместе с коллегами, вёл разработки системы защиты кораблей от магнитных мин. Думал над устройством трала, который уничтожал бы подобные мины, над системой защиты подводных лодок. Разрабатывал методики обучения военных офицеров, выступал с лекциями. И такой важный для страны человек просился на фронт, где шальная пуля могла бы изменить историю нашей державы!

Вот на какие свершения вдохновляла крымская природа! В том числе и та, в окружении какой я сейчас находился.

За горами гремит гром,

Севастополь под огнём,

Зрит на него не турист,

А злонамеренный фашист.

Европейская вся мразь

На восток вдруг подалась,

Топчет нивы сапогом,

К Москве лезет напролом.

Факелы в ночи пылали,

Пришли те, кого не звали,

Заставляли всех нас чтить

Свои тёмные скрижали.

Встрепенулся, оглянулся златокудрый богатырь,

Палицей он размахнулся — освободил родную ширь,

Нивы вновь заколосились, появился свет в домах,

Механизмы закрутились с помощью сил атома.

Глава двенадцатая: Золотая нить

Небо нахмурилось, Ай-Петри скрылась за туманом. Интересно представить себе реакцию человека, приехавшего в такую погоду: он заселяется в номер, первым делом идёт на балкон, без восторга окинет взглядом окрестности и пойдёт разбирать чемодан. Но потом, когда облака уйдут и солнце заблистает, горы избавятся от дымчатого одеяла: то-то радости будет! Вот так сюрприз!

Окинув взглядом номер — «ничего не забыл», я выдохнул и с рюкзаком на плечах отправился на Аврорину скалу.

Пока дойдёшь до остановки, изрядно вспотеешь — не привычен я ещё для таких подъёмчиков. Но отметил для себя — втягиваюсь; бодрее уже в гору шлёпаю.

Народу было мало — что не радовало и не огорчало. Просто местных людей жаль — сезон явно провален.

Настроение — «глубокая осень», ощущение брошенности. Ещё удивил санаторий у самой скалы — он тоже брошен: корпуса, подсобки, причалы. Казалось бы, козырная территория… К Ливадийскому дворцу я тоже проходил через территорию задрипанного санатория. Так странно.

Хочется взять и снести: везде какие-то заборы, плиты, штыри ржавые, закутки с паллетами, где стояли ларьки… Ничего романтичного не осталось. Ещё эта идиотская традиция — вешать на металлоконструкции замки с именами молодожёнов. Даже сам замок Ласточкино гнездо хочется освободить от проводов и светильников.

И всё же…

Застыл древнейший человек — заворожил его восход солнца,

И шепчет тихо он: «Ве, ве», — радости этой сердцем отдаётся,

Мысль стремительно бежит, сознанья раздвигается граница,

В ярких лучах нить заблестит, удерживаемая же золотой птицей.

Необходимым стало выразить себя — мир давно в ожидании свершений,

Внезапным осознаньем красоты — так проявился человека гений,

Из всех свершённых революций — эта самая красивая была,

Дикарь, потянувшийся к искусству — глянул он в душевные зеркала.

Появятся на скале узоры, израненная их начертала длань,

Средь неизвестной теперь флоры расхаживает вожделенная лань,

Так расширяются человечества кругозоры, как с ручьёв начинается река,

Всё, если сделано с любовью, переживёт многие века.

Взошёл и я на Аврорину скалу, когда-то прибежище кроманьонца,

Проблески дум будоражат душу — они то распадутся, то сольются,

Волна за волной бегут в пещеру ту, как радиосигнал Вселенной,

Благодаря наитию, легко складываются слова оды нетленной.

Пройдут ещё многие лета — луч человека современного коснётся

Чтобы описать магию рассвета — по-прежнему слов в лексиконе не найдётся,

Так же устремится ввысь душа, прозаик становится поэтом,

Пока земля солнцем согрета — её красота останется воспетой.

«Музейную территорию нужно расширить, чтобы замок был в окружении цветущей степи, а не ларьков, — подумал я, когда обернулся и мой поэтический настрой разбился вдребезги. — Ладно, без меня разберутся».

Так я подумал на контрасте с тем, что со своим досугом разобраться не могу. Планировал ведь посетить раскопки Харакса, а поехал в противоположном направлении — в Ялту. Хочу зайти в Дом книги — поискать произведения братьев Ена.

Сходу я увидел нужный мне отдел и направился туда. Книги семьи Ена были на полках, правда не той серии, что хотелось. Всё равно здорово будет окунуться потом в чтиво с головой, попутно вспоминая свои похождения. Что не говори, книга лучше всяких безделух-сувениров.

Глава тринадцатая: Побег

После чревоугодия в этнокафе хорошо не спеша прогуляться по курортному городу, по набережной, по его кривым улочкам. Заглядеться на красотку в летнем платье, поглазеть на архитектуру, заедая свои впечатления сакским мороженым.

«Как органично: ходить по кривым улочкам после выпитого вина», — усмехнулся я после того, как меня немного повело в сторону.

Эх, не взял наушники! Гуляя по набережной, омытой дождём и сейчас заливаемой светом солнца, здорово было бы послушать Lost in the K-Hole. Стойкую ассоциацию с прогулкой по набережной вызывают эти мелодии: не хватает только шелеста якорной цепи и криков чаек.

Увы, деревянное зодчество сходит на нет: не могу вспомнить в Ялте ни одного дома, вызывающего восхищение своей аутентичностью. Из-за отсутствия средств и времени все стали прагматиками и не утруждают себя украшательством домов постаринке. Очень жаль смотреть на эту убогую тенденцию: уходит национальный колорит из городов и деревень. Улицы потускнели в современном минимализме. Неудивительно, что находятся любители походить по заброшкам: в них ещё теплится душевность.

Кружил мне голову одежд твоих натяг

И ощущение побега,

Сейчас и ты нага, и я наг,

В тёплых объятиях проводим время.

Чудно же — по каким критериям

Запоминаются события для нас,

И как мозг, цепляясь за мгновения,

Генерирует ассоциативную связь.

И вот, когда мне скажут: «Ялта»,

То с нежностью вспомню твоё лицо,

И на комоде ряд фотографий,

И люстры медное кольцо.

И как колышет ветер занавески,

Внося прохладу чрез окно,

Ковра причудливые арабески.

Сколько же во всё это вмещено.

---

Глава четырнадцатая: Лабиринт

Особых впечатлений от Массандры не ожидал: что там — дворец да парк. Надеялся на одноимённую тропу, лишь бы погода была сносной.

Так-то оно так. Но каков колер! Какие облака зависли над морем, какая дымка — над горами! И как это сочетается здорово. В сторону моря глянешь — душа рвётся на простор; глянешь в сторону гор — и хочется посидеть и погреться у камина. Подобная двойственность ощущается и внутри дворца: светлые стены подчёркивают красоту дубовых резных панелей. И лёгкость, и основательность.

«Тайное движенье в небе без конца», — насвистываю себе одну популярную песню.

Да, такое было движение там наверху: ожидаешь, что вот-вот облака отлипнут от гор и грянет ливень. И как цвет облаков перекликался с каменными стелами в саду — загляденье.

Не люблю я внутри дворцов бывать. Но массандровские хоромы пошатнули мою нелюбовь. Своей брутальной элегантностью. Кажется, архитектор смог не только органично вписать сей ансамбль в окружающий ландшафт, но и поведать нам о характере царя, коему и предназначался дворец.

Кроме восхищения резьбой по дереву, камню и двумя растущими перед дворцом огромными секвойядендронами, меня ожидал ещё один сюрприз, вне пределов Массандровского парка.

Название ему — Массандровская тропа. Начинается она у самого входа в парк, с левой стороны. На сайте Заповедного Крыма путнику обещалось, что он может насладиться двумя видовыми площадками, подышать целебным воздухом можжевеловой рощи да нырнуть в некие гроты.

«Всё это было», — подумалось мне.

Как я ошибался! Этот уголок таил в себе столько впечатлений. По воздействию их можно сравнить с Джангулем или Мраморными пещерами. Что ещё удивительней — ни разу я не натыкался в интернете на информацию об этих местах: на слуху только Массандровский дворец и завод.

Лес как лес. Очень скоро впереди показались скалы, и я даже с некоторой неохотой полез в сумку за камерой — думал, рано ещё снимать. Прошёл вдоль валунов, как вдруг между ними открылся ход. Грот был довольно большой, высокий. Мне уже понравилось.

— О, пещерный человек! — воскликнул я. В объектив попал какой-то мужик. Он с недовольной гримасой посмотрел в мою сторону.

— Ещё один! — незнакомец был с женой.

Да тут целый лабиринт из камней! Будто идёшь по пещерному городу, то и дело заныривая в гроты. Вокруг огромных валунов петляют тропки, лестницы. Забираешься на один из них и видишь обширный каменный хаос. Растительные гирлянды, деревья, кустарники оживляют картину. Стволы деревьев, скалы увиты плющом, из-за чего возникает ощущение, что гуляешь по древним руинам Ангкора.

В этом лабиринте немудрено запутаться: я сам несколько раз выходил в одно и то же место, причём новыми тропами. Интересно было снимать, особенно с возвышенности. Есть тут и видовая площадка со скамейкой: отдохнул, перекусил, помечтал.

Рука моя скользнула по перекладинам скамьи — послышался сказочный аккорд арфы, и как бабочка меняет в полёте высоту, так и я начал перепархивать со строки на строку:

Чтобы свою любовь сберечь,

Дионисий и Эйрена убегали,

Сучья ломаются, отчётлива речь,

Воители Персия их настигали.

О, Боги! За что гневаетесь на нас?

За что наслали наказанье?

Вопрошали беглецы,

Руки ещё крепче сжимая.

Как вдруг

Из чащи лесной донёсся звук,

Мелодия сказочная разлилась вокруг

Правителя, остановила слуг.

Киссос играл, лаская слух

Тех, у кого любви в сердце перестук,

Замысливших же зло настигал испуг,

Пронзал их головной недуг.

Плющ стал разрастаться под ногами,

И потянулся он к рукам бойцов усами,

Чтобы не быть отягощёнными путами,

Они ксифосы из ножен все достали.

Тогда музыка сатира

Мелодику свою изменила

И всех персиевых вояк

В груду камней тотчас превратила.

Натура человека такова:

В одном теле их будто два,

Эйрена, стало быть, восхищена,

А Дионисия ревность охватила.

И стала ему музыка немила

Та, что от погибели их спасла,

И закружилась, заболела голова,

Взяла верх его сторона зла.

Сейчас запущу камень в этого козла,

И ты, любимая, тоже хороша.

«Лучше бы я погиб от лезвия меча», —

Подумал он и дико зарычал.

Неисповедимы лабиринты человеческой души.

Что там у нас в подкорке?

На что способен человек,

Затрудняются ответить даже боги.

«Да, что у меня там — в подкорке?» — я опять сошёл с маршрута.

И опять мне пришлось идти запрещённой дорогой — к Массандровской тропе, напролом, штурмуя взгорок. Не возвращаться же в лабиринт — круги накручивать. В общем, получилась Ореанда-2. А ведь поначалу это была вполне себе тропа, которая вскоре стала похожа на звериную.

Я покачал головой: «Опять — двадцать пять».

Навигатор показывает, что тропа наверху — давай, ползи, только не топчись.

В этот раз было не так критично, как на Курчатовской тропе, но ругался я на себя не меньше.

Фух, наконец-то вышел на свет — в лесу было довольно-таки сумрачно, тем более солнце зашло за облака. Между деревьев приметил скамейку — значит, я уже на тропе. И какой вид открылся с той площадки!

«Скала Ура, — прочёл я в навигаторе. — Да, недооценил я сию тропу, недооценил».

Вид на Ялту сквозь дымку, между стройных сосновых стволов. И море, такое торжественное! Воображаешь себе музыку, льющуюся с небес, и пение хора в ней вплетено так же, как и лучи в облаках. И переживаешь множественное чувственное дежавю: покалывают душу все знаковые эмоции, пережитые однажды и глубоко сидящие в тебе.

«Может, поэтому скала так называется? Потому что хочется кричать — Ура!»

Продолжаю путь по сосновому лесу. Навигатор обещает впереди урочище. А вот и оно — можжевеловая роща. Отличное место перевести дух, насладиться видом.

Над Ялтой облака цепко держатся за горы; с большой неохотой они разжимают хватку, повинуясь воздушным потокам. Можжевеловая роща застыла в вековой задумчивости. Лишь тени облаков вносят динамику в этот похожий на средиземноморский пейзаж. Только там, в Элладе, вокруг каменных распадов пучками растут многочисленные миниатюрные цветки, а тут — довольно высокая трава.

Выйдя из рощи можжевеловой, снова попадаешь в рощу сосновую. И средь добротных, как на подбор, стволов встречаются совсем уж большие, если не сказать — громадные. Впечатление громадности усиливается разветвлённой кроной.

— Вы запутались? — две женщины с детьми прогуливались тут.

— Да нет. Просто думаю, как мне лучше будет: пойти обратной дорогой или по трассе.

— Лучше — вперёд. Дойдёте до асфальта — и всё время вниз — там остановка будет автобусная.

Да, тут не только посёлок с лесничеством, но и целый санаторий имеется! Поэтому и ходит тут маршрутка.

Стал ждать. Через десять минут мимо остановки стала проходить пара: он и она с рюкзаками, палками — всё как полагается. Куда идут, сами не знают, — вот настоящие романтики дорог.

— Только вас тут могут за жопу схватить и штраф выписать, — предупредил я их. — Это ведь заповедник — шастать тут возбраняется.

— Спасибо, не знали. Вот чего тут патрули разъезжают.

Поговорили о своём, туристическом, похохмили да разошлись. Я решил более не дожидаться транспорта, а спуститься пешком. Если что — в пути перехвачу автобус. Так и вышло: 38 рублей до троллейбусного парка.

Ну что ж, я всем доволен и полон впечатлениями. Насыщенным получился день. Сейчас вернусь в Мисхор, поужинаю, немного почитаю перед сном. И тоне факт. У меня семь пятниц на неделе. Это сейчас я вялый. А стоит поесть, отдохнуть, и снова становится жаль времени на обыденные занятия.

Глава пятнадцатая: Сатир и Нимфа

День России. С утра зарядили живительные для Крыма дожди. На спусках, на дорогах образовались бурные потоки — пришлось попрыгать через них, чтобы добраться до столовой.

Но и в этой ситуации я нашёл для себя занятие. Все коридоры корпуса ведут к лоджиям на торце здания, дополнительно связанным между собой внешней лестницей. С них открывается чудесный вид на Ай-Петри. Сегодня горы утопали в низкой облачности, вот я и пытался поймать видеокамерой момент, когда каменный исполин выглянет из-за покрова.

Глядя на всё происходящее, я вспомнил свой собственный рассказ про мальчугана, который рано лишился матери. И вот однажды, когда он смотрит на облака, то воображение рисует ему её образ. Вот и я вжился сейчас в эту роль. Сюжет, конечно, незамысловатый; повесть нужна больше для поддержания текста песни, чтобы читатели вообразили себе музыкальный клип под эту музыку.

Я выудил эти мелодии из памяти, из сердца… отчего они так трогают душу? Отчего в горле становится так приторно? Может быть оттого, что напоминают звуки, доносящиеся до слуха, когда сидишь в утробе? Обрывки разговоров, мелодий; слышишь, как стучит материнское сердце, как бежит кровь по её сосудам…

Лишь после обеда, когда прекратился дождь, я навострился на прогулку — осмотреть Юсуповский дворец. Сколько приезжаю в Крым — ни разу не слышал о нём.

Извилистые улочки Мисхора смотрелись из окон автобуса как по телевизору. Теперь иду по ним, что называется — вживую, воздействуя на все органы чувств.

Сначала я не понял, почему дворец так окутан историей Великой Отечественной войны. При входе — стенды с информацией, посвящённой памятным событиям. После фонтана проходишь Аллею нынешних героев: с фотографий глядят знакомые по новостным сводкам лица. Затем дорожка делает разворот — тут уже портреты героев Советского Союза.

Оказалось, дворец тесно связан с Ялтинской конференцией: тут тоже проходили встречи, велись переговоры, решались судьбы мира.

Такой скромный дворец выбрал для своего пребывания Иосиф Сталин. И сад такой же; только растительность роскошная. Тут вам и пинии, и кипарисы, и туи, чего только нет. И даже бамбуковая роща.

Самое большое для меня впечатление от дворца — это терраса с видом на море. Оно всегда выигрышно смотрится на фоне колонн с ордерами, через арочный или стрельчатый проём.

Ещё в комнатесначала кажется, что идёшь вверх — так завораживает морская синева и облачная поэзия. А как подходишь к перилам, то перспектива надламывается и хочется уже бежать по направлению к морю, вниз по Южной лестнице, мимо львов на постаментах.

Ещё запомнились фигуры Сатира и Нимфы, предваряющие вход в берсо, и фонтан — обнажённая девушка с рыбкой. Нравится мне такое: просто и лаконично. Я и себя ощущал обнажённым, на душевном уровне.

Я твой сатир, ты — моя нимфа,

Мы как из незапамятного мифа,

Погостив, спускаемся сейчас с Олимпа.

Хмельна ты, также как и я,

Вкусив божественного знанья,

Идеей оплодотворена.

Вокруг нас львы

Тянутся лапой до души —

Огонь вдохновенья затушить.

Беги от греха праздности,

Будущее своё побереги,

С этим держи себя в строгости.

Но и от лучей славы ты не оступись,

Крепче становись душою,

Иначе кубарем полетишь вниз.

Не могу налюбоваться — как деликатно эта архитектура вкраплена в величественный горный ландшафт! Да, крымские дворцы — это услада для глаз.

Так что ещё одно неизвестное доселе место открылось для меня.

Глава шестнадцатая: Горн

Открылось вместе с Ай-Петри. Вернувшись с прогулки, я опять начал подкарауливать исполина.

В древности люди поклонялись стихиям природы, объясняя милостью богов спокойную погоду. Либо гневом их — всякие катаклизмы. Вот и я, современный человек, лишённый тяги всё обожествлять, не могу не испытывать некого сакрального чувства при виде высокой горы, освобождающейся от облачного покрова.

Вот из-за тумана появляются грани утёсов — как посланники небес. И ты сам ощущаешь душевный подъём от такого завораживающего зрелища. До такой степени проникаешься действом, что выдаёшь звук работающего неподалёку компрессора за собственную способность слышать шум дождя, ниспадающего на скалы Ай-Петри.

Какая многомерная картина

Складывается в моём мозгу,

От прошлого к настоящему

С лёгкостью я перехожу.

Фантазия моя вновь взбудоражена: сейчас я почувствовал себя частью древней цивилизации. И если вдруг раздастся звук горна над долиной, взывающего всех к поклонению, то я с благоговением упаду ниц перед силами природы. Это не облака цепляются за скалы, за ощер леса, это тлеющие в чашах благовония. И дым от них степенно плывёт, как года, как века…

Как кот, нанюхавшийся валерьянки, я застыл с открытым ртом.

Глава семнадцатая: Эротика

Дрожи, постанывай от страсти,

Со мной забудь про все напасти,

Стоя перед зеркалом вдвоём,

Я призываю тебя, Настя.

Между соприкосновений языками

Придумал я заговорить стихами,

Шепчу, касаясь твоих ушей устами,

И будоражу воображение строками.

Экспромт даётся мне легко,

Дивные чувства меня питают,

Бросая взгляд на отражение,

Я тебя потихоньку раздеваю.

Поглаживаю твой живот,

Ты сладостно смыкаешь очи,

Ожидая, что вот-вот

Рука моя… А впрочем…

Мы ведь с тобою не спешим,

Над нами не довлеет время,

Языком тела о любви

Без обиняков поговорим.

Хочу познать, за какими рубежами

Мелькнёт призыв в твоих очах:

Скорей бы нам сойтись уже

Разгорячёнными телами.

Кожа твоя — как яблок лоск

В садах Бахчисарая,

И ощущаешь себя как воск,

От прикосновений тая.

Ветер гуляет по степи,

Траву полами приминая,

Поглаживаю волосы твои,

Чарует их благоуханье.

Дрожа от чувств, и я и ты

Стремглав на перину упали,

Тела друг другу поцелуями,

Как лепестками, осыпали.

Как возникает горный пик —

Зубцы Ай-Петри из тумана,

Заворожил меня твой лик —

Итог любовного дурмана.

Тела изящные черты

Напоминают мне предгорья Коктебеля,

Я устремляюсь по ним вниз,

Туда, где расцветает орхидея.

Как изумителен ножек излёт,

Нежность с напряженьем сочетая,

От этих явленных из пены морской щедрот

Я восхищаюсь не переставая.

Нет ничего прекрасней тишины,

В коей слышны твои стенанья,

Голос достигает вышины

Той, что достигала лава Карадага.

Теперь, когда утолены желанья,

Я продолжаю стих читать,

Мои слова, прикосновенья

Как шёпот игристого вина.

Глава восемнадцатая: Диво

— А сейчас вы увидите самый лучший в Крыму вид на пляже.

— В моём рейтинге видов лидирует Судак и Курортное с Кара-Дагом.

— Каждому своё, — улыбнулся мне в ответ экскурсовод.

Мы с экскурсионной группой спускались к морю, и постепенно, из-за деревьев, открывался тот самый вид:

— Возможно сейчас мой рейтинг претерпит изменения, — я уже почувствовал что-то.

Вид и впрямь был шикарный. Похоже разум ещё не прочёл в этом силуэте золотого сечения, а вот душа сразу возликовала! Скальный, каменный хаос, сползающий в морскую пучину: ощущение, что глыбы оказались в море недавно, и ты надеешься увидеть ещё какие-нибудь поползновения! Такой динамичной была картина.

Ох, что было бы со мной, приди я сюда во время шторма! Эту картину, верно, я бы никогда не забыл! Но и сейчас, в вечернем свете, Дива, Панея и Кошка смотрятся незабываемо, особенно с этой смягчающей свет дымкой…

Одно лишь портило столь вдохновляющую картину — бетонные плиты в море, что ограждали пляж от размыва — никак у нас нельзя без ложки дёгтя.

Да, сегодня я увидел очень вдохновляющие пространства. Поэтичные. В тебе просыпается маленький ребёнок, который на ходу придумывает истории. Ну, правда! Хочется воспеть эти места, вызвавшие такую игру воображения.

Решила кошка поспать немножко,

Запрыгнула стремглав в окошко,

Прошла степенно по дорожке

И улеглась себе в лукошко.

Никак не мог заснуть Антошка,

Глядеть стал в тёмное окошко,

Луна вдохновила крошку

Повоображать немножко.

И вот в его маленькой ладошке

Возник карандашик понарошку,

Им звёзды соединив, нарисовал рыбёшку,

Понравится она очень кошке.

Наша мысль блуждает средь теней,

Ищет наилучших решений и путей,

Но лишь с рассветом избавимся от плена простыней,

Сызмальства знаем ведь — утро вечера мудреней.

Глава девятнадцатая: Таракташ

Не пошёл я на зубцы — со стороны поглядел на них, поснимал их танец с туманом. Ещё раз подумал о любви Крыма ко мне: частенько я оказываюсь в нужном месте в нужное время.

Перед трудной дорогой, от которой меня даже отговаривали новообретённые тут знакомые, решил подкрепиться в придорожном кафе. Туристов сейчас немного — канатка закрыта на реконструкцию ведь. Поэтому я в зале был один.

Столы вокруг были заставлены подносами, на которых сушилась разная горная травка. В такой ароматной обстановке я слопал пару чебуреков, запивая их горным чаем из тех же трав. В помещении было так уютно: казалось, что на улице идёт дождь, а я сижу в тепле, под кровом и веду беседу с официантами. Наверно у многих складывается такое впечатление, когда посещаешь кафе в горах, в такую погоду.

«Пора в путь».

Я был почему-то уверен, что Таракташская тропа стартует именно отсюда. А вот когда открыл карту Заповедного Крыма, то ахнул: начало её — у кордона, при внимательном-то взгляде.

Немного обидно стало от того, что не прислушался к себе: ведь чувствовал, ведь что-то подталкивало меня уточнить маршрут, когда ехал в такси. Можно было и не идти эти зряшные километры.

«Поленился. Увлёкся разговором с водителем».

Поругавшись на себя, я всё-таки пришёл к гармонии — это не трудно, когда вокруг такая красота. Не будь этой оплошности, то насладился бы тогда величественным видом Ай-Петри, выглядывающим из тумана?! Он был похож на сказочный замок средь леса и лугов; а ведущая к нему петляющая дорога была украшена скальными выходами.

Попил бы я тогда чаю с чебуреками, ощущая уют и походную романтику? А какие виды открывались на Ялту, на соседние хребты, когда образовывалась прореха в облаке! Как я торопился, вынимая фотоаппарат из сумки, чтобы успеть сделать кадр. Оно того стоило.

Взойдя на пригорок, я всё же приуныл: ещё шлёпать и шлёпать. И дорога видами уже не баловала. Видимо, чтобы подбодрить меня, впереди обозначился небольшой отрезок пути, который был более светел: солнышко нашло прореху: «Ну вот. Крымушка меня ведёт».

На подходе к кордону пришлось постоять под соснами пару минут, прячась от мороси.

Лесник проверил мой пропуск, не поленился дать инструктаж и пожелал счастливого пути.

— Наверное, не самое лучшее время для прогулок?

— Нет, самое то, — ответил лесник. — Не так жарко.

Я вновь вспомнил Бештау, тридцатиградусную жару, как колотилось сердце: «Да, самое то».

Выйдя на Таракташскую тропу, я воодушевился: перестал клевать себе мозги, а просто наслаждался окружающими красотами.

Вдоль дороги потянулись лесные поляны, а впереди замаячило голубое небо в просвете облаков. Я уже почувствовал интригу, заиграло предвкушение — «Что путь сулит?».

Когда дорога только-только стала нудной, последовал поворот направо, в обход обнажившейся скалы. Идти стало веселей: муравейники, ёлочки, земляничные поля. Пейзаж скорее наш, нежели крымский.

Вот уж не знаю, как лучше: идти с начала тропы, где в конце тебя ожидает самое главное, или самое главное увидеть в начале пути? Забегая вперёд скажу, что вряд ли я был впечатлён Таракташем, перед этим преодолев трудный путь, всё время поднимаясь в гору.

В общем, я был доволен: спускаясь меньше паришься. Ветер прохладный, так что потеть нежелательно.

Тем временем тропинка привела меня на просторную площадку. С неё, как я узнал позже, должен был открываться вид на побережье, если бы не облака… или туман. Ну не укладывается в голове жителя равнины то, что можно гулять в облаках.

Так вот. Стою я на краю пропасти, а у меня стойкое ощущение, что за туманом скрыта противоположная скала: я же в каньон спускаюсь, так ведь? То-то бы удивился, покажись в просвете между облаками морская синева.

Справа от мифической скалы — скала реальная: она то открывалась взору, обнадёживая, что вот-вот облака разойдутся и над всем каньоном, то вновь укутывалась набегающей снизу периной. Было от чего замереть от восторга.

Я будто попал на поляну Откровения, и Бог пытается донести до меня, чтобы я не волновался за своё будущее. Умиротворение, тишина, хоть и динамично движутся облака у скал — горы дышат. В этом месте, у поляны, сплошь покрытой жёлтыми цветками, я задержался — ждал ещё более впечатляющих кадров. Ждал, когда покажется та самая скала, которой на самом деле нет.

«Гюльчатай, открой личико».

Не открыла.

Лесные поляны закончились — впереди по курсу спуск в овраг. Овраг, похожий на жёлоб, заросший лесом, устланный красной прошлогодней листвой. То тут, то там стали появляться каменные глыбы, отколовшиеся от материнской стены. Стены становились всё выше и выше. Под ногами заскрипела каменная осыпь — пластинки, похожие на наконечники копий древнего человека.

Миллионы лет понадобились, чтобы сложились эти утёсы. Идя по разлому, ты видишь эти миллионы: слой за слоем. Моё воображение нарисовало огромного кита, плывущего в тумане, будоражащего движением своих плавников воздух: то рассеивается, то сгущается, закручиваясь барашками. Он, как и душа моя, стремится на простор — вырваться из каменной теснины.

Но простора не будет. Посмотреть на разлом во всём его великолепии, судя по всему, можно было в том месте, где стояли скамейки. А так, на всём пути — лес, лес, лес.

Очередной поворот, и тропа ведёт к каменным воротам — вид марсианский, со всеми вытекающими из этого словосочетания ассоциациями. Хоть и сравнивают в интернетах, что скалы напоминают навершия буддийских храмов, мне же они напомнили сильно разъеденных египетских сфинксов. Конечно сфинксы и Марс мало стыкуются логически, но если вспомнить чудиков, помешанных на эзотерике, то получается вполне органично — они же любят рассуждать о связях древних цивилизаций с цивилизацией внеземной.

Вот и я как тот чудик — раскрыл рот от удивления, наблюдая за внеземным, стоя на земле. Да ещё в таинственном тумане…

И всё это как бы брошено давно, поросло, и я вот вернулся к истокам — блудный сын природы.

Сколько видов вокруг, и лучше держать их в своей памяти, а не телефонной, которой всё равно не хватит.

Спускаться нужно осторожно, со всем вниманием — не отвлекаться на, несомненно прекрасные, виды.

— Руссо туристо, облико морале!

— Здравствуйте, долго нам ещё идти?

— Добрый день. Я вот спускаюсь уже минут сорок, а вам — подниматься…

Это я заговорил с главой целого семейства, идущего навстречу.

На часах — три, дня, им ещё карабкаться часа полтора, потом глядеть красоты минимум час: во сколько же они домой придут?

— Мой вам совет — идите домой, зачем мучиться? А завтра приедете наверх на такси и пойдёте нормально вниз. Подсохнет уже…

Я глянул на их обувь — все, как один, были в шлёпках-сандаликах. Не знаю, насколько это шикарная обувь для горных прогулок; наверное стонешь от удовольствия, когда ощущаешь пятками камешки или хвою.

Мужик вроде как обиделся на меня: видать его эта мысль тоже угнетала, но он не мог повернуть назад — вопрос авторитета.

— Зачем вам это? — окинул я взглядом его понурую семью; совсем как проповедник.

— Чтобы получать удовольствие от природы, — с раздражением ответил упрямец.

«Да уж. Все прям светятся от счастья».

Вся семья полезла за ним следом. Они все мне заговорщически улыбались, и я так понял, что у нас схожи мысли.

Спуск крут — как на Бештау. Только тропа была зигзагообразная, менее рискованная. Но и тут были места, где нужно было цепляться за деревья, чтобы не разбежаться по инерции.

«Фух, всё. Конец маршрута».

Цивилизация завертелась вокруг: строили чего-то, торговали чем-то, машины шныряли по дороге.

— Не подскажете, когда маршрутка подойдёт?

— Не ходят тут маршрутки.

— Как не ходят? А остановка…

— Остановка есть, маршруток нет.

— И что, пешком до трассы шлёпать?

— Пять километров.

— Тогда давайте мне мороженое. Фисташковое.

Посоветовали голосовать, может кто подбросит. Но ситуация была не такая, как на Бештау: хоть и устал, но силы были, воды достаточно, спешить некуда. Наоборот, хотелось неспешно пройтись к сосне Палласа и ещё раз заглянуть к Учан-Су.

— Что-то строптива стала ты, —

Сверкнул недобро дух очами.

— Грубишь. А петь

И вовсе перестала.

С вызовом глянула Учан:

— Презрение моё к тебе без меры,

За что ты мучаешь народ мой?

Так поступают изуверы!

Солнце нещадное палит —

сгорают урожаи,

Иссякли все окрестные ручьи,

Живность от жажды погибает!

— А я всего лишь дух лесов,

С другими силами не сладить,

Склонились так чаши весов,

И ничего тут не исправить!

Всё поняла тогда Учан,

Дала волю своему гневу!

Чтобы спасти односельчан,

Над тёмной силой одержать победу!

Бурным потоком с гор

Девушка обернулась,

Всем препонам наперекор

На помощь она метнулась с гулом!

Ростки, было зачахшие,

Вновь потянулись к небу,

И все умиравшие

К жизни взалкали потребу.

Понятно, что я вдохновился крымской легендой. Но у меня никак не вяжется образ хрупкой красавицы с этим мощным потоком, падающим с головокружительной высоты. Струи бились о каменные изгибы, и мельчайшие капли отскакивали в сторону, образуя дымку. Ветер отгонял её от скал, и все деревья в округе были влажны, как после дождя.

«Скорее поэты воплотили в нём стремление девушки как можно скорее помочь людям».

Вот водопад Козырёк — другое дело. Столь изящного, лаконичного водопада я ещё не видел. Для меня он — символ Байдарской долины.

Здесь же, увы, красивых фотографий не сделаешь: вид портила труба, протянутая вдоль потока, водозаборная конструкция с пошлым орлом на ней и бесконечная тяга всё огородить забором. По убожеству переплюнули Симеиз, с его бетонными плитами на пляже.

Почтив своим присутствием сосну Палласа, я продолжил свой путь до трассы.

Глава двадцатая: «Т» — туда

В четверг я не стал никуда ездить и даже ходить, кроме пляжа: вчера находился. Так поджарился на солнышке, что в конце дня пришлось пересиливать себя при заходе в море — думал, скулы сведёт от озноба.

Ночью долго не мог уснуть — горело тело.

В пятницу всё повторилось. Только вечером я не смог усидеть и поднялся до трассы — прикинуть, сколько займёт времени дойти до остановки «Хаста-Баш».

Название этой речки всё время вертелось на языке, ещё дома, когда я в интернете рассматривал карту ялтинских окрестностей. Нравится мне планировать свои путешествия: куда сходить, что посмотреть. А если делать это под музыку, то воображение совсем разыгрывается. Диковинные названия тоже вносят свой колер.

«Хаста-Баш», — произносил я по воодушевлению.

Похоже на какое-то заклинание, потому как однажды мне сообщили новости из разряда«с какой начать?» В общем позвонили из турфирмы и сказали, что санаторий «Мисхор», в котором я должен был жить все эти дни, не откроется ко времени, и предложили замену — санаторий «Ай-Петри». Причём с повышением класса, без доплат. Сейчас я вижу, что сложилось более чем удачно.

До остановки я дошёл за 15 минут, фотографируя при этом окружающие виды. Видел я и речку с приставучим названием — живописная, журчащая. Севастопольское шоссе только не живописное — на ремонте, и пустынное, для трассы такого значения. Позавчера с Ай-Петри и то больше машин проезжало.

Сквозь облака стало проглядывать солнце — надо вновь включать фотоаппарат. Над горой Шаан-Кая вроде как образовалась светящаяся буква «Т» — туда я пойду завтра, ещё, правда, не зная об этом.

Глянув на полыхающий закат,

Вошёл в саклю старец Дамат,

Жена его Хайырбенат

Не смогла в нём мужа своего признать.

Виной всему в горах родник,

К коему мучимый жаждой Дамат приник,

Тем самым омолодив себя, свой лик.

О, замысел Всевышнего велик!

И снова солнце близится к закату

Тревожно на душе огълан Дамата,

Ведь отпустил свою ханым Хайырбенату,

Чтобы и она прикоснулась к молодости злату.

«Ребёнок плачет? Что за мираж!»

Он пристально всматривается в пейзаж,

Там, где под ногами рассыпается кливаж

И звонко журчит Хаста-Баш.

Между дерев Ай-Петри цитадель,

Камни и скалы вокруг покрыла цвель,

Взгляд выудил из сей палитры бель,

Там Дамат нашёл колыбель.

Господь исполнит все наши желания

Из чувства доброты, из-за сострадания,

Но чтобы не превратились они в наказание,

Познай сначала чувство меры знание.

Глава двадцать первая: Спасибо, Отче!

Я первый раз пошёл на море в такую рань — в шесть. То, что на пляже будет кто-то — не секрет, а вот что человек пятьдесят будет — не ожидал.

Водичка прохладная, как в первый день погружения, но когда погрузился наконец — плавай вдоволь.

Море спокойное. Лежишь себе на спине, наблюдаешь, какие кренделя выписывают облака да как чайки облетают небоскрёбы. Да, величественно смотрится одиннадцатый корпус. И ещё эта стела на входе — в тему. Тихое счастье во мне…

В последний момент, что называется, решил, куда поехать. Определила мою мысль возможность посетить сразу две тропы. Правда одну из них — еврейскую — я не осилю всю, дня не хватит.

И вот знакомый путь, с которого вчера я любовался на закат. Хотя то был вовсе не закат — просто солнце зашло за горы; светло-то будет ещё долго. Безоблачное небо и такое палящее солнце — даже футболку снял, чтобы в автобус зайти более-менее сухим. А за спиной такое манящее, ласковое море…

— Эта остановка ближе к музею Амет Хана?

— Я не знаю, где тут музей, — ответил водитель маршрутки.

Внутри меня что-то щёлкнуло — надо выходить.

«А как ты мне сдачу рассчитал, если не знаешь?»

Алупка — такой же южный городок, как и все, находящийся у предгорий — с кривыми улочками, тупиками.

Интернет тупил — навигатор не приближал карту. Пришлось действовать дедовским способом — спрашивать у прохожих.

А у кого? Только продавщица в магазине сидела, да и та ничего толкового не сказала. Махнул рукой и пошёл, что называется, по направлению — наверх.

Подъём был крутой, на лбу даже испарина появилась. Потом пошли разветвления: налево — тупик, направо — не пойми что. Тоже тупик, вроде, но не явный…

— Вы не подскажете, как до трассы дойти?

Мужик ещё не дослушал до конца, а уже завертел головой — мол, не знаю. Затем, будто что-то вспомнив, сменил гнев на милость:

— Там за углом лестница будет.

— Спасибо.