Бесплатный фрагмент - Я — гейша

Пролог

Меня зовут Аюм Сююмбике. Мне двадцать восемь лет, и сейчас из резного окна своей двухэтажной квартиры на Остоженке я смотрю на луковицы самого огромного храма страны. Храма, который давно разрушили, и теперь его новое воплощение сверкает фальшивым золотом гигантских куполов в низком февральском закатном солнце. Я делаю первый глоток из своего бокала, и вода жидкой ртутью проскакивает в мой желудок. Второй, третий, и звон далёких колоколов заглушает звон бьющегося о мраморный пол стекла, когда стакан выпадает из моей безвольно повисшей руки, и последнее, что я вижу — это ботинки моего охранника, прибежавшего на шум к моему поломанному не дышащему телу…

Ландыши. Бесконечный аромат ландышей. Мой сон вечен, но отчего же я постоянно ощущаю аромат своих любимых цветов? Я как Спящая Принцесса лежу посреди безбрежного весеннего луга, где круглый год цветут лилии, розы и ландыши…

Я — вещь. Самое настоящее произведение искусства. Резная перламутровая раковина из неведомых глубин. Сверкающий сапфир в золотом ключике. Ключике от тайной двери, в которую может войти только избранный. Двери в секретный сад.

Я — самая дорогая женщина в Москве, в стране, и, возможно, во всём мире. В мире, где продают и покупают женщин, как вещи. В моём мире.

Рушатся страны, города и империи, миллиардеры теряют свои дворцы, самолёты, яхты, острова. Но никто не может отнять у него меня. Я — его тайный грот, спрятанный в саде его странных желаний и диких причуд. Я безмолвный сосуд для его прихотей, тонкостенная амфора всех комплексов и извращений, которыми он наполняет меня долгие годы. И теперь я набита ими до самого верха. Мой кувшин скоро лопнет: тонкая незаметная трещинка шёлковой ниткой уже прорезала свой путь от самого дна до узкого горлышка, чтобы выпустить на свободу джина.

Акт I

Глава 1

Моя история началась восемнадцать лет назад в крошечной, затерянной в башкирских горах деревушке. Пятнадцать дворов, два раза в день электричка, ни телефонов, ни магазинов, ни интернета, ни дорог. Мы были словно затерянными во времени и пространстве, хотя я знаю, что таких потерянных и отколовшихся от цивилизации поселений даже сейчас — вся Россия.

Я смутно помню своё раннее детство, но в памяти сохранились отчётливые блики: вот я совсем маленькая, беру крошечной ручкой ещё тёплое куриное яйцо, которое я нашла в колючем и сухом сене в курятнике, и складываю его к таким же округленьким коричневым братьям, уютно уложенным в моей пластиковой корзине. Мама в платке, серой заношенной кофте и растянутых, висящих бесформенным мешком на ней трениках стоит у электроплитки и жарит яичницу в огромной чугунной сковородке, а потом ставит её, ещё сердито скворчащую, прямо в центр простого деревянного струганного стола. Мои старшие братья Рафаэль и Камиль первыми зачерпывают прямо из сковороды ложками ярко-оранжевый летний желток, а мы с сестрёнкой Венерой ждём, когда они выедят из центра самое вкусное, чтобы начать выскребать каждая со своего края белый прилипший ко дну хрустящий белок. Я откусываю кусок чёрствого серого хлеба, который моя мама Катыча печёт сразу на неделю, и запиваю ещё хранящим тепло коровы молоком. В моей жестяной кружке плавает чёрная жирная муха: я выковыриваю её пальцем и бросаю на усеянный землёй и мусором деревянный пол.

В маленькое подслеповатое окно начинает пробиваться знойное июльское утро. Рафаэль и Камиль — двое мужчин в нашей семье, Рафаэлю — четырнадцать лет, а Камилю — шестнадцать. Я не помню своего отца Гейзуллу. Но я знаю, что он много пил, и однажды к нам в избу принесли его окоченевшее и пролежавшее в соседнем болоте целое сутки тело: соседи громко сочувствовали, но никто не удивился такому концу. И вся тяжёлая мужская работа окончательно легла на плечи моих ещё маленьких тогда братьев.

Мой следующий фотоснимок памяти: я иду босиком по утоптанному двору, усеянному мелкими горошинками козьих катышков, захожу в сарай и присаживаюсь на корточки рядом с низко висящим выменем нашей козы Гальки. Ставлю под него жестяное ведёрко и начинаю крепко сжимать длинные розовые соски, вытягивая их к низу, пока теплая белая струйка не начинает жёстко стучать о металлическое дно. Мои маленькие ручки с силой выжимают всё сладкое молоко из набухшего вымени, ведёрко наполняется наполовину, и тут Галька неосторожно переступает копытцами, и весь удой выплёскивается на пол, смешиваясь с чёрной грязью, мочой и навозом. Вся в слезах я бегу домой, где Катыча с громким криком отчаяния «ууу, блядь, курва, убью!» бьет меня прямо по виску пустым ведёрком, от чего кровь и остатки галькиного молока, смешиваясь на моём лице, просачиваются через прижатые к коже пальцы и текут кораллово-белой струйкой по моей майке…

Даже сейчас чуть выше моего правого уха я могу нащупать этот тонкий шрам — впадинку из моего детства…

Горное солнце обжигает мою ставшую карей, как лесной орешек, кожу. В чаше нашей долины царит только бесконечный звон мошкары, комаров, кузнечиков и низкий гул слепней и оводов, пока мы идем с Венерой через высокую траву на наш дальний луг. Пора сенокоса: Рафаэль и Камиль должны успеть скосить всю жирную траву, высушить и сметать её в стога. Каждое утро они уходят в пять утра, а к полудню мы с сестрой относим им обед. Мы находим их в тени у кромки леса, где они курят свои папиросы, и я специально пристраиваюсь в ногах Рафаэля, чтобы закутаться в вуаль его едкого горького дыма, надёжно защищающего меня от комаров и мошек. Братья молча едят принесённый нами обед, пока мы ползаем тут же в царстве травы, клопов и душицы, собирая лесную землянику. Мы встаём на колени, чтобы разглядеть прячущиеся от нас ягоды, и жёсткие стебли колют наши ноги через спортивные штанишки.

— Венерка, айда, — съев свой обед, отрывисто командует Камиль, и моя сестра послушно идёт за ним вглубь маленькой рощицы, переливающейся мелкими серебряными монетками-листьями.

Я смотрю им вслед, как слышу ласковый окрик Рафаэля:

— Мадина, глядь, что дам! — я подбегаю к нему, и он протягивает мне на своей почерневшей и шершавой ладони горсть алой ароматной земляники, которую я начинаю есть, как маленький доверчивый оленёнок, подбирая каждую ягодку губами прямо из его пахнущей табаком и сладостью руки.

После обеда Венера идёт сумрачная и молчаливая, а мне обидно, что она не хочет рассказывать мне свои секреты. Я плетусь за ней, перебирая своими тонкими, в порезах от травы, ножками, пока мы не доходим до переката. Здесь река окончательно мелеет и гонит свои прозрачные ледяные воды через обкатанные миллионами лет камешки-голыши. Венера всё так же, не проронив ни слова, снимает с себя всю одежду и ложится прямо на дно, и вода с громким плеском бьётся о её худенькие мальчишеские бёдра, даже не доходя до ямки пупка. Мягкие струи обтекают её тонкое смуглое тело, смешиваясь с её волосами, она закрывает глаза, и мне начинает казаться, что она утонула, и река принесла и оставила её детский русалочий труп на мелководье. Я начинаю громко плакать и кричать «Венера!», пытаясь растормошить её, пока она, словно очнувшись от зачарованного полуденного сна, не смотрит на меня не узнающими ничего глазами, а потом садится, и её чёрные длинные волосы облепляют змеями просвечивающие венами рёбра.

Вечер гонит с гор облака, Катыча спит пьяным сном у себя за печкой, громко охает во сне и бормочет что-то невнятное, когда мы с Рафаэлем идём искать нашего коня Тумана. Мы пробираемся сквозь молочные хлопья по влажной от росы дороге на звон его колокольчика, и я беру брата за руку, чтобы не потеряться в ночной мгле. Дыхание огромного животного где-то рядом, мы подходим к нему, Рафаэль нагибается, чтобы снять с его ног путы, надевает на морду уздечку, продевая её через фиолетовые дёсны, и, подняв меня как лёгкий прутик с земли, перекидывает через широкую мягкую спину коня, а сам ловко запрыгивает следом. Мы тихо бредём вдоль реки: я крепко держусь за жёсткую гриву, между ног у меня перекатывается выпирающий хребет лошади, а спиной я крепко прижимаюсь к твёрдому напряжённому животу Рафаэля.

Мы заводим Тумана в хлев, и пока мой брат поит его и насыпает сена, я пробираюсь по приставленной на второй этаж лестнице, чтобы проверить, там ли Венера и Камиль? В слепой, дышащей зверобоем и мятой темноте, я не могу ничего разглядеть, мне лишь мерещится тихий шёпот сквозняков и ветра.

— Айда, спускайся, — слышу я сзади тихий окрик Рафаэля и нехотя следую за ним в дом.

В нашей деревне нет школы, да и саму деревню вы вряд ли отыщете на мировых картах: тихое умирающее пятнышко лишайника на растрескавшейся шершавой коре времени… Я иду в первый класс в соседнее большое село с восьми лет. Мы ходим с Венерой каждое утро через лес по берегу нашей струящейся между гор реки по пять километров в одну сторону, но часто пропускаем занятия. Мне очень нравится учиться: я сразу же начинаю читать, и набираю как можно больше книг про запас из библиотеки, чтобы было чем заняться в недели вынужденных прогулов.

Осень покрывает сусальным золотом горы, вставляя здесь и там камешки малахита, рубинов и оникса, а в деревне идёт суматошная подготовка к зиме, чтобы успеть всё законопатить, замуровать на долгие-долгие месяцы, когда снег и лёд скуют весь наш маленький мир и окончательно отрежут нас от остальной планеты. Я перебегаю в своих резиновых сапогах от хлева в сарай, на огород, в дровяник и обратно. Венере незаметно исполняется одиннадцать, впрочем, дни рождения у нас в семье отмечать не принято: мать просто вечером выпивает водки больше, чем обычно, и Камиль с Рафаэлем тоже к ней присоединяются. Пьяные и раскрасневшиеся они сидят за столом, пока за окном кружится ранний октябрьский снег, а потом Камиль надолго уходит в баню, и Венера тоже на это время куда-то исчезает из избы.

Так из дней складываются недели, из неделей — месяцы в нашем зачарованном королевстве, моя семья существует на окраине мира, про нас поговаривают «разное», но я этого всего не замечаю за своими книжками и постоянной изнурительной работой. Я не замечаю, как Венера вдруг резко вытягивается буквально за два летних месяца, не замечаю, как теперь между братьями идёт скрытое соперничество, и не замечаю, чем занимается Рафаэль, когда я теперь каждый вечер хожу забирать Тумана с пастбища одна. Наш огромный конь, осторожно переступая через кочки, тихо несёт меня на своей широкой спине вдоль вечной горной реки, а вокруг нас молча, как стражи, обступают одетые в изумрудные ливреи горы. А я представляю себе, что я — заколдованная принцесса из сказки, которую спасает прекрасный волшебный принц.

Но принц не пришёл за мной. В двенадцать лет Венера умерла от странного кровотечения, очень быстро, за один день, и мне так и не объяснили, от какого. Камиль практически за несколько дней собрался и ушёл в армию, как будто их с Венерой вычеркнули одним движением пера из наших жизней, а я словно застыла на месте, запертая в одном доме вместе с ушедшей в запой после смерти дочери Катычой. Я практически забросила школу, потому что десятилетней девочке приходилось вести всё тяжёлое и неповоротливое деревенское хозяйство, а Рафаэль появлялся в доме не каждый день.

Я помню нашу последнюю с ним встречу. Мать как обычно спала беспробудным сном, а мой шестнадцатилетний брат позвал меня в свою комнату за перегородкой:

— Мадина, глядь, что дам! — и я послушной курочкой прибежала на его зов. В раскрытой ладони он держал ягоды клубники, Бог весть откуда найденные им в ноябре. И я, как послушный телёнок, нагнулась, чтобы прямо губами взять их из его жёсткой уже мужской руки.

Я ела ягода за ягодой, растягивая удовольствие, из его дрожащих пальцев, как вдруг он, резко оттолкнув меня, закричал:

— Пошла на хрен отсюда! — и я, как вспугнутая птица, убежала прочь…

На следующий день Катыча не проснулась. Я помню как в больном бреду забитую до отказа людьми избу, торопливые похороны наспех, осиротевшие сени, в которых, после того как схлынула толпа, остались только незнакомый мужчина и мой брат.

— Вы позволите? — больше машинально, чем спрашивая у кого бы то ни было разрешения, кивнул мужчина, и, присев передо мной на колени, внимательно осмотрел моё лицо, крепко зажав его своими мягкими длинными ладонями, от которых пахло чем-то лимонно-незнакомым. — Поразительно, — пробормотал он сам себе и, снова кивнув безмолвно стоявшему рядом Рафаэлю, спросил: — Где можно её осмотреть? — и взяв меня крепко за руку, завёл в жарко натопленный дом.

— Где здесь самый яркий свет? — спросил он моего брата, озираясь по сторонам, и, заметив горящую лампочку над нашим кухонным деревянным столом, смело двинулся к нему. — Вы позволите? — снова не обращаясь ни к кому конкретно, он просто взял и смахнул остатки всей еды и посуды, которые посыпались на грязный истоптанный десятками сапог пол.

Легко, как детский манекен, мужчина подхватил меня подмышки и поставил прямо с ногами на столешницу, отчего его пытливое лицо оказалось как раз на уровне пояска на моих штанишках.

— Всё хорошо, деточка, — не обращая никакого внимания на мою реакцию, словно я была безжизненная кукла, он мягко но твёрдо ощупал меня своими деловитыми пальцами. — Просто прекрасно, — кивнул он в сторону брата.

Всё так же абсолютно безучастно он продавил каждую косточку моего тела, попросил повернуться, чтобы рассмотреть внимательно спину, ягодицы, прощупать затылок.

— Мне нужно покрывало, — кинул он деловито через плечо молчаливо наблюдавшему за всем происходящим Рафаэлю, и когда тот принёс ему грязное, пахнущее рвотой и смертью покрывало с холодной постели матери, расстелил его, слегка поморщившись, прямо на столе. — Ложись, девочка. Оставьте нас, — уже Рафаэлю, и я, завороженно уставившись в яркий шарик засиженной мухами лампочки, только услышала звук открывающейся и закрывающейся двери в сенях. Я увидела, как он натягивает на руки резиновые перчатки. — Не бойся, деточка, это совсем не больно, — продолжал бормотать незнакомец, и я почувствовала его резиновые твёрдые пальцы, снова ощупывающие каждую мою складочку. — Последний штрих, открой, пожалуйста, ротик, — попросил меня мужчина и посветил туда оказавшимся у него в руках фонариком. — Как тебя зовут, девочка? — спросил он уже обращаясь ко мне.

— Мадина, — вяло промямлила я, одурманенная горем и происходящим осмотром.

— А меня зовут Иван Иванович. Я доктор, — представился наконец-то мужчина. — Ты была когда-нибудь в Москве, Мадина? — с улыбкой спросил он меня.

— Нет, я нигде не была, кроме своей деревни и Архангельского, — испуганно пролепетала я в ответ.

— А теперь ты увидишь весь мир, если будешь послушной девочкой, договорились? — не дожидаясь моего согласия сказал мне Иван Иванович, и уже обратился к вернувшемуся в дом Рафаэлю: — Я её забираю. Через сколько там у вас, вы говорите, электричка? Только сначала переоденься вот в это, — протянул он мне большой пластиковый пакет, в котором оказались трусики и маечка с бантиком, детские джинсы, яркая кофточка, новенькие кожаные ботинки, розовая куртка с натуральным мехом и вязаная шапочка с шарфом из мягкой пушистой шерсти.

— Рафаэль, не отдавай меня! — заплакала я, когда мы уже выходили с Иван Ивановичем из калитки, но мой старший брат не глядя мне в глаза закрыл её за нами, а мы с моим новым спутником дошли до электрички, проехали две остановки и пересели на автомобиль, который всю дорогу до Москвы вёл огромный неразговорчивый мужчина.

Так закончилось детство зачарованной Мадины на окраине мира, и началась история Аюм Сююмбике.

Глава 2

В длинном глухом коридоре с высоченными потолками толпились девочки примерно одного со мной возраста: я насчитала нас не меньше тридцати. Все разнопёрые и разноцветные, они и вели себя по-разному: кто-то, как я, молча стоял у огромных узких окон, которые тянулись вдоль бесконечной стены, кто-то, замерев, сидел на выставленных рядком низких диванчиках, а кто-то собирал вокруг себя крошечные стайки детей, что-то увлечённо рассказывая. Но была одна общая константа, единый знаменатель для всех этих сбитых в толпу растрёпанных пичужек: даже я своим незрелым взглядом деревенской девочки понимала, насколько красиво был собран и подобран весь этот сброд. Как будто некий тонкий ценитель и знаток прекрасного прошёлся по всем антикварным лавкам, развалам старьёвщиков и комиссионным отделам мира, и откопал в куче грязного забытого хлама неизвестную раннюю картину Боттичелли, осколок этрусской вазы, обрывок японской акварели или изломанный, но подлинный бюст дорической нимфы.

Боковым зрением я ловила на себе брошенные исподтишка взгляды миндально-раскосых, удивлённо-округлых, с сапфировыми хрусталиками, бархатно-мягких и чёрных, как ночные бабочки, в окружении вспугнутых трепещущих ресниц, глаз. Белоснежные руки, или с золотой россыпью веснушек, шоколадные и бронзово-смуглые, теребили и поправляли пружинки огненных кудрей, иссиня-чёрный шёлк кос и пепельно-русые растрёпанные волосы. Все примерно одного роста и примерно одной комплекции мы были близнецами ещё кое в чём, что я поняла только спустя годы. Всех нас объединили и закинули в общий котёл судьбы наша бесприютность, одиночество и беспризорность, пока Гамельнский Крысолов не завлёк своей дудочкой и не привёл нас в этот заколдованный замок Злой Волшебницы.

Прошёл час, второй, третий, наша жалкая толпа редела: девочки заходили в огромную высоченную дверь в конце коридора, когда их вызывали по имени, и больше не возвращались, как будто их поглощала и сжирала тайная комната Синей Бороды. Я, не отрываясь, смотрела в огромный пустынный сад, раскинувшийся на теле старинной усадьбы. В то унылое ноябрьское утро серый безрадостный день уже катился к закату, едва успев родится, и несколько одетых в комбинезоны садовников копали, стригли, подрезали и убирали несметные кусты, деревья и цветы в том зачарованном парке. Между искусственных холмов, пригорков и прудов вились белоснежные дорожки из ракушечника, под пушистыми елями и пихтами приглашали присесть изысканные резные скамейки, словно из моих любимых сказок, а здесь и там, разбросанные в живописном беспорядке, белели одинокими привидениями мраморные притихшие на зиму фонтаны, в которых летом плескались русалки, тритоны и пухлые херувимы.

— Мадина Галеева! — услышала я своё имя и вздрогнула.

Старинная дверь с золотой резной ручкой ждала меня, приоткрыв в лёгком удивлении свою пасть, и я переступила порог, чтобы уже никогда не вернуться обратно.

В гигантском кабинете, которых я никогда не видала прежде, да и где мне это было увидеть, в самой глубине, за резным столом из чёрного дерева сидела тонкая элегантная женщина в тёмном брючном костюме, из которого выглядывала молочная пенка белоснежных кружев шёлковой, под самый подбородок, блузки. Её тёмные волосы были уложены в безупречную раковину гладкой причёски, а с тонких резных мочек ушей свисали перламутровые капельки жемчужных серёжек. Не поднимая глаз от стола, она перебирала какие-то бумаги, делала в них пометки и сразу же печатала что-то на компьютере, мягким светом монитора освещающим её тонкоскулое и тонкогубое лицо. Я стояла у самого входа в комнату, боясь сделать лишний вдох и шаг, а женщина тем временем словно никуда не торопилась и продолжала заниматься своими важными документами, иногда поднимая изящной парящей ладошкой крошечную фарфоровую чашечку, стоявшую тут же, под рукой, чтобы сделать из неё незаметный и безупречный, словно лёгкий поцелуй, глоток, и поставить её с тихим позвякиванием мейсенского стекла обратно на блюдце.

Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, я с детским любопытством рассматривала убранство роскошной комнаты. По обеим стенам тянулись высоченные, до самого потолка, полки, туго набитые книгами, и для самых высоких этажей имелись специальные лестницы, ездящие по деревянным рельсам вдоль стеллажей. Помимо уже упомянутого мной громоздкого стола в кабинете рядом с ним стояли старинные инкрустированные полудрагоценными камнями и перламутром пузатые бюро, одно из которых было раскрыто, и я со своего места могла видеть кипы толстых папок и файлов, рядком забившим его тугой пингвиний животик.

Сбоку от них расцветала жёлтыми пионами и пылала алыми драконами китайская шёлковая ширма, а прямо перед столом раскинулись уютные на вид мягкие кресла, обитые старинными тканями с замысловатыми рисунками и крепко стоящие на своих львиных резных лапах.

Ещё раз элегантно поцеловав свою игрушечную фарфоровую чашечку и надменно звякнув ей о тончайшее, как лист бумаги, блюдце, женщина наконец-то подняла на меня свои глаза, положив перед собой очередную порцию бумаг. И тут я встретила её пытливый изучающий взгляд, без малейшей искры человеческой эмпатии и интереса. Как будто все эмоции стёрлись с этого выхолощенного белизной лица. Ни улыбки, ни участия, ни отвращения, ни гнева.

— Как тебя зовут, девочка? — продекламировала она ровным, лишённым малейшего оттенка интонации голосом, как будто в комнате внезапно заговорило радио.

— Мадина Галеева, — еле слышно пробормотала я, ощутив, как моё горло внезапно зажало тисками страха.

— Громче, — всё так же равнодушно произнесла радиоточка губами женщины, пока она начала делать какие-то пометки золотым пером в лежащих перед ней бумагах.

— Мадина Галеева, — чуть более отчётливо промямлила я, как тут меня неожиданно прервал знакомый голос:

— Удивительный экземпляр, Гэлла Борисовна, — вдруг, как чёрт из табакерки, вынырнул из-за расписной ширмы Иван Иванович, явно возбуждённый и чем-то обрадованный.

Теперь на нём были отутюженные костюмные брюки со стрелками, светло-голубая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, с серебряными запонками на тонких докторских запястьях и начищенные до зеркального блеска коричневые ботинки из мягкой телячьей кожи. Даже тогда, ещё не выдрессированная в десятые доли секунды определять по мельчайшим аксессуарам и акцентам в наряде статус и достаток человека, я уже поняла, что передо мной очень богатые люди, которые с лёгкостью купили бы всю мою деревню, если бы она им вдруг для чего-то понадобились.

— Подойди ближе, Мадина, — скомандовала Гэлла Борисовна, и я послушно встала перед её столом рядом с усевшимся в кресло Иваном Ивановичем.

Несколько долгих минут, показавшихся мне несколькими зимними днями, она внимательно и бесстрастно рассматривала моё лицо, пока, наконец-то, видимо, удовлетворившись увиденным, не взяла вновь своими тонкими пальцами любимую чашечку, вскинув вопросительно поверх неё тонкие брови в сторону мужчины.

— Поразительно, какие прелестные самородки можно ещё встретить на нашем Урале! — возбуждённо размахивая руками, начал свою презентацию Иван Иванович. — Гэлла Борисовна, вы только посмотрите на этот тонкий иранский профиль, — возбуждённо схватил он меня за подбородок, чтобы развернуть моё лицо и продемонстрировать женщине мой казавшийся мне всегда обычным нос. — Я не мог спать, когда увидел её в первый раз! — тараторил он всё так же молчаливо и безучастно внемлющей ему Гэлле. — Я всё никак не мог вспомнить, где же я видел эти черты, — с энтузиазмом продолжил он свой рассказ, — пока не нашёл вот это, — с ловкостью циркового фокусника достал он откуда-то из-за спины толстую и потрёпанную временем книгу с лёгкой паучьей бязью на обложке.

Иван Иванович с трепетом положил старинную книгу на стол и начал с благоговейным шуршанием перебирать пожелтевшими страницами, испещрёнными арабскими письменами, пока она вдруг не раскрыла нам, как бабочка крылышки, яркий и затейливый разворот, на котором были изображена принцесса, принц, слуги, кони и птицы на фоне белоснежных с позолотой стен их дворца.

— Вы только полюбуйтесь! — и его гладкий и отполированный, как камешек-голыш в горной речке, ноготь уткнулся в портрет прекрасной персидской принцессы. — А теперь посмотри сюда, Мадина, — прищёлкнул он мне, как дрессированной собачке, пальцами, чтобы я повернулась на звук.

— Действительно, — только и произнесла Гэлла Борисовна, и, видимо, воодушевлённый таким незамысловатым одобрением, мужчина продолжал с ещё большим жаром:

— Сначала я было решил, что это просто нелепое совпадение, глупый каприз природы, ну вы в курсе моей теории, — и женщина едва заметным кивком головы подтвердила знакомство с научными трудами Иван Ивановича. — Потом я всё-таки запросил кое-какие бумаги из архивов, и был приятно удивлён, — потирая тонкими ладонями от нетерпения, продолжал мужчина. — Что вы думаете, я действительно обнаружил след хана Тохтамыша, породнившегося с арабской принцессой в двенадцатом веке, которые продолжили свой род где-то в Оренбургских степях, перебрались за Уральский хребет и разбросали своих потомков по всей нынешней Башкирии, ассимилировавшись с местными племенами.

Всё это время я продолжала стоять, уткнувшись глазами в разворот волшебной книжки, не слишком вникая в суть разговора, но уже представляя себя на месте прекрасной принцессы, одетой в шёлковые шальвары, и с острыми карминовыми сосцами, наконечниками стрел прорезающих идеальные полукружия голых грудок, один из которых аккуратно сжимал двумя пальцами принц.

— Всё это можно было бы принять за бред учёного-антрополога, я понимаю, — с тонкой улыбкой заметил Иван Иванович, — если бы не одна любопытная деталь, которую я откопал в летописях, — театрально прикрыв глаза и сделав значительную паузу в своей речи, выдал нам исследователь, и даже Гэлла Борисовна с немым вопросом в глазах вернула свою чашечку на её законное место на столе.

— Везде как признак их древнего рода упоминается весьма нехарактерный для башкир цвет глаз: тёмно-синий, цвет сойки или ультрамарин, если вам так будет угодно, — подытожил он, театрально замолчав, и я, вдруг почувствовав, что вся комната вдруг погрузилась в безмолвие, прекратила рассматривать красавицу в книжке с бесконечно синими, как у меня, глазами, и испуганно посмотрела сначала на Гэллу Борисовну, а затем и на Иван Ивановича.

— Поразительно, — едва усмехнулась, как полоснула бритвами, своими губами-лезвиями женщина, а ободрённый ей реакцией Иван Иванович закончил свою речь с торжественной интонацией:

— Вот вам моя теория «тупиковой ветки» на наглядном примере, полюбуйтесь! Некогда влиятельный и богатый в генеалогическом плане род разрастается, живёт, достигает своего пика развития и могущества на определённом этапе, пока череда фатальных ошибок, неверных губительных браков и сплошного кровосмешения не разрушает некогда могучее древо, оканчивая его тупиковой ветвью, гнилой и полностью усыхающей, на которой редким и изысканным бутоном расцветает последний в роду самый красивый цветок, которому, увы, суждено быть пустоцветом и завершить на себе всю дальнейшую историю рода. Вы бы только видели, дорогая Гэлла Борисовна, в каком, ээээ, — кинув на меня быстрый взгляд, перешёл на французский достопочтенный Иван Иванович, — la porcherie (фр. «свинарник» — прим. автора) я откопал этот алмаз! Son frère est une dégénéré complet! (фр. «Её брат — полный дегенерат!» — прим. автора) — спустя всего несколько месяцев я уже смогла понимать французский, и при мне больше не переходили на другой язык, чтобы сказать что-то, чего бы не хотели, чтобы я поняла. Но спустя и восемнадцать лет я помню смысл слов Ивана Ивановича…

— Ну что же, весьма любопытно, мой друг, — произнесла Гэлла Борисовна своим низким грудным голосом, и мне показалось, или на самом деле в её интонациях появились живые вибрации?

Затем она встала из-за стола и подошла ко мне, и персидские ковры съели звук её острых каблуков. И хотя в то время я и так находилась в каком-то полусонном-полузастывшем состоянии, отчего воспринимала всё происходящее словно сквозь толстый слой войлока, я почувствовала ледяной холод, исходивший от этой холёной красивой женщины, как будто ко мне приблизился посиневший труп. Гэлла Борисовна встала рядом, и мой взгляд уткнулся в нижнюю пуговицу её элегантного пиджака с двумя перекрещенными буквами «ƆС». И тут совершенно неожиданно её стальные ледяные пальцы крепко сжали мои виски, ощупывая подушечками пальцев каждый миллиметр поверхности моей головы: затылка, ушей, скул, носа, подбородка и основания шеи. У меня было ощущение, словно цепкие щупальца металлического манипулятора измеряют мои размеры, чтобы расчленить и рассортировать меня по каким-то контейнерам. По всей видимости, удовлетворившись тактильным досмотром, женщина кивнула в сторону Ивана Ивановича:

— Отлично, давайте за ширму, — и, не спрашивая моего разрешения, мужчина взял меня за руку и повёл за расписную китайскую перегородку, где стояло огромное горизонтальное кресло с металлическими ручками-желобами.

— Посмотрите на внешний вид, всё в нетронутом и отличном состоянии, — с видом продавца, рекламирующего свой товар, описывал он своими резиновыми перчатками круги вокруг меня, обращаясь к Гэлле, застывшей тут же безмолвным столбом. — Ни разрывов, ни царапин, ни каких-либо внешних повреждений.

— Отлично, — сухо прокомментировала женщина, удовлетворившись увиденным. — Дальше. Вы точно всё проверили?

— Безусловно, безусловно. Совершенно уникальное строение, одно на десятки тысяч. При уровне интимной гигиены этой семьи вообще поразительно, что она сохранилась в неизменном виде.

— Остальное? — уточнила Гэлла, вперив свой изучающий взгляд в мою яблочную сердцевинку.

— Всё безупречно, — с азартом восточного купца добавил он, чуть ли не причмокнув от удовольствия губами.

— Хорошо. Зафиксируйте и в архив, — словно самой себе пояснила она. — Ну что же, ждём общих анализов из лаборатории, так? — уже потеряв интерес к моему осмотру, прошагала Гэлла Борисовна обратно за свой стол.

— Результаты уже пришли, все показатели идеальны, — крикнул ей через плечо доктор.

Пока я выходила из-за ширмы, Иван Иванович уже скинул с себя свой докторский халат и вальяжно, с полным правом, раскинулся в глубоком мягком кресле напротив Гэллы Борисовны, которая уже снова что-то сосредоточенно писала в раскрытой перед ней тетради.

— Отлично, отлично, — уже более тёплым голосом бормотала она себе под нос, делая какие-то пометки в своём фолианте. — Ну что, думаете изумрудный уровень? — спросила она у Ивана Ивановича, который энергично замахал руками, словно прогоняя невидимого овода:

— Помилуйте, mon chéri! Исключительно алмазный!

— А как же, как вы сами выразились: «dégradation complète» (фр. «полная деградация» — прим. автора)? — опять перешли на французский мои покупатели.

— Только не у неё, только не у неё, — уверенно замотал головой учёный. — Последний бутон. Он расцветёт. И это будет самый прекрасный цветок на этой ветке, вот увидите, — уверенно произнёс он, полуприкрыв глаза, словно уже воображая себе роскошную магнолию.

— Ну что же, я доверяю вашему авторитету, — иронично полуулыбаясь своими тонкими губами, ответила Гэлла. — У нас не так много возможностей для ошибок. Слишком высокая цена, — вздохнула она. — Доверимся вашему чутью и в этот раз.

— Разве я вас когда-нибудь подводил?! — экспрессивно воскликнул Иван Иванович.

— Пока нет. Пока, — утвердительно кивнула Гэлла. — Ну хорошо, давайте решим, что у нас тут с именами… — начала листать она какую-то книгу с золотым обрезом у себя на столе. — Тюркские корни, вы говорите… — бормотала она себе под нос, листая хрустящие страницы. — Ах, вот, нашла, давно хотела это примерить, — подняла она на меня свои холодные глаза, словно оценивая возможности нового наряда для моей фигуры. — Аюм Сююмбике. Отлично, на мой взгляд. И с отсылкой к голубым ханским корням, — подытожила она, записывая что-то золотым тяжёлым пером в очередную папку, лежащую на столе. — Теперь тебя зовут Аюм, ты меня понимаешь? — наконец-то обратила она своё внимание на меня, всё так же молча продолжавшую стоять перед ней.

— Аюм, — второй раз в этой огромной комнате я открыла рот, чтобы произнести уже своё новое имя. Имя, которое теперь стало навсегда моим. — А-ю-м, — по буковке проглатывала я эти незнакомые звуки, и они сладкими горошинками Skittles взрывались у меня во рту разными вкусами. «А» — оранжево-апельсиновым, «ю» — зеленым киви и «м» — фиолетовым вкусом Pepsi.

— Ну что же, а теперь самое главное, — выдвинула какой-то ящик стола Гэлла Борисовна, доставая оттуда деревянную резную шкатулку. — Подойди ко мне, Аюм, вытяни руку, вот так, — отдавала она мне короткие указания, повязывая на моё тонкое детское запястье кожаный шнурок с переливающимся драгоценным камнем-бусиной. — Ну вот, алмазный браслет, нравится? — спросила Гэлла Борисовна в первый раз слегка потеплевшим и зарумянившимся голосом.

— Да, — в восхищении прошептала я, разглядывая свою первую в жизни драгоценность.

— Береги его. Ты можешь его лишиться в любой момент, — назидательно заключила женщина, захлопывая свою шкатулку и снова запирая её в ящик стола. И затем, словно мгновенно потеряв ко мне интерес, обратилась уже к Ивану Ивановичу: — Кто там у нас следующий? Много еще осталось? — и её рука в очередной раз схватила крошечный пупырышек ручки кофейной чашки.

Из другого конца комнаты вдруг бесшумно вынырнула безликая женщина в коричневом платье под горлышко и туфлях-лодочках, взяла меня за руку и вывела совсем в другую дверь, о существовании которой я и не подозревала.

Глава 3

Всю свою жизнь до этого дня я жила в маленьком покосившемся от времени деревянном домике, а нашу долину со всех сторон обступали высокие горы, через которые тяжело переваливались толстобрюхие дождевые тучи. Они задевали своим налитым выменем острые скалы и проливались на нашу деревню густыми парными дождями. И я знала, что забравшись на вершину первой горы, я увижу за ней бесконечную гряду новых и новых гор, покрытых густыми непроходимыми лесами. И от этого внутри меня всегда жило ощущение прозрачной, как утренний звенящий морозный воздух, свободы. Свободы, от которой, как и от глотка ледяного воздуха, перехватывало дыхание. И даже сидя в своём углу за застиранной выцветшей занавеской, я знала, что выйдя на крыльцо, я смогу улететь в это бескрайнее прозрачное небо, раскинувшее надо мной свои крылья.

Теперь я поселилась в огромном замке, увитом паутиной парадных коридоров и узких переходов, но я больше не могла по свой воле просто выйти на улицу и выпить этого холодного пьянящего воздуха. Я оказалась запертой суровой охраной и строгим распорядком нашего пансиона.

После моего знакомства с Гэллой Борисовной меня долго вели запутанной дорогой в другое крыло здания, где располагались жилые комнаты, и, подведя меня к массивной двери из тёмного дерева, моя провожатая отперла замок, впустив меня в довольно просторную комнату. В нерешительности я застыла на пороге, разглядывая её. Всё помещение вместило бы в себя, наверное, три моих деревенских дома, но по меркам нашего «пансиона мадам Гэллы», как мы позднее стали называть его между собой, это была одна из самых скромных спален для маленьких воспитанниц. В комнате было огромное — до самого потолка, витражное окно, укрытое полуспущенным веком бархатной бордовой портьеры. Стены были обклеены прелестными шёлковыми обоями в мелкий цветочек, а по периметру спальни стояли пять кованых узких кроваток, у каждой из которых примостилась своя деревянная с резьбой тумбочка с уютным ночником на ней.

Моя воспитательница прошла к одной из постелей и позвала меня за собой:

— Это будет твоё место, деточка, иди сюда. Как тебя зовут?

— Аюм, — опробовала я своё новое имя, подойдя к кровати и не зная дальше, что мне делать.

— У тебя очень красивое имя, Аюм, — ответила женщина, и я впервые рассмотрела её простое и плоское, как стакан киселя, лицо.

Мышиные волосы с проседью, коротко подстриженные, бесцветные глаза и сухие поджатые губы, тонкие выщипанные брови и заученная участливость в манерах сливались в одно целое с её шерстяным коричневым прямым платьем с длинными рукавами, толстыми телесными колготами и плоскими туфлями, словно она была больше предметом мебели, чем человеком. А женщина тем временем начала вводный инструктаж:

— Меня зовут Валентина Сергеевна, и я буду вашей нянечкой. Это твоя кровать, Аюм, ты должна её будешь застилать каждое утро сама, договорились? — провела она ладонью по набивному покрывалу в тон цветочным обоям. Я молча кивнула в ответ. — Если я найду хоть одну складочку и морщинку на покрывале, то ты будешь наказана, хорошо? — снова мой послушный кивок. — Покрывало надо на ночь снимать с кровати, аккуратно сворачивать, и убирать вот в этот шкаф, — подошла она к большому широкому деревянному гардеробу, занимавшему почти полностью полстены, распахнув в нём гигантские, как городские ворота, дверцы.

— Смотри, в шкафу есть отделения, — ткнула Валентина Сергеевна в деревянное нутро. — Для каждой воспитанницы — свой собственный отсек, как будто шкафчик в шкафчике, — попыталась она пошутить с кривым подобием улыбки, но в её исполнении это вышло так же грустно и уныло, как скрип открываемой чердачной двери. — Вот это отделение будет только твоим, видишь? — продемонстрировал она мне мой маленький кусочек собственности со штангой и полками. — Вот здесь будет висеть твоя одежда: повседневные платья и выходной костюмчик, — на вешалках висели три тёмно-серых платья, и отдельно, сдвинутый вбок, словно подчёркивая свою исключительность — комплект из короткой юбочки в шотландскую клетку и белой блузки. — Платье ты должна менять каждые два дня, а выходной костюмчик мы будет одевать только по воскресеньям и по праздникам, когда тебе скажут, договорились? — продолжала она монотонным голосом перечислять бесконечный свод правил. — На твоей одежде не должно быть ни пятнышка, и если ты её испортишь, то будешь наказана, хорошо? — я только молча кивала в ответ, боясь спросить про суть наказания.

Потом Валентина Сергеевна спустилась на уровень ниже, представив моему взору маленькие чёрные туфельки на плоском квадратном каблучке:

— Это твоя обувь, ты её должна тщательно чистить, и если я увижу на ней грязь и разводы, то за это ты тоже будешь наказана. На этих полках, — начала она выдвигать деревянные ящички, — в первой — твои трусики и маечки, которые надо менять каждый день. Во второй — гольфы и колготки, и в третьей — твоя ночная рубашка на неделю.

Я стояла притихшая, запоминая весь этот распорядок: раньше мне не приходилось менять каждый день бельё, носки, или ночную рубашку. Вся моя одежда в деревне сменялась по мере загрязнения, что обычно занимало у нее несколько недель, а носки я носила до того момента, когда из-за дыр их уже не было смысле носить дальше. Что касается системы наказаний, то у моей вечно полупьяной матери Катычи все подзатыльники и пощечины были случайными и бессистемными, отчего я никогда не могла быть уверена, что не получу очередную порцию колотушек просто под плохое настроение. Глядя на серое лицо Валентины Сергеевны я понимала, что хотя она и говорит ровным спокойным голосом, её виды наказаний могли быть страшнее и гораздо изощрённее тех, к которым я привыкла.

— Ты всё поняла, Аюм? — высоким надрывным голосом подытожила она, словно хотела вбить мне эти правила в мозги.

— Да, Валентина Сергеевна, — тихо ответила я, уперев свой взгляд в деревянно-глянцевый, как обожжённый леденец, пол.

— Хорошо. Очень хорошо, — сладострастно повторила нянечка, и повела меня дальше знакомить с новым домом. — Вот здесь у нас находится туалетная комната, — распахнула она маленькую, обитую обоями дверцу, и я очутилась в сверкающей плиткой ванной, где в одном углу стояла белоснежная огромная ванна на ножках, а в другом — переливался снежным боком унитаз. — Ты умеешь пользоваться унитазом? — задала мне Валентина Сергеевна справедливый вопрос, и я, испуганно глядя на неё снизу вверх, пролепетала одеревеневшими губами:

— Нет…

— Ну что же, этого стоило ожидать, — явно не в первый раз столкнулась с подобной ситуацией нянечка, и удовлетворённо продолжила, словно только и ждала этого момента. — Итак, здесь всё просто: сначала мы высоко-высоко задираем свою юбочку, — и к моему изумлению, встав перед унитазом, она стала поднимать подол своего платья, пока я не разглядела её исподнее, перетянутое резинкой дешёвых колгот. — Потом мы стягиваем с себя трусики, — и Валентина Сергеевна спустила вниз свои хлопковые объемные трусы, продемонстрировав мне застиранную серую ластовицу и неравномерно заросший клочками волос с проседью лобок. И пока я молча продолжала смотреть на её жалкий взъерошенный куст, она, взгромоздившись своими увесистыми дряблыми ягодицами на деревянный полированный ободок, с явным наслаждением помочилась в крошечный детский унитаз, прикрыв глаза и тяжело дыша. — Вот так, — через несколько минут закончила она своё обучение, мутным взглядом уставившись на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такая. — Теперь открываем маленький кранчик, — и тут я увидела небольшой рычаг в стене, — совсем несильно, чтобы напор воды был небольшим, и смываем всю гадость, — Валентина Сергеевна даже привстала, чтобы я смогла разглядеть хрустальную журчащую струйку у неё между ног. — Затем берём и отрываем кусочек туалетной бумажки от рулона, — протянула свою всю в артритных узлах руку к латунному штырьку, — и аккуратно вытираем оставшиеся капельки, — и её ладонь уткнулась в норку между её разомкнутыми ляжками, а из полуоткрывшегося рыбьего рта вырвался последний тихий, с пристаныванием, вздох. Легкая судорога коротким замыканием передёрнула порозовевшее лицо нянечки, после чего смятая бумажка с тёмно-жёлтыми пятнышками полетела в унитаз. — Ну вот, — удовлетворенно произнесла Валентина Сергеевна, дёргая за гладкую латунную грушу на конце цепочки, — а теперь смываем, вот так!

— То же самое мы делаем, если хотим кака, — неожиданно стыдливо обозначила нянечка поход в туалет по большой нужде. — Так же задираем платьишко, снимаем трусики, — и я уже мысленно представила, как Валентина Сергеевна начнёт мне показывать весь процесс с самого начала, но на этот раз она ограничилась устным рассказом. — Делаем всё то же самое, только в конце очень-очень тщательно моем попку. Грязные попки будут наказаны, договорились? — произнесла она в предвкушении грядущих наказаний. — А теперь самое главное: в течение дня сидеть на кроватках строго воспрещается! Можно сидеть на стульчиках, в креслах или стоять! — назидательно закончила нянечка моё первое знакомство с новым домом. — Ты можешь пока переодеться в обычное платье. Душ принимают только вечером перед сном, я сама тебя вымою сегодня в первый раз, чтобы показать, как здесь всё работает, — на прощание дала мне указания Валентина Сергеевна перед тем, как закрыть за собой дверь, повернув в ней два раза ключ в замке.

Оставшись одна в сумеречной комнате, я подошла к высокому стрельчатому витражному окну и нашла в нём маленький кусочек бесцветной стеклянной мозаики, чтобы посмотреть на неизменённый чужим цветом мир. За окном сгущалось молоко сумерек, садовники закончили свою работу, и деревья с кустарниками чернели тёмными неясными кляксами в унылом осеннем саду. Тогда я попробовала посмотреть на улицу через жёлтый кусочек витража, и мир вдруг охватила ядерная катастрофа. Через красный всё вдруг запылало пожарами, а зелёный погрузил парк на дно океана. Перепробовав все цвета, я пришла к заключению, что прозрачное стекло если и не украшает действительность, то хотя бы не делает её более зловещей.

Помня о неминуемом наказании и боясь лишний раз дотронуться до чего бы то ни было в этой чудовищно-огромной спальне, я дошла до гигантского гардероба и с усилием отворила массивную дверь, где сняла с вешалки серое платье, взяла с полки трусики, маечку и белоснежные гольфы. Всё еще опасаясь садиться на покрывало, я осторожно сняла с себя всю свою одежду, и, не зная куда её положить, после недолгих размышлений скомкала и засунула её под свою кровать. Затем я надела простое хлопковое белье, ещё пахнущее паром и утюгом, натянула до колен гольфы и нырнула в горловину оказавшегося необыкновенно лёгким и мягким на ощупь платья. Заметив сбоку от шкафа поблескивающее бронзовой рамкой зеркало в полный рост, я заглянула в него и увидела в нём маленькую незнакомую девочку в ладно сидящем на ней платьице чуть выше колен с глухим воротом, из-под подола которого торчали две тоненькие белые ножки-березки. Вспомнив об обуви, я вернулась к шкафу, чтобы достать из его недр мягкие чёрные туфельки, надев которые я почувствовала, что они были сшиты словно специально под мою тонкую узкую ступню. Белоснежная кожа на лице белела фарфоровой чашечкой, а тёмно-синие глаза сияли ещё больше двумя драгоценными камнями на её фоне. Чёрные эбеновые волосы распадались на проборе на два воронова крыла и свободно падали ниже лопаток.

В двери раздался характерный щелчок, и она распахнулась, чтобы впустить в чрево комнаты ещё одну зачарованную принцессу: белокурая и румяная, она невесомым ангелочком вплыла внутрь, а за ней тяжёлой чеканящей походкой проследовала Валентина Сергеевна, повторив ей примерно тот же самый монолог, что и мне. Я тихо и неподвижно стояла у своей кровати, и из долетающих обрывков разговора могла услышать, что девочку звали Софи, а судя по тому, что в туалетной комнате они с нянечкой были всего пару секунд, я сделала вывод, что новая воспитанница отлично умела пользоваться всеми благами цивилизации, включая биде. Дверь в очередной раз закрылась, оставив нас вдвоём с Софи, после чего она, явно более бойкая и смелая, сразу же подошла ко мне и, протягивая свою маленькую тонкую ручку, спросила:

— А у тебя какой браслет? — продемонстрировав мне яркий зелёный камушек на чёрном кожаном ремешке.

— У меня алмазный, — показала я ей свой. — А у тебя изумрудный?

— Да, изумрудный лучше, — заносчиво сказала Софи, и зачем-то, сама противореча себе, добавила: — Подумаешь, через неделю у меня уже будет алмазный! — и, отвернувшись от меня, пошла рыться в своём новом гардеробе. В отличие от меня угроза наказания её, видимо, не очень волновала, потому что, натянув на себя новую одежду, идентичную моей, она просто плюхнулась на свою кровать с ногами, безвозвратно смяв шёлковое цветочное покрывало.

Время в тот первый день в пансионе текло неравномерно тягуче, как наш башкирский мёд, и я не знаю, сколько на самом деле пересыпалось золотых монеток, отмеряющих минуты в часы, но с определённой периодичностью ключи в замке начинали мелодично позвякивать, как в игровом автомате, впуская внутрь ещё одного ребёнка, пока комната не наполнилась ими, как стеклянная банка разноцветными шариками. Каждый раз, услышав звук, Софи быстро вскакивала с кровати и подходила к окну, застывая там безмолвной куклой, пока наша надзирательница размещала очередную соседку. И когда ночь опрокинула чернила на грустный сад за окном, нас стало пятеро: я, ангелоподобная Софи, смуглоскулая шоколадно-медовая Руни с жемчужинкой на тонко вырезанном Создателем запястье, Маниджа с алмазом и бархатными густыми ресницами и худенькая узкобёдрая Карима с раскосыми стрелами зелёных глаз и пунцовыми вишенками сочных детских губ. Впустив в нашу обитую шёлком и цветами клетку последнюю птичку и в очередной раз ей всё рассказав, Валентина Сергеевна объявила:

— Через полчаса я вернусь за вами, чтобы отвести вас на ужин, к этому моменту все должны быть уже готовы и одеты, — и затворила за собой дверь.

Карима, к которой более других была обращена эта речь, молча, не обращая ни на кого внимания, прошла к нашему гардеробу, открыла его, блеснув изумрудом на запястье, и так же безмолвно прошла с вещами в туалетную комнату, чтобы выйти оттуда уже белогольфой школьницей с аккуратным каре до плеч.

Ровно через полчаса мы уже все следовали друг за дружкой по мягко освещённым коридорам и ведущим куда-то вниз лестницам за нашей нянечкой, пока нас не впустили в обклеенную белой молочной плиткой столовую с дешёвыми металлическими столами и деревянными скамейками. В помещении, кроме нас, были ещё стайки детей, которых я уже видела до этого: три группы по пять девочек, не считая нас, и, чуть поодаль, большой круглый стол, за которым сидело чуть больше десяти уже взрослых девушек. Все они были так же, как и мы, одеты в серую униформу, которая совсем не скрывала, а ещё больше подчёркивала их идеальные пропорции маленьких греческих богинь. Они, как одна, сидели с прямыми спинами, выложив свои изящные кисти на стол, все с длинными, убранными в узел на затылке волосами, но такими разными прекрасными чистыми лицами, которые словно освещали своим сиянием эту заурядную комнату. Среди всей компании выделялась одна девушка с яркими восточными чертами тонкого смуглого лица, но с очень грузной тяжёлой фигурой, растекающейся по стулу громоздкими рыхлыми бёдрами, обтянутыми всё той же неизменной тонкой шерстяной тканью. Их компания аккуратно и бесшумно что-то ела из простых белых тарелок, неспешно поднося ложки к изящным излучинам своих прелестных, как ночные бабочки, ротиков. И у каждой на круглой косточке запястья переливался маленький драгоценный камушек.

— Девочки, вы будете сидеть здесь, — провела нас Валентина Сергеевна к обитому железом, как в моей школьной столовой, столику, на котором уже были расставлены пять приборов. — Каждая из вас должна выбрать место, которое нельзя будет больше менять, — выдала она нам очередную порцию правил пансиона.

После того, как мы расселись, причём напротив меня оказалась Карима, а по правую руку — Софи, около стола бесшумно и внезапно возникла тёмная тень местной обслуги, и в стоящие перед нами глубокие тарелки налили по половнику какой-то жидкости.

— Берём большие ложечки справа от вас в руку, — тут же скомандовала Валентина Сергеевна, тыча кончиком непонятно откуда взявшейся у неё тонкой указки в ближайшую к ней ложку, — зачерпываем чуть-чуть, да, как Софи, умница, пол-ложечки, — комментировала она наши движения, — и оправляем в ротик. Беззвучно! Не прихлёбываем! — вдруг закричала она на кривляющуюся Руни, которая, чтобы рассмешить компанию, громко причмокнула, и, быстро подойдя к ней, со всей силы ударила её указкой прямо по губам, от чего девочка громко вскрикнула, зажав губы ладонью, и я увидела, как на глазах у неё от боли навернулись слёзы.

— Все, кто балуются за столом, будут наказаны, договорились? — спокойным монотонным голосом продолжила нянечка, вытирая пальцы от размазанного по ним супа бумажной салфеткой. — А ты, Руни, встань, пожалуйста, и стой, пока все не доедят.

После этого наглядного примера весь наш стол уставился к себе в тарелки, стараясь не смотреть на стоявшую рядом девочку и зачерпывать ложкой как можно меньше белёсой жижи, осторожно донося её до рта. И хотя вся моя жизнь до этого не изобиловала разнообразной едой, даже я с трудом заставляла себя проглатывать это безвкусное, как варёный клейстер, пойло. С другой стороны, это очень способствовало развитию навыка аккуратного приёма пищи, потому что даже при всём желании мы бы физически не смогли торопливо поглощать эту дрянь. А в сочетании с педагогическими методами Валентины Сергеевны можно было смело утверждать, что эта система воспитания начала приносить свои плоды с первых же минут нашего пребывания в пансионе мадам Гэллы.

Другие три стола с нашими ровесницами так же бесшумно порхали своими ложечками над тарелками, пока их охраняли свои надзирательницы в коричневых платьях и с тонкими указками в руках.

— Если вы хотите взять хлеб, то вы должны положить его сначала на маленькую тарелочку рядом с вами и отломить от него небольшой кусочек прежде, чем отправить его в рот, — продолжила Валентина Сергеевна, и со всей силы хлестнула своей узкой указкой по запястью Маниджи, успевшей уже просто откусить булочку. Девочка выронила хлеб из рук, беззвучно заплакав, а воспитательница и ей указала встать рядом и больше не садиться до окончания ужина. Я боялась лишний раз что-то взять со стола, как заведённая продолжая зачерпывать по крошечной капельке суп на кончике ложки, с нетерпением ожидая окончания этой пытки. К моему удивлению, Софи справлялась практически на отлично со всеми испытаниями, аккуратно и непринуждённо отщипывая миниатюрные кусочки булочки и грациозно отправляя их в рот. Она даже спокойно отпивала воду из бокала, стоявших у каждой тарелки. Я тоже осмелилась повторить за ней это действие, и наша надзирательница только молча посмотрела на меня.

Через какое-то время тарелки с первым унесли, и на их месте так же незаметно и беззвучно появились плоские блюда с макаронами. Уверенная, что здесь сложно что-то напутать, я зачерпнула пару макаронин зажатой в руках ложкой, и сразу же выронила её из-за острой боли от удара указкой, которым меня мгновенно наградила Валентина Сергеевна.

— Каким прибором необходимо пользоваться, когда ешь макароны? — спросила она нашу группу, на что Софи спокойно ответила:

— Макароны и пасту можно есть только вилкой, — продолжая как ни в чём не бывало накалывать крошечные завитки на зубчики, а я поднялась со своего места и больше в тот вечер ничего не ела.

Вернувшись в нашу спальню, мы все встали каждая у своей кроватки, пока Валентина Сергеевна раздавала нам ночные рубашки. Подойдя к Софи, воспитательница увидела её смятое покрывало и спросила своим сухим, как крекер, голосом:

— София, разве ты не поняла, когда я говорила, что в течение дня садиться и лежать на кроватях строго воспрещается?

На что Софи, к моему изумлению, закрыв лицо ладонями, начала легонько всхлипывать:

— Я не делала этого! — тихонько плакала она, и даже у самого чёрствого и равнодушного человека сердце бы сжалось от неподдельной грусти и отчаяния, плескавшихся в её голоске.

— Если не ты, то кто? — смягчившись, решила дать ей ещё один шанс наша надсмотрщица.

— Мы были только вдвоём с ней в спальне, когда вы ушли, — продолжая плакать, показала Софи на меня. — И, наверное, Аюм забыла про наши правила и случайно присела на мою кровать! Но она не виновата! — с лицом скорбящего ангела воскликнула девчонка, лишив меня этой фразой последнего шанса оправдаться: моё жалкое «это не я!» прозвучало в тёмной торжественной комнате как признание.

— Не надо её наказывать! Накажите лучше меня! — продолжала рыдать Софи, и мне померещилось, как снулое лицо Валентины Сергеевны вспыхнуло розовыми язычками пламени на мозолистых щеках в предвкушении очередного наказания.

— Хорошо, вы все остаётесь здесь, пока мы с Аюм не вернёмся, — слегка позвякивающим голосом продребезжала она. — И мы все помним, что на кроватки садиться нельзя, договорились? — ещё раз повторила правило, с нетерпением выталкивая меня в дверь перед собой.

Моё сердце глухо колотилось в своей крошечной клетке, пока мы шли по долгому затемнённому коридору, вдруг оборвавшемуся в конце пути маленькой чёрной дверцей. В этом зловещем замке всё имело такие огромные размеры, что этот путь темнел крошечным входом в кроличью нору, и Валентина Сергеевна, немного позвенев в кармане своего убогого платья, выудила из него золотой ключик. Спустя годы я понимаю, что это был ключик к её наслаждению, единственному ей доступному…

Мы занырнули в липкий мрак, пока нянечка не нащупала выключатель, осветивший небольшую прихожую, от которой, как от крепкого ствола, отходили небольшие ответвления в другие комнаты. На пару минут задумавшись, словно выбирая блюдо в меню, надзирательница наконец-то повела меня к дальней комнате, и за нашими спинами замок громко щёлкнул, отрезав нас от остального мира.

Эта была маленькая комната с каменными плитами на полу и на стенах и крошечным квадратным оконцем, через которое сочился разбавленный ночью свет. В центре стоял обычный деревянный стул. Валентина Сергеевна подошла к ряду плёток, висевших на крючках, с удивившей меня нежностью поглаживая их не умевшими унять возбуждение пальцами. Все они были похожи на обычные пастушьи хлысты, которые мы плели в деревне из лыка и с таким удовольствие щелкали ими с Венерой и Рафаэлем, когда шли ранним молочным утром в горы пасти коров. Но эти плётки были сделаны из гладкого материала, переливающиеся в скупом свете обычной тусклой лампочки над дверью как змеиная чешуя. Деревянные рукоятки все были разного размера и украшены искусной резьбой, видимо, что-то означавшей: мой детский любопытный взгляд успел выхватить хобот крошечного слоника, зубастую распахнутую пасть крокодильчика и кошачью лапку, выпустившую коготки. Маленькие глянцевые детские игрушки. Лаская и поглаживая каждый хлыст, Валентина Сергеевна остановила наконец свой выбор на слоне, победно трубившем в свой задранный кверху хобот.

Ещё больше натянутая струной своих червивых желаний, нянечка отчеканила свой солдатский шаг по каменной плитке и, высоко задрав подол платья, так, что уже показалась её обтянутая колготками внутренняя часть ляжек, села на стул, крепко сжимая в напряжённой кисти своего глянцевого слоника.

— Ты сегодня нарушила правила, Аюм, — прозвенела она, зачитывая мне приговор перед казнью, — и ты должна быть наказана. Подойди ко мне, — приказала нянечка. — Вставай на колени, да, так, прямо передо мной, — поправляла она меня, пока мои колени не начали ныть от жёсткого холодного камня, а мой взгляд не упёрся в низко свисающие под коричневой тканью плоские, как пухлые блины, груди.

Их набухшие соски тяжёлыми каплями нависали над животом, напомнив мне Галькино молочное козье вымя, и у меня снова заныл едва заметный шрамик на виске.

— А теперь повторяй за мной, — произнесла она ставшим вдруг глухим голосом, и я скорее услышала гулкий и тугой удар чего-то толстого и тяжёлого на своих ягодицах: словно меня ударили полой трубой. — Я. Больше. Никогда. Не нарушу. Правила, — с придыханием и по словам больше простонала она, чем произнесла свою мантру, и прежде, чем я успела повторить её за ней, новый оглушающий удар обрушился на меня. — Повторяй! — сквозь пелену боли услышала я голос над собой, и, задыхаясь от кислого запаха её ритмично пульсирующего рядом со мной тела, прошептала:

— Я больше никогда…

— Громче! — хрипло прорычала нянечка, и мои ягодицы уже загорелись от пылающего факела, в очередной раз полоснувшего по ним.

— Я больше никогда не нарушу правила! — закричала я в ответ.

— Кто была плохой девочкой? — удивлённо бормотала Валентина Сергеевна, тяжело дыша и откинувшись на спинку стула.

Мне показалось, что прошла целая вечность, пока мне разрешили встать с колен, и первое, на что натолкнулся мой взгляд, были снова проступающие сливы сосков, натягивающие жалкую ткань, словно пытающиеся прорваться сквозь неё. Я скользнула глазами вверх по осунувшейся морщинистой шее и уткнулась опять в непонимающий и ничего не помнящий взор, как будто воспитательница не переставала удивляться, как она оказалась в этом незнакомом мире.

Валентина Сергеевна провернула золотой ключик в двери, заперев в маленькой комнате нашу тайну, и теперь мне показалось, что пока мы шли к выходу, из-за каждой двери я слышала шёпот, стоны и приглушённые крики.

Когда мы вернулись в спальню, все пятеро стояли, каждая у своей кровати, как будто нас не было всего несколько секунд, и заметно подобревшая Валентина Сергеевна смягчившимся голосом рассказывала нам, как правильно снимать покрывало с кроваток и куда его складывать. Когда она наткнулась на скомканную под моей постелью одежду, я с ужасом подумала, что мы снова сейчас вернёмся в страшную комнату, но нянечка лишь устало повторила:

— Девочки, всю грязную одежду вы должны будете складывать в специальную корзину для белья, или будете наказаны, хорошо? — выдавила она из себя странное подобие улыбки, и я с облечением искренне улыбнулась в ответ. — А теперь встаньте в очередь у двери в ванную, и я покажу вам сегодня, как вы должны правильно мыться, — торжественно произнесла она, заходя первой в дверь, и я почувствовала, как детская стая, как волна прибоя, вытолкнула меня вперёд перед собой.

Валентина Сергеевна стояла у огромной ванной, в каких я до этого никогда не мылась, и настраивала напор воды в душе. Я разделась по её указанию, аккуратно сложив свои вещи на изящную деревянную скамеечку, и, бросив беглый взгляд на своё отражение в большом, во всю стену, зеркале, с удивлением обнаружила, что кожа на попке у меня по-прежнему молочно-белая, а ягодицы не распухли до слоновьих размеров. Тогда я впервые убедилась, то в пансионе мадам Гэллы виртуозно владели всеми инструментами для наказаний: можно было делать всё что угодно, до тех пор, пока не нарушалась внешняя упаковка, или, как было принято здесь выражаться «ne briser le sceau» (фр. «не ломать пломбу» — прим. автора).

Я перешагнула через край высокой ванны, и нянечка направила на меня божественно-тёплую мягкую струю, словно обволакивающую моё маленькое худенькое тело шёлковой легчайшей шалью, и я поразилась, как один и тот же человек может причинять такую жестокую боль и одновременно быть таким деликатным и нежным. Затем Валентина Сергеевна взяла в руки жёлтый пухлый шарик и налила на него несколько капель молочной жидкости из стоявшей рядом стеклянной бутылочки с каким-то написанным на ней от руки названием. Неслышанный мной до этого волшебный запах просочился в ванную комнату, пропитав собой всё вокруг, как сироп пропитывает пористый бисквит.

— Нравится? — с удовольствием спросила она. — Это инжир. Теперь это твой аромат, — словно присваивая мне новую сущность, заключила воспитательница.

Она сжала в руках натуральную морскую губку, из которой начала сочиться дурманящая молочная пенка, и очень аккуратно, промакивая каждый сантиметр моей кожи, начала натирать меня душистой мочалкой. На тот момент я ещё не знала второе главное правило нашего пансиона: никаких голых рук. Воспитанниц строго запрещалось трогать просто руками. Нас могли бить острыми указками, хлестать искусными хлыстами, ощупывать резиновыми перчатками и натирать шёлковыми драгоценными полотенцами, но ни одна живая душа под страхом смерти не смела дотронуться до нас своими живыми трепещущими пальцами, потому что это мог делать только один человек в нашей жизни, и только когда мы вырастем и созреем, как плоды священного дерева. Или Гэлла Борисовна, которая проводила ежемесячный осмотр своих экзотических бутончиков.

Протирая меня как драгоценную вазу эпохи Мин самой мягкой губкой, которая когда-либо прикасалась к моей привыкшей ко всему коже, Валентина Сергеевна вся сосредоточилась на этом тайном ритуале, бережно обводя крошечные царапинки и с почти рабским почтением прикасаясь к моим тонким ножкам с острыми коленками.

— А теперь вымоем волосы.

Жалкой Валентине Сергеевне наш первый день в пансионе запомнился, наверняка, даже больше, чем нам, потому что всё остальное время она могла только рассматривать нас издалека. И наказывать. Чем она и пользовалась при каждой нашей глупейшей провинности.

— Теперь ты будешь мыться сама, — с грустью добавила надзирательница, оборачивая меня роскошным пушистым полотенцем. — Но я буду проверять, как чисто ты вымылась, — не забыла добавить она о неминуемом наказании в случае проступка.

Чистые и душистые, как куколки в своих мягких коконах, мы лежали ночью в своих кроватках, и слушали Софи, которая рассказывала всем о том, что её родители — албанские короли, которые вынуждены были бежать из своей страны давным-давно, когда власть захватили их враги.

— Я просто поживу здесь несколько дней, — уверенно звенела она в темноте своим голоском. — А потом мой папа вернётся и заберёт меня, вот увидите!

Я молча смотрела в тёмный высокий потолок, по которому для меня рассыпались звёзды, и тут вдруг почувствовала, как тёплое сильное тельце скользнуло ко мне под бок, укрывшись моим одеялом, и повернув лицо разглядела два волшебных зелёных глаза.

— Не слушай эту дуру, — зашептали мне в ухо жаркие вишнёвые губы Каримы. — Никакая она не принцесса. Она побиралась на вокзале, когда её нашли, — и сразу же перешла к делу. — Я открою тебе тайну. Ты ведь будешь хранить мой секрет?

Я утвердительно кивнула:

— Иван Иванович обещал мне, что сделает меня настоящей принцессой, понимаешь? Очень скоро, когда я немного подрасту. Надо только хорошо учиться и делать всё, как они скажут.

И в тот момент, держа в своей ладошке тонкие пальцы своей новой подруги, я горько заплакала. Горячие ключи пробивались из моих глаз, и я оплакивала свою вечно пьяную мать Катычу, растворившуюся надо мной в звёздном небе Венеру, отдавшего меня чужим людям Рафаэля и Мадину с такими синими холодными глазами.

Глава 4

Следующим утром нас разбудил мелодичный перезвон колокольчиков, двери отворились, Валентина Сергеевна прошла в нашу готическую спальню и раздвинула тяжёлые шторы по сторонам, впустив в комнату такое же хмурое и почти ничем не отличающееся от ночи московское утро. Мы все, как послушное стадо козочек с разноцветными браслетами, выстроились в очередь в ванную, чтобы почистить зубы и привести себя в порядок, и наша детская стайка стала понемногу оттаивать и оживать после вчерашнего. И пока очередной ангелок погружался в звенящий светом зал ванной комнаты, оставшиеся девочки переговаривались и смеялись за дверью. Первой пошла приводить себя в порядок Маниджа, и Карима громко спросила возглавлявшую нашу стаю Софи:

— Софи, тебе, наверное, в твоём дворце жопку слуги вытирали? И зубки чистили золотой щёточкой? Может, попросишь Валентину Сергеевну? Ей понравится! — и все мы четверо прыснули от смеха, переливаясь серебряными бубенчиками в этой угрюмой торжественной комнате.

И хотя нам был всего по десять лет, мы уже прекрасно поняли правила игры и начали применять их в деле. Молодые и голодные, как брошенные своей стаей волчата, мы почувствовали запах охоты, и задорно покусывали друг друга в предвкушении новой крови. Уже тогда нам всем стало ясно, что кто первый подставит другого в этой крошечной злобной стайке, тот и окажется на вершине пищевой цепочки.

— Я никогда не ходила с грязной жопой! — гордо ответила Софи, зажав свой прелестный идеальный носик розовыми пальчиками. — А вот от тебя воняет, буэ, отойди от меня! — ткнула она пальцем в Кариму, и робкая Руни тоже демонстративно отвернулась в сторону, изображая жестами, что её сейчас вырвет.

— Да это не от меня, Софи, — продолжала подстёгивать её Карима, — посмотри, это же у тебя объедки со вшами в волосах застряли, — и она с наигранным отвращением схватила тонкую прядь девочки, словно найдя в ней остатки тухлого мусора.

— Отстань от меня! — резко одёрнула её Софи и вдруг задрала ночнушку Каримы.

Девочка отбивалась от неё, пытаясь опустить подол, и тут вдруг я словно ожила от своего многодневного сомнамбулического сна и подойдя вплотную к Софи с яростью процедила ей прямо в лицо:

— Подойдёшь к ней ещё раз — убью! Курва! — вспомнила я любимое мамино ругательство.

И что-то во мне, видимо, в тот момент действительно испугало маленькую мерзавку, потому что она вполне спокойно пробормотала в ответ:

— Да не нужна мне твоя вонючка Карима. По-русски сначала нормально научись говорить, — и запрыгнула в открывшуюся дверь ванной.

Завтрак отличался от ужина только набором блюд. Теперь на столах перед нами стояли тарелки с овсяной кашей и маленькие булочки. И хотя мне ужасно хотелось есть, я, наученная вчерашним опытом, очень медленно подносила свою ложечку ко рту, не давая чувству голода опередить меня, и аккуратно отщипывала малюсенькие кусочки мякиша руками. Ободрённая тем, что за завтрак я не заслужила никакого наказания, я уже с сытой надеждой смотрела в будущее, ожидая от него, как любой нормальный ребёнок, сказок и чудес.

Единственное, что меня удивило в то утро, что хотя у всех на столах, как и накануне, были одинаковые блюда с одинаковым унылым видом и запахом, почему-то Манидже принесли дополнительную порцию блинчиков, щедро политых маслом и вареньем. И хотя девочка, нехотя поковыряв один, отказалась есть дальше, Валентина Сергеевна встала рядом с ней, и проследила, пока Маниджа не вычистила всю тарелку, неумело управляясь ножом и вилкой. Мы с Каримой переглядывались друг с другом, удивлённые таким особым отношением, и ароматы свежеиспечённого теста на свежем масле дразнили наши ненасытные сосочки.

После завтрака нас отвели в классную комнату, где собрались и остальные свеженькие девочки. И всего нас оказалось двадцать человек. Мы сидели за отдельными деревянными партами в просторной комнате с высокими узкими окнами, словно небольшими порциями выдающими немного света в помещение.

Дверь взмахнула своим тяжёлым крылом, запуская внутрь мадам Гэллу, которая чёрным изящным солдатиком промаршировала в учительский угол, где встала перед нами тонким генералиссимусом, перед которым покорно склонила голову наша новая учительница, которую мы даже не успели ещё толком разглядеть.

— Доброе утро, девочки, — сухо кивнула она нам, и мне снова показалось, что где-то в комнате включили радиоточку. — Меня зовут Гэлла Борисовна, и я хозяйка этого волшебного замка, в котором вы очутились.

Гэлла сделала паузу и начала медленно зачитывать наши имена, как будто пыталась запечатать их у себя в голове, и внимательно смотрела на каждую из нас, когда мы молча поднимались со своих мест.

— Аюм, — её голос сухим песком просыпался на каменный пол класса, и я быстро вскочила со своего места, и посмотрела прямо в глаза нашей новой хозяйки, не отводя взгляда, и тонкая змеиная тень заползала мне в душу, свернувшись там тревожным колечком.

Перечислив всех нас в алфавитном порядке, словно ещё раз записывая на видео наши лица, Гэлла Борисовна продолжила приветственную речь:

— Вы провели у меня в гостях уже целую ночь, и я очень надеюсь, что вам здесь понравилось. Я очень хочу, чтобы вы понимали, что всем вам оказана величайшая честь тем, что вас приняли в моё заведение. Миллионы таких же девочек как и вы просто мечтали бы оказаться на вашем месте. Но моя команда выбрала именно вас, — продолжала она возносить свой пансион, и я увидела, как ученицы с довольными улыбками переглядываются между собой.

Как-будто они знали больше моего, будто понимали, что они — особенные.

И словно желая закрепить в наших головах сказанное, Гэлла подытожила:

— Да, именно. Так и есть. Вы — избранные. И я надеюсь, что вы не разочаруете меня. Вам предстоит провести в моей чудесной школе ещё восемь незабываемых лет до вашего совершеннолетия. Вас будут обучать самые лучшие учителя и тренеры. Посмотрите на свои руки, — и мы все по её приказу как одна взмахнули кистями со сверкавшими на них драгоценными камнями. — Каждая из вас уникальна. Я это отметила, когда собеседовала вас. Вам были подарены браслеты. И это самое дорогое, что у вас сейчас есть. Не потеряйте их. Или не делайте ничего такого, чтобы их лишиться. Я их вам подарила, но помните, что за серьёзные нарушения я с такой же лёгкостью отниму их. И тогда вы перестанете сверкать, — Гэлла обвела взглядом притихший класс, и от её взгляда повеяло безысходностью.

Она внятно, как монетки, чеканила свою речь, и если мы не поняли всех нюансов, до нас дошёл основной посыл: во что бы то ни стало ты не должна лишиться браслета Гэллы. Иначе случится что-то страшное, и порка от серой Валентины Сергеевны покажется тебе детскими игрушками.

— Ну вот, пожалуй, и всё на сегодня. Старайтесь учиться хорошо, девочки, потому что в конце пути вас ждёт большая награда, — её губы дёрнулись в странной судороге, изображающей улыбку, и она вышла из класса, оставив нас гадать, что она имела в виду.

Подарок под ёлкой? Или на день рождения? В десять лет для меня это были самые желанные призы, и я вдруг вспомнила ту ноябрьскую клубнику, безразличное лицо Рафаэля, когда он захлопнул за мной калитку, и я поняла, что этот замок и есть теперь мой дом. И я должна здесь стать лучшей во что бы то ни стало.

Как ни странно, но пансион мадам Гэллы действительно оказался заколдованным местом. Замком, полным чудес и жутких тайн, прямо как Хогвартс из «Гарри Поттера», который я к тому времени зачитала до дыр. Я совсем мало училась в своей сельской школе, но книги, которые я поглощала в неимоверном количестве, волшебным образом компенсировали все мои пробелы в образовании, и я сразу же стала одной из лучших учениц в классе.

А может быть, прав был Иван Иванович со своей высосанной из пальца теорией тупиковой ветки, и во мне просто, как в золотом королевском кубке, собралась драгоценная кровь всех моих предков из ханской династии. И как моя семья и братья несли на себе всё бремя её врождённых уродств и пороков, так во мне чистым конденсатом выкристаллизовались царские гены.

Наш первый урок в школе стал уроком французского, и та самая учительница, которая присутствовала при памятной речи директрисы, оказалась мадмуазель Клэр. Как только стук каблуков стал затихать в коридоре, она вышла из своего уголка, в котором скромно стояла всё это время, и комната и вправду озарилась.

Круглое и ясное, словно умытое солнечным светом, лицо засияло приветливой мягкой улыбкой, заиграло персиковыми аппетитными ямочками на щеках, а я смотрела и не могла отвести взгляда от её футболки с ярким пастельным принтом, где на волнах мягко покачивались лилово-розовые бутоны, пока она знакомилась с нами.

— Нравится? — вдруг обратилась она ко мне, смешно выговаривая звук «р», и я кивнула в ответ. — Это Моне. Его знаменитая картина «Кувшинки». Визитная карточка моей родины. И мы с вами на моих уроках будем не только учить французский язык, но и много узнаем о культуре Франции.

Я смотрела на неё, не отводя взгляда, завороженная её манерой общения. Она была такая простая и смешливая, но при этом изысканная и изящная. И теперь, спустя все эти годы, я точно могу сказать, что моя любовь к Франции началась именно с мадмуазель Клэр. Я изучала её мягкую аппетитную фигуру, впитывая в свою память каждый его изгиб, каждый её жест, чтобы потом воспроизвести это самой. Мне в первый раз в жизни захотелось походить на кого-то. Это была любовь с первого взгляда. Моя первая любовь.

Ещё у нас были уроки литературы, английского, русского, математики и изобразительного искусства, и все остальные основные предметы, которые мы бы изучали в обычной школе. И, конечно же, музыка и танцы. Танцам в нашем пансионе уделялось особое место. Мы проходили все азы: от балетных па до классических бальных танцев, словно каждую из нас готовили к международному кубку. Но каждая из нас и была бы готова выступить на любом престижном конкурсе. Мы стали маленькими вымуштрованными бумажными балеринами, запертыми в кукольном домике.

Но наши детские тела и души так быстро адаптировались ко всему окружающему, что очень скоро мы превратились в обычных учениц элитного пансиона, и со стороны мы ничем не отличались от каких-нибудь отпрысков аристократических семейств, которых заботливые родители отправили учиться в респектабельное заведение. И уж тем более со всеми нашими порками и наказаниями, которые тоже когда-то процветали во всех этих закрытых английских школах для девочек и мальчиков.

Только была всего лишь небольшая разница: к нам не приезжали по выходным мамы с папами, и мы не возвращались домой на каникулы. Потому что ни у одной из нас не осталось дома.

Я продолжала поедать книги том за томом, они давали мне знания, напитывали мой жадный детский мозг, и мне иногда кажется, я почти уверена в этом, что я была рождена стать смелой исследовательницей, антропологом-путешественником, женщиной-учёным или всемирно известной писательницей, не хуже Джоан Роулинг, Шарлотты Бронте или Маргарет Митчел. Но сначала моя странная уродливая семья, а потом и пансион мадам Гэллы исказили, извратили, изломали мою судьбу.

Я часто думала: не отыщи меня тогда достопочтенный Иван Иванович в моей затерянной деревушке, что стало бы со мной? Сгинула бы я как моя сестра Венера, или выжила и продолжила жить в нашей покосившейся избе? А может быть, смогла бы вырваться в город, в Уфу, поступила бы в институт и пробилась бы на поверхность реки, как пробиваются рыбки на мелководье Инзера?

Теперь наше пространство для жизни разрасталось и ширилось: мы могли ходить не только из нашей спальни в столовую, в классы, библиотеку, комнаты для игр и учёбы, но мы выходили на прогулки в туманный, пропитанный сыростью и ароматом прелой ноябрьской листвы сад. Наверняка больше века назад здесь располагалась обширная графская усадьба Шереметьевых или Трубецких, а теперь наше здание достроили, реконструировали и переделали до неузнаваемости, превратив его в самый настоящий английский замок с высокими башнями и глубокими подземельями. А впрочем, вполне возможно, что граф-англофил с самого начала выстроил кусочек Англии у себя на участке, почитывая перед сном Байрона в одной из своих роскошных готических спален.

Сад пах яблоками, туманами и паутиной, заботливо обёрнутые на зиму в чехлы статуи белели мутными привидениями на фоне почерневших от мороси кустарников и деревьев. Дети должны гулять и дышать свежим воздухом. Это факт. Иначе они могут захиреть, заболеть и утратить товарный вид. А Гэлла Борисовна слишком хорошо знала нам цену. И эта цена увеличивалась на десятки миллионов долларов с каждым годом, что мы проводили в её школе. И поэтому наш рацион высчитывали до калории, часы прогулок — до минут, а время сна и учёбы подчинялись строгому контролю наших нянечек и учителей.

Но несмотря на всё это, мы оставались детьми, игривыми, капризными и потерянными, ищущими тепла, приключений и сказки. Нас отрезали от мира: не было ни телевизоров, ни телефонов, ни гаджетов, ни интернета. Маленькие дикарки зачарованного острова, но и до нас доносился, пробивался вездесущий гул жизни. Огромное хозяйство требовало огромных затрат, думаю, сопоставимых с бюджетом небольшой страны, и к нам приезжали доставщики, рабочие, садовники, декораторы, архитекторы и прочая челядь, так необходимая маленькому государству. Поэтому рано утром можно было разглядеть вереницы грузовых авто, паркующихся у задних дверей в замок.

Но кроме обслуживающего персонала у нас бывали и другие гости. Которые приплывали в непроницаемых чёрных автомобилях, как будто для них не существовало другого цвета, проходили в парадные двери, и Гэлла Борисовна лично встречала их у входа, в одном из своих элегантных костюмов Chanel. Как будто для неё не существовало других кутюрье.

Глава 5

— Я догадалась, почему мы здесь, — в темноте нашей спальни Руни звучит требовательным серебряным колокольчиком.

— Ну я-то точно знаю, — разносится под высоким сводчатым потолком уверенный голос Софи. — Я из королевской семьи, и меня отдали сюда на обучение. Вы же все слышали, что сказала наша директриса.

— Но она же говорила про всех нас, — возражает Маниджа. — У меня простая семья. Была… — невидимый всхлип взмахивает хрупкими крылышками в сумраке, осыпая нас пылью печалью.

— Да задолбала ты всех нас со своей царской кровью, — зло перебивает Софи Карима. — Я поняла, для чего это всё.

— Ну и для чего?

— Нас готовят в спецагенты. Я как-то смотрела такой фильм, когда ещё… Ну неважно, короче, до этого всего, — жёстко продолжает Карима. — Ну так вот, там девочек специально обучали, чтобы потом они могли выполнять суперсложные секретные задания для правительства. Нас выбрали, потому что потом из нас сделают супершпионов, — твёрдая уверенность звучит в клубящемся сумраке.

— Да, мне тоже так кажется, — подаёт голос со своей кроватки Руни, мгновенно забыв, что это она и начала разговор. — Посмотрите, мы же такие все разные. Но у каждой нас есть своя суперсила, как у людей-икс! — она сама начинает верить в эту теорию.

— И какая же у тебя суперсила, скажи? — надменно перебивает её Софи.

— Ты не понимаешь. Она может пока не проявляться в полную силу. Дремать в нас до какого-то времени, как в фильме, помнишь? Но она точно есть. И поэтому нас отобрали. Этот доктор, Иван Иванович, он же настоящий врач. Учёный. Он всё видит. Как этот, как там его звали, профессор Ксавьер! — продолжает с жаром Руни. — Например, Аюм больше всех всё знает, сразу же запоминает, что только что прочитала или услышала. И мадмуазель Клэр говорит, что у неё талант к языкам. Значит, Аюм сможет разгадывать какие-то древние тайны, или шифры, понимаешь?

— А я? — с надеждой спрашивает Маниджа.

— Слушай, ну ты же всем всегда нравишься! Ты только посмотри, ты уже подружилась со всем классом. Ты легко сможешь втираться в доверие даже к самым опасным преступникам. Софи — самая красивая, — отмечает Руни, и в спальне раздаётся насмешливое фырканье Каримы. — Она сможет быть суперженщиной. А я — самая гибкая и лучше всех делаю упражнения по гимнастике, и я буду забираться на самые высокие небоскрёбы или в запертые сейфы и бункеры, — мечтательно добавляет Руни.

И тут воздух в нашей спальне буквально начинает искриться нашими детскими мечтами. Крошечные светляки надежды кружатся над нашими головами, пока мы возбуждённо обсуждаем, какие же опасные задания будет выполнять наш секретный отряд.

— Да, я вспомнила! «Ангелы Чарли»! Я смотрела такое кино! — подхватывает Маниджа, и я слышу, что и Софи тоже нравится эта версия.

— И поэтому нам выдали браслеты. Каждый из камней означает какую-то тайную способность! И сказали, чтобы мы хорошо учились! Потому что когда мы вырастем, нас отправят на важное задание спасать мир, — довольно подытоживает Карима.

Да, мне точно нравится эта версия. По крайней мере, она очень хорошо объясняет, почему мы вообще очутились здесь. Выстраивает логичную модель устройства мира и примиряет нас с прошлым. И теперь я уже не виню брата ни в чём: ну кончено же, Иван Иванович ему всё сказал о моей тайной миссии, и поэтому у Рафаэля просто не было иного выхода. Это же секретный правительственный проект!

— К тому же я заметила, что в нашем пансионе нас стало на пару человек меньше, — рассказывает Карима. — Вы же помните взрослых девочек за соседним столом в столовой? Ну так вот, я точно видела, что их было десять, а теперь их всего восемь!

— Точно! И ещё совсем недавно я успела разглядеть, как к Гэлле Борисовне приезжал какой-то посетитель на большой чёрной машине.

— Ну конечно, все секретные агенты ездят только на таких, — подхватывает Руни.

— Ну вот, всё сходится. Значит, те ученицы уже прошли обучение, и их отправили работать в шпионский отдел.

— Все наши документы хранятся в кабинете мадам Гэллы, — резюмирую я. — Она всё записывала в тетрадку, когда принимала нас в пансион, я видела кучу папок в большом шкафу, — размышляю я вслух. — И если мы заберёмся туда и сможем найти их, то и узнаем, какая у каждой из нас суперспособность.

Но я уже твёрдо про себя решила: мне нужно прочитать, что написано в моей папке. Для какого важного секретного задания меня готовят?

— Нас точно накажут, если узнают, — к этому моменту уже каждая из нас хотя бы немного отведала волшебной плётки Валентины Сергеевны, и мы не горим желанием снова огрести по полной.

— Они не узнают, — уверенно заявляет Карима.

— Да, если всё хорошо подготовить и продумать, — поддерживаю я подругу. — Нам всего-то и нужно — выйти из нашей спальни поздно вечером и незамеченными пробраться в кабинет директрисы.

— Но ведь нас запирают на ночь! — крошечные изящные ножки уже топают по полу в темноте, смуглые пальцы дёргают за латунную ручку, желая убедиться, что и сегодня наша строгая ненормальная нянечка не забыла об этом.

Крыса, как мы все единодушно её окрестили за этот её омерзительный серый цвет в лице, волосах и мыслях.

— Значит надо просто незаметно вытащить ключ из кармана её платья, — предлагаю я.

— Это как это незаметно! — начинает возражать Софи, но я отчётливо слышу нетерпение в её голосе.

Все мы уже загорелись этой идеей, и она не отпустит нас, пока мы не исполним задуманное.

— Ну ты же у нас самая красивая, вот и придумай! — хмыкает Карима.

Между девочками по-прежнему сохраняется скрытое соперничество.

— Ну а Аюм — самая умная, — перебивает её Софи. — Ну, что скажешь, заучка?

— Одна из нас должна притвориться больной, — сразу же выдаю я. Наверняка эта сцена попала ко мне в голову из какой-нибудь книги. — Кто из нас лучше всех умеет притворяться? — но это вопрос риторический, потому что все мы знаем, что Софи — на самом деле всеобщая любимица.

Нежный хрупкий ангелочек, внутри которого прячется хитрый расчётливый дьяволёнок, ловкий и жестокий манипулятор.

— Софи пусть упадёт на пол, как будто у неё случился припадок, чтобы отвлечь внимание, но только чтобы Крыса на самом деле испугалась за неё. Кто-то из нас позовёт Валентину, и пока она будет спасать нашу принцессу, Руни постарается стырить ключ, — выкладываю я свою гениальную задумку. — А ещё ты можешь набрать в рот мыла, чтобы шла пена, — это я тоже вычитала в одном из своих приключенческих романов, которые мне щедро выдаёт наша библиотекарша, Анфиса Павловна.

— Да, это очень клёвый план! — уже смеётся в предвкушении Маниджа, и мы, сплочённые этой внезапной идеей, ещё долго не можем уснуть, хихикая и обсуждая детали предстоящего захватывающего приключения.

Теперь мы не простые девочки, а команда ловких и умелых спецагентов на тайном задании. Утром всё проходит как по нотам: мы знаем, что ровно в семь тридцать за нами придёт Крыса-Валентина, и пока она проверяет наши аккуратно застланные постельки, Софи укладывается в ванной комнате на спину, предварительно откусив от своего мыльного бруска с ароматом земляники, и Маниджа, войдя в уборную, тотчас вылетает оттуда с выпученными от страха глазами:

— Софи умирает! — кричит она на всю нашу спальню, и лицо Валентины Сергеевны мгновенно белеет, как гипсовая маска, и через секунду она срывается с места.

Склоняется над безжизненным тельцем, растерянная, разбитая и разорванная на клочки, словно она — само воплощение страха. Замирает в нерешительности над маленькой тряпичной куколкой с разметавшимися по коралловой плитке золотыми волосами, в пижаме и струйкой пены, пузырящейся из полуоткрытого малинового ротика.

Я вижу, я чувствую, как Крыса боится. Ужас растекается по её лицу, телу, сковывает руки, но она всё-таки находит в себе силы, чтобы дотронуться до края пижамы девочки, подёргать за подол, позвать:

— Софи? Ты слышишь меня? — даже сейчас наша нянечка боится прикоснуться голыми пальцами до священного бесценного тела.

Мы как стайка маленьких зверёнышей обступаем глупую человеческую самку, и я вижу, как ловкие бронзовые пальчики уже проскальзывают в коричневые складки уродливого форменного платья, вытягивая заветный золотой ключик.

— Софи? Софи… — осипшим голосом кудахчет серая мокрая курица, и я вдруг понимаю, что не мы, а она — в нашей полной власти.

Это от нашего благополучия и здоровья зависит вся её жалкая неприметная жизнь. Я не могу ещё чётко сформулировать эту мыль в своей детской голове, это знание, но я чувствую это своим спинным мозгом. Как опасность, как голод. Как жажду обладания и власти.

Теперь я с тайным высокомерием наблюдаю за этим скомканным куском женской плоти, трясущимися губами бормочущим:

— Софи, очнись… Ты жива? — а та продолжает талантливо изображать бездыханное тело, и я вдруг про себя удивляюсь, почему же эта идиотка не позовёт на помощь врача?

У нас же есть медсестра, как в любой школе! Или Ивана Ивановича?

К чести Софи стоит признать, что она ведёт свою игру до конца: не улыбнётся, не шелохнётся, но вот она вдруг начинает трепетать своими густыми длинными ресницами, как маленькая ожившая русалочка, и теперь лицо Валентины Сергеевны наконец-то идёт спасительными красными пятнами.

— Мне кажется, я поскользнулась на полу и упала, — распахивая веки тихо и печально произносит своим голоском сирены Софи. — Простите меня, — с грустным укором смотрит на нашу нянечку. — Я не хотела никого напугать…

— Всё нормально, ты в порядке? Нигде ничего не болит? — тревога всё ещё колышется в горле Крысы, сжимает его, уже понемногу отпуская.

— Да, я думаю, всё хорошо, — усаживается Софи на пол, вытирая рукавом мыльную пену со щеки. — Просто немного ушиблась. Да я столько раз падала в своей жизни, подумаешь, — пожимает невинным атласным плечиком, уже с лёгкостью поднимаясь на ноги.

— Ну хорошо, хорошо… — примирительно выдыхает Валентина Сергеевна. — Давайте никому не будем рассказывать об этом случае, хорошо? — озирается она на нашу стаю, и мы снисходительно молча киваем в ответ. — А то вы все будете наказаны, хорошо? — неуверенно добавляет она, но теперь мы точно чуем её слабость.

Мы знаем, что она ни одной живой душе не расскажет и уж тем более не станет нас за это наказывать. Её страх отныне принадлежит нам.

Теперь нас пятерых связывает общая тайна, и мы многозначительно переглядываемся между собой на уроках. Мы решаем не тянуть с нашей операцией по взлому кабинета Гэллы Борисовны, и пока Крыса не связала воедино в своей тупой башке все события с исчезновением ключа из её кармана, которое она уже наверняка обнаружила, тем же вечером мы решаем действовать. Мы все лежим, как вытянутые стройные солдатики на своих кроватках, прислушиваясь к окружающему миру, который медленно и неповоротливо погружается в сон. Как серое морское чудовище на дно Мариинской впадины.

Огромный старинный замок шепчет, стонет, скрипит паркетными полами в коридорах и рыдает всхлипами ветра в закрытых не до конца створках окон. Мы ждём, когда все звуки сольются в мутное угасающее бормотание, и только тогда мы все поднимаемся со своих постелек.

Нежный перламутровый камушек блестит на шоколадном запястье, пока Руни ловко и бесшумно проворачивает ключ в замке. Мы стоим в своих ночнушках, сгрудившись вокруг, и вот дверь медленно ползёт в сторону, и наша стайка застывает в нерешительности на пороге.

— Нас накажут, — вдруг идёт на попятную Маниджа. — Я не хочу, чтобы меня выгнали, не хочу снова… — но вовремя замолкает, и мне остаётся только догадываться, из каких мрачных трущоб она попала сюда.

— Мы идём или все вместе или никто, — вдруг зло шепчет на неё Карима.

— Один за всех, и все за одного, — вспоминаю я «Трёх мушкетеров». — Если мы хотим быть спецагентами, то мы должны быть смелыми. За это нас сюда и взяли, — уговариваю я подругу.

— Что тут такого? Чего вы ссыте? Ну максимум отшлёпают, — вдруг выходит вперёд Софи и ныряет в чернильный провал двери. — Ну что, вас долго ещё ждать? — мы уже слышим её голос с другой стороны.

Словно она совершила некий переход, после которого нет пути назад. И мы впятером в первый раз покидаем нашу спальню одни. Без спроса и без надзора.

Коридоры освещены тусклым светом настенных светильников, и мы скользим вдоль подрагивающих и пульсирующих стен. Мы прожили здесь всего лишь несколько недель, но уже выучили извилистые тропы, ведущие в самое сердце нашего пансиона. Мы знаем, где находятся комнаты наших учителей, и мадмуазель Клэр обещала меня пригласить к себе как-нибудь в гости, как только получит разрешение от Гэллы Борисовны.

Мы так долго выжидали, что сейчас даже самые полуночники уже посапывают за глухо запертыми дверями своих спален. На часах в нашей комнате было два часа ночи. Время кошмаров и самых жутких привидений, но наш смелый отряд в хлопковых пижамках бесстрашно движется к своей цели.

Вот мы на месте, стоим перед той самой заветной дверью с латунной тускло мерцающей табличкой с выгравированным на нём именем «Мадам Гэлла».

Я неуверенно нажимаю на ручку, и дверь неожиданно поддаётся. Как она вообще оказалась незаперта?

— Долго стоять будете? Не тяните время, — с насмешкой подбадривает нас всех Софи, и мы с Каримой первыми заходим в кабинет, окунаемся двумя худенькими прозрачными духами в сумрак ночи.

Здесь совсем темно, и мы замираем, чтобы дать глазам привыкнуть, пока очертания мебели и предметов не начинают проступать на холсте уснувшей комнаты. Я чувствую, как тонкие холодные пальцы подруги вцепляются в мои, я беру её за руку, и мы наощупь продвигаемся глубже, к заветному пузатому трюмо, набитому тайнами и ответами на все наши вопросы. Я подхожу к нему и провожу подушечками пальцев по его драгоценным узорам, так поразившим меня в первый раз. И в этот раз его пухлое нутро поддаётся, открывается нам навстречу, и я вижу заветные серые папки, выстроившиеся рядком.

На кожаных корешках белеют этикетки с именами. Беру и вытягиваю машинально первую попавшуюся — Юна. Мы с Каримой включаем на столе Гэллы лампу с зелёным абажуром, и раскрываем первое досье.

С титульной страницы на нас смотрит юное прекрасное лицо. Правда, фото нечёткое и чёрно-белое, словно из другой эпохи, но всё равно на нём отлично можно разглядеть аристократическую утончённость линий ещё пока нераспустившейся во всю силу красоты. Огромные распахнутые раскосые глаза, тонкий нос и чуть полные губы. Такое лицо — эталон, собирательный образ для всех поэтов и живописцев. Лёгкий узнаваемый образ. Такой узнаваемый, что я уверена, что мне это лицо знакомо, что я видела его уже где-то раньше.

Мы уже успели за эти дни пройти на уроках культурологии Микеланджело и Боттичелли, и теперь мне кажется, что эта девочка со старой пожелтевшей фотографии напоминает мне одну из прекрасных Венер эпохи Возрождения. Под портретом напечатано полустёршимися от времени чернилами «Валентина Егорова. 1962 г. рожд., г. Горно-Алтайск?», и я шепчу Кариме:

— Посмотри. Это, наверное, кто-то из прежних учениц. Её личное дело.

— Ты думаешь, это такой старый пансион? — неуверенно бормочет мне на ухо подруга.

— Ну конечно, ты только подумай, этому замку лет двести, если не триста, — горячо убеждаю я её.

— Листай дальше, — нетерпеливые пальцы уже переворачивают страницу, где едва проступают полустёршиеся от времени буквы:

«Рост 130см, вес 22 кг

I категория

02.11.1972

Нов. имя — Юна Невская»

— Смотри, это какая-то девочка с суперспособностями. Это же цифра «один»? Первая категория? Интересно, какая… — листаю я дальше, где вклеен табель с оценками. — Все пятёрки…

— Может быть, она стала первой женщиной-космонавтом? Глянь, эту девочку тоже звали Валентиной! — лицо Каримы озаряется догадкой, и я только фыркаю в ответ:

— Все знают, что первая женщина-космонавт — это Валентина Терешкова! Она что, по-твоему, в один годик, что ли, полетела в космос? Ты же видишь, год рождения шестьдесят второй… А Терешкова полетела в шестьдесят третьем, — в голове всплывают заученные с первого класса факты.

— Ну хорошо, листай дальше, скорее, — в шёпоте Каримы нарастает возбуждение, и она уже вырывает у меня из рук тонкие страницы.

Вот девочка стоит в одних трусиках и маечке и неприветливо смотрит перед собой прямо в камеру, и даже нам с Каримой видно, что она ужасно худая. Острые ключицы, тонкие птичьи косточки, выступающие коленки, как у неокрепшего новорождённого жеребёнка. Вот новое фото, на год старше: такое же, как и у нас, платье, наверняка серое, хотя точно нельзя сказать по чёрно-белому фото. Ещё одно, новый табель, отличные оценки, и ещё мелькает один год. И с каждым разом девочка растёт и расцветает у нас буквально на глазах, как в убыстренной съёмке.

Вот постепенно её пугающая худоба исчезает, уступает место изяществу. С каждым годом её формы округляются, и нежная плоть нарастает именно в тех местах, где нужно. Вот уже унылое школьное платье обтягивает заметно выступающую грудь, и из-под юбки выглядывают стройные прямые ножки в белых гольфиках. Теперь на устах Юны играет победная полуулыбка, словно она наконец-то осознала своё превосходство, вышла победительницей. Или приобрела какие-то секретные знания? Под фото надпись — «1980 г.»

— Ей здесь уже восемнадцать. Значит, она провела в пансионе мадам Гэллы восемь лет… — уже мгновенно сложила я в уме все цифры.

— А где девочки? — вдруг вспоминает про наш отряд Карима, и я вдруг понимаю, что они не зашли вслед за нами!

— Наверное, испугались, ждут снаружи, — нетерпеливо отвечаю я, уже перелистывая страницу, мне совсем не хочется сейчас ни на что отвлекаться.

Времени не так уж и много, а перед нами — ещё целое трюмо с секретными материалами.

Тем более мне кажется, что я слышу, как они перешёптываются и тихо хихикают за дверью. Вот ссыкунишки!

И тут мои пальцы замирают в полёте, когда на следующей странице я уже вижу ту же самую девушку, но только абсолютно голую!

— Ой, — прикрывает рот ладонью Карима, чтобы не рассмеяться. — Зачем это здесь?

Я не знаю. Но на этот раз не пожалели цветной плёнки. Яркие густые брови и раскосые глаза, девушка стоит, положив одну руку на округлое гладкое, без малейшего изъяна, бедро, и её пастельные большие груди даже не провисают под силой тяжести, как две идеальные атласные подушечки с алыми кисточками чуть заострённых сосков. Вторую руку она спрятала за спину, словно выставляя напоказ аккуратный холмик лобка, укрытый шёлковой чёрной шкуркой волос.

— Почему её фоткали голой? — спрашивает меня Карима, словно я знаю всё.

— Может быть, им нужно было знать, как она будет выглядеть без одежды? Может быть для того, чтобы сшить ей правильный костюм супергероя? У всех супергероев есть специальные костюмы, — выдаю я самую правдоподобную на мой взгляд версию. — Они же должны видеть, как он на ней сядет, — неуверенно объясняю я, уже переворачивая страницу, где та же девушка стоит перед фотографом уже вполоборота, демонстрируя идеальную налитую попку, а вдоль её гладкой спины струятся аккуратно уложенные локоны.

— Ладно, что там дальше? — в нетерпении вырывает Карима из моих рук папку. — Кем она стала, что там про её суперспособности? — но мы видим лишь бесконечные таблицы по годам и датам с какими-то цифрами и ничего не значащими для нас подписями.

— Может быть, они здесь как-то зашифрованы? — неуверенно предлагаю я очередную версию. — Думаешь, про такие вещи стали бы писать вот так открыто? А вдруг папку кто-то выкрадет? Вот они и засекретили данные.

— А что здесь? — выдёргивает уже новую папку и бухает передо мной на стол подруга, и мы читаем новое имя — «Ясмин Бадир».

Сейчас с титульной страницы на нас смотрит яркое личико с оливковой блестящей кожей, чёрными, как кротовья шкурка, волосами и ярко-зелёными глазами, словно хрусталики в них заменили настоящими изумрудами.

«Гульназ Сафикова. 1989 г. рожд., г. Казань» — читаем мы надпись под портретом, и вот уже на следующей странице вводные данные:

«Рост 126 см, вес 25 кг

II категория

03.11.1997

Нов. имя — Ясмин Бадир»

И мой мозг уже находит логические связи.

— На второй странице всегда пишут рост, вес, и день, когда девочка поступила в пансион. И это опять ноябрь, — тычу я кончиком пальца в ярко отпечатанные на принтере буквы. — И этой девочке, как и прошлой, десять лет, как и нам, когда она очутилась здесь, — во мне просыпается азарт юного детектива.

— Сейчас две тысячи седьмой, значит этой Ясмине должно быть восемнадцать, — подхватывает Карима. Давай посмотрим дальше! — чуть ли не вырывает она у меня из рук папку, и вот мы снова видим, как хорошеет и взрослеет маленькая Гульназ буквально у нас на глазах.

Пока не натыкаемся на фото две тысячи третьего года, где она вдруг резко раздалась в боках. Словно это один и тот же человек, но с абсолютно разными телами.

— Разве это она? — растерянно смотрит на фото Карима, когда мы листаем дальше, и видим, как в пятнадцать лет просто пухленькая до этого девочка внезапно становится уже безобразно толстой, и только тонкое прелестное лицо смотрит в камеру, пока грузное огромное тело растекается по кадру отвратительными рыхлыми складками.

— Но что с ней стало? — листаю я дальше, и вижу, как безобразно меняется когда-то такая красивая гармоничная фигура. — Может быть, это какая-то болезнь? Или она мутант? — перебираю я разные версии в своей ещё детской головке. — Разве можно так сильно разжиреть ни с того ни с сего? — смотрю я на Кариму, как будто она сейчас мне скажет правду.

— Я поняла, — расширяются в ужасе глаза подруги. — Это же та самая взрослая девушка-жируха за соседним столом в столовой! Ты разве не помнишь её?! Это она! — вцепляется она в мою руку своей тонкой куриной лапкой.

— Но разве суперагенты бывают такими толстыми? — у меня нет ответа. — Наверное, им нужны разные девочки… — неуверенно продолжаю я. — А может быть, у неё есть какие-то сверхспособности… — и я уже переворачиваю файл, и наши взгляды утыкаются в обнажённое фото нынешнего года.

Мы еще не изучали на уроках искусства Тициана и Рубенса, но то, что мы видим сейчас — отвратительно. Здесь нет ни эстетики, ни красоты, ни чувственности великих живописцев. Только больное, покрытое жировыми буграми тело, всё теряющееся в надутых валиках свиных складок, и венчает эту груду человеческого сала всё то же прелестное незабываемое лицо с широко распахнутыми изумрудами глаз.

Исполинские тяжёлые груди лежат туго набитыми мешками на раздутом до безобразно огромного состояния животе, и даже на когда-то стройных ровных ножках, которые я видела на её фото всего лишь каких-то пять страниц назад, сейчас гофрированными складками собираются толстые комки жира. Это страшная пародия на человеческое тело. Насмешка безумного профессора, и я одёргиваю испуганный взгляд от этого неимоверно уродливого портрета, словно от заразы, способной поразить душу.

Совсем не это я ожидала увидеть здесь. Словно мы открыли яркую детскую книжку с глянцевыми сказочными картинками, но очутились в жуткой кунсткамере с мерзкими уродцами в формалине. Но наверняка это зачем-то нужно. Я поразмыслю позже и обязательно найду объяснение этому всему.

Я так погрузилась в эти склизкие впечатления, что не сразу слышу, как ключ во второй двери кабинета проворачивается в замке. Во мне мгновенно срабатывают отточенные за годы жизни в деревне рефлексы. Я выключаю лампу и уже несусь на бесшумных ногах вслед за Каримой, которая тонкой стрелой вылетает в коридор, и я готова последовать за ней, но дверь перед моим носом захлопывается, и я слышу тихий злорадный смех Софи в коридоре.

Мне хочется долбить её и кричать, царапать ногтями стену, вгрызаться острыми зубками в нежную розовую щёку мелкой дряни, но инстинкт самосохранения мне подсказывает, что у меня нет на это времени, и я судорожно оглядываюсь по сторонам в тёмной комнате в поисках убежища. Я как кошка, которая всегда найдёт для себя коробку, ныряю в мгновение ока в какую-то плетёную корзину у вешалки, где, видимо, обычно хранятся шарфы, шапки и зонты.

И в следующую секунду свет в кабинете загорается, и в неё входит Гэлла с какой-то девушкой. Мне кажется, я разучилась дышать, и только сквозь крошечную щёлку между ивовыми прутьями сверкают мои ярко-синие глаза.

Мы редко сталкиваемся с нашей директрисой, но именно её мы боимся больше всего. Не нашей нянечки, не учителей и обслуги, а этой вечно вытянутой как струна женщины. Словно невидимая ледяная рука безнадёжно крепко обхватывает твоё горло, сдавливает его жёсткими пальцами, когда Гэлла только открывает свой рот, чтобы что-то сказать нам. И это не страх вылететь из привилегированного пансиона, а нечто другое. Как-будто она читает твои мысли, видит насквозь, на просвет, всё твоё нутро, где от неё невозможно утаить ни одного самого крошечного преступного желания.

И вот теперь этот холодный монстр выстукивает своими высоченными каблуками по паркетному полу, и рядом с ней послушно семенит одна из взрослых девочек, которых я видела раньше в столовой и в библиотеке.

— Садись, Ева, — безжизненным металлическим голосом произносит Гэлла Борисовна, указывая на кресло перед своим столом.

Я замираю от ужаса, ожидая, что она сейчас увидит разворошенный шкаф с папками, но та лишь обходит столешницу вокруг и усаживается на свой трон. Девушка замерла на самом краешке с прямой спиной, и я вижу, как на её побледневшем лице алыми пятнами выделяются скулы и сочный глянцевый рот. Она машинально теребит ремешок на своём запястье, и нежный изумруд перекатывается между тонких пальчиков.

Гэлла Борисовна молчит, выдерживая паузу, и она ультразвуком звенит в сумраке кабинета. Проводит рукой по папке перед ней, рассеянно раскрывая, листая её, и девушка всё ждёт, ждёт и ждёт… Взгляд мадам падает на её тонкую чашечку, она нажимает на кнопку на телефоне и ровным голосом произносит:

— Кофе. Как обычно, — и снова начинает рассеянно перелистывать файлы, которые мы рассматривали только что с Каримой.

В комнату бесшумно вплывает одна из горничных с подносом в руках. Ставит его на стол перед хозяйкой, не поднимая на неё взгляда, расставляет кофейник, молочник, сахарницу и через секунду растворяется в раскалённом от напряжения воздухе.

— В моём возрасте уже нужно беречь нервы, — словно оправдывается Гэлла, наливая в чашечку кофе. — Все эти бессонные ночи очень вредны для цвета лица, — делает крошечный глоток и наконец-то откидывается на спинку кресла, удовлетворённо рассматривая свою молчаливую жертву.

Чуть прикрывает глаза, словно наслаждается ароматом напитка, и начинает сначала безжизненным голосом, но постепенно он теплеет и разгорается, как маленький пожар:

— Ну что же, Ева. Ты не маленькая. Тебе уже восемнадцать. И ты уже всё должна понимать, — словно подбирает аргументы Гэлла.

Поднимается с еле заметным усилием на ноги и встаёт перед столом, вперив взгляд в свою жертву, как уж перед тем, как проглотить мышку.

— Ты сделала свой выбор. Ты ведь знала, на что идёшь, правда? — вкрадчиво спрашивает директриса. — Но как жаль, как жаль… — и я вдруг считываю в её голосе настоящую боль и страдание. — Так разочароваться. Столько времени… Труда… — словно размышляет она вслух, уже не обращая внимания на Еву. — Такие перспективы. И так всё бездарно просрать, — уже шипящим шёпотом произносит Гэлла, и мне даже становится её жалко на какую-то долю секунды.

Что такого сделала эта Ева? Как она провинилась, что теперь наша железная директриса чуть ли не рыдает от отчаяния и разочарования?

— Ну ничего, ты не первая. Ты знаешь, бывали и до тебя, — задумчиво смотрит в папку Гэлла. — Я справлюсь. Мой пансион тоже.

И вот она берёт её в руки и подходит к этой девчонке, словно хочет ей показать что-то. Та поднимает глаза, смотрит с недоумением снизу вверх на мадам, а та вдруг размахивается и со всей силы бьёт девушку острым краем увесистой, как кирпич, папки, прямо по виску.

Та только вскрикивает, хватается за лицо, а Гэлла уже наносит ей ещё один сокрушительный удар папкой прямо в грудь. Хватает за волосы и с силой сдёргивает её вниз, на пол. Я ни за что бы не могла ожидать от стройной элегантной директрисы такой неистовой ярости, расчётливости, когда она острым, как штырь, каблуком, со всей силы наступает девушке на бедро, и та уже громко кричит:

— Не трогайте меня! Отвали!

— Нет, это ты должна была говорить не мне, дрянь, — с сожалением пнув напоследок острым носком в живот свою воспитанницу, возвращается за свой стол Гэлла. — Вставай, — жёстко приказывает распластанной на полу Еве.

Раскрасневшаяся, с заплаканными глазами, та неуклюже поднимается и усаживается обратно, пытается расправить плечи, но у неё это плохо получается. И я лишь отмечаю про себя, что даже сейчас она такая красивая: яркая бархатная роза в первый день своего цветения.

— Надо же так всё было испортить… — снова сокрушается Гэлла, поднимает телефонную трубку и произносит уже своим обычным металлическим голосом: — Да, приглашайте. Может войти.

И вот дверь бесшумно распахивается, и на пороге появляется мужчина. Сначала я вижу лишь силуэт, но его лицо постепенно выступает из тени, и я замираю от парализующего эффекта, которое оно производит. Холодное, безразличное, безжалостное, это не лицо человека, а самая настоящая голова акулы. Чёрный, безупречно сидящей на мускулистой спортивной фигуре костюм не может смягчить это впечатление. Это шайтан, чёрт, который вылез из преисподней, из-под горы, и сейчас его рот, будто лишённый человеческих красок и губ, растягивается в вежливой формальной улыбке вурдалака:

— Какая честь, Гэлла Борисовна. Добрый вечер.

И та лишь театральным жестом взмахивает тонким запястьем, и в этом жесте — вся её боль, усталость и отчаяние замотанной и обиженной деловой женщины.

— Ах, Ян Игоревич, — улыбается она ему какой-то растерянной полудетской улыбкой, — как я рада, что вы приехали, лично, — и я вдруг чувствую, как меняется снова волшебный голос Гэллы, и теперь он играет на низких нотах, бархатных, обволакивающих и дурманящих разум. — Присаживайтесь, присаживайтесь, — она уже поднимается со своего кресла и сама начинает наливать кофе в фарфоровую чашечку. — Сахар? Да о чём я, помню, помню, два кусочка, — она бросает два кубика в напиток и уже подносит его своему гостю, вальяжно развалившемуся на стуле.

Я вижу, как покачиваются бёдра Гэллы Борисовны при ходьбе. Она будто изменилась. Это она и не она одновременно. Тело мужчины напрягается при её приближении: я замечаю, как едва натягивается ткань его костюма, когда он протягивает руку, чтобы взять блюдце, и как тонкий пальчик мадам словно невзначай соприкасается с его ладонью.

— Вы же прекрасно знаете, что для вас я всегда найду время, — с едва заметным нажимом произносит Ян Игоревич.

— Да, и я это очень ценю, — зачарованно смотрит на мужчину поверх кружки мадам, и её взгляд что-то обещает ему.

Это обещание пряным миндальным ароматом буквально витает в воздухе.

— Но давайте сразу к делу, — мягкая улыбка скользит по её персиковой скуле, и я с удивлением замечаю, как эта женщина умеет очаровывать.

Она может быть не только пугающе страшной, строгой. В её жестах, взгляде и голосе теперь есть что-то такое, от чего даже у меня начинает тоскливо и сладко постанывать где-то прямо за солнечным сплетением.

— Со мной снова приключилась беда, представляете, — доверительным тоном жалуется Гэлла своему посетителю. — Вы только посмотрите, — указывает она на безмолвно, как кукла, сидящую девушку, и Ян Игоревич наконец-то поворачивает голову, чтобы рассмотреть её.

Гэлла снова подходит к Еве и теперь будто случилось преображение: рядом с девушкой стоит яркая прекрасная женщина, самая красивая, какую я только видела в своей жизни, а её воспитанница, которая минуту назад казалась мне свежей розой, сейчас напоминает пыльный и засохший цветок. Словно все краски жизни выпили из её лица. На самом деле девушка не подурнела, это вдруг Гэлла стала прекрасной королевой, перед которой всё остальное меркнет в людских глазах. Этот её взгляд, бархатный голос, пластика движений, а я и не замечала раньше, какая же она невозможно красивая! Вот бы мне стать такой, когда я вырасту. Это ведь её суперсила? Это она суперженщина, — проносится у меня в голове внезапная догадка.

— Сколько? — скользнув по Еве оценивающим цепким взглядом, вопрошает Ян Игоревич.

— Ах, для такого экземпляра просто почти бесплатно, почти бесплатно, — тепло улыбается Гэлла. — Сейчас посмотрим… — подходит она к своему трюмо и выдёргивает из стопки папку.

Хлопает ею о стол и раскрывает на последних страницах.

— Вы же знаете, как всё дорого. Цены растут каждый месяц, — словно извиняется она, что-то подсчитывая на калькуляторе. — Всего-то пятьсот. Почти даром, — наконец-то поднимает она взгляд от цифр. — Это чистая себестоимость, даже без моральных издержек, — разводит она руками. — Вы же прекрасно понимаете, что я на этом даже ничего не заработаю, а как прикажете содержать всё это, — обводит она тонкой кистью роскошную обстановку своего кабинета. — Так что ваш бизнес намного выгоднее, я даже вам в чём-то завидую, — подвижные тени от длинных ресниц играют на её выпуклой яблочной щёчке.

— Насколько выгоден мой бизнес, оставьте судить мне, Гэлла Борисовна. У всех свои проблемы и затраты. Свои трудности, — кидает он равнодушный взгляд на молчаливую девушку, которая, когда сидит одна, не рядом с Гэллой, снова начинает цвести прелестным лесным шиповником.

Таким хрупким, беззащитным. Я ещё мало что понимаю, но и мне сейчас ясно, что двое взрослых говорят о Еве. Решают её судьбу.

— Хорошо. Я беру её. Как обычно, оплата в рассрочку.

— По десять тысяч ежемесячно, — перебивает его Гэлла.

— По восемь, — взмахивает ладонью Ян Игоревич, словно даёт понять, что эта последняя цифра.

— Но это всего пять лет, а девочка ещё потом отработает столько же, если не больше, — начинает торговаться мадам.

— Мы договорились? — не слушая её, встаёт Ян Игоревич.

— Да, — обрывает разговор Гэлла.

— Вот и отлично, — идёт к двери мужчина и подаёт кому-то невидимый знак, и в комнату сразу же входит огромный парень в чёрной кожаной куртке, с коротким ёршиком волос и невероятно широкими плечами.

Подходит к девушке, и тут она словно только сейчас просыпается от анабиоза, в котором пребывала весь разговор.

— Нет. Я не пойду. Куда вы меня ведёте? — начинает она кричать, переходя на визг, который мгновенно обрывается, когда мордоворот зажимает её лицо гигантской ладонью в черной перчатке.

Вздёргивает её как пёрышко вверх со стула и уводит из кабинета.

Гэлла Борисовна и Ян Игоревич остаются одни, и я боюсь дышать в своём убежище, лишь бы меня не обнаружили. Всё тело ломит от неудобной позы, но я понимаю, что лучше пусть у меня сведёт руки и ноги, чем меня найдут. Я не должна быть здесь. И я ничего из этого не должна была видеть.

Мужчина поднимается с кресла, чтобы поставить чашечку на стол, и мне даже кажется, что Гэлла в опасности: такой он большой и хищный. Директриса стоит, облокотившись ладонями о столешницу за спиной, не сводит взгляда сверкающих звёздами глаз со своего гостя, и тут он делает на мой взгляд немыслимое: поравнявшись с ней, вдруг медленно опускается на колени, и его лицо утыкается в лакированную дорогую туфельку.

— Моя Домина, — глухо рычит он, пока Гэлла с холодной презрительностью рассматривает ползающего у её ног самца.

— А за это — ещё пятнадцать сверху, — с насмешкой тянет она, и тот ловит своими большими ладонями её лодочку, чтобы прижаться к поблёскивающему в свете лампы носку трепетными губами. — И прямо сейчас, мразь, — она качает ногой, отшвыривая его от себя на пол, и тот падает спиной в высокий ворс ковра, и я вижу, как двумя чёрными ягодами блестят его чёрные зрачки.

Гэлла останавливается, нависает над ним, переступает длинной худой ногой через горло мужчины, и теперь взирает на своего раба сверху вниз, и подол её узкой элегантной юбки колышется на уровне его глаз. Он зачарованно, как пойманная в сети обезьяна, смотрит на мадам, сглатывает, и вот его рука уже тянется к стройной, обтянутой чёрным нейлоном лодыжке, но Гэлла резким движением одёргивает ладонь и наступает мужчине прямо на горло. Белая кожа морщится, расползается складками, пока она давит на неё всё сильнее и сильнее, буквально ввинчивая свою туфельку в мягкую плоть, и я вижу, как лицо мужчины становится розовым, а потом и багровым.

Что она делает? Она же сейчас убьёт его, задушит? Я совсем ничего не понимаю. Я деревенская девочка, я наблюдала и не раз, как спариваются животные, как кот закусывает загривок у кошки, когда взбирается на неё, но то, что я вижу, пока не укладывается в моей наивной, набитой сказками и страшным бытом головке. Мужчина хрипит, но он даже не сопротивляется, пока Гэлла вдавливает его горло в пол.

И тут я вдруг замечаю, как ширинка на штанах мужчина растёт и набухает, поднимается высоким домиком, как какой-то волшебный гриб, и вот уже по ней растекается большое мокрое пятно. И директриса это тоже замечает и усмехнувшись наконец-то убирает свою ножку с шеи, и Ян Игоревич только покорно снова целует краешек её туфельки.

Он что, обоссался? Это очень странные игры, но единственное, что я знаю теперь наверняка: Гэлла Борисовна имеет волшебную, почти безграничную власть над этим мужчиной. Таким грозным и страшным на вид, но сейчас он как беспомощный сыкливый кутёнок ползает у её ног, и она лишь высокомерно смотрит на своего раба.

— Всё что угодно для тебя, Домина, — вдруг встаёт он на четвереньки и прижимается к её ножке.

— Ну хорошо. Договорились, — брезгливо отталкивает она его рукой и достаёт из ящика стола ошейник и поводок.

Ян Игоревич встаёт на колени и послушно вдевает свою лысую голову убийцы в кожаное чёрное кольцо, и Гэлла Борисовна затягивает его так туго на его многострадальной шее, что она снова морщится розовыми лучиками.

— У нас есть шесть часов. А потом ты исчезнешь, — кидает она ему на ходу, натягивая поводок, и тот на четвереньках бежит вслед за ней. Мне даже мерещится, что у него вырос хвост, которым он виляет из стороны в сторону. — Выйдем, пожалуй, через другую дверь, чтобы никто тебя не увидел, да? — уже направляется она к моей корзинке, и я вся замираю, превращаясь в камень.

Этот страшный мужчина так похож сейчас на огромного лысого пса-монстра, что я вдруг начинаю бояться, что он сможет учуять мой запах. Но он увлечён этой дикой игрой и своей госпожой, что лишь проскакивает в каких-то паре сантиметров от моих любопытных глаз, так ничего и не заметив.

Гэлла достаёт из кармана ключик и открывает дверь, и хозяйка и её раб скрываются в тёмном ночном коридоре, и я наконец-то вся обмякаю, заваливаюсь на бок, и корзинка вместе со мной катится по застланному мягким ковром полу.

Глава 6

Пушистый ворс проглатывает шум моего падения, и я вылупляюсь из своего убежища, как новорождённый птенчик из своего яйца. Мой первый позыв — бежать отсюда прочь, пока дверь открыта и путь свободен, но тут мой взгляд нечаянно падает на стол со всё ещё разложенными на нём папками, и азарт исследователя берёт во мне верх. Я не могу уйти отсюда, не докопавшись до истины. Или хотя бы приблизившись к ней ещё на миллиметр.

Я снова беру в руки ту самую увесистую папку с делом Ясмин, словно пытаясь ощутить её тяжесть: я вижу капельки крови на остром уголке обложки. И тут на пол выпадает пластиковый файл, и я поспешно опускаюсь на колени, чтобы подобрать его. Это тоже какие-то фото. Что-то медицинское… Это что, операция? Моя рука замирает на половине пути, пока я рассматриваю кровавую, cшитую за края рану, сфотографированную на весь кадр. Кручу её с разных сторон, пытаясь понять, что же это может быть, и тут мои пальцы в ужасе разжимаются, когда до меня доходит, что это фото того самого срамного места. Между ног у девочки или женщины. Места, которое никто не должен видеть, потому что Аллах покарает тебя, если ты покажешь его хоть кому-то до свадьбы. Эта истина от Катычи въелась в мой мозг с самого младенчества, чтобы это ни значило.

И вот теперь я отчётливо вижу стежки чёрными нитками, которые стягивают алую рану, будто соединяют несоединимое. Дрожащими пальцами достаю второе фото из файла, стыдливо выглядывающее из-под первого, и тут уже не видно никаких швов, а только белая полоска шрамированной сросшейся ткани, с крошечным отверстием сверху. Как будто они взяли и зашили чей-то рот, чьи-то губы, чтобы больше ни одного слова, ни одного всхлипа не вылетело из них.

Читаю надпись рядом с фото, где мне врезаются в память непонятные слова: «…инфибуляция», «…наложены швы на кожу», «…послеоперационные осложнения: нет…»

Я поспешно вставляю выпавшие фото обратно в папку, я всё ещё не могу понять, что это значит, но я уже чувствую, что все эти события как-то связаны: и то, как описался этот Ян Игоревич прямо на глазах у Гэллы Борисовны, и то, о чём они договаривались по поводу Евы, и странная болезненная избыточная полнота Ясмин. И тут я снова открываю страницы с цифрами, и они внезапно начинают выстраиваться передо мной в некую систему: столбики означают месяцы и годы, и напротив каждого стоит цифра. Значок $ — мы его ещё не проходили, но я знаю, что это буква из латинского алфавита.

Я не только хорошо усваиваю языки, я ещё и отлично считаю, просто интуитивно, и теперь цифры сами собой складываются в итоговые суммы: апрель две тысячи шестого — пять тысяч, май — шесть, а летние месяцы отчего-то вдвое меньше — всего по три тысячи. Видимо, это тоже всё как-то связано с той цифрой, которую обсуждала директриса с мужчиной-акулой.

Хочу найти свою папку, и я подбегаю к трюмо в поисках нужной буквы. Веду пальцем по тугим глянцевым корешкам, и теперь отчётливо вижу, что они все выстроены в алфавитном порядке. Да сколько их тут?! Я теряю им счёт. Их даже не сотни, а тысячи! За одним рядом прячется другой, плотно набитый корешками и секретными данными, а за ними и третий, и четвёртый… Да это самая настоящая секретная картотека, будто уходящая вглубь стены!

И тут я вдруг вижу знакомое имя. Гэлла. И я вытягиваю папку из стопки, несу её на стол с благоговейной осторожностью, словно в ней хранятся все тайны мира. И я сейчас узнаю, пойму, как она превращается в волшебницу, в Чудо-женщину, к ногам которой падают все мужчины, даже самые грозные, страшные и отвратительные.

Открываю первую страницу: «Анна??? фамилия неизвестна. 1975??? г. рожд., г. Москва — ???», и я вдруг замираю на секунду, потому что вижу, как с чёрно-белой фотографии на себя смотрю я сама. Словно это меня сфотографировали и вклеили мой снимок в чужую папку: тот же взгляд распахнутых синих глаз, который я ловлю в зеркале, плотно поджатые чуть пухлые губы и высокие скулы, двумя тонкими кинжалами отсекающие всё лишнее на лице. Но тут я вижу незнакомый коричневый свитер, родинку на подбородке, и понимаю, что просто эта девочка очень похожа на меня.

Точнее, это Гэлла, когда была ребёнком. Сомнений быть не может. Теперь я узнаю её. Значит, она тоже была ученицей этого пансиона, а теперь стала здесь самой главной… Я уже в нетерпении дальше листаю страницы, желая узнать все её тайны, но вдруг слышу стук шагов за дверью, и в этот раз я не жду ни секунды, и когда дверь открывается, уже мчусь по безмолвному коридору в сторону нашей спальни.

— Прости, я не смогла открыть дверь, эти сучки держали меня за руки, — оправдывается передо мной Карима, когда я уже возвращаюсь в нашу комнату и заворачиваюсь в своё одеяло.

— Ничего страшного, — устало бурчу я. — Потом разберусь с этой курвой, — голова тяжелеет, наливается свинцом, я проваливаюсь в глубокий мутный сон после всего увиденного и услышанного.

Но теперь я точно знаю, что каждый сам по себе, каждая за себя.

— Аюм, — слышу испуганный шёпот подруги, когда мы с ней идём, взявшись за руки, в нашу столовую. — Где твой браслет? — слова застревают в её горле, она не договаривает, и я вдруг ощущаю эту пустоту на своём запястье.

Ледяная стужа разливается чуть ниже грудины, когда я понимаю, что потеряла его. В кабинете Гэллы или в одном из наших змеиных коридоров? Смотрю на Кариму, качаю головой, подавая ей знак, чтобы она замолчала. Натягиваю рукав своего серого платья как можно сильнее на руку, чтобы прикрыть ладонь.

Я даже не могу представить, что же теперь со мной будет за это. Словно я как горошинка выпала из общего стручка, мгновенно лишилась всех привилегий.

— Я помогу найти его, — обещает мне Карима.

В столовой теперь я смотрю на всё происходящее совсем другим взглядом. Вот за соседним столом сидит та самая пышнотелая красавица, и меня передёргивает от одного только воспоминания о том, что же сделали с её прекрасным юным телом. И хотя утянутое в тонкое шерстяное платье оно не выглядит таким чудовищным как там, на портрете, я всё равно помню, его образ въелся серной кислотой в моё сознание. И теперь я замечаю, сколько еды ставят перед ней. Не в пример больше, чем всем остальным.

И ещё я вспоминаю о том самом ужасном фото, на котором я увидела зашитое лоно. Инфибуляция, — я запомнила это слово, как и всё, что я читаю или слышу. Это какая-то болезнь?

Снова оборачиваюсь на наш стол. Сегодня нам всем дают овсяную кашу. Мы её все ненавидим, но нас не спрашивают. И только перед Маниджей снова ставят глубокую тарелку с манкой, которая пахнет ванилью и цукатами. Вся она щедро, как солнцем, залита лужицей растопленного сливочного масла, а в большой розетке ей специально подали яблочный джем. Еды так много, что её хватило бы на всех нас, но Крыса с указкой наготове зорко следит, чтобы каждый смотрел только в свою тарелку. Маниджа и на этот раз не может осилить всю эту порцию, но наша нянечка стоит над ней до самого конца завтрака, пока девочка, давясь, не доедает всё до последнего кусочка.

И у меня в голове бусинки мозаики начинают складываться в какой-то неясный рисунок. Пока я не уверена, что именно это будет, но я уже нахожу логические связи между людьми и предметами.

— Ну что, много узнала вчера? — с насмешкой спрашивает меня Софи.