электронная
144
печатная A5
595
16+
Взятие

Бесплатный фрагмент - Взятие

Русь началась с Рюрика, Россия началась со взятия!

Объем:
482 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-1175-6
электронная
от 144
печатная A5
от 595

Предисловие

Откуда начинается Россия? Былинные Киевские времена трогательны и дороги сердцу, а дохристианская Русь как корни огромного дерева надёжно спрятана от нашего познания в слоях исторической почвы. Неугасающая свеча православия на Клязьме и Нерли среди междоусобицы и дикого нашествия. Древние московские князья, вбирающие в свою калиту мелкие городки и уезды, готовые ради своей маленькой вотчины на Боровицком холме резать соседей и унижаться перед Ордой… Всё это, безусловно, наши милые ветхозаветные истоки.

Само слово: Россия — звучит как исключительно планетарное. Россия — это от океана до океана, от ледяных панцирей до ласковых южных морей. Это могучий Урал и вольный Кавказ, это тысячи вёрст тайги, это когда шпалы кончились и рельсов нет, а тайга всё простирается за Байкал до самого Амура! Россия — это благолепный колокольный звон и призыв муэдзина, звёзды Давида в палатах Булгарских ханов, таинство причастия и стройность мечетей. Россия — это много, разнообразно и необъятно!

Волгой конечно можно считать и скромную речку в Тверской области, но настоящая Волга с воспетыми утёсами и ширью начинается после впадения в неё больших рек. Можно считать началом Руси приход варягов, но Россией она становится после объединения Европы и Азии. А началось оно после присоединения Казанского ханства к Московскому государству осенью 1552 года. И тут уж как при впадении Камы в Волгу — ещё надо разобраться кто в кого впадает…

Проект присоединения Казанского края к Москве, который совершили наши предки, не имеет аналогов в истории по своему масштабу, технической оригинальности и здоровой наглости. Ведь что собственно произошло? Молодой царь с небольшим опытом государственного управления, с кучкой молодых же единомышленников встал перед огромной проблемой — Казанским ханством. Наследница Великого Булгара — Казань за сотню лет корнями и ветвями переплелась с государством московских князей, но по своему политическому складу была для Москвы смертельным врагом и тяжёлым препятствием. Что делали многие десятилетия предки Ивана IV и он сам по юности с этой проблемой? Традиционно устраивали зимний поход, чтобы не отрываться от земледелия и не портить нивы, с большим или меньшим успехом намять казанцам бока и вернуться до весенней распутицы. В итоге «Маруся — от счастья слезы льёт!», но заноза остаётся в том же месте.

Строительство крупной крепости в верховьях Волги, сплав и сборка её стен и башен в максимальной близости от столицы государства с сильным военным режимом, умелое привлечение в свою орбиту дружественных или не враждебных народов Поволжья и казанских кланов и наконец штурм и последующий прорыв в просторы Азии — такого не совершал никто до Ивана, прозванного в последствии Грозным. И всё это на глазах не успевших ничего противопоставить Турции и Крымского ханства, которые тоже не были простачками. Достаточно вспомнить, что Крымский хан отомстил за взятие Казани через несколько лет — сжёг Москву.

Казалось бы, на протяжении своего существования человечество только и делало, что строило, захватывало и разрушало города. Когда-то греки взяли Трою, турки разгромили Константинополь и заняли его окрестности — что тут удивительного? А то что «колонизация», как любят в литературе называть присоединение Казани к русскому государству, проходила тут совсем по-другому. Например, испанцы покоряли Америку. Но разве отдавали они побеждённым целые города в своих метрополиях, где-нибудь под Севильей? Это даже дико представить. А вот русские государи отдавали казанским татарам в полное правление целые города и княжества. Хану Шах-Али — Касимов на Оке. Побеждённому хану Ядыгару — Звенигород под Москвой, а братьям Сююмбике — сыновьям хана Юсуфа — город Романов на Волге, позже ставший Тутаевым. Как родного растил при себе Иван Грозный сына хана Сафы-Гирея и Сююмбике, а из потомков отца Сююмбике — хана Юсуфа на благодатной русской почве вырос целый дворянский род, один из самых богатых и влиятельных в России — династия Юсуповых. Мне одному кажется, что здесь есть какая-то недосказанность, какой-то пробел в исторических трудах? Грозный царь, который судя по учебникам, книгам и фильмам мог уничтожать целые города, не стеснялся лично участвовать в пытках и казнях и был крайне подозрителен даже к близким друзьям и родственникам, не то что к противникам — этот серийный убийца вдруг проявляет такую невероятную милость к верхушке враждебного государства. Ну казанский хан Шах-Али понятно — он и его касимовские татары давно служили русским князьям. Но хан Ядыгар и жена бывшего хана Сюмбике, её сын и родственники — откуда такая беспримерная забота, желание Ивана Грозного устроить им жизнь в полном достатке, почёте и богатстве?

Глубокое, я бы даже сказал, любовное изучение истории России на протяжение всей сознательной жизни приводит к выводу, что она изобилует огромным количеством белых пятен. Одно и тоже событие обрастает несколькими версиями, и каждая имеет под собой почву, и противоречит другой. Мы знаем точные даты и места событий восстания Спартака или составления Хартии вольностей Англии, но мы не знаем точно, где были подготовлены стены, башни и церкви Свияжска, которые потом были разобраны, сплавлены вниз по Волге и собраны уже на месте. Ну что это значит «срублен в Угличских лесах в вотчине бояр Ушатых», как указано во многих исторических исследованиях? Один учёный считает, что это пригороды Углича у села Золоторучья. Другой предлагает поискать следы этого масштабного строительства у города Мышкина. А третий отсылает к княжеству Моложскому, откуда вышли бояре Ушатые и к городку Глебову, где Волга в те давние времена начинала быть судоходной. Ничего себе! Где Углич, который был вотчиной Великих московских князей, и где Глебово с Ушатыми? Летописные сведения подобно картам диверсантов, как будто созданы чтобы запутать врага!

История как будто сторонится последних лет жизни Сююмбике. Увезена в Москву в 1551 году, насильно выдана замуж за бывшего казанского хана — вассала русского царя Шах-Али и умерла в Касимове. Могила неизвестна. Как-то слишком мало сведений для исторической личности, женщины-правительницы Казанского ханства, изысканной красавицы, жены двух, а с Шах-Али — трёх казанских ханов, героини татарского эпоса, вы не находите?! Может быть сведения о ней нарочно утрачены, чтобы что-то скрыть? Или при её жизни — для безопасности, а может и потом — чтобы принизить её роль?

О самом Иване Грозном написано книг и снято столько фильмов, что, казалось бы, уж тут то всё понятно. Но и его фигура в доступных для широкого круга источниках настолько демонизирована и упрощена, что это приводит к абсурдным парадоксам. Особо выделяется страсть Ивана IV к мучению людей, убийствам, издевательствам и надругательствам. Если описание этих зверств сложить в совокупности, то возникает ощущение, что ни на что другое времени просто не должно оставаться. Насиловал чужих жён, топил собственных, давил людей на улицах, изощрённо казнил, лично пытал, пьянствовал и развращал юношей… Когда только на всё это находил время уникальный человек, которому нужно было продумывать отношения с Турцией, Крымом и странами Европы. Проводить, причём эффективно, военную реформу. Составлять планы военной кампании на Волге и лично принимать в ней участие. Отдавать указания и контролировать масштабное строительство от острога в Алатыре до каменных соборов в Казани и Свияжске. Это всё может делать сумасшедший маньяк, как его рисуют? Так ведь не Ивана одного. Младший брат его, Юрий, по-мнению составителей исторических трудов был «безумен, бессловесен». Сын Ивана, русский царь Фёдор Иоаннович — «постник и молчальник, слабый здоровьем и умом». Как сопоставить, что в годы правления этой семейки слабоумных и маньяков были основаны города Воронеж, Белгород, Самара, Саратов, Царицын (шутка ли — будущий Сталинград!), Тюмень, Сургут и т. д. Как это они сами возникли и управлялись, если царь был занят исключительно насилием? Когда смотришь на шедевр мирового зодчества собор Василия Блаженного и сопоставляешь его дивный облик со сводным образом кровожадного до бессознательности Ивана IV, то несоответствие, несовпадение пазлов возникает само по себе. В этом месте только не подумайте, что я буду изображать из Ивана Грозного гуманиста! Войны, пытки и казни сопровождали путь любого создателя империи, начиная от властелинов античности до Петра Первого и вождей XX века. Главное то в том, что в своей жизни Ивану IV довелось принимать важнейшие решения, которые в итоге заложили основы, да просто стали актом рождения России. И ведь до принятия этих решений он наверняка сомневался, когда что-то не получалось — отчаивался, но всё равно делал.

Я не могу отделаться от сопоставления событий середины XVI века с делами, происходящими в России начиная с 1999 года. Ныне действующий Президент Российской Федерации Владимир Путин, наверное, тоже в чём-то сомневался, когда принимал тяжёлые решения. Ну вот получить в руководство страну, в которой каждый из субъектов понабрал себе «суверенитетов — сколько хотим», вплоть до противоречащих законов, чуть ли не собственных армий, притеснений по национальному и языковому признаку. Уверен, очень трудно было урезать непомерно раздувшиеся за 1990-е годы интересы региональных элит и привести всю нашу многообразную страну к единому праву и порядку. Где-то это удалось убеждением, а где-то только с применением жёсткой силы. Ну а что было делать? Ждать, пока страна погрузится в раздор и хаос гражданских войн?

Пример возвращения Крыма в Российскую Федерацию ещё ярче. Президент не мог не понимать всей ответственности трудного решения, грядущего обострения отношений на мировой арене, сложностей экономического плана. Но, а что было делать в исторической перспективе? Какой ещё мог быть вариант? Оставить наших бывших сограждан, отчаянно на протяжение двадцати лет стремящихся к России, на произвол судьбы? Дождаться, что базы Черноморского флота займут корабли чужих стран? Если не сравнивать нюансы и масштабы, то свершения эти по исторической значимости очень похожи на сделанное в середине века XVI. При присоединении Крыма мировая общественность ахнула: «Надо же, впервые за многие десятилетия Россия не утёрлась, не бросила русских за своим рубежом, а посмела заступиться!».

Такое же впечатление на мир произвело и взятие Казани в 1552 году и последовавшие события. Русское государство впервые за сотни лет не жертва набегов с юга и востока, а победительница, распростершая свою власть за Волгу, присоединяющая казавшиеся неукротимыми Казанское, Астраханское ханства, земли Ногайской орды, Приуралье и далее. А что было делать царю Ивану? Дожидаться, пока южные владыки насадят в Казани своих марионеток, которые опять повернут дело к ежегодным кровавым набегам? Оставить в плену и рабстве тысячи захваченных при этих набегах? Терпеть и дальше удушающий хомут на Волжском речном пути? И это при том, что от режима ханской Казани многие мурзы и беки со своими семьями и нукерами перешли на службу Москве и даже храбро участвовали в осаде и штурме Казани.

Во многом с вдохновением от состоявшегося возвращения Крыма в Россию, у меня получилась книга о самом важном событии в истории России: присоединении Казанского края к государству, создаваемому ещё дедом Ивана Грозного с центром в Москве. Именно с этого момента родилась Россия, вся сила и красота которой в многогранности населяющих её народов. Как у родившегося в муках человека потом будут школа, институт и свадьба, так и у родившейся новой страны потом будут и смута, и мыс Дежнёва, и окно в Европу, и присоединение Украины и революции. Но из Московского государства в Россию наша страна превратилась в 1552 году именно тут, при впадении Свияги и Казанки в великую Волгу. Каждый из великих деятелей огненного и прорывного XVI века, будь то царь Иван Грозный или сеид Кул-Шариф имеют важнейшее значение для истории России, потому что именно в результате их дел, пусть и в разных векторах начала складываться империя, наследницей которой является современная Россия. Дела каждой исторической личности, как Казанского ханства, так и противостоящей ему стороны, заслуживают более глубокого изучения, уважения и дискуссии. Их нельзя упрощать до наивных небылиц.

За юмористическим слоганом: «Казань брал! Астрахань брал!» стоит не прихоть монарха — пошёл и взял, что плохо лежало. Задолго до решающего 1552 года отношения Казани и Москвы переплелись так, что их объединение было предопределено географически, политически, экономически. Тысячи казанских татар на службе у московских князей, наличие целых татарских княжеств внутри русской метрополии, многочисленные ставленники Москвы на Казанском троне и теснейшие торговые связи — это всё уже было. При взятии Казани в смертельной схватке сошлись не русский народ против татарского, а принципиально непримиримые соперники-личности, каждый из которых, что с одной, что с другой стороны, достойны уважения и памяти.

Если мне повезёт, то читатели осилят эту книгу до конца и каждый увидит в ней что-то своё. Поэтому предупреждаю сразу. Автор этого художественного произведения испытывает нулевую толерантность к любым проявлениям национализма и розни по религиозным и этническим признакам, одинаково уважает как последователей ислама и христианства, так и атеистов, ненавидит войну и насилие в любых проявлениях. А если книга вызовет споры и желание докопаться до истины, прочитать научные труды, а лучше посетить места событий: Москву, Казань, Свияжск, Углич — то это будет достойным результатом. Значит не зря я засел за компьютер холодным московским вечером в апреле 2018 года.

Сергей Соколов. Москва, 2018 г.

Том I


Утро в Напрудном

Ранним летним утром, когда высоко летающие ласточки в бесцветном небе обещали знойный день, Александр Иванович Молога с приятным кряхтением распрямил спину, поставил одну ногу на широкую дубовую колоду и начал раскуривать короткую трубку. Наваленная кучка колотых четвертушками дров свидетельствовала о том, что мастер встал до рассвета. С годами по утрам хочется спать всё меньше, уж слишком быстро начинает бежать жизнь. А без дела Мологу никто и никогда не видел. В редкие, свободные от службы дни, он всё время что-то делал: чертил на досках берёзовыми угольками, что-то измерял заграничными циркулями, выпиливал строгал или вытачивал деревянные детали. Для этого к главному дому с каменным подклетом была пристроена длинная мастерская, а к мастерской ещё избушка, в которой для большой работы селились подмастерья. Но в основном жизнь Александра Ивановича протекала на постройке церквей, теремов, изб для служилого люда и других деревянных сооружений, то есть согласно призванию зодчего.

Утреннюю тишину нарушил скрип телеги, негромкое пересыпание молодых голосов, прыски девичьего смеха. Это сельские ребята шли с сенокоса. Что-то хлопнуло на мельнице, колесо которой крутилось водами чистой речки, обрамлённой камышами и осокой. Раздался бас мельника, ярко объяснявшего кому-то из нерадивых работников его место и личные качества, и лёгкий ветерок доносил сочные многоэтажные фразы. На звоннице Трифоновской церкви осторожно прозвенел колокол, потом ещё. Напрудная слобода просыпалась и приходила в движение.

С намерением разбудить внука и заставить его складывать дрова в поленницу Александр Иванович притушил трубку, вытряхнул остатки табака и пепла, и начал подниматься к двери в дом. Дробный топот копыт за воротами заставил его замедлить и обернуться.

— Иваныч, доброго утра! Отворяйте, тверичи! — раздался задиристый звонкий голос с улицы. «Ваську, племянника с утра принесло», — подумал Молога.

— Василий, за каким лядом приехал? — для виду строго спросил мастер и двинулся к воротам. Опережая деда, перепрыгивая порог и ступеньки, с крыльца слетел и помчался к калитке мальчишка лет двенадцати, в длинной рубахе, без подштанников и босиком.

— Дядя Вася, открываю! Заводи Марусю! –крикнул мальчик, ловко отщёлкивая засов и, придав всем своим щуплым тельцем веса, распахивая тяжёлую створку.

— Марусечка! — мальчик погладил по морде и принял под уздцы кобылу песчаного цвета.

— Сергуля, здоров! Из колодца воды не давай Маруське, простынет! Из бочки тёпленькой… Здоров, дядя Саша! — всадник с большей чем полагалось его возрасту и фигуре важностью спустился с лошади и протянул руку Мологе.

— Здравствуй, Вася! Ты что павой вырядился? Кафтан на тебе не то литовский, не то фряжский. Проходи в дом! — скомандовал мастер.

А Вася и правда был одет с иголочки, роскоши к кафтану цвета тёмной черешни и новеньким мягоньким сапогам добавляла широкая сабля в ножнах с почти незаметным изгибом. Ну то есть из таких клинков, которые уже и не меч, но и не сабля в татарском или турецком понимании. Расшитая перевязь, широкий серебрёный пояс, за который был заткнут вишнёвый же клобучок — в общем, все у молодца было нарядно и ново.

— А вот так, дядя Саша, дивись, какая форма теперь у нашего полка! — сказал Васька, усаживаясь на скамью в светлой горнице. — Это ж как продумали воеводы! Чтобы каждый полк таким цветом, каким потом удобно поле боя различать и руководить. Какой значит полк для атаки, какой осадный, какие правой — левой руки. Взглянет государь из ставки и всё ему видно, куда кого направить, все по своим цветам!

— Дивлюсь, дивлюсь на тебя, Васька! Ростом вымахал, а умом ещё не вырос. Какое сукно для полка твоего поставили, из такого и пошили кафтаны. Другого знать в этот раз не было. — Лидия, давай на стол! — скомандовал Молога усаживаясь в своё кресло в торце стола.

Из бокового низенького проёма, откинув полог, появилась женщина лет двадцати восьми, с коком чёрных волос и фигурой, свойственной и характерно украшающей многих женщин юго-западных окраин Руси. То есть с крупным бюстом, тонкой талией и внятными бёдрами. Она сунула Василию корытце с водой и рушничок. Вася быстро обмакнул в воду широкие ладони и наспех вытер, не только не сказав спасибо, но даже не взглянув на Лидию. А если бы и сказал, она не смогла бы ему ничего ответить. Лидия досталась Александру Ивановичу в качестве гонорара за работу в Вильне, куда его для работы пожаловала на два года государыня Елена Глинская. Казаки лихо прошлись тогда по землям литовским, побили народ, пожгли дома, церкви и башни, навершия к которым отстраивали потом Молога и такие как он мастера. А Лидия после ухода донской вольницы осталась она из немногих живой и здоровой, но с урезанным языком. Впрочем, как домашняя прислуга Мологу она вполне устраивала, так как обеспечивала его и Сергулю чистыми рубахами и едой, которую умела вкусно приготовить из того, что на тот момент есть.

— Ну насчёт кафтанов ладно, пропущу! — проворчал Васька, набивая рот кровяной колбасой и запивая квасом. — А вот пищали теперь это главная сила. И вообще огневой бой, это основное. Государь наш молодой, да умом велик. Из лучших бойцов приборы стрелецкие повелел составить, ну отряды значит. И лучших из лучших при себе, в Белом городе держать решил.

— Ты из лучших значит? — переспросил Молога.

— А то как!? — поняв подвох и придав насколько возможно хитрое выражение своим открытым голубым глазам, продолжал Васька. — Это и в других землях такой уклад завели, а наш государь не хуже. И при английском, и при французском королях, сказывают, пищальники состоят. До только у них для охраны государя, а у нас то всё по более: в каждом городе теперь будут полки стрелецкие.

— Мушкетёры у них, Васька! С мушкетами они. Ну это что твоя пищаль, тут ты прав. Ладно, чего приехал скажи, пока все секреты государевы не выболтал?

— Собирайся, дядя Саша! На совет к дьяку повезу тебя. За воротами два бойца моих и конь запасный.

— Когда совет?

— В полдень, дядя Саша, — сказал Васька уже серьёзно, стряхнув с себя крошки и вытерев рукавом губы.

— Знаешь что, Вася. Какой-то холодок у меня от фраз таких: Отвезу тебя! Не за что меня ещё под светлые очи отвозить. Ты поезжай, а я к полудню и сам дойду.

— Как знаешь, — ответил Василий. — Только не протяни. Большой совет будет, всех зодчих дел мастеров собирают, что на Москве сейчас.

— Буду, буду. Давай.

Вася бодро вышел на воздух, сбежал с крыльца, потрепал по вихрам Сергулю, кормившего морковкой Марусю и вскочил в седло. Подняв за собой дорожную пыль, всадники двинулись рысью по направлению к Ярославскому тракту.

— Сергуля! Руки мыл? Подкрепись поди, оденься. В Кремль идём сегодня, — отдал поручение Александр Иванович!

— В Кремль идём! Идём! — радостно подхватил мальчишка и помчался собираться. Через короткое время дед и внук, одетые почти празднично, спорой, но мерной походкой шли по старой Переяславской дороге навстречу уже высоко стоящему в небе солнцу.

Дорога к Кремлю

Для Сергули было прямо подарком идти с дедом, а не оставаться с молчуньей Лидой на хозяйстве. Пришлось бы рубить на мелкий хворост упавшую накануне яблоню, вытаскивать из досок и выпрямлять старые гвозди. Дед больше всего не любил в людях безделья, поэтому внуку всегда доставалось много заданий, подчас очень скучных. А ещё мог бы прийти поп из Трифоновской церкви, и пришлось бы засесть за правописание, потом за арифметику… В общем, сердце мальчика весело стучало, заставляя прыгать через кочки и камушки и задавать деду всякие вопросы.

— Дедуля, а вот мы далеко живём от Москвы, за лесом. Куда лучше тем, кто ближе живёт, да? Веселее на Москве-то, да?

— Веселье не главное в жизни. Что тебе веселье? На Христово воскресенье и так в Москву ходишь, на ярмарку по осени тоже. Чего ещё?

— Так тут торг вокруг, каждый день что-то новенькое. То на Красной площади засекут кого или голову срубят — все местные глазеют. А мальчишки, ровня моя, уже многие приторговывают, кто пирожки-калачи продают, кто побрякушки всякие. Всегда деньгу имеют. А не сидят взаперти…

— Эх, внучек! Легкие деньги они быстрые, причём и в обратную сторону. Легко пришли — быстро уйдут. Да и не торгаши мы с тобой, у нас мастерство в роду. И случайных людей на Москве много стало, залётных. Лёгкой жизни ищут под царским боком. И просто много, весь посад забит новгородскими, псковскими, окраинцами с Дона, булгарцами с Камы, другими инородцами. Мусорно стало, душно. На Мясницкой от лавок тесно, отходами целое озеро запоганили, вонь и мухи. Вдоль Неглинной столько мылен да кузней, что уж и не река под кремлём, а канава сточная. А пожары! От тесноты то да по глупости Москва горит чуть не через лето. Дом занялся, потом соседние и пошло. Неет, в Напрудном куда вольнее и спокойнее. — в своём повествовании Молога умолчал, что сам с семейством перебрался в Москву из Тверского княжества всего-то лет 20 назад — на постройку Китайгородской стены, да так и остался. И село Напрудное выбрал не сам, а просто указали ему место в слободе, там он и осел.

— А вот ещё на Москве веселье — идут конные напуском по улице, галопом, а ребята вперёд перед ними выбегают, и кто сколько пробежит. Главное свернуть вовремя, чтоб не снесли.

— Ты где этих глупостей набрался?! Прекрати болтать, Сергей! Потерял я уже мать твою и бабушку, хватит с меня. — переход на полное имя означал, что дед не шутит. Сергеем мальчика называли когда он загулялся с мальчишками и не выполнил дедовы поручения, ничего хорошего это не сулило.

— Дедуля, а мы купим сёдня чё-нить? — сказал Сергуля и примолк. Он уже знал, что настроение деда переменчиво и важно каким оно будет при выходе из-за кремлёвской стены.

— Что-нибудь точно получишь, — ответил дед.

За разговорами они подошли к скромным воротам Сретенского монастыря. Молога был не слишком набожным человеком. Как мы уже увидели, он даже курил, что в те времена было не принято и церковью никогда не одобрялось. Закурил в Литве, так и пошло, потом все вокруг уже рукой махнули. А в деревянную церковь Сретенского монастыря он заходил по привычке, потому, что сам её задумывал и строил. Когда по приказу государыни Елены Глинской обносили Китай-город новой кирпичной стеной было решено перенести старый Сретенский монастырь. Та самая обитель, где встречали воинов после битв с ордынцами, где молились Владимирской иконе о спасении от войск Тамерлана раньше располагалась между рядами Китай-города и устьем Яузы, и лишь по необходимости была перенесена на новое свободное место в конце улицы Лубянка. А название монастыря сохранилось и продолжало соответствовать положению. На старом месте он встречал двигающихся по Солянке из Орды, на новом месте — входящих с севера, из Троице-Сергиевой лавры, из Ярославля, обозы с речных волоков. В общем, «сретенка — встретенка» была Мологе по душе. Перекрестившись и отбив поклоны, наши путники вошли на монастырский двор и направились к деревянной церкви, что названа была в честь Марии Египетской.

В церкви пахло свежим деревом, ритуальными маслами и тёплым воском. Мастера, который только что успел незаметно положить в щёлку для пожертвований мечевую копейку, сразу заметил высокий священник в чёрной рясе. По статности и красоте нагрудного креста было понятно, что в иерархии он занимает место не ниже епископа.

— Приветствую тебя, Александр Иванович! — священник направился к мастеру, радушно улыбаясь сквозь чёрную с проседью бороду и пышные усы.

— Благослови, батюшка! — Молога сложил ладони одна в другую и немного склонился. Тоже, глядя на деда, сделал и Сергуля.

— Бог благословит! — дважды произнёс батюшка, перекрестил головы и подал руку для целования. Прикоснувшись к руке игумена Сергуля засмущался и вообще постарался стать незаметнее.

— Что, мастер, не сидится на месте? Или для служения пришёл? — лукаво и по-доброму пробасил священник. — Работы тебе и ватаге твоей плотницкой у меня не початый край.

— Я всегда рад поработать у тебя в обители, отец Владимир. Светлое место у тебя тут. Да по срочному делу, в приказ вызван. Видно боярину ближнему новые хоромы нужны, терем или дворец потешный. Так что потом тебе службу сослужу.

— Не так всё просто, Александр Иванович! Пустословием держать тебя не буду, грех, да и спешишь. Знай только, время неспокойное наступает. Государь-батюшка дело задумал великое, труднейшее. Не для потехи позвали тебя, да и остальных. Служивых собирают для похода далёкого. Помолись-ка с внучком у Владимирской иконы, вот тут. Как вырос-то, помощник дедов! — Игумен потрепал Сергулю по макушке. — Возьми ка вон там свечку да поставь у иконы!

Мальчик в нерешительности замешкался у ящика со свечами разного размера.

— Ты бери всегда маленькую, давай-ка и я с тобой! — ободрил его священник. — А чтобы Богу и Богородице виднее было поставь к иконе поближе, вот так! Поди ка сюда, сынок, наклони голову! — Сергуля послушался.

— Вот тебе на шею образ Сергия Радонежского, из Лавры вчера привезли. Знаешь, кто это? Носи, не снимай.

— Мой святой, спасибо большое — проговорил тихо Сергуля. Нательный образок был и впрямь удивительный. Во-первых, несколько больше обычного, для подростка великоват, во-вторых, лик святого был намного точнее канонического, Сергий был на нём как живой.

— Благодарю, отец Владимир. Пора нам. Управимся с государевым делом — в твоей обители может и каменные храмы поставить доведётся — сказал Молога, коротко кивнул и повлёк за собой внука к выходу.

— Благословит предстоятель — доведётся, — ответил игумен и прошептав тихо: «Благослови вас Господь» перекрестил удаляющиеся фигуры.

Дед и внук прошли мимо пышных палисадников Лубянки, оставили по правую руку дымящий пушечный двор, преодолели мостовую Никольской, застроенной боярскими палатами, пересекли по деревянному мосту ров и вошли в Никольские ворота. Не успел колокол отбить полдень, как Александр Иванович занял своё место на скамье среди зодчих мастеров в палатеу дьяка разрядного приказа Ивана Григорьевича Выродкова. Сергуле же было наказано никуда не отлучаться с Ивановской площади, где он и болтался до дедова возвращения.

Белая палата

На мурзу Рашида, бывшего послом Казанского царства при дворе Московского великого князя, было жалко смотреть. В Белой палате ханского дворца собрался Диван — верховный совет знати средневековой Казани. На четырёх топчанах, обшитых кремовым шёлком и серебряными нитями, полусидели карачи — главы четырёх знатнейших родов, фактические соправители хана. На широких скамьях, расставленных чуть далее полукругом, разместились эмиры — основные владельцы земель и угодий, турецкий паша — представитель султана и ногайский хан Юсуф — дедушка нынешнего Казанского хана. Вдоль стен сидели на полу по-восточному мурзы, беки, чувашские и черемисские князья. Все присутствующие так или иначе были обращены лицами к роскошному топчану, примыкающему к главной стене палаты, богато украшенной резьбой по камню: шамаили –изречениями из Корана и характерными для Казани тюльпанами. На этом ложе, являвшимся композиционным центром Белой палаты, в окружении мягких игрушек вертелся двухлетний мальчик — казанский хан Утямыш-Гирей. За ним с царственной осанкой, скрестив опущенные перед собой руки в замысловатых браслетах, стояла Сююмбике, вдова умершего недавно хана Сафа-Гирея, мать маленького Утямыша. По краям царского места стояли четыре широкоплечих стража, каждый из них держал правую руку на эфесе сабли.

Посол Рашид был и без того невысокого роста, а стоя на коленях в центре залы, озираясь на присутствующих с видом побитой собаки, он был воплощением ничтожества. Вопросы начал задавать карачи Булат Ширин, пожилой и властный татарин в тёмно-синем халате и белом тюрбане, с благородно обрамлённым совершенной седой бородой лицом.

— Скажи, Рашид-бек, хорошо ли помнишь ты наши наставления? С чем посылала тебя Казанская земля к московскому князю? Мы посвятили тебя в наши планы, а ты всё испортил. Великий Сафа-Гирей оставил этот мир пять полных лун тому назад, оставив нам своего наследника. Наша обязанность позаботиться чтобы он правил в мире, чтобы земля наша процветала. Обернись, посмотри на этого мальчика, всем нам в глаза посмотри! Ты хочешь войны? Ты не смог объяснить людям молодого князя, что сейчас война не нужна? Или ты не счёл нужным это объяснять? — Ширин явно говорил не с несчастным Рашидом, он своими величавыми вопросами работал на всех присутствующих.

— Сиятельный Булат Ширин, позволь прервать твою яркую речь! — поднялся высокий эмир Акрам, с уверенной улыбкой на лице закалённого воина. — Давай послушаем посла, пусть расскажет о своих делах сам пока он здесь, а не в зиндане. Дай ему ответить на твои важные вопросы, сиятельный карачи!

После минутной паузы посол заговорил.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 595