Бесплатный фрагмент - Выше крыши

Глава первая. Memento mori

I

— Быстрее.

— Куда-то спешишь?

— Да что там! Вон у тебя подтеки под носом! Работай быстрее, чтобы не оставлять лишних капель.

— Макс, а баллончик-то не пшикает.

— Как это, не пшикает?! Слышь, Пернатый, ты мне всю черную краску угрохал!

Эд не то чтобы в панике, он встряхивает баллончиком и пробует нанести еще немного краски. Когда не получается — пожимает плечами, мол, прости, что угнал материалы. Для Максика эти баллончики — хлеб насущный. Чаще он работает ими в свое удовольствие, но бывает, что появляются заказы разрисовать стену в квартире или даже кирпичную поверхность многоэтажки. И в том и другом случаях дело касается рассчитанного бюджета, а бюджет у студента (пусть и работающего) не такой, чтобы очень. По крайней мере, Максик не жирует и Эду отдал самое дорогое.

Максик подскакивает к Эду и отбирает у рослого брюнета баллончик. Тот виновато смотрит на попытки Максика выдавить краску. Что странно, получается. У граффити на стене заброшенного гаража появляется чересчур длинный нос.

— Как так?! — удивляется Эд.

— А вот встряхивать надо сильнее! И держать вертикально. Сколько раз повторять? — Максик возвращает Эду баллончик и скрещивает руки на груди. — Ладно, давай доделывай свое творчество, и пошли, я голодный.

— Как раз хотел об этом поговорить…

— Мальчики! Привет!

На ту самую крышу гаража надвигается буря — Лана, по-другому Милана, но Максик называет ее Белкой. Девушка Эда. Светловолосая, с фигурой тощего пацана и несметным чувством внутренней силы. Лана оказывается здесь внезапно, либо парни настолько увлеклись рисованием, что не услышали приближающихся шагов. Она крутит сальто и мягко приземляется на грунт, поросший мелкой травой. Отточенности ее движений можно позавидовать, а вот истории о том, откуда взялась такая эстетика, — не совсем.

Лана — бывшая гимнастка, это многое объясняет. Эд забрал ее из квартиры отца-агрессора два года назад, и это тоже говорит о ее стойком характере. Теперь Эд и Лана обитают на двенадцатом этаже, готовя вместе ужины и засыпая под одним одеялом.

«Похоже, у них все серьезно», — раздумывает Максик, наблюдая ветер из распластавшихся по спине Ланы длинных волос. Локоны танцуют, извиваясь в причудливом танце, в то время как девушка уже стоит в объятиях неудачливого художника и целует его в губы.

— Тевирп, Белка. Где твоя стрелка? — кем бы был Макс, если бы не разбавил романтичный момент?! Он никогда не дает забывать о себе. — Давно не цеплялась волосами за всякое?

— Да брось, я с работы. Мне здесь близко. Всего пара кварталов и пять гаражей, — объясняет Лана, но все-таки достает из кармана резинку и сцепляет руками волосы, формируя на макушке хвост.

— Как тебе мой Кристиан Бейл? — спрашивает Эд, указывая на граффити, будто без его вмешательства Лана ни за что бы не заметила рисунок.

— Думала, что это Бен Аффлек. В целом, сгодится. А почему у него такой длинный нос?

— Эй! Вы что там делаете?! — грозный крик извне.

— Патруль! Валим! — орет Максик.

На бегу он хватает спортивную сумку с баллончиками и несется в противоположную сторону от голоса. Тот случай, когда нажитое имущество явно тяготит существование, однако бросить сокровище — означает чуть ли не смерть. Максик хоть и небольшого роста, но нисколько не уступает по скорости Лане и Эду, у которых шаги в разы длиннее. Он, взмыленный уже на первых секундах погони, даже выбивается в лидеры, демонстрируя физическую силу, желание сохранить дорогие сердцу пожитки и доброе имя.

На самом-то деле Максик не какой-то там хулиган, а творец. Ну и что с того, что его творчество берет истоки из уличного ваяния на стенах? Зато сколько практики! Так или иначе, не будь граффити его авторства, мэр города вряд ли бы заключил с Максиком договор на изготовление мурала на стене одной из многоэтажек. Максик этим ой как гордится, все уши родителям и друзьям прожужжал. Самого мурала еще нет, только бумаги подписаны, но Максик обожает поднимать эту тему изо дня в день: «Он прокатывает по столу бумаги, официальные, мне, представляете? Настоящий договор, с условиями, авансом и конечными выплатами. А я, такой, читаю — ничего непонятно, но ему же не скажешь! — и вроде как неохотно соглашаюсь. Ну ла-адно, сделаем красиво, говорю. А он мне — подписывайте. И я подписал. Так все просто, оказывается!»

Максик заметно теряет скорость, забираясь на забор. Он провисает в кэт липе — цепляется руками за стену и упирается в нее стопами. Под тяжестью сумки проскальзывает, не в силах поднять ощутимый вес. Эд и Лана, напротив, с легкостью минуют преграду и протягивают руки помощи повисшему товарищу.

— Спасиб, — кивает Макс, оказавшись на массивном заборе, разделяющем гаражные кооперативы и частную территорию некой организации. Ребята вовсе не собираются туда спрыгивать, им лишь нужно пройтись поверху до следующего ряда гаражей, а там уже скрыться в лабиринте из переплетенных улочек, зеленых кустарников и детских площадок.

— Никого, — сплевывает Эд вниз, вбирая в легкие воздух.

— А ты думаешь, они бы погнались? Это я так, на всякий случай. Не очень-то и хотелось бы попасться копам из-за твоей живопи́си, — Максик до сих пор сомневается, стоила ли игра свеч: среди дня учить Эда разрисовывать стены, когда можно было начать с азов — зарисовок в скетчбуке.

— Теперь замажут, — расстраивается Эд.

— И будут правы. Бэтмен и Буратино в одном лице — такой себе кроссовер.

— С чего вы вообще туда поперлись? А? Мало вам проблем? Молитесь, чтобы Влад не увидел! — возмущается Лана, обмахиваясь ладонью от столь интенсивного бега.

— Там же не подписано, — вспоминает Эд.

— Там и без подписи понятно, что твоих рук дело, Бэтменофил! — возражает Максик.

Перебираясь с забора на крышу очередного гаража, Максик и вправду просит высшие силы, чтобы Влад не наткнулся на этого злосчастного Бэтмена. Тогда ведь без проповеди про мораль и ответственное отношение к делу не обойтись. Кто, если не Влад, может часами говорить об исключительном пути трейсера? Да-да, Влад. Создавая команду, он придерживался традиционных правил, где паркур — не соревнование с другими, а прежде всего — с самим собой; не возможность всего лишь прыгать по заборам и крышам, а способность к обучению и тренировке на выносливость. Сам Влад утверждает, что никакую команду он не создавал, это даже не кружок по интересам. Семья.

Как есть семья. Влад, Максик, Эд и Лана. Семья, где каждый заботится друг о друге, в трудную минуту становится крепким плечом и уютным пристанищем, или целиком и полностью разделяет все радости и горести. У каждого здесь есть своя роль: Влад — папочка, который наставляет, направляет и в случае чего отрывает всем бошки за провинность (ему двадцать пять, он самый старший из всех); Лана — мамочка, потому что единственная девочка в «семье» и умеет повышать голос, когда это необходимо, еще она чаще всех готовит, а так как по профессии и в целом спортсменка, то только правильную еду. Но, что удивительно, вкусную. Ей двадцать. Эд и Максик, пожалуй, их дети, один старше, другой младше. Эд — тату-мастер, Максик — уличный художник. Работают в тандеме, потому что Эд не умеет рисовать. Раньше еще был Манки, то бишь Кирилл — великолепный хореограф и король шуток, но он укатил в Москву за лучшей жизнью. Влад до сих пор расстраивается по этому поводу, переживает, что рано выпустил птенца из «родительского» гнезда, но Лана успокаивает, что так надо и дети взрослеют. «Кроме этих двух», — обычно подмечает она, указывая на Максика и Эда.

Троица скачет через весь город, оставляя позади недовольные возгласы людей. С одной стороны, трейсеры никому не мешают, избирая удобный маршрут для передвижения. А с другой — кого бы не бесило антиобщественное поведение? Лана перепрыгивает клумбы широкими шагами, разгоняясь и приземляясь сразу двумя ногами на последнюю. Максик, вымученный собственным грузом, находит в себе силы повторить за Белкой. Эд больше доверяет лестницам и выступам, где расположен первый этаж высотного дома. Пернатый (а Эда так порой называют из-за татуировки на шее в виде крыла ворона) скачет по перилам, задержавшись на одной руке, пропускает ноги в бок.

При виде трейсеров в основном возмущаются старушки, хватаясь за сердце, или серьезные мужички с дипломатами, цедя сквозь зубы плотные ругательства вслед. Некоторые даже снимают экстремальное передвижение на телефон, после чего выкладывают в Сеть. Но ребятам и то и другое по барабану, это их способ освободиться, прочувствовать город. Ближе к родной многоэтажке под руками Максика оказывается холодный металл велопарковки, через которую он сигает, изображая манки. Лана крутит боковое сальто с парапета и в два прыжка забирается на лестницу у входной двери. Эд перемахивает на балкончик второго этажа. Свесив ноги на кирпичную стену, сидит там в ожидании остальных. Лана подчиняется — скрывшись на несколько секунд на лестничной площадке, поднимается к парню на балкон, а вот Максик, посматривая на свою поклажу, адекватно оценивает обстановку. Ему без грубой одышки не забраться наверх при таком раскладе.

— Я пас. Встретимся на двенадцатом, — отмахивается Максик.

Он топает к лифту. Разумеется, спорт — это хорошо, но когда у тебя за спиной пять, а то, может, и все восемь килограммов не твоего веса — тут уж возникает риск не доползти до цели. Рвать связки с зашкаливающим пульсом и подниматься по лестнице на двенадцатый этаж — утеха для Эда с Ланой, решает Максик, вполне спокойно тыкнув кнопку нужного этажа в лифте. Створки закрываются с грохотом, в кабинке то и дело мерцает свет. И вроде дом не старый, но коробка явно поистрепалась за годы использования. Макс оказывается в точке Б намного быстрее друзей, Лана назвала бы его читером, но таков мир, ответил бы Максик, где искренние старания и усилия не всегда в выигрыше. Как часто кто-нибудь находит легкие пути и забирается повыше, пока ты все еще плетешься где-то в хвосте?

— Открыто? — удивляется Макс. — Ценю гостеприимство, но чтоб настолько…

Он толкает входную дверь сильнее, и в нос врезается приторный аромат роз. Кстати говоря, до этого момента Максик и представить себе не мог, что розы могут пахнуть. Однако именно этот запах оседает у него в носу, на языке и стоит в воздухе, когда Макс проходит дальше в студию, что неплохо: комната здесь всего одна, и он быстро находит выбивающийся из привычной обстановки диван. Кажется, Эд притащил его с работы, либо это очень похожий на тот диван, потому что тоже коричневый и тоже раскладной. Невписывающийся, старомодный, местами подранный, он портит современный интерьер и поистине совершенный минимализм студии, где ранее стояла только двуспальная кровать у окна, а ближе к углу — кухонный гарнитур. Из вещей, хоть сколько-нибудь привлекающих внимание, были граффити на стене справа, которые Максик нарисовал сразу же, как только впервые здесь очутился. Теперь весь контраст в руках черной особы, восседающей на том самом диване и безмолвно смотрящей на Максика.

— Господи-ты-боже-мой! — вытаращивается на нее Максик. В ответ — тишина. Ему начинает казаться, что девушку в черном видит только он.

— А, уже познакомились, — позади слышится спасительный голос Эда, затем — щелчок двери, — моя сестра, поживет тут, пока не найдем ей подходящее жилье.

— Тевирпствую, — тихо говорит Макс, продолжая рассматривать нечто.

Здесь и правда есть на что посмотреть. У девушки черные волосы, как из фильма «Звонок», они спадают на плечи завивающимися локонами; лицо бледное, лишь глаза подведены угольно-черным с массивными стрелками, уходящими длиною к вискам; на шее — чокер в виде атласной черной ленты, на груди внушительный крест небывалых размеров и наверняка тяжеленный, если взять его в ладонь; вязаная туника доходит до бедер, коленки голые, зато дальше вниз ползут темные гетры или гольфы, Максик так и не понял, чем они там заканчиваются, так как стопы девушки находятся под одеялом. Она, видимо, не собирается с ним здороваться — сидит и рисует в блокноте простым карандашом.

— Вот это у тебя сестра, Эд… — присвистывает Максик. — Как долго собирались ее от меня скрывать? — он говорит это больше в шутку, но все-таки с толикой правды: Макс заходил к друзьям в гости в конце прошлой недели, и никакой черноглазой девицы здесь не было и в помине!

— Настя приехала позавчера. Чуть-чуть опоздала, но ей неинтересно Первое сентября. Теперь она студентка, будет учиться на дизайнера, — так по-странному Эд отвечает за сестру.

— Ты язык проглотила? Или не понимаешь по-русски? Я есть Макс, давай дружить, — Максик позволяет себе подойти ближе и протянуть руку для пожатия пугающей и одновременно завораживающей незнакомке. Почти незнакомке.

— Отвали, — голос у нее низкий, с холодком. По крайней мере, Максика окатывает морозной свежестью, картинно повисла бы сосулька на кончике носа от такого тона.

— Как неприятно, — кривится он.

— Настя не любит излишнее внимание. Так что… шел бы ты купаться, — Эд заметно отстаивает границы сестры, еще чуть-чуть, и силой вытолкнет Максика в ванную комнату.

— Понял.

Максик идет в отступление. Пока идет. Запретный плод сладок. Иными словами, его точно привлекает та, кто «не любит излишнее внимание». Он запирается в тесной комнатке два на два и скидывает с себя мокрые от беготни шмотки. Смотря в зеркало, натягивает улыбку, потому что знает, как важно настроиться на хорошее.

«С каждым годом все сложнее оставаться позитивным и веселить людей, мир вокруг себя. Все как будто специально надевают на лица траур, становятся черными внутри, толстокожими снаружи и верят, что так проще жить. Не проще. Обрастая негативом, несешь негатив. И как они, эти люди, умудряются веками таить в себе обиды? А иногда зарывать и хоронить их вместе с собой? Жизнь благосклонна к тем, кто улыбается, кто сеет добро. Разве не так?.. Почему черный?» — размышляет Максик, уже перебравшись под душ. О черном он думает неспроста: всю верхнюю полочку в ванной занимают средства для волос и тела, стоящие в черных флаконах. Губка и зубная щетка тоже черные, словно старинное кино: кто-то выключил яркие цвета, сделав мир монохромным.

Но разве был бы смысл в черном цвете без определенной философии, которой наверняка придерживается юная готесса? Максик отчего-то считает, что значение исходных уходит гораздо глубже внешности. К тому же ему понравилась выбранная ею профессия, выходит, черная головушка все же умеет распоряжаться мозгами, а не только одеждой и краской для волос.

— Я тоже в свое время был готом, — слышит Максик голос Эда сквозь полотенце, которым растирает мокрую голову после душа. Вдохновленный голос, уходящий корнями в приятные воспоминания.

Убрав влажную ткань с лица, Максик подмечает привычное спокойствие в доме: Лана, как всегда, суетится у плиты, Эд заваривает чай и рассказывает про неформальность в бородатом семнадцатом году, когда ему было четырнадцать лет. В окнах цветет закат, где солнце проваливается в крыши домов, распуская лучи по округе. Дни становятся короче, приближая самое холодное время года. Но до первого снега еще далеко, возможно, скоро наступит бабье лето и трейсеры еще выберутся погонять по улочкам Тамбовска, чтобы вдоволь насладиться теплом и свободой.

II

Спустя неделю ребята собираются на спортивной площадке около школы. Как оказалось, взрослая жизнь забирает лучшее время, и на тренировки остается все меньше светлых часов, а гонять по городу в ночи, пусть даже по дорожкам, подсвеченным тусклыми фонарями, — такое себе предприятие. Но Эд, к примеру, работал всегда, сколько Максик себя помнит. Пернатый вообще поначалу жил в своем арт-кафе и бил татухи направо и налево, пока не встретил Лану. Из-за нее он перебрался в другую жизнь, более семейную. У Влада — узаконенный график, как у всех: он работает до шести вечера; к тому же из-за личного интереса, который заключается в помощи ближнему, парню часто приходится исполнять гражданский долг в выходные, а вместе с ним подтягиваются остальные ребята. Не как сейчас — на перекладине, разминая спину и мышцы рук, а куда-нибудь за город или в село с очередной новомодной акцией. По типу: покажи мастер-класс, научи детей правильно прыгать на батуте или участвуй в массовом субботнике лесопарка, сделаем этот клочок земли чище. Максику кажется, что у Влада на любую тему найдется благотворительное мероприятие, а информационными буклетами можно уклеить всю комнату Макса, которая достаточно просторна.

Про Лану и говорить нечего. Белка. Успевает учиться на спортфаке (уже третий курс) и работать промышленным альпинистом. На этом деле и он, сам Макс, собаку съел. Таки все же вместе лицензию получали. Но дело в другом. Он не понимает: куда утекает его время? Ему всего девятнадцать, хорошо-ладно, учится в местном институте искусств, заочно, иногда исполняет заказы обратившихся и отрисовывает на стенах граффити с рекламой, бывает, что задерживается на Арбате и пишет портреты ради опыта. Но все же…

«Какого черта я все еще не приударил за ней?!» — цокает Максик, разглядывая полосатые черно-белые гольфы Насти, которые так подходят ее темному и в то же время выделяющемуся образу. Сегодня на ней черное платье с винтажным корсетом и привлекательной шнуровкой, сковывающей спину. Расклешенная юбка с кружевной оборкой прикрывает колени и каскадом спадает на землю, оголяя тем самым гольфы и объемные грубые ботинки на высокой платформе. Настя и без того выше Максика на полголовы, а уж теперь он точно будет ей по плечо.

Готесса сидит на скамейке и как ни в чем не бывало рисует в своем злосчастном блокноте. Почему злосчастном? Она им постоянно прикрывается! И ведь никто ее сюда не тащил силком, сама пришла. Эд ее опекает, а Лана всего лишь пытается быть гостеприимной. Вот и получается, что готесса волей-неволей становится очевидцем происходящего. Максик демонстративно трудится на турнике: достает до перекладины подбородком. Ноль внимания. Достает плечами — тоже мимо. Бицепсы горят от перенапряжения, он уже и не вспомнит, сколько раз рванул вверх. Лана застывает в позе березки на брусьях и плавно раскрывается в поперечном шпагате. От ее движений у Максика перехватывает дыхание, хочется воды. Или приключений. Белка все делает с толком, стоит на руках уверенно, зная, какие мышцы нужно задействовать, чтобы не свалиться со снаряда. Эд доверяет ей, потому находится в сторонке, рядом с Настей.

— Дружок, ты не лопнешь? — Влад заботливо трогает пальцами бицепсы Макса, проверяя их на упругость. Но поздно: те забиты вусмерть, Макс явно перестарался, играя на публику, конкретно — в отношении готессы.

— Все-все, заканчиваю, — с Владом спорить себе дороже, и Макс отступает.

Выполняя активные круговые махи руками, он словно пытается взлететь. На удивление это срабатывает: Настя приподнимает на него взгляд, насупленный, серьезный до чертиков. «Она вообще когда-нибудь улыбается?»

— Что случилось, Мэвис? Кто испортил тебе настроение? — подтрунивает над ней Максик, добравшись до лавочки.

— Это моя повседневная эстетика. А у тебя, похоже, из повседневных — вид жизнерадостного придурка?

— Могу тебя научить. Смотри, — он касается указательным и большим пальцами кончика ее губ и двигает ими, точно закручивает невидимую гайку. — Сейчас настроим тебя на позитивную волну, детка.

— Зря ты, Максик, — посмеивается Эд.

Но Максик не успевает спросить: «Почему?», только поворачивает голову в сторону и тут же получает по макушке объемной тетрадью, точнее, блокнотом на металлических кольцах. Пальцы слетают с губ девушки, Максик отшатывается в сторону. Встряхнув головой, будто воробушек, с негодующим взглядом смотрит на обидчицу.

— Эвона как! — Макс разводит руками в недоумении. — Не те гайки я подкрутил. Ну все, ты водишь! — и легонько толкает готессу.

Он сразу же подрывается с места, надеясь, что Настя припустит за ним. По его мнению, в организме любого человека скрывается охотничий инстинкт — догнать. Тем более он посалил ее, а это вдвойне заводит. Разве нет? Максик бежит по площадке, перескакивая сприном несколько пресс-скамеек, не касаясь их, после запрыгивает на низенький лабиринт и перешагивает его поверху, радуясь, что ему удалось так сильно оторваться от преследовательницы… которой нет.

— Посаль меня, — Эд, как истинный джентльмен, подставляет руку сестре, выслеживая глазами цель. У него как раз таки с охотничьим инстинктом все в порядке.

— Идиотские у вас развлечения! — выносит вердикт Настя, но салит брата, и тот молнией отправляется по назначению.

Макс и Эд несколько секунд кружат вокруг лабиринта, то обегая его, то пролезая под металлическими трубами. Но светло-синяя конструкция с уже облупленной краской довольно объемная — если нестись, то напролом. Эд так и делает. Максик быстро меняет направление и перескакивает через вертушку реверсом, что довольно опасно, особенно если не рассчитать силу и при опоре на руки провернуть без того вращающийся экспонат. Но Максу везет: ржавая от осенних дождей карусель не срабатывает, он бежит дальше. По всей видимости, Эду становится скучно: он подбегает к Лане, которая только-только опустилась на грешную землю с брусьев. Между ними полыхает огонь, это и с расстояния видно. Эд не спеша подбирается к своей пассии, спрятав руки за спину, салит ее нежным поцелуем. До Максика доносится:

— Порви его, Белка.

— Хэй, дайте хоть завещание набросать! — Макса такой расклад не устраивает. Лана выносливая, до ужаса, как медведь. И скорость у нее что надо — в два счет его догонит.

— А нечего было мою сестру лапать! — Эд самодовольно встряхивает косой челкой и выпячивает грудную клетку, упершись ладонями в бока.

— Так я ж любя! — оправдывается коротыш. — Мэвис, отгони своих приспешников. Что? Самой слабо побегать?

— За тобой, что ли? Больно надо!

«Ух, зараза какая! Противная!»

— Все равно влюбишься, будешь в подушку плакать по ночам.

— Да я тебя тогда закопаю, на память. Как секретик. И дело с концом.

«Может быть, и шутит, — думает Максик. — Одежда черная, настроение черное. И юмор тоже черный. Гадство… то есть готство!»

Перед тем как ломануться куда подальше от Белки, Максик мельком поглядывает на Влада. Тот странно молчит. Рыжеволосый (и рыжебородый) не совсем зануда, но пресекает любое хулиганство, хоть как-то вредящее философии паркура. За последние два года он оброс большой ответственностью, начиная с ведения группы «ВКонтакте», куда выкладывает ролики с трейсерами, а вырученные деньги переводит на благотворительность; и заканчивая должностью ведущего методиста в досуговом центре, где что ни день, то сборы, концерты и прочая «песня».

Но сейчас лидер, подтягиваясь на перекладине, спокойно наблюдает погоню. Максик, мокрый и со сбитым дыханием, летит во весь опор от Ланы. Она крутит боковое сальто через качели-балансир, проворно хватается за прутья рукохода, раскачиваясь, приземляется рядом с «добычей».

— Пол — это лава! — Максик не придумывает ничего лучше, чем забраться на леса, которыми окружено здание, подлежащее реставрации.

— Ребят, осторожнее, вы заигрываетесь, — предупреждает Влад.

Но Максик поднимается выше. Он минует одну балку за другой, ветерок обдувает застывшие капли пота на лбу и висках. Под мышками влажно, как и в кроссовках. Сегодня ему ничего не мешает — сумка с баллончиками дома, Макс в легкой футболке и спортивных штанах, телефон — в кармане с молнией. Парнишка делает кувырок на одной из балок и повисает над землей, примерно в четырех–пяти метрах.

— Вот сто́ит она того, Максик? Ты чего завелся? — Лана уже не бежит, выставив руки в стороны, идет по деревянной доске, наверняка представляя гимнастическое бревно.

— Не, ну а что она? Не хочет общаться, — обиженно сопит Максик, присаживаясь на деревянный мостик, соединяющий хлипкую конструкцию с пока еще полуразрушенным зданием. Очередной старинный памятник культуры. Максик такие чинил в свободное от учебы время, тоже под наблюдением городской администрации.

— Дурдом!.. Пригласи ее на свидание.

— Готы ходят на свидания?

— Не люди они, что ли? Конечно ходят!

Лана садится рядом и смотрит под ноги. Они повисают в пространстве, где на два этажа вниз, у турника, за ней присматривает Эд. Максик будто глядит ее глазами — улыбается, замечая посерьезневшее лицо Пернатого. «Вот она, истинная забота, — размышляет Макс. — Не контроль, ведь Эд не погнался за нами наверх. Хотя переживает. Хорошо, если губы зубами сжал не до крови».

— Я прекрасно помню ваши зарождающиеся отношения с Эдом. Он приходил в кафе грязным и уставшим, но счастливым. Он стал твоим учителем, проводником по паркуру. На этом вы сошлись?

— Макс, неважно, если Настя не полюбит паркур. Пусть лучше она полюбит тебя в нем. Понимаешь? Близкий человек может не разделять твоих увлечений, но уважать твой выбор — значит любить. Кстати, Настя увлекается фенечками.

— Это такие лисы с большими ушами? — уточняет Макс.

— Это такие браслеты ручной работы из ниток, — посмеивается Лана.

У нее изумительный смех! Максик сжимает ладошку Ланы в своей. Она сжимает его пальцы в ответ. И каждый из них понимает, что теперь слова лишние. Лана сказала достаточно для того, чтобы он мог попробовать. У них почти ментальная связь. Рука Ланы уже сухая, несмотря на то что ей стоило больших физических усилий сюда подняться. Сухая и холодная. Максик решается посмотреть на девушку. Сегодня копна белых волос связана резинкой на затылке, щеки алые, залитые жарким румянцем, губы растянуты в легкой загадочной улыбке, взгляд направлен вниз. На него.

«Эдакая Гвен Стейси для Паучка версии Гарфилда! Хотелось бы, чтобы на меня тоже так кто-то смотрел», — Максик мечтает сказать это вслух, но выдает совсем другое:

— Давай спускаться, пока наш папочка не надавал нам по попочке.

Лана заливисто хохочет, перевалившись на живот. Она хватается за край мостика и раскрывает ноги из складки, опускается по лесам на этаж ниже. Максик без ума от ее грации, но все же больше — от нечеловеческой гибкости и утонченности. Ну точно Паучиха! Сам он лавирует меж вертикальных балок, прокатываясь по ним и перебираясь как обезьянка. Движения у обоих легкие, осторожные, так как прыгать на деревянные мостики опасно: могут не выдержать.

Первой на земле оказывается Лана. Она отталкивается и, сгруппировавшись в кувырке, выпрямляется. Кончики ее рук дергаются под напором старой привычки — хотят взлететь в гимнастическую стойку, означающую красивый финал. Но Лана солдатиком прижимает их к бедрам сильнее. Макс ныряет за ней. Его прыжок не выглядит настолько эффектным, зато технически хорошо сложен. За много лет тренировок Максик ни за что не сможет сказать, сколько раз приземлился на свои две и катнулся вперед роллом.

— За грацию и технику пятерка, за разгильдяйство двойка. Вы куда полезли? Это памятник культуры, скорее всего, там камеры, — Влад отчитывает трейсеров, но не всерьез. Ему сейчас главное, что все целы и невредимы.

— Вид оттуда потрясный. Влад, мы просто сидели. Без вандализма, — успокаивает Лана.

— И всегда у вас так? — встревает Настя.

— Как? — оборачиваются на нее сразу четверо.

— Самоуправство. Один до сих пор в яслях, вторая чуть что мчит на подмогу, а послать лидера — здесь само собой разумеющееся.

— Настюша, зайка, меня никто не посылал, — голос у Влада меняется с обычного на снисходительный, таким тоном он растолковывает несведущим истину. — Видишь ли, я лидер только потому, что организую мероприятия, ну, еще дольше всех занимаюсь спортом, так сказать, наставляю в трюках. В остальном у ребят есть свобода, в этом-то и весь смысл — научить самостоятельности.

— Пока не получается, Тарзан, — угрюмо подытоживает Настя и хлопает массивной обложкой блокнота, после спрятав его в рюкзак.

— Тарзан! Упаси меня божэ́ случайно наткнуться на этот мультик теперь, — угорает Макс. — А мы все понять не могли, на кого ты похож!

Максик хлопает Влада по спине, осознав, что прозвище точно прилепится к тому надолго. Влад особо не возражает. А что? Волосы у него длинные, рыжие, тело поджарое и сильное, прямо как у Тарзана. Будь в Тамбовске лианы вместо поручней и перил, кто знает, может быть, точно так же скакал бы по ним.

Настя, накинув рюкзак на одно плечо, уходит, толком ни с кем не попрощавшись, разве что брату еле заметно кивает до встречи дома. Но Максик увязывается за ней, махнув напоследок друзьям. Он догоняет готессу и кладет ладонь ей на талию, слегка приобняв. Настя сразу же отстраняется.

— Рано? — Макс и сам не понимает, на что рассчитывал.

— Поздно. Никогда, — грубо отвечает девушка.

— О-о-о, никогда? Пользуешься «никогда»? Обычно для таких людей все дороги закрыты.

— Нет, я просто знаю, чего хочу и чего НЕ хочу.

— И чего же ты не хочешь?

— Растрачивать жизнь на бессмысленное и опасное вроде ваших шалостей! — резко останавливается Настя и смотрит в глаза Максику, в укор и в упор. — Вы рискуете просто так! А жизнь скоротечна, без того непредсказуема. Никто толком не знает, сколько лет кому отведено. Несмотря на это, вы продолжаете расходовать время, не беспокоясь о будущем и своем имени.

— Ты категорична к паркуру. Он не риск, он — способ добраться, вскарабкаться поближе к солнцу.

— Твои метафоры мне не нужны.

— Нужны доказательства, да? Я покажу, если ты отложишь свое «никогда».

— Нет, сначала я.

Максик восторженно присвистывает, толком не представляя, что Настя может ему показать. Но ему нравится смотреть на нее чуть снизу вверх, любоваться девушкой, точно величественной горой, непреклонной, и сомневаться, сможет ли он покорить эту вершину? Дотянуться-то можно — всего лишь встать на носочки или на бордюр и чмокнуть в нос. Но позволит ли? Горы остаются свободными даже тогда, когда на них впервые восходят. Но Максик уверен, что готов пойти за Настей куда угодно, лишь бы сердитый взгляд черных глаз сменился на влюбленный, как у Эда с Ланой.

— Я согласен, — отвечает Максик и берет ее за руку, но девушка отдергивает ладонь, точно обожглась кипятком. — Тоже рано? Всего лишь хотел тебя проводить.

— Просто будь рядом, хорошо? Не люблю, когда меня трогают.

— Я буду, Мэвис, — говорит Максик, не уточняя, что именно будет — рядом или трогать. Но это и к лучшему. Настю ответ вполне устраивает, она бросает только один угрожающий взгляд, скорее всего, за «Мэвис», и после они идут молча по тротуару, между дворами, останавливаясь на светофорах и иногда пропуская велосипедистов на пути. Максик прячет руки в карманы спортивных штанов, Настя придерживает лямку рюкзака. Никакой романтики. Просто черное и белое: юная готесса с выправленной осанкой и походкой от бедра и трейсер-коротыш, мечтательно смотрящий на мир.

III

В четыре утра на всю комнату раздается звук будильника. Максик не привык так рано вставать, в любой другой день он бы спрятался от раздражающего звука под подушку. Но не сегодня. Сегодня у него первое свидание с Настей, которое назначено на пять утра в какой-то, простите, жопе мира! Максику нужно будет проехать десять остановок прежде, чем выйти. А прежде, чем проехать, необходимо проснуться.

Он, помятый и с еле приоткрытыми глазами, идет по комнате, толком не оглядываясь. В надетых на ноги тапках шаркает по деревянному полу, мысли беспорядочно хватаются за все идеи разом, правая рука перед выходом в коридор дотягивается до календаря и срывает вчерашнее сто семидесятое апреля, иными исчислениями — семнадцатое сентября. Но Максик давно изобрел для себя эту штуку, уже почти сам верит, что, кроме апреля, никаких месяцев не существует. Первого апреля у него день рождения и, как можно догадаться, его собственный Новый год. Будучи ребенком, он набросал эскиз и спроектировал календарь вперед на десять лет. В полиграфии, когда настало время распечатывать листы, сотрудник спросил у него: «Это розыгрыш такой?» Максику очень понравилось, что календарь заставил того паренька улыбнуться, значит, коротыш все сделал правильно. Тем более что первого апреля еще и День смеха: Максик рожден для того, чтобы заставлять людей улыбаться и приносить им радость. Так, когда-то шутка переросла в образ жизни и странный календарь с апрельским месяцем, растянутым на триста шестьдесят пять и триста шестьдесят шесть дней, навечно поселился в его комнате.

— Максик, что случилось, дорогой? — ласково спрашивает мама, Раиса Петровна, едва сын появляется полуспящим зомби в кухне. Она, в отличие от мужа и сына, привыкла вставать рано, так как работает в теплице, а первая смена начинается в пять сорок.

— Тевирп, мам. Плесни мне чего-нибудь, я пять раз споткнулся на лестнице, — в кои-то веки Макс сожалеет, что его комната находится на втором этаже.

— Это заказ такой ранний, да?

«Это девчонка у меня без царя в голове», — думает Максик, но отвечает другое:

— Назначена встреча на пять утра.

— Ой, так время-то, время уже без двадцати минут! А ты неумытый и в трусах! Живо собирайся!

— Ну, ма-а-ама, — кривится Максик от ее беспокойного возгласа. Хотя она права: Макс опаздывает. Это какой же длинный был путь от комнаты до кухни?! Он точно где-то придремал на ходу, прислонившись к стене.

Неумытый и в трусах. Максик хмыкает. Папа тоже сейчас спит в кровати — неумытый и в трусах, и маму это вполне устраивает. Они много лет вместе, живут душа в душу и закрывают глаза на мелочи. К примеру, папа, Борис Андреевич, любит заводить ночную трель и будить Раису Петровну храпом. Мама не теряется — тыкает его под ребра пальцем, и папа затихает, перевернувшись на бок. Или мама: встает чуть свет и гремит посудой, готовит обед и ужин. А еще она всюду оставляет книги, где читала — там и бросила, хотя книжный шкаф стоит в коридоре. Борис Андреевич потом ходит, собирает разбросанные томики, а Раиса Петровна собирает за ним припрятанные в углах носки. В общем, идиллия, из-за которой сейчас принято разводиться, ибо это нарушение личных границ и все такое. Но Максик глубоко убежден, что дело не в личных границах, а в отношении друг к другу. И если любишь человека, вряд ли ночная «серенада» под ухом столь сильно расстроит.

— Я завернула тебе с собой парочку пирожков с вишней. Кофе налила в термос, — суетится по дому мама, закидывая в сумку всякую мелочевку вроде косметики, денег и зарядки для телефона. Она при параде — с ярко-накрашенными глазами и в бирюзовом платье. Раиса Петровна никогда не была художником, но цвета сочетает идеально, Максик не устает любоваться ее умениями и считает эту женщину самой красивой.

— Такими темпами я превращусь в сыночку-корзиночку, — вздыхает он, принимая мамину заботу.

— Чего это? Ты у меня худенький!

— Ты не поняла. По-вашему, это «маменькин сынок», — переводит с русского на русский Макс.

— О, нашел с чем сравнить! Ты и работаешь, и учишься, и даже вон с мэром лично знаком. И вообще! Все у тебя впереди, — видно, что мама спешит, но бросить «ребенка» в беде — все равно что выйти из дома без головы.

— Сколько вам с папой было, когда вы поженились?

— Девятнадцать.

— Не жалеешь?

— Максик, это мое лучшее решение. Тем более потом появился ты. Наше чудо, — мама, улыбаясь, ладонью приглаживает вставшие дыбом волосы Макса на макушке. Он обнимает ее перед уходом, как в детстве, когда она бежала на работу, а он чуть позже — в школу. И это томительное ожидание по вечерам, когда все вернутся и сядут за один стол, чтобы поесть, но больше, чтобы пообщаться, увидеться, рассказать всякие интересности. Может быть, старомодно, но Максику хотелось бы иметь такую семью, создать ее с кем-то, кто разделил бы его ценности.

Но пока что он просто выходит из дома и идет на остановку. В такое раннее время по городу ездит всего один автобус по давно изведанному маршруту. Максик и сам бы добрался вприпрыжку, огибая крыши, парапеты и подземки, но голова чудная, когда еще спит, и любое ускорение может привести к непоправимому. Даже солнце не греет, а только давит на глаза, выпуская лучи в хаотичном порядке.

Сидя в автобусе, Максик ловит взглядом подсвеченную панельку со страшной серой стеной, в самом низу забитой граффити (не он рисовал); на второстепенной дороге проезжает велосипедист и поднимает байк на дыбы, подскакивая на заднем колесе, как в цирке. Девушка в бежевом плаще шагает по тротуару в больших наушниках и подпевает какой-то песне, наверняка полагая, что ее никто не замечает. Но Максик все-все видит и улыбается. Думает: «Ясное дело, я чудо, а сколько нас, чудесных, в мире? Каждый сам выбирает, как ему чудить, и, главное, чтобы оно было по душе ему и его окружению. Мне повезло найти тех людей, которых мои чудеса делают счастливыми. Ну почти всех…»

— Доброе утро, красотка… — Макс оценивающе проходится по наряду Насти и добавляет: — Уэнсдей.

Настя молча проглатывает приветствие, в общем, как и всегда. Максик не рассчитывал, что она бросится к нему в объятия при встрече. Они стоят достаточно далеко друг от друга, не нарушая дистанцию, напротив — одинокий фонарь. Он, возможно, задуман как особенный, потому что выделяется на фоне построек — черный, минималистичный, с наклоном приблизительно в двадцать градусов, но в целом — просто черная палка, похожая на кол для казни. Отличная декорация для готической принцессы.

Настя в юбке, на этот раз достающей длиною до самых мысков ботинок, обтягивающая кофточка с рукавами заканчивается кольцом для средних пальцев, Максик раньше видел такие рукава у бальников, когда чуть-чуть увлекался танцами. Волосы заплетены в косички, наверное, именно они напомнили ему героиню сериала.

— Может быть, ты врешь все? Ну эти наряды, взгляды, разговоры. Что, если все это на волне восставшей из мертвых готики? — размышляет Максик, идя по правую сторону от девушки.

— Это состояние души, так не объяснить. И разве паркур не мертв?

— В каком-то смысле да, мода на него прошла. Но мы это делаем, потому что… не можем не делать.

— Что ж, ты сам ответил на свой вопрос. Мы занимаемся тем, что любим. И мы это делаем не потому, что модно и в тренде, а потому, что не можем этого не делать, — ступая спокойным шагом по бетонированной плитке, говорит Настя.

— Значит, мы зависимы и не можем остановиться?

— Брось, люди вообще достаточно слабые. Подвержены собственным привычкам, стандартам, стабильности.

— Не такие уж мы и разные, — подмигивает Максик и срывает с лица Насти первую в мире улыбку. Легкую, милую, с белыми зубками, выделяющимися на фоне черной губной помады. Правда, девушка тут же ее прячет, забегая глазами чуть вперед.

— Почти пришли, — переводит тему она.

Максик знает лишь одно примечательное место по этому адресу, да и то — бывать там ему как-то не приходилось. Место мрачное, тихое. Его пугающее умиротворение начинается прямо с кованой черной арки высотой в два метра. Ворота сюда вечно открыты. Настя и Максик останавливаются там, где время стирает границы, смысл быстро бегущей и утекающей жизни угасает, по обширному пространству гуляет одинокий ветер, играя с искусственными цветами, после прячась в кронах деревьев.

— Что общего у гота и трейсера? И тот и другой окажутся на кладбище, — Максик шутит, пытаясь тем самым отогнать страх, сковавший его по ногам.

— Дурак, — заявляет Настя и ступает на землю усопших, оставляя спутника позади.

— Извини, я просто не был готов к такому свиданию.

— А это и не свидание. Иди за мной.

Максик вздыхает. Он, делать нечего, идет. Решил же уважать интересы других, пришла пора исполнять обещанное. К счастью, дождей давно не было, потому земля сухая, потрескавшаяся. Будь грунт хоть чуточку влажный — ботинки бы точно увязли в почве, смешанной с глиной. Газон на входе и дальше ухоженный, трава подстриженная, высоких сорняков или непроглядных бурьянов не имеется. Однако Максику все еще не по себе, особенно тогда, когда он доходит до первых могил. Внутри что-то сжимается, на надгробиях пестреют даты и года бесследно ушедших в мир иной. Максик опускает голову, боясь очередной раз соприкоснуться взглядом с числами и бесконечными рядами мертвецов. Тех, до чьих дел больше никому нет дела. Только последняя остановка и вечное пристанище.

— Нет, смотри. Мы здесь за этим, чтобы ты увидел, — оборачивается на него Настя и пальцами грубо тянет его за подбородок вверх. — Эд рассказывал мне про твою систему апрельского исчисления. Посмотри, везде ли здесь апрель, Макс? Посмотри.

— Не везде, — сжав губы то ли из-за обиды, то ли из-за ощущения собственной глупости, дрожащим голосом отвечает Максик. — Это нечестно. Я только хотел быть забавным. Неужели ты привела меня сюда в пять утра из-за моего апреля?!

— Мне плевать на твое сто семьдесят первое число.

«Плевать? Тогда зачем же ты его высчитала? Готовилась, значит?» — удивляется про себя Максик тому, как точно Настя выследила его календарь.

— Люди умирают. Конец у всех один. Вопрос лишь в том, что ты успеешь сделать до своего конца? Оставишь след в истории, воспитаешь будущих ученых, засадишь почву новыми саженцами или станешь бесцельно сигать по крышам?

— Я понимаю…

— Этот подросток, — кивает на свежую могилу Настя. — Разве он не заслуживает жизни? Может, он стал бы отличным архитектором или священнослужителем, или работником промышленного завода. Но его нить оборвалась, и у него нет ни единого шанса стать кем-то. Зато у тебя есть. Меня расстраивает, что ты этим не пользуешься. Многие из нас предпочитают не думать об этом.

Максик обескуражен. Он и вправду не думал, что встреча может завести их на кладбище, а уж тем более в такие серьезные темы, на которые он не то что не знает как говорить, боится даже размышлять в подобную сторону. Он больше не может стоять у надгробия, поэтому срывается с места и идет дальше. Переступая по тропинке, Максик отвлекается на шорохи собственных шагов. Хруст веток и шелест травы заглушают мысли. Настя поставила его в неловкое положение, ведь они так малознакомы, где говорить о вечном — все равно что с места в карьер, нельзя предугадать, чем закончится.

— Ты любишь здесь гулять? — найти подходящий вопрос оказывается трудно, но Максик справился.

— Да. Я часто здесь бываю, — отвечает Настя. — На этом кладбище у меня никого нет, а в крохотном селе, откуда я приехала, похоронены мои бабушка и дедушка. Я их навещаю, вспоминаю счастливыми. Думаю, все-таки они умели жить. Отдавали себя детям и работали на благо общества, у них особо не было денег, знаешь, никто не гнался за невидимой мечтой, дела были обычными, бытовыми, но объединяли людей. По вечерам никто не закрывался в собственном доме, все выходили во двор. Бабушки гуляли, дедушки играли в карты и чинили старые москвичи в гаражах. Мы, детьми, играли в прятки и салки.

— Прямо как мы с Ланой и Эдом, да? На площадке.

— Возможно. Только у вас это баловство.

— Что плохого в том, чтобы немного порезвиться, будучи взрослым?

— Правильно Влад сказал: вы заигрываетесь. Вы не чувствуете той грани, где пора остановиться. Как дети. Им тоже недоступен контроль.

— Боже, Уэн! Ты готова перечить каждому моему слову! Чего бы я ни сказал, все не так. Ну почему ты решила, что мы легкомысленны? Когда того требует ситуация — и я, и Эд, и Лана, тем более Влад, — мы собираемся и работаем вместе, — Максик не выдерживает мрачного тона, он взрывается, кружит вокруг не спеша идущей Насти и активно жестикулирует согласно интонации. — Я думаю… мы думаем о будущем! Часто ездим на благотворительные мероприятия и учим детей всяким трюкам, весной были в детдоме и на собранные средства накупили игрушек, книжек… Просто я не могу ходить постоянно грустным и разговаривать о смерти, уж прости. Да, мне нравится быть тем самым клоуном, если хочешь — придурком, который готов ради благополучия семьи и друзей на все. Даже переписать календарь. Даже разукрасить стену в цвета радуги. Даже не убирать круглый год елку-барахолку, раз она так радует всех… А-а-а-а-а!!!

Земля под ногами резко обрывается, и Максик летит вниз. Слова и мысли идут к черту, изо рта слышен только крик, который вскоре поглощает замкнутое пространство, а после — мягкое падение. Благо что обошлось без выпирающих из почвы веток, Максик чувствует под собой землю и ту самую липкую глину, наверняка приставшую к штанам и футболке при первом же соприкосновении.

Секунд десять Максик лежит смирно, свыкаясь с местом, в котором находится. А находится он в свежевырытой могиле, фон перед глазами ограниченный, прямоугольный, пугающий. Чуть позже в «экране» появляются бледное лицо и черные косички, спадающие с плеч.

— Живой? — спрашивает Настя, оглядывая Макса.

— Ж-ж-ж… вой, — его накрывает странное чувство, что если он скажет чуть громче, то на его голос непременно сбегутся все живые мертвецы, как в самых хороших ужастиках. — Помоги, — шепчет он.

— Давай руку.

Максик садится, оценивая свое состояние. Вроде как конечности шевелятся, спина чуть ноет от падения, но в общем-то он отделался всего лишь испугом и физического ущерба не предвидится. Или это психосоматика?! Но Максик рад, что ноги и руки по-прежнему принадлежат ему, подчиняются, когда он встает в полный рост. Перед глазами — черные стенки тюрьмы-могилы, но, если подпрыгнуть, на горизонте виднеется свобода. Настя тянет вниз руку, и Максик хватает ее в самый последний момент. Стопы скользят по гладким стенам, заключенный продалбливает мысками кроссовок ступеньки, лишь бы выбраться, лишь бы «восстать из мертвых». Получается далеко не сразу: липкие руки срываются, Максик скатывается на дно, злится, пробует разбежаться в ограниченном пространстве и оттолкнуться ногами посильнее.

— Успокойся, — просит Настя, сев на землю и свесив ноги в яму. — Попробуй схватиться за меня, я держусь.

И он пробует. Упершись ногами и руками в противоположные друг другу стороны, Максик по сантиметру, по маленьком шажку поднимается наверх. Можно подумать, что это усложненный вариант планки, которую Макс ни разу не хотел бы повторить. Тело содрогается от перенапряжения, мышцы изводит, но желание выбраться — куда объемнее этих жертв. Как только Максик понимает, что может дотянуться до кофточки Насти, он это делает — хватается резко, Настя сильнее вцепляется в траву одной рукой, другой — в низенький заборчик, так кстати оказавшийся рядом. Рваным движением Макс выпрыгивает из могилы на Настю, напирает на нее сверху. Ему категорически не хватает кислорода, еле дышит, легкие жжет, точно он только что выбрался из воды на сушу. Настя, лежа на траве, придерживает его руками, чтобы он снова не упал. Их взгляды предсказуемо встречаются.

— Я сверху… мы грязные и тяжело дышим… ты меня обнимаешь. Пожалуй, ради этого стоило свалиться в могилу, — говорит Макс, жадно хватая ртом воздух.

— Заткнись, — шипит на него Настя.

— Ты кого угодно в могилу сведешь!

Макс отступает и перекатывается на спину рядом с готессой. Он смеется. Громко. Попросту хохочет над ситуацией, которая еще несколько минут назад вгоняла его в страх. На удивление Настя подхватывает его заводной смех. У нее он тонкий, заливистый, Макс бы добавил — аристократический. В такой легко влюбиться, особенно если повернуть голову влево и рассмотреть поближе его обладательницу. Глаза Насти прикрыты, щека перепачкана в чем-то сером, волосы, заплетенные в косы, растрепались и распластались по земле, почти слились с ней цветом, только зеленые и желтые травинки мелькают меж черных локон. Помада на губах кажется на пару тонов светлее, может, скаталась, но Максу очень хочется попробовать ее на вкус. Он уже не смеется, просто лежит и наблюдает, как в его готессе разрастается живое, то, чего он раньше не слышал.

«Она умеет смеяться. И смех ей к лицу».

Однако любое мгновение когда-нибудь заканчивается. Вскоре Настя берет над собой контроль и затихает. Она осторожно перебирается на лавочку, попутно вытаскивая прилипшие травинки из волос. Максик отряхивает одежду, но впустую: футболка и штаны беспощадно убиты. Как же хорошо, что ему не десять лет и не нужно содрогаться от мысли: «Мама увидит — убьет». Скорее, расстроится.

— Блин, мама! — вспоминает Максик.

— Что, мама?

Макс сбрасывает рюкзачок, который давно сроднился с его спиной, если не прирос со времен приземления в могилу. Он легкий, потому что внутри лежат только пирожки с вишней. Поправочка: теперь блинчики с вишней. Благо что кружка-термос с кофе осталась в изначальной форме.

— Будешь пиро-блинчики с вишней? Тебе точно понравится, это выглядит как кровавое месиво, — Максик садится рядом с Настей, и они вместе заглядывают в открытый рюкзак.

— В итоге ты ничего не понял из того, что я пыталась до тебя донести, — тяжело вздыхает Настя, доставая пирожок по частям, и, пачкаясь, в отчаянии откусывает большой кусок.

— Да понял я все. Вроде: прыгая по гаражам, вспомни о том, что будешь умирать. Знаю. И теперь понимаю, как для тебя это важно.

— А что за елка-барахолка?..

IV

«После всего, что было, она не может не прийти! — считает Максик. — А что было? Ничего же. Наши отношения связаны скоротечным договором, но даже тот на словах».

Однако Максик привык доверять людям, в особенности готессе, опаздывающей вот уже на полчаса. Город постепенно засыпает, погружаясь во тьму. Только уличные фонари и прожекторы освещают путь, и Макс теперь не рассчитывает на вспомогательный закат, дарующий хоть какое-то естественное освещение. Он, облаченный в зеленый спортивный костюм, стоит рядом с забором, с которого все и начнется. Если Настя придет.

Она приходит. Тогда, когда мысли в голове Максика зацикливаются и скачут по кругу; на безоблачном и беззвездном небе мерцает серебряный серп — половинка от луны; кожу холодит промозглое время года, но не более, температуры еще не успели опуститься до критических значений, правда, Макс слишком поздно вспоминает о перчатках.

— Извини, опоздала. Препод задержал после лекции, — Максик и не знал, что дитя тьмы способно на извинения.

— Так, — обегает быстрым взглядом наряд готессы Максик, — а эти штаны тянутся? Ощущение, будто это твоя вторая кожа.

— Боюсь представить, чем мы будем заниматься.

На Насте плотные кожаные штаны, приятные на ощупь, но совершенно не подходящие для активного движения. «Отменить? Из-за штанов? Ну нет. Пусть разорвет, раз не подготовилась». Верх тоже наименее подходящий — объемная черная майка и надетая на нее кожанка с нашивками разных музыкальных групп, вроде Marilyn Manson, The 69 Eyes, Mötley Crüe, The Sisters of Mercy, The Alice Cooper Band, Megadeth — Максик ни за что бы не прочитал всех названий. Ясно одно: куртка Насти как навигационное табло, где, кажется, тыкнешь в любую группу, и девушка расскажет о ней все. Максик же, напротив, привык слушать то, что играет, толком не запоминания названий групп или слов песен.

Скинув с плеча спортивную сумку, он достает из нее обвязку, тросы и карабины. В первую очередь обслуживает себя — вдевается в обмундирование, регулирует посадку, затягивает ремешки, чтобы страховка сидела на нем как влитая. Обеспеченный защитными доспехами, он приступает к переодеванию Насти.

— Своеобразный набор юного бэдээсэмщика, — она ему не мешает. Расставив руки в стороны, наблюдает, как Макс возится с веревками на ее талии.

— Вообще-то это беседка, ну обвязка для страховки, но твоя шутка мне нравится.

— И куда мы… собираемся?

— На башенный кран, — легко заявляет Максик, продолжая подтягивать лямки поясков, располагающиеся на бедрах Насти.

— Ты серьезно? Не могли мы просто залезть на какую-нибудь крышу?

— Банально, твой брат так уже делал: водил Лану на крышу. Не хочу повторяться. И у нас уговор, на крыше ты ничего не поймешь.

— Нет! Я не полезу! Ни за что! Нет! — вскрикивает Настя и шарахается от Макса подальше. Он не перестает удивляться: обычно спокойная и монотонная Настя на его глазах разворачивает настоящую истерику.

— Но мы это сделаем.

— Никогда!

Настя отбегает от Макса и начинает активно распаковывать себя из обвязки. Пальцы ее не слушаются. Максик видит, как девушка ломает ногти, пытаясь схватиться хоть за какой-нибудь ремешок. Она рычит от ярости. Психует. А сделать ничего не может — крепление не поддается. Настя смотрит на Максика злым и одновременно безнадежным взглядом, таким, который бы молил о пощаде, но, если выпустить ее из оков — его ждет моментальная смерть.

«Черт, я ее напугал. Она мне ничем не обязана. Вот и все. А ты размечтался, идиот, что она согласится…»

— Ладно. Хорошо. Извини. Никаких башенных кранов, понял, — выставляет перед собой ладони Максик, как бы успокаивая взволновавшуюся девушку. Или, может, для того чтобы показать, что у него в руках ничего нет, он не собирается продолжать вешать на нее карабины или веревки. — Просто погуляем, до дома. Скинем сумку, и я свожу тебя в кафе. Идет?

Настя подходит недоверчиво, маленькими и неуверенными шажками. Максик замечает, что она трясется. Готесса оказывается перед ним безоружной, хоть и толстокожей (кожаная куртка и штаны смотрятся очень убедительно), но точно голая. Всего одной фразой, одной смелой идеей, ему удается разрушить этот барьер между ними. «Вот только убежит, — предполагает Максик. — Сниму снарягу, и она сразу же исчезнет. Я поспешил…»

— Прости.

— Думаешь, я трусиха?

— Нет, это я идиот, сужу по себе. Привык работать на высоте, разукрашивая дома, и почему-то решил, что на такое способны все.

И все же Настя остается. Обвязка упакована в сумку, будто ее и не было здесь, а готесса продолжает стоять рядом, словно вросла в землю. Максик забрасывает на плечо вечную ношу и берет Настю за руку. То ли девушка настолько занята собственными мыслями, то ли ее страх перемешан с реальностью, но она не отдергивает ладонь. Они впервые идут за руку, переплетаясь пальцами. Максик испытывает неимоверное блаженство, чувствуя Настю своей кожей. Ее пальцы теплые, нежные, ногти, выкрашенные в черный, гладкие. Он всячески старается насладиться моментом, потому что знает: через секунду-другую все может измениться. И Настя снова закроется от него, нагрубит, отпрянет. Он готов к любому исходу, понимая, что она будет права.

— Сегодня без прозвищ? — усмехается Настя, смотря себе под ноги.

— Почему же? У меня припасено еще несколько. Например, Тарантул. Как тебе такое?

— Позерство, конечно, но подойдет. Друзья зовут меня Бэтти, — признается Настя.

— Типа летучая мышь? Почему все дороги в вашей семье ведут к Бэтмену? — посмеивается Максик, вспоминая «творение» Эда на стене гаража.

— Есть еще один перевод: сумасшедшая.

— Хм, ты знаешь, подходит, — кивает Макс и получает толчок бедром, поэтому сразу же оправдывается: — Шучу.

Максу не хочется спешить домой, прерывать этот трогательный миг, в прямом смысле: он по-прежнему не выпускает ее ладонь из своей. Шутит, Настя вроде бы даже смеется. И ничего страшного, что на небе нет звезд. Неважно, что устроить экстремальное свидание не вышло. В жизни постоянно так — редко что-то идет по плану. Но что интереснее: события, происходящие взамен, оказываются куда приятнее ожидаемых. Максик сворачивает с главной улицы, они петляют меж новостроек и обшарпанных высоток, заглядывают во дворы и осматривают балконы, мерзнут под покровом надвигающихся сумерек, становятся ближе, сокращая дистанцию. Максик узнает, что Настя хочет найти работу в ритуальном агентстве, сам он рассказывает ей о предстоящем проекте — мурале на одном из фасадов многоэтажных домов. Ему нравится пить кофе, Настя предпочитает тизан, травяной чай, особенно вкусный, говорит, с облепихой. Вдвоем они сходятся на любви к искусству, в частности, оба обожают работы Микеланджело. Обсуждают ужастики, книги, Настя то и дело возвращается к музыке, чуть ли не пихает в ухо наушник Максу, лишь бы он послушал ее любимую композицию.

— Посмотри, — показывает наверх Максик, заведомо остановившись, чтобы продемонстрировать свой рисунок на стене дома. — Это Лана. Твой братец попросил нарисовать граффити для любимой.

Лана давно не живет в доме напротив, не выходит на балкон, чтобы посмотреть на портрет с жизнеутверждающей надписью: «Нет границ, есть только препятствия. Ладно?». Но почему-то Максика этот рисунок волнует, запускает в голове воспоминания о том, как он рисовал гимнастку на перекладине, как это было необходимо для Эда, точно воздух. Пернатый хотел, чтобы его Белка помнила о внутренней силе, возвращалась к этим граффити, когда жизнь снова повернет не в ту сторону. И Макс полагает, что так оно и вышло. Только теперь на рисунок наверняка чаще смотрит отец Ланы. Или прохожие, или туристы, случайно забредшие на второстепенные улочки, или Настя, уже которую минуту не спускающая глаз с портрета подруги.

— Наверное, это было нелегко, — тихо произносит Настя.

— Бэтти, не в этом мире проще, — Максик решил, что имеет право теперь так ее называть. — Но для хорошего человека мне любое дело по плечу. С Эдом я знаком по меньшей мере… лет шесть? Да, около того. Он сразу увидел во мне художника, поддержал, когда я хотел все бросить, а позже позволил рисовать у себя в кабинете, тренироваться на эскизах для тату. Я не вспомню, что он мне тогда сказал, но отлично помню эмоции. То, как я себя рядом с ним чувствовал. Это тепло, доброта. Эд добряк, как выяснилось, еще и романтик. Лана растормошила в нем что-то трепетное.

— Что ты чувствуешь рядом со мной?

— Любопытство. И заинтересованность. Но ты прячешься. Говоришь, что тебе плевать, а сама считаешь мой апрель для сентября. Хотя ни один из моих лучших друзей этого не делает. Это муторно долго. Я осмелюсь предположить, что нравлюсь тебе. Тсс, ничего не говори, — Максик прикладывает к ее губам указательный палец, видя, что Настя готова возразить на его откровение чем-то колким. Продолжает: — Мне нравится с тобой замедляться. В этом бесконечном круге дел находить время для встреч, кладбищ, разговоров, даже просто молчать. Потому что ты знаешь, что жизнь утекает, и все равно не покидаешь меня. Значит, я нужен тебе… надеюсь, не для жертвоприношения.

— Все, хватит!

Настя, схватив Макса за грудки кофты, наклоняется к его губам и целует. Это происходит настолько внезапно и быстро, что он толком не успевает среагировать. Максик поддается напору готессы и закрывает глаза. Его руки зависают в неопределенности: позволено ли ему положить их на ее талию или лучше не рисковать? Свою ладонь Настя запускает ему в волосы, прокатываясь пальцами по затылку. За пятерней следом бегут мурашки, либо это ветер в его голове. Губы соскальзывают и снова находят друг друга. И только Макс вроде бы решается прикоснуться к щеке Насти, почувствовав холод ее бледной кожи, девушка завершает поцелуй. Она самодовольно улыбается, увидев, что застала Макса врасплох, и идет вперед по дорожке из камня, будто ничего и не было, а их мимолетное сближение ему только приснилось.

— Охренеть же! — догоняет ее и все-таки напоминает Максик.

— Только попробуй об этом пошутить! — щурится на него Настя. — Я замерзла, давай уже закинем твою сумку, и ты проводишь меня домой.

Но не тут-то было…

— Ребята! Как здорово, что вы решили зайти домой. Я как раз готовлю десерт! Настенька, ты любишь кексы? С изюмом, — встречает их у входа в дом Раиса Петровна, мама Максика.

— От кекса не откажусь, спасибо! — смущенно говорит Настя.

— Вот и славно! Проходи, чувствуй себя как дома!

Едва женщина убегает на кухню, Настя бросает подозрительный взгляд на Максика.

— Ты знал, да? — грозно, но шепотом спрашивает девушка. — Какого черта твоя мама называет меня по имени? Ты что, рассказывал ей про меня?

— А ты думаешь, как бы мы на кран полезли?! Папа на нем работает, пришлось рассказать. Он нас ждал сегодня в сторожке.

До Насти наверняка доходят некоторые детали несостоявшегося предприятия. То есть они бы не полезли на абы какой кран с риском нарваться на охрану или любые другие неприятности, он был под присмотром профессионального крановщика, к тому же Максик позаботился о страховке. Единственное, что смущает Настю, — вовлеченность всего семейства ради нешуточного свидания на высоте.

Но едва Максик заводит гостью в свою комнату, неуютное чувство улетучивается. Перед ними предстает свободное пространство, где пол, балки, потолок и стены — все деревянное, как те самые домики на дереве из детских фантазий. Настя прикасается к карандашным наброскам на стенах. Не кто иной, как сам Максик, воссоздал целый черно-белый комикс с любимыми героями из разных киновселенных. Заглядываясь на застывшие кадры и вычитывая отдельные фразы, Настя доходит до отрывного календаря. С виду он обычный, если не приглядываться к числам. На листке красуется сегодняшнее — сто семьдесят шестое апреля. Максик молчит и позволяет Насте полностью погрузиться в атмосферу его обитания. По меньшей мере он проводит здесь часов десять в сутки, из которых примерно шесть тратит на сон, остальные четыре — на еду и рисование.

В углу комнаты стоит его собственный книжный шкаф, полностью забитый художественной литературой, в основном фантастикой. Однако книги развернуты корешками назад, отчего неразборчивым гостям трудно догадаться об имеющихся авторах на полках. На срезах страницы цветные, с узорами, порой даже с изображенными на них героями сюжетов.

— Твоя работа? — кивает на книги Настя.

— Иногда беру заказы от авторов, — пожимает плечами Максик.

— И удобно так смотреть телевизор? — переключается на совершенно противоположное девушка.

Она подходит поближе к кровати, над которой на кронштейнах закреплен монитор таким образом, что нужно лечь, чтобы увидеть происходящее на экране. Максик демонстративно плюхается на мягкий матрас и делает вид, будто смотрит телевизор.

— Обычно я еще рисую в этот момент, — добавляет он. — Хочешь, можем глянуть фильмец? Иди ко мне.

— Рано.

— Ты вроде была не против «кекса», помнишь? — подшучивает Максик, но тут же поднимается с кровати.

— Вот она! — Настя, наконец приметив интересующий ее предмет интерьера, мчит через всю комнату в противоположный угол. — Думала, она будет стоять по центру…

Вдвоем они смотрят на искусственную елку длиною не больше полутора метров. Обычных, присущих новогоднему празднику игрушек и гирлянд на ней нет, зато пушистые ярусы веток почтительно занимают брелоки, конфеты, ключи, купоны, шнуры для зарядки, серьги, киндеры, стики с записями, наушники, чайные пакетики, а во главе всего — на самой макушке — красуется паспорт, закрепленный домиком, обложкой кверху. «Чтобы не потерять», — комментирует сие явление Максик.

— Как тебе это в голову пришло? Просто безумие, — поражается Бэтти, изучая висящие предметы на елке.

— Ну сначала я ставил елку, как все: в двести пятидесятых числах апреля, — говорит Максик и тихо поясняет: — В декабре, — после снова рассказывает обычным голосом. — Мы праздновали российский Новый год, потом приходил Старый Новый год и Китайский. В некоторых странах, по типу Индии или Ирана, его празднуют весной, а там и до Первого апреля недалеко. И вот что я подумал. К чертям собачьим, ее вообще убирать? Елка — праздник? Тогда пусть он будет каждый день, этот праздник. У нас с друзьями даже появилась традиция: когда кто-то приходит в гости, то оставляет на память некий предмет, вешает его на ветку. А когда мне хочется поностальгировать, я сажусь около елки и рассматриваю сувениры. И знаю, что вот эти сережки мне оставила Лана, а там мои первые наушники, еще проводные, крутые, мне нравились, это брелок с йогом от Влада. Эд повесил конфетку, сказал, мне на черный день. Да, в целом елка похожа на барахолку, неплохо бы ее разобрать, но мне дороги эти «игрушки». В них — целая история моей жизни.

— Могу ли я кое-что оставить? — похоже, традиция Насте пришлась по вкусу.

— Конечно! Еще спрашиваешь! Прошу!

Максик широким жестом приглашает девушку к елке, стараясь не подглядывать, чтобы не узнать заранее, что она для него приготовила. Из-за двери доносится голос мамы, приглашающей Макса и гостью за стол. «Сейчас, сейчас», — кричит он в ответ. Максику хочется растянуть мгновение сюрприза, будто сейчас ему преподнесут долгожданный подарок, как на день рождения. Даже когда Настя уверенно отходит от елки, он закрывает глаза ладонями и, сам себя раздразнивая, считает до десяти. Сквозь пальцы, сквозь маленькие щелочки, щурясь, он с осторожностью присматривается к одной зеленой веточке. Ее он выделяет сразу же из всех многочисленных. Нечто новое, неопознанное висит на среднем ярусе и привлекает все его внимание. Там, на небольшом полотне, размером в половину денежной купюры, красным на черном вышито его имя.

«Это же браслет! Или как говорила Лана? Фенек… фенечек… Фенечка!» — подпрыгивает от восторга Максик. Он не верит своим глазам. Настя сплела из нитей для него браслет! Что в сотый раз подтверждает факт: между ними не просто договор и сухие доказательства, между ними…

Совсем не стесняясь, не переживая, что Настя его оттолкнет, Максик стискивает готессу в крепкие объятия, до наивного детские. Он прижимает ее к себе не как девушку, а как человека, для которого готов на многое. После такого подарка Максик больше не поверит в ее грубое «заткнись» и «отвали». Это маска, защитная маска для поверхностных личностей, вешающих ярлыки таким, как Настя. А она достаточно тонкая душа, спрятанная за толстым слоем косметики и образом вычурных нарядов.

— Не рано? — смущается Настя от столь близкого контакта.

— В самый раз. Моя сумасшедшая.

V

Максик: Нужна помощь раненному в сердце. Орган ноет, предупредительно бьет по мозгам.

Эд: Тебя не только сердце бьет по мозгам.

Лана: Я жажду подробностей!

Максик: Встречаемся через час у дома на курьих ножках.

Влад: Что задумал?

Максик: О-о, Тарзан, это по твою душу. Тебе понравится.

Чат замолкает. Это говорит о том, что ребята через час будут на месте, как того хочет Максик. Без лишних вопросов. Они такие же ужаленные в голову, ненасытные и безмерно влюбленные в жизнь. Макс лишь подкинул им наживку, а они заглотили не разжевывая. Когда на горизонте маячит взрослая жизнь со своими серо-бело-черными днями — тут подхватишь любое «давайте», разумеется, в рамках приличия и дозволенного моральными нормами.

Максик закидывает привычную коллекцию баллончиков в сумку, очередной раз поднимает взгляд на паутинку с фотографиями, развешанными по стене, как если бы он собирался стать сыщиком. Вот только его интересуют не преступники, а этажи и окна, высота, на которую нужно забраться, чтобы не промахнуться в итоге. Он проводит пальцем от одного кадра к другому, связанным желтой ниткой, затем переходит к следующей паре. Таких несколько, точнее сказать — семь. Многие координаты разбросаны по Тамбовску в разных районах, оттого Максик прикидывает, что сегодня получится закрыть максимум два проекта, расположенных поблизости. О самой идее как таковой пообещал себе молчать. Она не для того, чтобы потешить собственное эго.

— Сынок, уходишь? — спускаясь по лестнице, Максик встречается с отцом, Борисом Андреевичем.

Внешне они не сильно похожи: Максик белобрысый в маму, глаза голубые — тоже в нее, отец же русый и кареглазый. А вот ростом Макс наверняка не вышел в слиянии: папа и мама — оба невысокие. Если закопаться в семейных фотоальбомах, то сюда еще можно приплести бабушку по папиной линии: ее рост составлял сто сорок восемь сантиметров. Но Максик не был с ней лично знаком. Она умерла, когда ему еще не исполнилось и месяца. Остальные родственники редко приезжают в гости, может быть, из-за того, что семья Максика перебралась тридцать лет назад в тихий, ничем не примечательный городок? Обычно людям трудно преодолевать расстояния, особенно трудно — без желания вырваться из плена утомляющих будней и бесконечных обязанностей. Этим Максик и обожает семью трейсеров: они легкие на подъем.

— Да, нужно спасти этот город от серых стен, — поправляет сумку на плече Максик.

— Надеюсь, это легально? И не из-за той девушки в кожаных лосинах?

— Отчасти из-за нее, но не для нее. Не волнуйся, пап. Голова на месте.

— Это я и хотел узнать. Понимаешь, если человек не твой, ты не сможешь притянуть его к себе надолго, даже если будешь бегать по потолку или хватать с неба звезды.

— Она уже со мной, независимо от того, что я сегодня сделаю. Поначалу я думал, что покорю ее красивыми видами, замотивированными речами и прочим фарсом. Но она влюбилась в мою елку, представляешь? Так просто.

— Мне тоже нравится твой зеленый веник, — кивает папа. — Ну и здорово, что оно так. Удачи тебе. Испачкаешься в краску — домой не приходи! — похлопывает сына по плечу отец.

— Хорошо.

Можно было бы подумать, что Борис Андреевич не разделяет увлечения сына, но на самом деле он всего лишь беспокоится о здоровье жены. У Раисы Петровны аллергия на краску, именно поэтому комната Максика разукрашена карандашами, он тоже переживает за мамино состояние в моменты обострения.

Нестись вприпрыжку с поклажей, как всегда, неудобно. Максик грызет себя за то, что постоянно нарушает табу трейсеров о свободе передвижения. Но разве существуют просто трейсеры? Без собственного «я», чтобы вот так, без истории, бежать в известном лишь одному ему направлении? Конечно нет. Максик занимается спортом, чтобы рисовать в самых разных, малодоступных местах, он учится принимать решения в экстремальных ситуациях (по типу той, с могилой). Эд нуждается в друзьях, в общении, в том, чтобы кто-то был рядом, поэтому снова и снова приходит на тренировки. «А еще он пафосный придурок. Разбавляет паркур фрираном, чтобы покрасоваться, но не суть», — вбросив убедительную мысль в голову, улыбается Максик. Лана подминает паркуром прошлое, изо дня в день доказывает себе, что ей не с кем соревноваться, кроме себя. Влад тренирует силу воли и выдержку. Друзья часто сравнивают его с Великим Мастером Угвэйем из «Кунг-фу панды» или Сплинтером из «Черепашек-ниндзя», или Дедусом из «Фиксиков», или в крайнем случае с Блум (тоже рыжая) из «Клуба Винкс», потому что Влад вечно такой себе на уме, затихает весь в раздумьях и рефлексии, а потом как толкнет замысловатую ерунду — тут хоть стой, хоть падай. Невозможно знать, что Влад придумает завтра. Но наставник он отменный, этого у него не отнять.

Он даже приходит на собрание первым. Максик видит Влада на лавочке. Задумчивого, смотрящего в никуда, как он умеет. Рыжая копна собрана в хвост на затылке, на подбородке проглядывается короткая бородка: Влад теперь отращивает ее с осени по весну. Сам он это объясняет тем, что закрывает сезон уличных тренировок. Ну а когда сбривает — открывает. Логично.

— Тевирп, Тарзан. Чего печальный? Котенка через дорогу не перевел или бабушку с дерева не успел снять? — здоровается Максик, пожимая крепкую мозолистую руку рыжего.

— Здоров, — кивает Влад и тут же расцветает, улыбаясь до зубов. Бездонные зеленые глаза смотрят прямо, в уголках проглядываются первые морщинки. Между парнями разница в возрасте небольшая, но для Максика — пропасть. Либо он где-то не там свернул, когда выбирал маршруты. Владу досталась тропинка с огромной ответственностью и чрезмерной заботой об окружающих, Максику — всего, может, третья часть от целого, а в остальном беспечность, оптимизм и энергия, бьющая ключом круглые сутки.

«Либо я пролюбил курсы, где учат хмуриться», — поджимает губы Максик.

Лана и Эд прибегают на встречу вместе. Досрочно разогретые и по-прежнему страстные. У них один темп, идентичный кивок в знак приветствия, даже тела частично похожи — худощавые и жилистые. Приверженцы правильного питания, но сейчас не об этом.

— За мной! — машет рукой Максик, завлекая, и переходит с шага на средний беговой темп.

— Без объяснений и признаний? — удивляется Эд.

— Брось, Пернатый, ты и без признаний знаешь, как я вас люблю! Все потом. Кстати, мне потребуется твоя помощь, — скандирует слово за словом Максик, точно речовку.

После он ведет стаю за собой. Ныряет под те самые «курьи ножки» многоэтажки, архитектура которой устроена так, что первый этаж находится на уровне второго, а на земле располагается металлическая конструкция, поддерживающая фундамент. Если смотреть на дом издалека, будет казаться, что он левитирует. Максик перепрыгивает через хлипкий, узенький забор, служащий перегородкой между городом и дворовыми территориями. Здесь он скачет по бордюрам через газоны. Половина палисадников уже пустые, с черной рыхлой землей, и лишь единицы взращивают пожухлые цветы, продолжающие увядать под проливными дождями и редким солнцем. Макс, опираясь на одну руку, перемахивает через перила, бежит дальше, оглядываясь. Лана хватается за верхнюю балку и мощным толчком проносит тело меж прутьев. Эд сигает сверху с помощью акураси, задерживается, балансируя, спрыгивает в арабское сальто. «Показушник!» Влад перескакивает через препятствие, используя обычное манки.

Проход через дворовую территорию сэкономил ребятам минут десять. Вроде бы мелочь, и можно было не спеша пройтись, разминая ноги. Однако соль выбранного пути совсем не в этом. Максик забирается вверх по трубе, быстро перехватываясь. Диаметр перекладины оказывается в два раза больше возможного обхвата, ладони потеют и скользят. Через метр таких перехватов он чувствует, что силы его подводят, рассматривает под ногами кирпичные и любые другие выступы, чтобы опереться. Лишь бы дотянуться до переходного балкона, оттуда — прыгнуть на соседнее здание, а дальше можно по лестнице и выскочить на нужном ему этаже.

— Не мельтеши, — Влад находится в самом начале трубы и хорошо видит, как эмоции овладевают Максом. — Спокойнее.

До спасительного бетонного берега остается совсем чуть-чуть. Макс разворачивается корпусом вбок и хватает трубу обеими руками. Закрепив их в замок и повиснув, он переводит дыхание, затем начинает раскачиваться, полагая, что по инерции сумеет долететь до балкона. Как на качелях, главное, рассчитать расстояние. Падать невысоко, но прервать этап — значит потерять время. Максик хочет управиться засветло, потому собирает всю свою волю в кулак и толкается.

— Придурочная макака! — выплевывает Эд, беспокоясь за друга, он наблюдает полет Максика ногами вперед, его эпичное приземление на пятки и их последующее короткое скольжение по шероховатой поверхности бетона. И конечно же, предсказуемое падение плашмя на спину.

— Сумка, — говорит в свое оправдание Максик, когда ловит на себе сверкающие зрачки Влада, и ласково поглаживает ее, осознавая, что скорее предпочтет пострадать сам в полете, чем позволит баллончикам грохнуться на землю.

Вскоре четверо друг за другом перебираются в соседнее здание и бегут вверх по лестнице. Этажи растут, пролеты отмечают их красными цифрами, расписанными на стенах у дверей-выходов. Максик не планирует забираться высоко, он останавливается на четвертом этаже и выскакивает на обзорную площадку. Ползти по фасаду нет необходимости: можно рисовать прямо здесь, на кирпичной стене балкона. Он расчехляет сумку и берет в руки первый баллончик, натянув на лицо респиратор. Друзья сторонятся краски, но с любопытством заглядывают на появляющиеся сначала красные, потом синие линии. Спорят, что же это может быть. Больше всех негодует Влад. Привычные запах и звук заставляют его напрячься. Он доверяет Максу, что дело во благо, но все равно спрашивает:

— Добра ради?

— Добра, — подтверждает Максик и протягивает баллончик Эду. — Давай, твой выход.

Невооруженным глазом видно, что по стене фасада ползет шаржик Человека-паука. Максик такие рисунки еще называет чибиками — милым воплощением известных персонажей. Голова у паучка круглая, больше тела, белые глаза огромные и счастливые, сам герой перепутан в собственной паутине, оттого изображен повисшим в экстравагантной позе.

— И чем же я могу помочь? Испорчу только! — с восхищением рассматривает рисунок Эд.

— Мне нужен свежий штрих, — говорит Макс и отходит, предоставляя Эду полную свободу творить.

Пернатый недоуменно косится на товарища, удерживая в руке баллончик с краской. Еще недели две назад Максик смеялся над граффити Эда на том самом гараже, где у Бэтмена чересчур длинный нос. А теперь сам же просит его помочь, дополнить шарж. Эд пожимает плечами и нерешительно подходит к стене. Вжух! — и у паучка на руке появляются два пальца в жесте «мир». Корявые, толстые, но пальцы. Влад и Лана морщатся, словно дольки лимона проглотили; Максик терпит, кивает Эду, чтобы тот продолжал. В целом рисунок готов, нужны детали. И Эд не придумывает ничего лучше, чем сменить баллончик на другой, с белой краской, и продлить паутину. Получается витиеватый круг, обволакивающий паука, но на удивление — достойный, ровный, точно дополняющий. Правда, вскоре Пернатый увлекается и пририсовывает герою белую улыбку в половину лица.

— Такое ощущение, что он банан вместо челюсти вставил, — комментирует Лана. Она не со зла, нет. В качестве поддержки Белка подходит к Эду со спины и обнимает, обхватив руками торс.

— Почти закончили, — оповещает Максик.

Пока Эд, вошедший во вкус, продолжает «добивать» паучка своими правками, Максик подписывает творение тегом снизу: «А182.25», где А182 — это число апреля, а 25 — текущий год.

— Добавь от себя, мы же вместе рисовали, — просит Макс.

— Все равно не понимаю, зачем мы сюда лезли. Ради граффити? И именно на этом этаже. Настя живет в другом районе, она не увидит, — подрисовывая «Э» к тегу, размышляет Эд.

Влад, скрестив руки на груди, улыбается, будто понял. Или делает вид, что понял. Но молчит. И Максика такой расклад устраивает: он не хотел, чтобы истина открылась сейчас. Это как перечитывать любимую книгу через время — совсем другие эмоции, иной ракурс на уже знакомые события и сюжеты. Просто нужно подождать, дорасти до момента. И тогда откроется совершенно новый смысл.

— Куда дальше? На Студенецкую? — интересуется Влад, хитро поглядывая на Максика.

— Ах ты, рыжая лисица, ничего от тебя не скроешь! — посмеивается коротыш, по-детски набрасываясь на Влада и тормоша ему волосы.

Эд и Лана наблюдают картину маслом: большая рыжая «черепаха» катает на спине маленького, но гордого «львенка». Влад заводится и скачет по лестничным пролетам как маленький, Максик бы и рад слезть, но тот его не отпускает, продолжает бежать вниз.

— Ребята, соберите краску-у-у-у!!! — орет Макс напоследок, еле удерживаясь от смеха и продолжая наводить беспредел на голове Влада.

Они не перестают дурачиться даже после того, как оказываются во дворе. Один налетает на другого, вместе смеются до коликов, подтрунивая друг над другом и пытаясь достать пальцами до ребер, чтобы пощекотать друг друга. Эд присоединяется, а Лана стоит в стороне, ожидая, когда «папочка» вдоволь наиграется с «сыновьями». Максик в ажиотаже напрочь забывает, что спешил на другую высотку; Влада наконец отпускают, пусть и не навсегда, грустные мысли, которыми вечно забита его голова; Эд. А что Эд? Он просто доволен, что иногда может побыть ребенком: не тату-мастером с брутальным крылом ворона на шее, а всего лишь смешливым пареньком, которого двое только что уделали и теперь щекочут под мышками до изнеможения.

Игра не заканчивается даже во время пробежки. Минуя целые кварталы и порой ненадежные парапеты, перебираясь по выступам, доводя прохожих до криков и все-таки помогая бабушке перейти дорогу, ребята несутся вперед. Они шутят и все равно летят, перекрикивая прозвища и задавая направление. Под ногами — балки и пропасть, лестницы и леса, тонкие рейки перекладин, в голове сквозит, образовываются целые логические цепочки, как достать, допрыгнуть, доползти и удержаться. Постоянная борьба, проверка на прочность и еще один способ доказать себе безграничную возможность человеческого тела. Если захотеть. Очень сильно захотеть.

P. S. В тот же день на многоэтажке, расположенной на Студенецкой улице, напротив окон детской больницы появляются граффити танцующего Дэдпула с поднятой ногой, загнутой в обратную сторону, как у кузнечика (последнее — спасибо Эду). Однако Максик глубоко убежден, что именно этот элемент привлечет все внимание и будет обсуждаться очевидцами еще не раз, тем самым отвлекая от вещей посерьезнее.

На то и расчет.

***

193 апреля 2025 г.

(10 октября 2025 г.)

В ночи город светится тысячами огней, переливаясь желтыми лампами фонарей, уставшими фарами машин. Небо черное сверху, но с отсветами внизу. Впервые Настя оказывается выше крыш, выше городских мерцающих звезд. Отсюда светофоры и прожекторы как искусственный купол для Тамбовска, соединяющий улицы в целые созвездия. Высотный собор вырастает над городом, точно праздничная елка, только на верхушке расположен крест. Такую красоту и так легко заметить, находясь на земле, но с высоты разглядеть ее гораздо проще, и будто бы полностью. Открывшаяся панорама для глаз с башенного крана вызывает поистине дичайший восторг, бьющий в сердца.

Сложно представить, как Настя решилась на подъем. Однако она это все-таки сделала. Они сделали. Сидя на площадке, расположенной над кабинкой крановщика, Максик, беспокоясь, удерживает Настю за руку, хотя та в безопасности: паутина из страховки оплетает ее тело, беседка строго стягивает бедра, Бэтти накрепко пристегнута к каркасу крана и сцеплена дополнительным тросом с Максиком на всякий случай. Как только он услышал от нее: «Я готова забраться повыше», — тут же отбросил в сторону свои шутки и с предельной серьезностью отнесся к делу, всю ответственность за восхождение взял на себя.

— Такой крохотный и одновременно объемный мир. На ладони, — шепчет Настя, прижимаясь к плечу Макса. Он теплый и пахнущий домашней едой. Раиса Петровна ни за что бы не отпустила их покорять высоту голодными.

— И кошмарно страшно?

— Да. Не представляю, как Борис Андреевич каждый день сюда забирается…

— Дело привычки. Инстинкт притупляется, и то, что казалось большим, ощущается значительно меньше. Зато ты можешь прочувствовать эмоции по максимуму, — говорит Максик и тянется за поцелуем. Губы красные, опухшие, ненасытные. Но не целовать готессу — преступление. Особенно когда она так близко и его.

— Наблюдать здесь высоту легче, чем забираться на нее, — слетает с его губ Бэтти, чтобы сказать.

— Знаю. Твои коленки так сильно дрожали, думал, ты остановишься.

— Никогда!

— Опять «никогда»? Боже, ты неисправима! В последнее время все твои «никогда» превращаются в «я попробую». Неужели ты не видишь, что в этом жизнь? Пробовать и находить себя в новом.

— Ты еще скажи, что желание жить обостряется, когда под тобой пятьдесят метров до земли!

— Нет, просто цени моменты. Ведь… никто не знает, какой из них станет последним.

Настя вздрагивает. Ее судорожная волна передается по коже к Максику. Он ловит волнение и похищает его пальцами, через прикосновения. Нежно проводит ладонью по щеке, скатывается по шее на открытые ключицы. Насте очень идет спортивное красное худи и объемный капюшон. Защищая девушку от прохладного ветра, Максик надвигает его Насте на голову и снова утопает в мягкости и податливости ее губ. Поднимись бы они сюда раньше на несколько недель — высота непременно стала бы решающим фактором, но теперь фокус всецело отдан взаимным чувствам и трепетным ласкам. Время застывает в объятиях и разговорах, где бы они ни были.

— Майна помалу, сынок, — шипит рация.

— Что там? — не расслышав, интересуется Настя.

— Да папа просит нас спускаться, — отвечает Макс. Они с отцом обговаривали этот момент: Борис Андреевич сообщит, когда будет пора. Проблема в том, что «пора» наступает не вовремя, когда совсем не хочется прерывать волшебный миг.

— Уже? — тяжело вздыхает Настя.

Максик кивает в ответ.

— Но мы же вернемся?

— Обязательно вернемся, но летом. Я замерз, честное слово. Штормит здесь не по-детски.

— Давай «майна»! А внизу, так уж и быть, я тебя согрею, — подмигивает Настя, хватаясь за балку, встает на ноги.

— Ух ты, ух ты! Есть майна! — Максик тут же приступает к исполнению приказа и в считанные секунды оказывается на лестнице, ждет, когда к нему спустится Настя.

«И в самом деле пора вниз. Даже там нас ждут вершины, которые мы не прочь покорить. А что, лежать в обнимку под теплым пледом и смотреть страшилки, по-моему, — верх удовольствия! — думает Максик. — Особенно с ней…»

Глава вторая. Шапочное знакомство

I

Жим. Еще жим. Удар ладонями друг о друга. Снова голым торсом почти до пола, по виску стекает назойливая капелька и спикирует вниз рядом с выставленной правой рукой.

— Сорок пя-ать… — считает Юра. Опять вниз.