Бесплатный фрагмент - Выбор невесты

Глава первая

О невестах, свадьбах, доверенных секретарях Тайной канцелярии, рыцарских турнирах, процессах ведьм, бесовских чарах и других приятных вещах

В ночь осеннего равноденствия секретарь Тайной канцелярии Тусман возвращался из кофейни, в которой имел обыкновение ежевечерне проводить несколько часов, в свою квартиру на Шпандауэр-штрассе. Во всем, что он делал, секретарь Тайной канцелярии отличался точностью и аккуратностью. У него было заведено, чтобы в момент, когда часы на башнях церквей Святой Марии и Святого Николая начинают бить одиннадцать, он снимает с себя сюртук и сапоги и в свободных домашних туфлях с последним гудящим ударом натягивает на уши ночной колпак.

Чтобы и сегодня не опоздать, поскольку время приближалось к одиннадцати, он, идя быстрым шагом, вернее было бы сказать вприпрыжку, только хотел свернуть с Кёнигштрассе на Шпандауэр-штрассе, как вдруг странный стук, раздавшийся словно бы в его собственных ушах, пригвоздил его к месту.

Возле башни старой ратуши, в пятне света от уличного фонаря он заметил длинную, тощую, закутанную в темный плащ фигуру человека, все сильнее и сильнее стучавшего в запертые двери магазина Варнаца, торгующего, как известно, скобяным товаром, а затем отступившего назад и с глубоким вздохом глянувшего вверх, на заброшенные окна ратуши.

— Дорогой господин, — добродушно обратился секретарь Тайной канцелярии к мужчине, — дорогой господин, вы ошибаетесь, там наверху в башне нет ни единой человеческой души, а если не считать некоторого количества крыс и мышей да пары совят, — ни единого живого существа. Если вы хотите приобрести у господина Варнаца скобяной товар, то вам придется завтра потрудиться прийти сюда снова.

— Уважаемый господин Тусман…

— Секретарь Тайной канцелярии уже много лет, — непроизвольно вырвалось у Тусмана, хотя и слегка озадаченного тем, откуда незнакомец может его знать. На что тот не обратил ни малейшего внимания и заговорил снова:

— Уважаемый господин Тусман, вы изволите всецело ошибаться насчет моих намерений. Ни в каких скобяных товарах я не нуждаюсь, и никаких дел с господином Варнацем у меня нет. Сегодня день осеннего равноденствия, поэтому я хочу взглянуть на невесту. Она уже услышала мой полный страстного томления стук, мой любовный вздох и сейчас появится в окне наверху.

В глухом голосе, каким мужчина произнес эти слова, было нечто такое сверхъестественно церемонное, даже призрачное, что у секретаря Тайной канцелярии пробежал мороз по коже. Первый удар одиннадцатого часа донесся с башни церкви Святой Марии, и в тот же миг что-то звякнуло, прошумело возле заброшенного окна ратуши, и в нем показалась женская фигура. Как только свет фонаря осветил ее лицо, Тусман сдавленно вскрикнул и залепетал самым жалким образом:

— О, боже правый, о силы небесные, что же это такое?!

С последним ударом, то есть в то самое мгновение, когда Тусман обычно надевал ночной колпак, фигура исчезла.

Казалось, что удивительное видение привело секретаря Тайной канцелярии в полное замешательство. Он охал, стонал и, не отрывая глаз от окна, мысленно говорил себе: «Тусман, Тусман, секретарь Тайной канцелярии! Опомнись! Не сходи с ума, бедное сердце! Не поддавайся дьявольскому соблазну, крещеная душа!»

— Похоже, — заговорил незнакомец, — вы потрясены увиденным, уважаемый господин Тусман? Я всего лишь хотел посмотреть невесту, а перед вами, многоуважаемый, при этом, очевидно, открылось нечто другое?

— Пожалуйста, прошу вас, — жалостливо попросил Тусман, — вы изволите игнорировать мое скромное звание, я секретарь Тайной канцелярии, только в данный момент в высшей степени взволнованный, как будто даже вовсе потерявший голову. Нижайше вас прошу, дражайший господин, — сам я не величаю вас надлежащим образом исключительно из-за полной неизвестности вашей достойной персоны, но мне хочется называть вас господином тайным советником, потому что в нашем славном городе Берлине их так много, что с этим достойным титулом редко можно ошибиться. Итак, прошу, господин тайный советник, не скрывайте долее от меня, что за невесту вы собрались смотреть здесь, в столь жуткий час!

— Вы оригинал, — сказал незнакомец, повышая голос, — с вашими титулами, чинами; ну что ж, если, по мнению большинства, тайный советник — это таинственность и в то же время способность дать хороший совет, то я имею все основания так себя называть. Меня удивляет, что вы, дражайший господин секретарь Тайной канцелярии, столь начитанный в старинных трактатах и редких манускриптах человек, не знаете, что если посвященный, — вы понимаете, о чем я! — посвященный окажется здесь к одиннадцати часам ночи равноденствия и постучит в дверь или даже лишь в стену башни, то в окне наверху ему явится та самая девушка, которая еще до наступления весеннего равноденствия станет счастливейшей невестой в Берлине.

— Господин тайный советник! — вскричал Тусман с неожиданным восторгом и радостью. — Досточтимейший господин тайный советник, неужели это тот самый случай?!

— И никакой другой, — ответил незнакомец. — Но что мы до сих пор стоим на улице? Вы уже пропустили свое время отхода ко сну, так отправимся же прямо сейчас в новый винный погребок на Александерплац, конечно, только для того, чтобы вы побольше узнали от меня о невесте, если хотите, и вернули себе душевный покой, который, как мне кажется, вы совершенно утратили, уж сам не знаю, почему.

Секретарь Тайной канцелярии был в высшей степени воздержанный мужчина. Для него единственный способ расслабиться, как уже было сказано, заключался в том, чтобы каждый вечер провести несколько часов в кофейне, где между просмотром политических газет, брошюрок и прилежным чтением прихваченных с собой книг, он с удовольствием выпивал стакан хорошего пива. Вина он почти не пил, только по воскресеньям, после проповеди, пропускал стаканчик малаги где-нибудь в винном погребке, закусив каким-нибудь сухариком. В темноте ночи ему чудились ужасы. Поэтому казалось непостижимым, что он безо всякого сопротивления, даже без единого слова, последовал за незнакомцем, который твердыми, гулко раздающимися в ночи шагами быстро пошел в сторону Александерплац.

Когда они вошли в питейное заведение, то увидели единственного посетителя, перед которым на столике стоял большой стакан рейнского. Глубокие морщины, устрашающе избороздившие его лицо, свидетельствовали об очень преклонном возрасте. Взгляд старика был острым и колючим, и только импозантная борода выдавала еврея, оставшегося верным старым обычаям и привычкам. При этом одет он был в старофранконском стиле, приблизительно как в двадцатые-тридцатые годы восемнадцатого века, отчего казался гостем из давно миновавшей эпохи.

Но еще больше Тусмана поразила странная внешность его незнакомца.

Высокий, тощий и при этом сильный, крепкого телосложения мужчина лет пятидесяти на вид. Его лицо еще можно было назвать красивым: большие, сверкающие юношеским огнем глаза под черными кустистыми бровями, широкий открытый лоб, с благородной горбинкой нос, тонкие губы, округлый подбородок, но все это как раз и не выделило бы его среди сотен других. Сюртук и рубашка незнакомца соответствовали последней моде, а воротник, плащ и берет относились к концу шестнадцатого века, с чем замечательно сочетался словно из темноты жуткой ночи мерцающий взгляд, глухой голос, весь облик, который составлял резкий контраст на фоне современных вещей, что весьма способствовало возникновению у каждого, находящегося рядом с ним, странного чувства, чуть ли не ужаса.

Незнакомец кивнул сидящему за столиком старику, как давнему знакомому:

— Вижу вас впервые после долгого перерыва! — воскликнул он, — вы по-прежнему здоровы?

— Ну еще бы, — угрюмо проворчал старик, — довольный и здоровый, до сего времени на ногах — живой и деятельный, если судить по этому!

— Это еще вопрос, еще вопрос! — громко смеясь, заметил незнакомец и заказал ожидавшему слуге бутылку самого старого французского вина, который найдется в погребке.

— Мой дорогой досточтимейший господин тайный советник! — заговорил Тусман извиняющимся тоном.

Но незнакомец живо прервал его:

— Давайте оставим сейчас все эти титулы, уважаемый господин Тусман. Я не тайный советник и не секретарь Тайной канцелярии, я не более, но и не менее чем художник, работающий с благородными металлами и драгоценными камнями, и зовут меня Леонард.

«Ага, значит, золотых дел мастер, ювелир», — пробормотал себе под нос Тусман. Теперь он припомнил, как при первом взгляде на незнакомца в освещенном погребке у него возникло ощущение, что тот не может быть приличным тайным советником, поскольку позволил себе носить старонемецкие плащ, воротник и берет, каковые у тайных советников не приняты.

Оба, Леонард и Тусман, подсели к старику, который поприветствовал их кривой усмешкой.

После того как Тусман, поддавшись на многочисленные уговоры Леонарда, выпил два стакана вина, на его бледных щеках заиграл румянец. Глядя прямо перед собой и неторопливо потягивая вино, он улыбался и посмеивался весьма дружелюбно, полностью размякнув душой в приятнейшей обстановке.

— А теперь, — начал Леонард, — скажите откровенно, уважаемый господин Тусман, почему вы повели себя так необычно, когда невеста показалась в окне башни, и что сейчас — только начистоту! — заполняет вашу душу? Вы можете мне верить или не верить, но мы старинные приятели и перед этим добрым человеком вы можете совершенно не стесняться.

— О боже, — ответил секретарь Тайной канцелярии, — о боже, глубокоуважаемый господин профессор, — позвольте мне вас так величать, поскольку я убежден, что в этой области вы первостатейный художник и с полным правом могли бы занимать место профессора Академии художеств… Итак! Глубокоуважаемый господин профессор, в состоянии ли я скрывать? Чем сердце полно, того не могут выразить уста. Попробуйте сами! Я иду, как говорится в пословице, словно узник, выпущенный на свободу, и, возвращаясь домой, вспоминаю о счастливой невестушке во время весеннего равноденствия. Возможно ли теперь передать, как у меня задрожали все поджилки, когда вы, глубокоуважаемый профессор, изволили показать мне счастливую невесту.

— Что?! — перебил секретаря Тайной канцелярии старик визгливым, скрипучим голосом. — Что?! Вы хотите жениться?! Для этого вы слишком стары и безобразны, как павиан.

Тусман так испугался ужасающей грубости старого еврея, что не смог вымолвить в ответ ни слова.

— Дорогой господин Тусман, — сказал Леонард, — не обижайтесь на старика за его жестокие слова, он не такой злой, каким хочет показаться. Откровенно говоря, я должен признать, и это моя личная точка зрения, что вы поздновато решились жениться, поскольку кажетесь моим ровесником и выглядите лет на пятьдесят.

— Девятого октября, в день святого Дионисия, мне исполнилось сорок восемь лет, — проронил Тусман несколько обиженно.

— Пусть каждый получит то, что он хочет, — продолжил Леонард, — но возраст — не единственное, что вам препятствует. До сих пор вы вели простую, одинокую, холостяцкую жизнь, вы не знаете женский пол, не знаете, у кого спросить совета, где найти помощь…

— Что советовать, чему помогать, — прервал Тусман золотых дел мастера. — Э-эх, уважаемый господин профессор, должно быть, вы считаете меня в высшей степени легкомысленным глупцом, если полагаете, что я способен действовать наобум, без совета и обдумывания. Каждый мой шаг взвешен и рассчитан, и когда я на самом деле почувствовал себя сраженным любовной стрелой того распутного бога, которого древние называли Купидоном, то разве не должны были все мои помыслы и желания направиться на то, чтобы надлежащим образом подготовиться к данному состоянию? Разве тот, кому предстоит трудный экзамен, не изучает вопросы, по которым его будут испытывать? Так вот, глубокоуважаемый господин профессор, моя женитьба — это экзамен, к которому я основательно готовлюсь и надеюсь достойно выдержать. Посмотрите, уважаемый господин, вот книжечка, которую я, с тех пор как влюбился и решил жениться, всегда ношу с собой и постоянно изучаю, посмотрите на нее и убедитесь, что я начинаю дело основательно и разумно, и ни в коем случае не покажусь неопытным, несмотря на то что до сих пор, должен это признать, я оставался чужд женскому обществу.

С этими словами секретарь Тайной канцелярии вытащил из кармана маленькую, в пергаментном переплете книгу и раскрыл ее на титульном листе, на котором значилось следующее: «Краткое описание политической мудрости, которое вполне можно рекомендовать всем и каждому в любом обществе, а также использовать для исправления дурных манер. Для всех, кто хочет стать умным, либо кто хочет стать еще умнее, в силу высочайшего спроса и необычайной пользы перевод с латинского господина Томазия. Прилагается подробный указатель. Франкфурт и Лейпциг. Издательство „Наследники Йохана Старшего“ 1710 г.».

— Возьмите на заметочку, — сказал Тусман с приятной улыбкой, — о чем уважаемый автор прямо говорит в седьмой главе, посвященной исключительно женитьбе и мудрости отца семейства, параграф шестой: «По крайней мере, с этим не нужно спешить. Кто женится в зрелом возрасте умнее, потому что приобрел мудрость. Ранняя женитьба пробуждает в людях наглость и вероломство и заставляет растрачивать впустую телесные и душевные силы. Зрелый возраст мужчины хотя и не ранняя молодость, но начинается он не ранее, чем она закончится».

И потом, о выборе предполагаемого объекта для любви и женитьбы, замечательный Томазий говорит следующее, параграф девятый: «Безопаснее всего средний путь — следует выбрать не писаную красавицу, но и не уродину, не богачку, но и не нищую, не аристократку, но и не безродную, но такую, чтобы нам была ровня, и точно так же относительно других качеств лучшим выбором будет средний».

Я вполне этому последовал и с привлекательной персоной, которую выбрал, позаботился не об одном только обмене любезностями, но и, по совету господина Томазия, который он дал в семнадцатом параграфе, о более частой разговорной практике, потому что легко оказаться обманутым с помощью притворства, когда за всяческие добродетели выдаются недостатки и попустительства, которые при более длительном общении невозможно скрыть.

— Но, дорогой господин Тусман, — сказал ювелир, — именно для такого обхождения с женщинами, или, как вы изволили это назвать, разговорной практики, на мой взгляд, требуется большой опыт и сноровка, чтобы не допустить грубой ошибки.

— Также и в этом, — ответил Тусман, — великий Томазий полностью открывает передо мной сторону дела, как организовать разумный приятный разговор и что предпочтительно, когда беседуют с женским полом, уметь пошутить самым любезным образом. Но шутливые речи, говорит данный автор в пятой главе, должны использоваться наподобие соли в приготовлении блюда, — собственно, остроумные выражения подобны оружию, которое служит нам не столько для нападения, сколько для защиты, как для ежа его иголки. И при этом умный человек даже больше чем на слова должен обращать внимание на жесты, поскольку чаще всего то, что прячется за оживленным обсуждением, проявляется в жестикуляции, и обыкновенно слова не способны проявить зарождение дружбы или вражды так, как прочие моменты общения.

— Я все понял, — сказал ювелир. — К вам не подкопаешься, вы всесторонне подготовлены и вооружены. Бьюсь об заклад, что благодаря своим манерам вы целиком и полностью заслужите любовь избранной вами дамы.

— Я стремлюсь, — сказал Тусман, — по совету Томазия, к почтительному и любезному обхождению, поскольку оно является и самым естественным признаком любви, и самым естественным путем к пробуждению взаимности, совершенно так же, как заразительны в обществе зевота и скука. Но все-таки я не захожу слишком далеко в своем почитании, поскольку вполне понимаю, как учит Томазий, что женщины — не добрые ангелы и не злые ведьмы, а просто люди, и даже, судя по их телесному и духовному состоянию, более слабые создания, чем мы, на что указывает известная всем разница между полами.

— Да обрушится на вас целый год всяческих бедствий! — вскричал старик. — За то, что вы безостановочно болтаете здесь всякий вздор и отняли у меня добрый час времени, которым я решил насладиться после великого дела!

— Помолчите-ка, развалина, — повысив голос, сказал ювелир, — радуйтесь, что мы вас терпим, потому что с вашим зверским характером вы неприятный гость, которого на самом деле следовало бы вышвырнуть. Не позволяйте старику, достойнейший господин Тусман, сбить себя с толку. Вы старомодны, вы любите Томазия; что касается меня, то я из еще более глубокого прошлого, и по-настоящему придаю значение только той эпохе, к которой, как вы видите, относится мой костюм. Да, уважаемый, те времена грандиозны, не то что нынешние, и оттуда исходит то колдовское очарование, которое вы узрели сегодня возле башни старой ратуши.

— Как это, дражайший господин профессор? — спросил секретарь Тайной канцелярии.

— А так, — продолжал ювелир, — что в стародавние времена в ратуше частенько устраивали веселые свадьбы, и они проходили немного по-другому, чем нынешние… И вот некая счастливая невеста выглянула тогда в окно, и с тех пор этот грациозный призрак, для нас всего лишь бесплотный образ, предсказывает такое же событие, каковое случилось давным-давно. Вообще-то я должен признать, что наш Берлин выглядел тогда намного радостнее и красочнее, чем теперь, где все создается по единому образцу, и в самой скуке ищут и находят удовольствие. В те времена устраивали совсем другие празднества, чем те, которые выдумывают сегодня. Хочу только напомнить, как в третье воскресенье предпасхального поста тысяча пятьсот восемьдесят первого года высокородные дворяне Кёлльна-на-Шпрее — несколько сотен всадников — торжественно и со всей возможной пышностью встречали курфюрста Августа Саксонского с супругой и сыном Кристианом. И граждане Берлина и Кёлльна-на-Шпрее вместе с жителями крепости Шпандау стояли в полном вооружении по обе стороны дороги от Кёпеникских ворот до самого замка. На следующий день состоялся грандиозный рыцарский турнир, для которого курфюрст Саксонский и граф Йост фон Барби, а также их многочисленная свита, надели позолоченные рыцарские доспехи с высокими шлемами; золотые львиные головы украшали их плечи, локти и колени, а руки и ноги под доспехами облегал шелк телесного цвета, так что, облачившись, они выглядели совершенно так же, как принято изображать воинственных язычников. На турнире певцы и музыканты сидели внутри некого подобия золотого Ноева ковчега, а сверху на нем сидел малыш, одетый в костюм из того же шелка телесного цвета, — с крылышками, луком, колчаном и завязанными глазами, как рисуют Купидона. Два других мальчика в красивых белых страусиновых перьях, с золотыми глазами и клювами, изображающие голубок, тянули ковчег, из которого зазвучала музыка, как только показался скачущий верхом на лошади курфюрст. После чего из ковчега выпустили несколько голубей, один из них опустился на высокую соболью шапку нашего милостивого государя курфюрста, взмахнул крыльями и запел французскую арию, гораздо приятнее и красивее, чем исполнял ее семьдесят лет спустя придворный певец Бернард Паскуино Гроссо из Мантуи, хотя и не столь грациозно, как современные оперные певицы, положение которых, разумеется, лучше, чем у того голубя. Потом был пеший рыцарский турнир, на который курфюрст Саксонский и граф фон Барби отправились на корабле с черно-желтыми снастями и парусом из золотой тафты. Позади курфюрста сидел мальчик, который накануне изображал Купидона, теперь в длинном мундирчике, в остроконечной черно-желтой шляпе и с длинной седой бородой. Таким же образом были одеты певцы и музыканты. А вокруг корабля отплясывали знатные господа в костюмах с головами и хвостами благородных лососей, селедок и прочих забавных рыб, и эти одеяния выглядели весьма достойно. Вечером около десяти часов начался прекрасный фейерверк, состоящий из нескольких тысяч залпов, которые производили солдаты в четырехугольной крепости, и после каждого залпа небо расцвечивалось затейливыми огнями, вспышками и огненными росчерками, словно пиротехники фехтовали ими, запуская в небо огненных лошадей и всадников, странных птиц и других животных, и все сопровождалось страшным грохотом и треском. Фейерверк продолжался два часа…

Во время рассказа ювелира секретарь Тайной канцелярии выказывал все признаки глубочайшей заинтересованности и безмерного восхищения. Своим высоким голосом время от времени он вскрикивал «Ай!.. О-о!.. Ах!..», посмеивался, потирал руки, ерзал на стуле, осушая при этом бокалы вина один за другим.

— Глубокоуважаемый господин профессор! — воскликнул он наконец фальцетом, который проскакивал у него в моменты наивысшей радости. — Милейший, достойнейший господин профессор, что это за великолепные дела, о которых вы изволите рассказывать так живо, словно лично при них присутствовали?

— Ай, — ответствовал ювелир, — разве я не должен был там присутствовать?

Тусман, не уловив смысла этого удивительного замечания, только собрался еще о чем-то спросить, как старик угрюмо сказал ювелиру:

— Не забудьте еще про другие великолепные праздники, которыми услаждались берлинцы в те времена, столь высоко ценимые вами. Как на Новом рынке дымились костры инквизиции и текла кровь несчастных жертв, которые под ужасающими пытками признавались во всем, что только могло существовать в сознании безумца или грубого невежи.

— А-а, — заговорил секретарь Тайной канцелярии, — вы, любезный господин, наверное, имеете в виду охоту на ведьм — гнусные расправы над людьми, которых подозревали в колдовстве, происходившие в стародавние времена! Разумеется, это были отвратительные преступления, которым наше прекрасное просвещение положило конец.

Ювелир каким-то особенным взглядом посмотрел на старика, потом на Тусмана и наконец, загадочно улыбаясь, спросил:

— Вы знаете историю с монетным евреем Липпольдом, которая приключилась в тысяча пятьсот семьдесят втором году?

Не дожидаясь ответа Тусмана, ювелир продолжал:

— В крупном мошенничестве и злонамеренных поступках был обвинен ведавший чеканкой монет еврей Липпольд, который обычно пользовался доверием курфюрста, возглавляя производство денег в государстве, и всегда, если возникала необходимость, тут же оказывался под рукой со значительными суммами. Как бы там ни было, то ли он хорошо знал, как оправдаться, то ли ему были предложены другие средства, чтобы полностью очиститься перед курфюрстом от всякой вины, то ли, как подозревали некоторые приближенные во дворце, дал взятку, достаточно того, что он по праву должен был освободиться как невиновный. Горожане все еще охраняли его в маленьком доме на Штралауэр-штрассе. И тут случилось, что однажды он рассердился на жену, и в гневе та сказала ему: «Если бы только милостивый государь узнал, что ты за шельма и какие гнусности колдовские можешь вершить с помощью книги заклинаний, ты давно уже был труп». Эти слова донесли курфюрсту, который приказал обыскать дом Липпольда и найти книгу заклинаний, каковую в итоге нашли и которую люди, кое-что понимавшие в этом, прочитали, и его плутовство стало ясным как день. Черную магию он применял для того, чтобы полностью подчинить себе государя и господствовать самому, и только благочестие курфюрста противилось сатанинским чарам. Липпольд был казнен на Новом рынке, и когда пламя пожирало его вместе с книгой заклинаний, из-под эшафота выскочила большая мышь и бросилась в огонь. Многие сочли ее Липпольдовским бесом.

Старик во время рассказа ювелира, сидел, поставив локти на стол и закрыв лицо ладонями, при этом он стонал и хрипел, как человек, испытывающий огромные, невыносимые страдания.

Секретарь Тайной канцелярии, напротив, казалось, не обратил особого внимания на рассказ ювелира. Он был преисполнен дружеских чувств и в тот момент находился во власти совершенно иных мыслей и образов. Когда ювелир закончил, он с улыбкой спросил его, перейдя на приятный полушепот:

— Скажите мне только одно, высокочтимейший глубокоуважаемый господин профессор, неужели и в самом деле в заброшенной башне ратуши из окна выглянула мадемуазель Альбертина Фосвинкель и посмотрела на нас своими прекрасными глазами?

— Что?! — взревел ювелир. — Какое отношение вы имеете к Альбертине Фосвинкель?

— Ну, — растерянно ответил Тусман, — великий боже и святые небеса, это как раз та самая прелестная дама, которую я полюбил и на которой решил жениться.

— Сударь! — закричал ювелир, и кровь бросилась ему в лицо, а пылающие огнем глаза метали исполненные гнева взгляды. — Полагаю, что вы одержимы дьяволом или вовсе лишились рассудка! Вы хотите жениться на юной красавице Альбертине Фосвинкель? Вы — старый, потрепанный, жалкий педант? Вы, который при всей своей школьной эрудиции, при всей своей политической мудрости по образцу Томазия, не видите дальше собственного носа? Выбросьте эту мысль из головы, иначе вам ее проломят еще в эту ночь равноденствия.

Секретарь Тайной канцелярии был мягким, миролюбивым, даже трусоватым человеком, который никому не мог резко ответить, даже если на него нападали. Но, видимо, слова ювелира показались ему слишком унизительными, к тому же Тусман выпил крепкого вина больше, чем привык, так что он вполне ожидаемо вспылил, чего с ним раньше никогда не случалось, и закричал пронзительным фальцетом:

— Не знаю, как вы ко мне относитесь, неизвестный господин ювелир, но какое вы имеете право так со мной обращаться?! Я даже полагаю, что вы хотите одурачить меня разными детскими выходками, чтобы самому завоевать любовь мадемуазель Альбертины Фосвинкель, и у вас есть портрет дамы на стекле, а с помощью волшебного фонаря, который спрятан у вас под плащом, вы показали мне желаемый образ на башне ратуши! Сударь, я тоже разбираюсь в таких вещах, и вы встали не на тот путь, если думаете запугать меня вашими трюками, вашей грубостью!..

— Осторожнее, — уже спокойно, со странной улыбкой сказал ювелир. — Осторожнее, Тусман, здесь вы имеете дело с занятными людьми.

Но в то же мгновение вместо ювелира на секретаря Тайной канцелярии глянула оскаленная мерзкая лисья морда, так что он, охваченный ужасом, снова опустился на стул.

Казалось, старик нисколько не удивился превращению ювелира, более того, внезапно он утратил свою угрюмость и со смехом воскликнул:

— Смотрите-ка, неплохое представление!.. Но это искусство не приносит дохода, я знаю кое-что получше и могу делать такие штуки, которые для тебя, Леонард, остаются недосягаемыми.

— Так покажи, — сказал ювелир уже в своем человеческом облике, спокойно садясь за стол, — покажи, что ты можешь.

Старик достал из кармана большую черную редьку, поскреб ее ножичком, который извлек оттуда же, очистил от кожуры и нарезал на мелкие кусочки, раскладывая их на столе.

Крепко сжатым кулаком он ударил по ломтику редьки, и в то же мгновение из него со звоном выскочила красиво отчеканенная сверкающая золотая монета, которую старик схватил и швырнул ювелиру. Но как только тот поймал ее, она с сухим треском рассыпалась тысячью искр. Казалось, старика это страшно разозлило, и он начал бить по кусочкам редьки все сильнее и быстрее, а золотые монеты рассыпались и рассыпались в руках ювелира с еще большим шумом и треском.

Вне себя от страха и ужаса, оглушенный секретарь Тайной канцелярии, почти теряя сознание, наконец собрался с силами и дрожащим голосом произнес: «А теперь я хотел бы откланяться глубокоуважаемым господам с совершеннейшим почтением», после чего схватил шляпу и трость и выскочил за дверь.

На улице он услышал, как эти два чудовища разразились ему вслед таким хохотом, от которого у него кровь застыла в жилах.

Глава вторая

В ней говорится, что из-за сигары, которая не хотела зажигаться, открылось понимание любви, потому что влюбленные раньше уже сталкивались лбами

Юный художник Эдмунд Лезен познакомился со старым чудаковатым ювелиром Леонардом менее двусмысленным образом, чем секретарь Тайной канцелярии.

В тот момент в уединенном месте Тиргартена Эдмунд рисовал с натуры красивую группу деревьев, когда Леонард подошел к нему и без церемоний заглянул через плечо. Эдмунд нисколько не возражал и продолжал сосредоточенно работать, пока ювелир не заговорил:

— Какой необыкновенный рисунок, юноша, в конце концов, это никакие не деревья, а что-то совершенно иное.

— Вы заметили, сударь? — спросил Эдмунд с сияющим взором.

— Ну, я полагаю, — продолжал ювелир, — что на нем из густой листвы выглядывают затейливо переплетенные всевозможные образы, скорее нимфы и диковинные животные, девы и цветы. А в целом все должно сложиться в ту группу деревьев напротив, сквозь которые так прелестно просвечивают лучи заходящего солнца.

— Ого! — воскликнул Эдмунд. — Сударь, у вас либо невероятно глубокое понимание подобных вещей и необыкновенная проницательность, либо в эти минуты я сумел передать свои сокровенные чувства гораздо удачнее, чем когда бы то ни было ранее. Случается ли у вас, когда, охваченный тоской, вы в окружающей природе видите, как среди листвы и кустов на вас благосклонно взирают разнообразные удивительные создания?.. Именно это я хотел передать в своем рисунке и вижу, что у меня получилось.

— Понимаю, — сказал Леонард немного холодно и сухо. — Вы хотели свободно, без настоящей учебы, предаться отдыху и в грациозной игре фантазии найти утешение и поддержку.

— Никоим образом, сударь! — возразил Эдмунд. — Именно рисование с натуры я считаю для себя наилучшим, наиполезнейшим занятием. Благодаря подобным наброскам я привношу в пейзаж истинную поэзию и фантазию. Пейзажист должен быть таким же хорошим драматургом, как и художник исторического жанра, иначе навсегда останется дилетантом.

— Да помогут небеса, — воскликнул Леонгард, — и вам тоже, дорогой Эдмунд Лезен!

— Что? — прервал Эдмунд ювелира. — Вы знаете меня, сударь?

— Почему я не должен вас знать? — ответил Леонард. — Я имел удовольствие познакомиться с вами в тот момент, когда вы сами наверняка еще ничего не осознавали, а именно — когда вы только родились. Располагая столь малым жизненным опытом, вы повели себя в высшей степени благонравно и разумно, не причинив вашей маме особых страданий, и сразу же подняли весьма мелодичный радостный крик, бурно требуя дневного света, в чем, по моему совету, вам не смогли отказать, поскольку, по словам современных врачей, он не только не вредит новорожденным, но даже благотворно влияет на их разум и вообще укрепляет физически. Ваш папá был настолько рад, что прыгал по комнате на одной ноге и пел «У мужчин, чувствующих любовь…» из «Волшебной флейты». Затем он дал мне подержать на руках свою малютку и попросил составить его гороскоп, что я и сделал. Впоследствии я часто захаживал в дом вашего отца, и вы не упускали случая потихоньку лакомиться изюмом и миндалем из пакетиков, приносимых мной. Позже я отправился в путешествие, тогда вам было шесть или восемь лет. Потом приехал в Берлин, увидел вас и с радостью узнал, что отец прислал вас из Мюнхеберга учиться благородному искусству живописи, для подобных занятий Мюнхеберг не располагает значимыми собраниями картин, мраморных статуй, изделий из бронзы, камеями и другими выдающимися произведениями искусства. В этом ваш славный родной город не может сравниться с Римом, Флоренцией или Дрезденом, каковым, возможно, станет в будущем и Берлин, если из Тибра выловят и привезут сюда совершенно новые произведения античности.

— Боже мой, — сказал Эдмунд. — Теперь во мне ожили все воспоминания раннего детства. Не господин ли вы Леонард?

— Разумеется, — ответил ювелир, — меня зовут Леонард и никак иначе, однако я удивлен, что вы еще помните обо мне со времен своего детства.

— И все же это так, — продолжал Эдмунд. — Я знаю, что каждый раз, когда вы появлялись в доме, я очень радовался, потому что вы приносили сладости и вообще много играли со мной, при этом меня не покидало какое-то робкое благоговение. Да, определенный страх и беспокойство, которые зачастую продолжались и после того, как вы уже удалялись. Но еще больше — это рассказы отца, сохранившие в моей душе свежую память о вас. Он высоко ценил вашу дружбу, потому что вы с особой ловкостью спасали его из разных досадных происшествий и запутанных историй, каковые происходят в жизни на каждом шагу. Но с воодушевлением он рассказывал о том, как глубоко вы проникли в тайны науки, повелевая по своему желанию некой скрытой силой природы, а иногда, простите, недвусмысленно давал понять, что вы, в конце концов, при здравом размышлении, будто бы Агасфер — Вечный жид!

— А почему не Гаммельнский крысолов, старина Вездесущий, дух подземелий коротышка Петер или, иначе, кобольд, — перебил юношу ювелир. — Но это может быть и правдой, я вовсе не отрицаю, что мне присуще особое свойство, о котором я не могу говорить, чтобы не вызвать публичный скандал. Вашему уважаемому папá я действительно показал много хорошего благодаря своим тайным искусствам; прежде всего его порадовал, и даже очень, ваш гороскоп, который я составил после вашего рождения.

— Ну, с гороскопом, — сказал юноша, заливаясь румянцем, — не так уж и радостно. Отец часто мне повторял, имея в виду ваш вердикт, что из меня выйдет нечто значительное — либо великий художник, либо великий глупец. По крайней мере, благодаря такому заключению отец не препятствовал моей склонности к искусству, и не полагаете ли вы, что ваш гороскоп оказался правильным?

— О, разумеется, — весьма холодно и невозмутимо ответил ювелир, — в этом нет ни малейших сомнений, потому что прямо сейчас вы находитесь на самом верном пути к тому, чтобы стать великим глупцом.

— Как, сударь! — воскликнул пораженный Эдмунд, — и вы говорите мне это прямо в лицо?

— Теперь все полностью зависит от тебя, — перебил его ювелир, — избежать худшей альтернативы в моем гороскопе и стать незаурядным художником. Твои рисунки, наброски показывают богатую и живую фантазию, ловкость, дерзкую изобретательность при изображении; на таких основаниях можно возвести прочное здание. Ты заслужишь мою похвалу, если обратишься к достоинству и простоте старых немецких художников, но и здесь нужно с особым тщанием избегать подводных камней, из-за которых столь многие потерпели крушение. Пожалуй, потребуется богатый внутренний мир, сила духа, способного противостоять слабости современного искусства, чтобы полностью понять истинный образ непревзойденных немецких мастеров, постигнуть смысл их творений. Лишь тогда из глубины души вырвется пламя и подлинное вдохновение создаст произведения, которые без слепого подражательства станут достойными великой эпохи. Но сегодня молодые люди полагают, что они творят в духе старой художественной школы, слепив некий библейский сюжет, в котором изможденные фигуры, вытянутые лица в обрамлении жестко накрахмаленных воротничков и неправильная перспектива. Такую смерть духа у подражателей можно сравнить с крестьянским мальчиком, который в церкви держал перед носом шляпу во время молитвы «Отце наш», не умея прочесть ее наизусть, но показывая, что узнает ее на слух.

Ювелир поведал еще много истинного и прекрасного о благородном искусстве живописи и поделился с Эдмундом, обладающим темпераментом художника, замечательно мудрыми наблюдениями, пока тот, совершенно потрясенный, наконец не спросил, как получилось, что Леонард, не будучи живописцем, обрел такие глубокие познания, и при этом скрывает их, вместо того, чтобы воспользоваться влиянием на всевозможные течения в искусстве.

— Я уже говорил тебе, — возразил ювелир мягко, но весьма серьезно, — что долгий, а на самом деле невиданно долгий опыт, отточил мои способности видеть и судить. Относительно скрытности я понимаю, что мое появление везде кажется несколько странным, как того требует не только моя теперешняя натура, но и ощущение некой присущей мне силы, и это может потрясти до основания мою довольно спокойную жизнь здесь, в Берлине. Помню еще одного человека, который в некотором отношении мог быть моим прародителем и который настолько врос в мою плоть и кровь, что я иногда во власти иллюзии думаю, что я это он. Имею в виду никого иного как швейцарца Леонарда Турнхойзера цум Турм, который в тысяча пятьсот восемьдесят втором году жил здесь, в Берлине, при дворе курфюрста Иоганна Георга. В то время, как ты еще узнаешь, каждого химика называли алхимиком, а каждого астронома — астрологом, а Турнхойзеру нравилось быть и тем и другим. Между тем известно одно: Турнхойзер производил диковеннейшие вещи и к тому же проявил себя как толковый врач. Однако у него был недостаток: он хотел использовать знания повсеместно, вмешиваться во все, всюду оказываться под рукой с действиями и советами. Это вызывало ненависть и зависть к нему, как богачу, который со своим богатством, даже благоприобретенным, предается тщеславной пышности, привлекая, на свою голову, прежде всего врагов. Так случилось, что курфюрста убедили в способности Турнхойзера добывать золото, а он, то ли потому, что действительно ничего в этом не понимал, то ли в силу других причин, упорно отказывался проводить эксперимент. Тогда выступили враги Турнхойзера и обратились к курфюрсту с речью: «Теперь вы видите, какой это хитрый, наглый тип? Он хвастается знаниями, которыми не обладает, и устраивает разные магические дурачества и еврейские разборки, за которые должен заплатить позорной смертью, как еврей Липпольд». Турнхойзер, как обнаружилось, был еще ювелиром, а теперь отрицались буквально все его познания, которые он уже проявил в полной мере. Даже настаивали, что все изданные им глубокомысленные труды, важные прогнозы он составлял не сам, а поручал другим людям за наличные деньги. Довольно! Ненависть, зависть, клевета привели к тому, что он, спасаясь от участи еврея Липпольда, вынужден был тайно покинуть Берлин и Бранденбург. Там его недруги кричали, будто он отправился к папскому двору, но это было неправдой. Он уехал в Саксонию и занялся своим ювелирным ремеслом, не отказываясь от науки…

Волшебным образом Эдмунд ощутил симпатию к старому ювелиру, и тот оправдывал это благоговейное доверие тем, что в своем художественном анализе оставался не одним только строгим, хотя и широко освещающим предмет, критиком. Он открывал ему определенные секреты старых мастеров, касающиеся подготовки и смешения красок, которые на практике давали превосходный результат.

Таким образом, между Эдмундом и старым Леонардом установились отношения подающего надежды любимого ученика и учителя-друга, по-отечески его опекающего.