электронная
Бесплатно
печатная A5
374
18+
Всё, что я о ней помню

Бесплатный фрагмент - Всё, что я о ней помню

Объем:
338 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4004-7
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 374
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

********

В последнее время мне часто снится Балтийское море — сосны над песчаными дюнами и небольшой городок под названием Юодкранте, где все дороги ведут к берегу. Я был в этом месте всего один раз — год назад, летом 2015-го. Но иногда мне кажется, что до конца я так и не смог оттуда вернуться. Я закрываю глаза и вижу пляжи у моря; отблески солнца, гуляющие по воде; и белые волны, бегущие вперед вслед за ветром. Я помню это место до самых мелочей, как будто какая-то часть меня все еще осталась там. Но даже себе самому я никак не могу объяснить это чувство.

Тогда год назад я оказался в Юодкранте почти случайно. Я приехал сюда, чтобы дописать, наконец-то, свой первый роман. И в итоге застрял здесь почти на целый месяц. Я снял себе комнату в крошечном отеле у моря и потом только писал, писал, писал… Как будто мне грозила смерть, а все эти строчки, предложения и слова были для меня единственным шансом на спасение. Я дышал ими, я верил в них… И еще я надеялся… Надеялся на то, что именно здесь, среди дюн Балтийского моря, я смогу хоть раз в жизни создать что-то по-настоящему стоящее. Не те безликие новостные статьи, которые последние несколько лет я писал для различных минских изданий. Но что-то принципиально иное. Что-то такое, что перевернет мою жизнь и в то же время придаст ей хоть какой-то смысл.

Когда я вспоминаю об этом сейчас, я даже не уверен до конца, происходило ли это все на самом деле. Время в этом сонном городке всегда казалось мне немного другим — словно реальность вокруг была вывернута наизнанку. Я жил своей книгой, и те события, которые происходили в ней, были для меня намного более реальными, чем мир, начинавшийся за дверью моего гостиничного номера. Чаще всего я смотрел на него только через окно и лишь только по вечерам выходил для того, чтобы немного погулять и подышать свежим воздухом. Еду я обычно заказывал в номер. Поэтому все, что мне оставалось — это писать, пить и прятаться. Как будто именно эти три простых действия могли помочь мне окончательно стереть ту тонкую грань, что разделяет сон и реальность.

Если вам нужно спрятаться от кого-то другого или от самого себя балтийской городок Юодкранте будет для вас просто идеальным решением. Здесь всегда тихо, а на многие километры вокруг нет ничего, кроме моря, сосен и пляжей. Единственным местом в городе, где постоянно кипела жизнь, был роскошный бар, открытый в здании какой-то старой виллы недалеко от городского пирса. Здесь было несколько залов, однако в ясную погоду большинство посетителей предпочитало проводить время на улице — возле круглого бассейна, рядом с которым была установлена барная стойка со множеством разноцветных лампочек. После семи часов там открывали небольшую сцену, где местные музыканты сначала долго настраивали инструменты, а потом исполняли неспешный джаз. Бармен разливал напитки, и пространство вокруг заполнялось множеством голосов вперемешку с мелодиями американской классики. Вода в бассейне отбрасывала вокруг себя неровные блики. И попадая в этот водоворот голубых и лазурных огней, ты словно проваливался в сон, который в этот момент был общим для всех посетителей бара.

За весь тот месяц, что я провел у Балтийского моря, я спустил в этом месте целое состояние. Я приходил сюда почти каждый вечер, но среди всей этой череды бесконечно повторяющихся событий, в моей памяти остался только один единственный вечер. Точнее я запомнил даже не его, а девушку, которую я впервые увидел в ту ночь. Она сидела у кромки воды, опустив ноги в бассейн. Ее серое платье было закатано чуть выше колен. А босоножки, в которых она ходила, порознь валялись прямо у нее за спиною. Я заметил их почти сразу, и, глядя на неловко развязанные ремешки и подошвы, обращенные кверху, я почему-то представил себе, как она торопится опустить ноги в бассейн и сбрасывает обувь уже на ходу.

Я помню тот момент до самых мелочей. Оттенки бликов, запах воды, легкую дрожь, которая разливалась по коже… Единственное, что стерлось из моей памяти — это слова. Я помню, что мы всю ночь пили и болтали с ней о всяких мелочах, но никак не могу вспомнить, с чего начался наш разговор в тот вечер. Что я сказал в самом начале? И что на это ответила она? Я помню лишь то, что говорить с ней мне было очень просто. Слова цеплялись одно за другое, и я даже не замечал, как наш разговор постоянно меняет направление, а людей вокруг нас с каждым часом становится все меньше и меньше.

Ту девушку у бассейна звали Кристина, и в этот вечер весь мой мир носил то же имя, что и она. Ей было около 25-ти. У нее были темные волосы и веснушки на щеках. Она отлично говорила по-английски и зарабатывала тем, что продавала медицинских кукол для разных университетов Европы. Мне было легко рядом с ней, как будто наш разговор и все то, что происходило с нами в тот вечер, было чем-то абсолютно естественным для меня. Я не знаю, что это было… У меня просто не хватит слов, чтобы описать это чувство. Нечто подобное бывает ранней весной, когда ты просто чувствуешь себя счастливым без причины. То же самое я испытывал тогда, рядом с ней. И это было что-то по-настоящему удивительное.

В тот первый вечер я просто проводил ее до гостиницы, и мы разошлись. Но на следующий день все повторилось снова. Над морем хлынул дождь, и, запертые вдвоем внутри одного крошечного отеля, что стоял на берегу, мы с тех пор почти не расставались. Мы ели, пили, часто занимались сексом, а по вечерам смотрели какие-то танцевальные шоу по телевизору, что висел на стене. А еще мы постоянно болтали ни о чем — разговоры ради самих разговоров — как будто мы специально обходили в них все серьезные темы. Она показывала мне фотографии тех странноватых кукол, которых продавала для своей компании, а я рассказывал про весну в Греции и о том, как медленно садится солнце над Эгейским морем.

Она говорила: «Обними», и я прижимался к ней всем телом, как будто мы были двумя астронавтами, оторвавшимися от космической станции и теперь парившими в невесомости в абсолютной тишине. Мы были вдвоем — а вокруг нас только бесконечный космос. Я почти любил ее, но эти слова всегда были для нас под запретом.

В те три дня, которые мы провели вместе с Кристиной, я спал очень мало. Она постоянно болтала о чем-то, и потому все мои сны были какими-то обрывочными, неровными. Я понимал, что нам скоро придется расстаться, и от мысли об этом мне не хотелось терять ни единой секунды, которую я мог провести рядом с ней. Мы были вместе около семидесяти двух часов, но это время в том крошечном отеле на берегу было для меня дороже 30 лет, что я успел прожить до встречи с Кристиной.

Я знал, что совсем скоро нам обоим уезжать: мне — в Минск, а ей — в Киев. И знал, что у наших отношений очень короткий срок годности. Наверное, где-то в глубине души она тоже знала об этом. Но мы оба молчали, как будто для нас двоих это было просто игрой. Как будто от неправильно сказанных слов все могло разрушиться в одно мгновенье.

Никогда не говори на серьезные темы…

Кристина нарушила это правило всего один раз, в ночь перед своим отъездом в Украину. Перед этим мы долго молчали, и я даже удивился, когда она вдруг спросила меня: «Если бы сегодня была наша годовщина, куда бы ты пригласил меня»?

Я задумался, но лишь на секунду. Как будто еще до того, как она задала этот вопрос, я уже точно знал, что ответить. Я сказал: «Я бы пригласил тебя в этот самый отель, где все началось. По крайней мере, мне еще раз было бы приятно вернуться в это место. Я был счастлив здесь. И это море и дождь за окном всегда будут для меня чем-то особенным».

— Как наш личный кусочек вселенной?

— Наверное… Что-то вроде того.

Кристина затянулась сигаретой, и в голубом свете телевизора я увидел, что она улыбается, как будто пытаясь распробовать эту мысль на вкус.

— Я согласна, — наконец ответила она. — Только пускай это будет этот номер, а не тот бар у бассейна, где мы встретились. Я бы предпочла отметить годовщину в этом самом номере. Чтобы вокруг не было никого из посторонних. Пускай все будет, как сейчас. Будем слушать дождь, есть пиццу и смотреть «Танцы» по телевизору. Я бы хотела так…

Я кивнул: «Договорились».

А уже на следующий день она собрала чемодан, и я проводил ее на железнодорожную станцию. Мы не прощались, хотя оба понимали, что, скорее всего, эта встреча для нас будет последней. Мы оба были связаны чем-то — работой или отношениями. К тому же я почти не знал ничего о ней. Эти 72 часа рядом с Кристиной были для меня скорее сном, чем чем-то реальным. А сны редко повторяются вновь.

— Пришли мне свой роман, когда его допишешь, — сказала Кристина и вдруг рассмеялась, как будто пытаясь сделать момент нашего расставания чуть более простым и чуть менее грустным.

— Конечно, — кивнул я. — Хотя в этом не будет нужды. Я думаю, он станет популярен, и ты сможешь найти его во всех магазинах Киева.

Кристина сощурила взгляд.

— Нееет, — протянула она. — Я хочу книжку с автографом. Плюс наверняка они будут очень быстро разлетаться с полок. Вдруг я так и не успею ее купить?

Я улыбнулся: «Хорошо, приберегу для тебя один экземпляр».

— Значит, еще увидимся?

— Обязательно.

— Найди меня в следующей жизни!

На этих словах Кристина поцеловала меня очень коротко, как будто не прощаясь со мной навсегда, а просто провожая куда-то. Так целуют тех, с кем скоро увидишься вновь. И в этот момент, я почему-то как-то по-особенному запомнил это. Один поцелуй. Очень короткий и очень быстрый.

Она заскочила в вагон, и, обернувшись, я зашагал назад, не дожидаясь момента, когда состав тронется. Кристина уехала, а через пару дней я узнал, что поезд, на котором она добиралась домой, на большой скорости сошел с рельсов где-то недалеко от границы. Несколько вагонов перевернулось, в трех из них моментально вспыхнул пожар, который быстро перекинулся на другие составы. Из 180 человек, находившихся в поезде, не выжил никто. И спасательная операция, продолжавшаяся почти двое суток, лишь только подтвердила это. После сообщений о катастрофе сразу в нескольких странах объявили трехдневный траур по погибшим. По телевизору выступали политики, представители полиции и звезды кино. Я не помню точно, но, кажется, кто-то даже организовал благотворительный концерт в память о погибших; в центре Киева собрался многочисленный митинг. Я слушал эти новости, уже вернувшись в Минск. И с каждым сказанным словом и с каждым прожитым днем мир вокруг меня становился все более блеклым.

Никогда не говори на серьезные темы… Даже с самим собой. Пустота лучше боли.

********

После того, как Кристины не стало, я долго не мог ничего написать, как будто все мысли и чувства во мне вдруг закончились одномоментно. Наверное, так мог бы чувствовать себя апельсин, который только что пропустили сквозь соковыжималку. Я смотрел на монитор компьютера, но вместо строчек и слов видел там только свое собственное отражение, словно призрак того человека, которым я был когда-то прежде.

Лишь только в начале сентября дело сдвинулось с мертвой точки. За три или четыре недели я, наконец, сумел выжать из себя две последние главы, и уже в декабре мой первый роман появился на прилавках магазинов. Издательство, с которым я работал, планировало выпустить книгу тиражом в 5 000 копий. Но роман продавался плохо, а потому уже в середине весны общий тираж сократили почти вдвое. Книги залеживались на прилавках магазинов, но мне самому не было до этого уже никакого дела. Полный штиль. Как будто моя жизнь превратилась в фильм, который транслируют без звука.

Иногда, когда я думал о провале своей книги, я даже сам удивлялся, как эти мысли и чувства во мне вдруг смогли измениться так сильно. Когда-то этот роман был для меня воздухом, которым я дышал. А теперь я относился к нему, как к мечте совершенно чужого мне человека. Как будто эта мечта была не моей… Как будто мне ее просто подсунули…

Тем временем после моего возвращения из Юодкранте прошло уже без малого полгода. Деньги на моих счетах стремительно таяли, а потому, когда мне предложили вернуться на прежнюю работу в газете, я почти, не раздумывая, согласился на это предложение. Я работал пять дней в неделю, а по выходным доделывал то, что не успел сделать в будние. Я писал об открытии новых ресторанов, о фильмах, которые только выходят в широкий прокат, а в перерывах между этим занимался прочей ерундой, которую мне поручало издательство. В апреле того же года мы всей редакцией отправились освещать какой-то крупный европейский саммит в Латвии. Я шлялся по Риге с наушниками в ушах. И эта поездка стала для меня единственным более-менее приятным событием за несколько месяцев.

Я помню тогда, уже сидя в салоне самолета, который вез меня обратно в Минск, я вдруг подумал о том, что моя жизнь незаметно для меня самого вдруг вернулась к исходной точке. Я сделал круг, и снова оказался в той же стране, на той же работе — в кольце одних и тех же постоянно повторяющихся дней. В такие моменты я часто вспоминал Балтийское море и крошечный городок под названием Юодкранте, в котором все дороги всегда вели к берегу. Обычно, вспоминая о нем, я постоянно пытался представить себе, как бы сложилась наша жизнь, если бы тот поезд, на котором ехала Кристина, все-таки доехал в Киев? Скорее всего, мы с ней все равно вряд ли были бы вместе. Но, несмотря на это, мне хотелось бы знать, что она есть где-то на свете, и я могу при желании позвонить или написать ей.

В такие минуты я спрашивал себя: если бы мы с Кристиной снова встретились, что бы я сказал ей? О чем бы мы говорили, если бы сейчас в этот самый момент она сидела со мной рядом? Наверное, я мог бы рассказать ей про Минск, про работу в редакции и о том, что роман, который я писал тогда в Юодкранте, так и не стал бестселлером. Моя жизнь незаметно для меня самого сделала круг, вновь вернув меня к исходной точке. И по какой-то странной причине эта мысль бесила меня больше всего остального, как будто из-за нее можно было подумать, что нашей встречи с Кристиной и не было вовсе.

Сколько времени нужно для того, чтобы забыть человека, с которым ты провел вместе всего несколько дней?.. Я не знаю… Единственное, что мне было известно наверняка — это то, что года для этого явно оказалось не достаточно.

— Почему я все еще помню тебя?

— Потому что хочешь помнить… Мне приятно…

********

Все стало потихоньку меняться лишь только к концу весны, когда холода окончательно отступили, и город вокруг меня стал наполняться блеклыми вспышками солнца. За весь май в Минске не было ни одного дождя. Лишь только облака, что все плыли и плыли куда-то, как будто постоянно напоминая мне, что земля под моими ногами ни на миг не прекращала вращаться. Я чувствовал, как время уходит, и вместе с ним мои воспоминания о Кристине становились все тоньше и словно бы таяли в моей голове. Я ловил себя на мысли, что просто вспомнить ее лицо с каждым днем мне становится все сложнее. Время воровало ее у меня. И лишь только по ночам иногда я все также видел тот пляж у Балтийского моря, где когда-то мы часто проводили время вместе. В моих воспоминаниях погода там не менялась никогда. Но с течением дней я уже и сам начинал сомневаться, были ли эти места такими, какими я их запомнил.

Той же весной я начал встречаться с девушкой по имени Вероника. Она была главным редактором газеты, в которой я работал, а потому наши с ней отношения всегда существовали, словно в двух разных плоскостях. В одной из них она была моей девушкой, а в другой — моим боссом. И эти миры, как две параллельные, никогда не пересекались между собой.

Я знал, что работа в редакции значила для нее намного больше, чем для меня самого, а потому никогда не возражал против того, чтобы держать наши отношения в тайне. Мы всегда приходили на работу порознь; старались не показываться вместе в людных местах, а потому даже когда мы оставались наедине, эта тонкая грань между нами все равно никогда не исчезала полностью. Мы оба привыкли к этой дистанции, и от этого наши с ней отношения всегда больше напоминали деловое сотрудничество, чем нормальный роман двух взрослых людей. Встречаясь со мной, Вероника лишь продолжала крутить ту интрижку, которая уже давно существовал между ней и ее работой в редакции. Я знал это, но такое положение дел меня вполне устраивало.

Когда мы оставались вдвоем, мы все равно часто продолжали говорить с ней о работе. Она пила сухой вермут и никогда не переодевалась в домашнее. А я смотрел на нее и пытался представить, о чем она думает в этот момент. Но это всегда оставалось для меня тайной.

Я помню, как однажды где-то посреди недели я остался у нее допоздна. Мы достали бутылку «Мартини», а потом долго сидели у нее на кухне, не зажигая свет, и смотрели, как за окном наполняется огнями ночной город. В тот вечер Вероника сказала: «В Татрах есть место, где умирают мотыльки»… Я посмотрел на нее вопросительно, ожидая, что сейчас после паузы она добавит что-то еще и как-то разовьет эту мысль. Но Вероника просто молчала и продолжала лишь безразлично болтать соломинкой в своем бокале с мартини.

— О чем ты? — переспросил я, и только после этого она вновь нарушила молчание.

— О мотыльках, — повторила она, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Я слышала об одном месте в горах, где они умирают сотнями. Они летят туда, а потом просто падают на землю… Ты можешь представить себе подобное?

— Дождь из мотыльков?

— Да, — поморщилась Вероника. — Звучит жутко.

Я посмотрел на нее, снова пытаясь что-то прочитать в выражении ее лица. В свете ночных огней она выглядела как женщина из старого нуара: длинные волосы до плеч, темные глаза и яркая красная помада, казавшаяся единственным цветным пятном на общем полотне черно-белого мира.

— Нам нужно отправить туда кого-то, чтобы разобраться с этим.

— Тебя так заботят мотыльки? — удивился я. — Еще недавно мы писали про саммиты Евросоюза, а теперь будем писать про мотыльков в горах?

— Ты не понимаешь, — проговорила она, и ее взгляд снова стал оживленным, как и всегда, когда мы с ней начинали говорить о работе. — Тут дело не в мотыльках, а в том, что может стоять за всем этим. На деле это может быть, что угодно: проблемы с экологией, разработки новых пестицидов, превышение норм допустимых выбросов на промышленных предприятиях… Мотыльки не умирают просто так… И пока за эту историю не схватились другие издания, у нас есть шанс вытащить из нее что-то по-настоящему стоящее.

— Если бы все действительно было так, как ты говоришь — там уже стояла бы целая армия экологов, — парировал я и, налив себе бокал мартини, отправился в соседнюю комнату, чтобы найти свою рубашку, все еще валявшуюся где-то там на полу. — Если бы речь шла об экологической катастрофе — это было бы во всех новостях. И у каждого дерева в Татрах сейчас бы уже стояло по несколько активистов «Green Peace», приковавших себя одной цепью.

Вероника покачала головой.

— Не обязательно. Есть предприятия, которые умудряются годами скрывать подобные нарушения. Особенно если за этим стоят большие деньги или большие политики.

— Так значит, мы их ищем?

Вероника вздохнула: «Мне просто нужен хороший материал». И решив не наседать на нее с расспросами, я сделал глоток мартини, поставил бокал на барную стойку и, накинув на себя рубашку, стал застегивать пуговицы одну за другой.

— А как тебе удалось узнать об этом? — проговорил я после недолгой паузы, и в ответ Вероника безразлично пожала плечами: «Наткнулась на несколько фотографий в интернете. А потом стала копать. Несколько недель назад об этом писала одна университетская газета, но история так и не получила продолжения. Было бы неплохо отправить туда кого-то из наших представителей, чтобы провести настоящее расследование».

— Ты и правда надеешься, что эта история превратится в «Дело о пеликанах», и у нас на руках окажется сенсационный материал?

Вероника усмехнулась: «Не знаю. Но я бы сейчас многое отдала за какого-нибудь продажного политика или нечестного промышленника, сливающего отходы в ближайшую реку»…

— Да… — проговорил я как-то бессмысленно. — Но может оказаться и так, что помимо мертвых мотыльков в этой истории ничего больше нет. Мы говорим про статью из университетской газеты…

— Нет, мы говорим о нашей газете! — ответила Вероника, и на одну единственную секунду ее голос вдруг сделался резче. — Она умирает. Ты ведь видишь, какой ерундой мы занимаемся по шесть дней в неделю?! Мы пишем о чем угодно, но только не о том, что действительно важно. Это литературный мусор! И ты знаешь это не хуже меня.

Вероника сделала глоток и, отставив бокал в сторону, посмотрела прямо на меня.

— Ты же поэтому уходил из газеты?

Я промолчал, как будто ее вопрос и не предполагал никакого ответа, но Вероника, по-видимому, сочла это за знак согласия.

— Мне нужно собираться, — ответил я после короткой паузы. — Уже почти ночь.

Вероника кивнула головой, словно давая понять, что все понимает. И отведя взгляд в сторону, достала из пачки обычный для себя ментоловый Vogue. Щелчок зажигалки — один, другой… И к яркому цвету ее помады добавился еще и яркий огонек, горевший на кончике сигареты.

— Почему ты никогда не ночуешь у меня? — спросила она так и, оставаясь стоять спиной ко мне напротив огромного панорамного окна, за которым, как угли костра, горели огни ночного города.

— Мне казалось, ты не хочешь, чтобы кто-то видел нас вместе.

— Да, не хочу, — сказала Вероника как-то безразлично. — Но ведь здесь никого нет…

— Для тебя что-то изменилось?

Она не ответила и вместо слов только выпустила в воздух тонкое облако сигаретного дыма. Мир вокруг нас был черным, серым и красным. Обычный набор для обычного вечера.

— Ладно… Поговорим завтра, — сказал я и, засунув руку в карман, нащупал там кошелек и ключи от своей квартиры.

— Подожди, — проговорила Вероника, и я замер у открытой двери, впуская в коридор квадратные росчерки света.

— Что-то еще?

— Ты, правда, думаешь, что эта история пустышка?

Я секунду помедлил, как будто взвешивая все за и против, хотя на самом деле в глубине души у меня уже был готовый ответ.

— Я думаю, что для организации расследования нам потребуется более-менее серьезный бюджет. А после Риги тебе вряд ли еще раз одобрят нечто подобное. Чтобы они схватились за эту идею, тебе нужно предложить совету директоров что-то повесомей мертвых мотыльков. Или… просто найти какие-то другие источники финансирования…

Я вышел за дверь, пытаясь представить себе сотни мотыльков, тихо падающих с неба, словно обрывки пепла от сгоревших газет. И от этой мысли по моей коже вдруг пробежал холод. Следующие несколько дней ни я, ни Вероника больше не вспоминали об этой истории. Все вернулось в обычное русло — по крайней мере, на какое-то время. Пока несколько дней спустя одно событие не перевернуло все с ног на голову.

*******

Я помню, что в тот день в Минске снова пошел дождь. Крупные капли воды катились вниз по стеклу, и, преломляясь в них, город постоянно менял свои очертания. Линии расплывались, как будто отражаясь в кривом зеркале. Солнца не было видно. И от этого все краски меркли, а полдень становился похожим на ранние сумерки.

В тот день в нашем офисе зажгли свет раньше обычного. Я сидел за монитором компьютера и, заливая в себя одну за другой кружки кофе, пытался закончить материал, который должен был сдать еще в среду.

— Антон Милевский? — проговорил чей-то голос рядом со мной. Я оторвал глаза от экрана ноутбука и в следующее мгновение прямо перед собой увидел молодого парня с сумкой через плечо, одетого в яркую униформу одной из компаний почтовой доставки. — Я спросил там у входа… Мне сказали, что я смогу найти его здесь… Мне нужен Антон Милевский… Это вы? У меня для него письмо.

Как будто не до конца уверенный в своих словах, парень начал водить взглядом по общему залу, где располагались столы большей части сотрудников офиса. Его лицо казалось растерянным, и было заметно, что в этот момент он чувствовал себя немного не в своей тарелке.

— Просто я сегодня первый день на работе… А из-за дождя на дорогах пробки…

— Это я.

— Что, простите?

— Антон Милевский — это я.

— А!!!

Услышав эти слова, парень из службы доставки добавил еще что-то нечленораздельное и, засуетившись, начал одну за другой доставать бумаги из своей наплечной сумки.

— Вы должны расписаться здесь… Да, спасибо, отлично… И вот здесь еще пожалуйста… Извините за задержку с доставкой…

— Вы, кажется, сказали, что у вас для меня письмо? — перебил я.

Курьер картинно закатил глаза и, улыбнувшись, добавил: «Да, конечно. Постоянно все вылетает из головы»…

С этими словами он снова нырнул в свою рабочую сумку и уже через пару секунд достал оттуда небольшой конверт. Такие уже редко используют для отправки писем. Я повертел его в руках. Простой конверт из плотной крафтовой бумаги. Сверху штамп со словами на польском и грубая верёвка, завязанная крест накрест. На оборотной стороне: адрес, мое имя и больше ничего — ни имени отправителя, ни контактных данных.

— От кого это? — спросил я курьера, но тот лишь пожал плечами и, попрощавшись со мной, просто зашагал в сторону выхода. Капли дождя за окном все сильней и сильней стучали по подоконнику. Дождь превращался в ливень. И оттого мое отражение на оконном стекле казалось каким-то неясным и смазанным, как старый потрет на котором вдруг ни с того, ни с сего потекла краска. Отведя взгляд от окна, я секунду повертел конверт в ладонях, а затем, одним движением оторвал от него тонкую полоску бумаги и извлек сквозь нее все содержимое.

Внутри была старая открытка. А на ней — горы и сосны за плотной поволокой тумана, скрывающие огромный отель, похожий на остров посреди бескрайнего белого моря. На лицевой стороне были выведены слова — «Мон-Сен-Мишель». И, прочитав их, я сразу понял, что они относились к названию отеля. На старом снимке он выглядел совсем новым — роскошный, изысканный и огромный, как старые трансатлантические корабли. Так выглядят дорогие гостиницы в день своего открытия, когда в каждой детали интерьера чувствуется первозданный лоск, который еще не успел потускнеть под слоем пыли и времени. Я повертел открытку в руках. На оборотной стороне было что-то вроде формуляра. Типовые строчки — а на них слова.

«Уважаемый, Антон М., с радостью сообщаем Вам, что Ваша бронь в отеле Мон-Сен-Мишель подтверждена. За Вами забронирован номер на три ночи. Будем с нетерпением ждать Вас в Высоких Татрах».

Ниже под этими словами — подпись и дата заезда: 30 июня 2016 года. Я узнал ее почти сразу, и от этой мысли меня бросило в дрожь. Ровно год спустя с того дня, как я посадил Кристину на поезд. Я вспомнил полупустой перрон, выложенный старой потрескавшейся плиткой. Железный навес с коваными фонарями. И свербящее где-то в груди предчувствие скорого расставания. Я вспомнил все. И от этих мыслей вокруг меня вдруг сделалось оглушительно тихо. Все звуки исчезли, и я не слышал больше ничего — ни стука дождя по стеклу, ни обычного шума рабочего офиса.

— Значит, еще увидимся?

— Обязательно.

На этих словах Кристина поцеловала меня очень коротко, как будто не прощаясь со мной навсегда, а просто провожая куда-то. Так целуют тех, с кем скоро увидишься снова. И в тот момент, я почему-то как-то по-особенному запомнил это. Один поцелуй. Очень короткий и очень быстрый.

Нет… Я зажмурил глаза так сильно, как только смог. Стараясь заглушить все мысли в своей голове, я отложил открытку в сторону и снова заглянул в тот конверт, в котором ее доставили. Внутри лежало что-то еще. Какой-то крошечный обрывок бумаги или нечто очень похожее на него. Я перевернул конверт — и в следующий момент мне на ладонь упала мертвая бабочка. Коричневые крылья с двумя темными точками по краям. Хрупкие усики и такое же крошечное тело, истлевшее настолько, что готово было в любой момент рассыпаться в пыль. Я повертел ее на ладони и вдруг понял, что передо мной была не бабочка, а мотылек. Я глядел на него несколько секунд. И постепенно раздробленные части мозаики в моей голове начали складываться в единую картину… Наш недавний разговор с Вероникой… Конверт без обратного адреса отправителя… И тот факт, что мне доставили его не домой, а прямо в офис…

Поднявшись со своего места, я зашагал в противоположную сторону офиса — туда, где за толстой стеклянной стеной находился кабинет для переговоров. Я знал, что Вероника сейчас там и в этот самый момент должна обсуждать с советом директоров бюджет газеты на следующий месяц. Время для разговора было более чем неподходящим. Но сейчас мне было плевать — принимай она у себя хоть Дейнерис Таргариен. Я должен был поговорить с ней и выяснить все прямо сейчас. И я не собирался дожидаться окончания встречи.

— Простите, туда нельзя… — проговорила молодая ассистентка, сидевшая за отдельным столом прямо у дверей кабинета. Но в этот момент я почти не слышал ее голос. Мое сердце колотилось где-то в районе шеи, и этот звук заглушал собой все происходящее вокруг. — Простите… Куда вы?… Вы не можете так просто…

— Что это все значит? — почти прокричал я, открывая перед собой дверь и прямым шагом, входя в зал для переговоров. — Ты могла для начала хотя бы просто поговорить со мной, прежде чем отправлять меня на другой конец Европы?

Мы стояли с Вероникой в метре друг от друга, но даже так я почти не видел ее. Вокруг нас была темнота, и лишь только белый луч проектора падал на стену рядом со мной ровным пятном света.

— Что бы это ни было — сейчас не место и не время, — проговорила Вероника настолько спокойно, насколько только была способна.

— Это ты отправила мне то письмо?

— О чем ты говоришь?

— О мертвых мотыльках в конвертах для писем!!! Если ты что-то раскопала — ты могла просто сказать мне. А не разводить здесь этот Сайлент Хилл!

— Что? — Вероника поморщилась, и на какую-то долю секунды злость в ее взгляде сменилась растерянностью. — Я ничего тебе не посылала. Откуда у тебя это?

— Я думал, ты мне объяснишь…

Последние слова я сказал уже совсем тихо. Вероника не знала ничего. И понимание этого вдруг снова вернуло меня в реальность. Я обвел взглядом кабинет для переговоров: белый свет проектора бил мне прямо в лицо из противоположного конца комнаты. Я видел пылинки, кружащиеся в ровном облаке света. Разноцветные столбики каких-то диаграмм, что теперь транслировались прямо у меня на рубашке. А в нескольких метрах перед собой — силуэты шести или семь мужчин, которые в этот момент смотрели прямо на нас с Вероникой.

— Я думаю, это тебе придется объясняться после этой выходки… — сказала она, и, не дожидаясь продолжения, я развернулся и зашагал к выходу. Три шага до двери — самое время для того, чтобы почувствовать себя идиотом.

— Может нам стоит сделать перерыв? — сказал мужской голос где-то у меня за спиной.

— Да, отличная идея. Продолжим через 10 минут.

Я вышел в коридор, и несколько секунд спустя прямо у меня за спиной появилась Вероника.

— Ты же все еще помнишь, что я могу уволить любого в этом офисе, включая тебя? — проговорила она, стараясь сохранить в своем голосе жесткость. — Что это было там в кабинете?.. Ты вообще в курсе, кто все эти люди?..

— Как называлась та газета, которая писала о мотыльках?

— Не помню, — ответила Вероника, и вместо злости на ее лице промелькнула тень любопытства. — Надо посмотреть. У меня в кабинете где-то есть эти записи.

Все еще стараясь хоть как-то сохранить в своем взгляде остатки злости, она кивнула в сторону двери, ведущей на лестницу, и сама же первая сделала шаг в ее сторону. Мы прошли через одну дверь, потому через другую, поднялись наверх по бетонной лестнице и уже полминуты спустя оказались на одной из открытых лоджий, куда обычно все выходили курить.

— Ты же говорил, что это дело — пустышка? С чего вдруг сейчас такой интерес? И что ты там говорил о мертвых мотыльках в конвертах для писем?

Я втянул в себя воздух, наполненный запахом ливня и сигарет, и протянул ей конверт вместе со всем содержимым.

— Десять минут назад мне принесли это.

Вероника открыла письмо и быстро пробежалась глазами по открытке, которая лежала внутри. Она осмотрела одну сторону, потом — другую. Повертела в руках сам конверт.

— Здесь нет марок или обратного адреса… Кто тебе его принес?

— Не знаю, — ответил я. — Какой-то парень из службы доставки. Это неважно… Я сначала думал, что его отправила ты.

— Ты проверял бронь отеля?

— Еще нет.

Вероника поджала губы и секунду спустя достала из кармана пиджака привычный для себя ментоловый Vogue.

— Дай и мне сигарету, — проговорил я, глядя, как в метре от меня с открытого козырька стекают ровные струи ливня.

— Ты же вроде не куришь? — откликнулась Вероника и посмотрела на меня с нескрываемым подозрением.

— Сегодня сделаю исключение.

Она протянула мне зажигалку и пачку сигарет, а сама стала снова копаться в конверте.

— Это тоже там было? — спросила она, доставая из него сломанные крылья мотылька, которые теперь существовали отдельно от тела.

Я кивнул и впервые за несколько лет почувствовал на губах вкус сигаретного дыма.

— Что такого было в той статье, что она тебя так заинтересовала? Расскажи мне все… Ты помнишь, как называлось то место? И что вообще о нем писали?

Вероника взглянула на часы. Потом перевела взгляд на меня и секунду спустя затушила об парапет тлеющий окурок сигареты.

— Давай не сейчас. Это долгий разговор, а мне еще нужно как-то объяснить совету директоров тот спектакль, который ты там устроил. Поговорим вечером… Найди меня позже…

Я кивнул, и в следующий миг Вероника скрылась за дверью. Проржавевшие старые петли надрывно скрипнули у нее за спиной. Но лишь на секунду — в следующее мгновение пространство вокруг меня снова затопила тишина вперемешку со звуком идущего ливня. Я остался один, чувствуя, как мысли и чувства внутри меня с каждой секундой запутываются все сильнее. Я знал, что вся эта история имеет какое-то особое значение для меня. Но даже сам себе не мог объяснить это чувство.

********

Машина остановилась в нескольких метрах от меня, и, оглядевшись по сторонам, я тут же бросился к ней через стену идущего ливня.

— Запрыгивай, — крикнула Вероника и, перегнувшись через пассажирское сидение, открыла для меня изнутри дверь своей машины. Я заскочил внутрь, и в следующий миг автомобиль тронулся с места.

— Ты долго, — проговорил я, глядя, как вдоль ночных автострад проплывают янтарные пятна фонарей.

— Извини. Пришлось задержаться. Несколько человек из совета директоров изображали искреннюю заинтересованность делами газеты.

— И как у нее дела?

Вероника посмотрела на меня, пряча в уголках губ тень улыбки.

— Издеваешься? — спросила она.

— Нет… Просто пытаюсь найти подходящий момент, чтобы извиниться за тот цирк, который я устроил во время вашей встречи.

— Ничего, — проговорила Вероника. — Этих жиреющих придурков интересует только прибыль. Поэтому пока финансовые показатели остаются в плюсе, они будут прощать нам двоим что угодно.

— Я говорил не о них. Я хотел извиниться перед тобой.

— Все в порядке, — ответила она, выкручивая руль машины. — Я уже не маленькая девочка. Мне самой не меньше тебя интересна эта история. Сделай для меня крутой репортаж — и будем считать, я тебя простила.

С этими словами, она завернула за угол и остановила машину в соседнем дворе. Лучи фар на мгновение вспороли ночную темноту, освещая тонкие росчерки падающего ливня, а затем пропали. Этот дождь не прекращался с утра, и, спрятавшись под водой, город в эти часы был удивительно пустым и безлюдным.

— Я нашла те газетные вырезки, которые ты просил. Посмотри там в папке, — сказала Вероника и, протянув мне тонкую стопку бумаг, зажгла свет над приборной панелью, чтобы я смог в них хоть что-то разглядеть.

— Всего пять листов… — проговорил я, адресуя эти слова скорее себе самому, чем кому-то другому. Но Вероника все равно приняла их на свой счет.

— Да, информации совсем немного, — сказала она. — Мне пришлось подключить знакомого юриста в Кракове, чтобы найти хоть что-то об этом отеле.

На этих словах я открыл папку и начал рассматривать вырезку из той самой газеты. Небольшая статья — максимум пол газетного листа. Напечатана на одной из последних страниц, а значит даже в самой редакции ее не посчитали особо важной. Заголовок гласил: «Дождь из мотыльков: что скрывается среди лесов и туманов». Я быстро пробежал глазами текст, но среди ровных цепочек пробелов и букв невольно искал только одно единственное слово… «Мон-Сен-Мишель». В этой газетной статье оно повторялось как минимум трижды. Я прочитал несколько строк: «Владельцы отеля отказались от комментариев по поводу загадочного инцидента»… «Группа туристов из Швеции видела в горах у отеля таинственные ночные огни»… «Что происходит в стенах некогда легендарной гостиницы»?..

Я вынул из папки газетную вырезку, и поднес ближе к свету, чтобы получшее ее разглядеть. В статье было два черно-белых фото. На первом из них был тот самый отель, что я видел на открытке утром. Его очертания здесь едва угадывались, но, несмотря на это, я узнал это здание почти сразу. А вот на второй снимок у меня ушло намного больше времени. Сначала я решил, что на нем изображена лесная трава и лежащие на ней пожухлые листья. Но чем дольше я вглядывался в это фото, тем четче понимал, что на снимке было изображено нечто совершенно другое.

Я опустил глаза и прочитал слова под фотографией: «Тела мертвых мотыльков устилают землю вокруг отеля, словно осенние листья городские лужайки». Я попытался представить себе эту картину, но в следующий миг голос Вероники вырвал меня из этих мыслей.

— Я пробовала проверить ту бронь, которая пришла тебе сегодня утром, но этот отель, словно призрак. У него нет электронной почты, нет скайпа, его нет ни на одном из сайтов бронирования… Я нашла только номер телефона, но даже он постоянно молчит. В какой-то момент я даже стала думать, что его не существует в природе. Но это название есть в той статье о мертвых мотыльках. Они все летят к нему — и там погибают.

От мысли об этом по моей коже пробежала дрожь, как будто в эту секунду я физически ощутил холод. Капли дождя, стекая с моих волос, катились вниз по щекам, чтобы уже секунду спустя потеряться где-то за воротником моей рубашки.

— Этот отель существует, — проговорил я и отложил бумаги в сторону.

— Тебе тоже удалось что-то найти?

— Да, но совсем немного. На нескольких польских сайтах он упоминается, как один из самых старых отелей в стране. Информации на пару-тройку абзацев, но его название попадается сразу в нескольких разных источниках.

— Понятно, — проговорила Вероника, и ее голос в этот момент прозвучал абсолютно бесцветно. — Помнишь, я говорила тебе о том, что подключила к этому делу своего знакомого юриста из Кракова? Он кое-что разыскал для меня. У этого отеля не очень хорошая репутация. По крайней мере, если судить по некоторым старым документам…

— Какие-то махинации?

— Может быть… Я еще не знаю точно. Но история там более чем странная. Этот отель был построен еще до Первой мировой — в 1899-м году, в тот самый год, когда в Высоких Татрах проложили железную дорогу. С тех пор он почти 80 лет принадлежал одной и той же семье, а потом наоборот стал одного за другим менять владельцев. За последние 35 лет их было как минимум семеро. В основном — частные лица, но есть и небольшие компании. И это только то, что можно разыскать. Я не удивлюсь, если на самом деле это только верхушка айсберга. Но больше всего в этой истории меня смущает другое… Кто бы ни владел этой гостиницей, последние 35 лет она постоянно оставалась закрытой. Гостей там никогда не было, и почти всю свою историю отель считался заброшенным. Получается, уже три десятилетия разные компании и частные лица содержали «Мон-Сен-Мишель» на свои собственные средства… Ты можешь в такое поверить?

— О… Еще как! — ответил я и замер в ожидании продолжения. Но Вероника тоже молчала и некоторое время между нами висела тишина. Только стук капель по лобовому стеклу. И пустой город, утопающий под струями ливня. Так и не сказав ни слова, Вероника достала из бардачка пачку ментоловых сигарет, но посмотрев на дождь за окном, в следующий миг так же молча отложила их в сторону.

— Хочешь знать, почему на самом деле я опоздала сегодня? — спросила Вероника, наконец, прерывая затянувшееся молчание. — Тот юрист из Кракова… Он нашел для меня контакты компании, что купила «Мон-Сен-Мишель» несколько месяцев назад… Плюс еще кое-какие документы… За последние несколько лет они пытались купить этот отель уже как минимум трижды! Но только в 2016-м его прежние владельцы решились осуществить эту сделку. Сумма покупки составила один злотый. Хотя это вполне обычное явления для объектов с большими долгами. Я вообще удивилась, почему «Futuris» ввязалась во все это дело.

— «Futuris»?

— Да. Ты что никогда не слышал это название?..

— Нет.

— Это немецкая компания. Они сделали состояние на отельном бизнесе и реструктуризации проблемных активов.

Вероника посмотрела на меня, по-видимому, ожидая, что я как-то прокомментирую ее слова, но я промолчал, и через несколько секунд она заговорила снова.

— Тот отель в Татрах… Его продали за бесценок, но при этом в бумагах было прописано два условия… И вот тут уже начинается самое странное. Во-первых, даже после смены собственника «Мон-Сен-Мишель» должен был сохранить свое прежнее название. И второе — в нем всегда в любое время дня и ночи должна быть открыта как минимум одна дверь.

— Но зачем?

— Да, я тоже так и не поняла этого. Но этот пункт есть в договоре… Посмотри там, в папке, должна быть его копия.

Я порылся в бумагах: «Как тебе удалось ее достать»?

— Связаться с гостиницей у меня так и не получилось, но примерно полчаса назад я говорила по телефону с представителями «Futuris»… Поэтому и не смогла приехать во время… Они сами сегодня вечером прислали мне по факсу копии всех документов.

— Это их письмо я получил утром?

— Нет, — ответила Вероника. — По крайней мере, они так утверждают. Если нас интересует это дело, они даже готовы помочь нам с расследованием. Их человек должен прийти к нам в офис завтра утром, чтобы обсудить все условия.

— Какие еще условия? — переспросил я. — Как-то это странно…

Вероника улыбнулась: «Это дело стало бы еще более странным, если бы ты знал, какую сумму они предложили мне сегодня за это журналистское расследование. Хочешь, намекну? Речь о трехмесячном бюджете нашей газеты».

— И откуда такая щедрость?

Вероника покачала головой: «Не знаю. Но завтра у нас будет возможность спросить их об этом лично. То, что я могу сказать наверняка — это то, что с каждой секундой это дело становится все интересней… Сайлент Хилл, говоришь?.. Найди мне тех чудовищ, что скрываются за всем этим».

********

Следующей ночью я долго лежал в темноте, чувствуя, как границы между сном и реальностью с каждой секундой становятся все тоньше и незаметней. Мои глаза оставались закрытыми, но в это мгновение даже я сам не был до конца уверен в том, сплю я или нет. Обрывки снов сплетались с обрывками воспоминаний. И только дождь, что шумел и шумел за окном, казалось, существовал в обоих мирах одновременно.

В эту ночь я снова видел Балтийское море — чаек, что суетятся на берегу и безлюдный пляж, спрятавшийся за стеной из соснового леса. По его периметру стояли деревянные столы, но людей за ними почти не было. Одинокое солнце пряталось за поволокой густых облаков, и казалось лишь блеклым пятном на фоне холодного июльского неба. Время было — около обеда. Я сидел один за столом возле берега и снова набирал какие-то слова на своем ноутбуке. Наверное, это был мой роман или может, какое-то совершенно другое произведение? Я не знаю. Все, что я ощущал очень четко — это общая атмосфера этого места: полупустынный пляж, серая вода, в которой отражалось такое же серое небо, мокрый песок под ногами и сосны, тихо шумящие где-то у меня за спиной. Не знаю, почему, но этот сон казался мне удивительно глубоким и почти реальным. Я не просто видел его, я словно бы жил в нем, был его частью. Я чувствовал ветер, забирающийся под одежду. Я слышал звук кнопок, клацающих под подушечками моих пальцев. С первого момента я знал, что в этом сне есть что-то особенное. Но чтобы разобраться в этом я все никак не мог нащупать ту нить, за которую мне нужно было ухватиться.

— У тебя холодные сны,  сказал чей-то голос у меня за спиной, и, обернувшись назад, я увидел перед собой Кристину. На фоне моря и дюн ее образ казался удивительно красивым и гармоничным, как будто она принадлежала этому месту, как один кусочек мозаики принадлежит другому. Она шла вдоль самой кромки воды, и ее простые спортивные кеды оставляли неровную полоску следов на промокшем песке пляжа. Я знал, что сплю, а потому нисколько не удивился ее появлению. Она была рядом со мной, и я просто наслаждался этим мгновением.

— Холодные сны…  повторил я за ней и как-то бессмысленно улыбнулся. — В последнее время реальность тоже не очень.

— Думай о хорошем, и все наладится.

Она огляделась по сторонам, как будто пытаясь понять, многое ли изменилось в чертах этого места.

— Когда я вспоминаю море, оно всегда выглядит немного иначе — более солнечным что ли. В моих воспоминаниях оно другое. Ты запомнил его только таким?

— Я запомнил его… разным. Просто сегодня такой день.

Где-то вдалеке послышался крик чайки. Следующая волна, что прибежала с моря, едва не достала до моих ног.

— Снова пишешь свою книгу? — спросила Кристина и, кивнув в сторону включенного ноутбука, села на скамейку рядом со мной.  Еще один великий европейский роман?

Я покачал головой: «Нет… Я больше не писатель».

— Что-то так сильно поменялось, за то время, пока меня с тобой не было?

Я грустно улыбнулся: «Скорее что-то сильно поменялось за то время, пока ты была».

Кристина приблизилась ко мне, и на один миг коснулась моих губ своими губами. Она поцеловала меня очень коротко, а потом сразу отпрянула, как будто в этот момент она сделала что-то непозволительное. Ее лицо было всего в десятке дюймов от меня, и от этого я невольно начал ее разглядывать — глаза, волосы, губы, веснушки вокруг носа… Она была такой же, какой я ее запомнил, но в то же время немного другой. Так умеют меняться только люди и города, с которыми ты не виделся уже очень долго.

— Если дело не в новом романе, тогда, зачем ты здесь? — спросила она очень тихо. — И что такое ты пишешь?

Я отвел взгляд от нее и посмотрел на ровные строчки букв, застывшие на экране моего ноутбука. На мониторе компьютера было одно и то же постоянно повторяющееся слово. Я прочитал: «Помни… Помни… Помни… Помни…». Только одно единственное слово и больше ничего.

Я посмотрел на Кристину, словно собираясь спросить ее о том, что все это значит. Но она опередила меня и сама заговорила первой.

— Помни меня, и тогда ты сможешь меня видеть.

Цвет ее глаз был одновременно серым, зеленым и синим. Какой-то уникальный и совершенно неопределенный цвет, который я даже не мог представить себе прежде. Ее глаза смотрели прямо на меня. И я проваливался в них, чувствуя, как с каждой секундой я все сильней и сильней теряю связь с реальностью.

— Кристина…  проговорил я, как будто в этот момент я просил ее о чем-то.

— Молчи…  сказала она и прикоснулась пальцами к моим губам.

Со стороны озера прилетел сильный ветер. Я поежился от его порыва. И в следующее мгновение все стало пропадать. Я лежал один в своей постели, слушая, как шум дождя за окном плавно заменяет собой шум моря. Сон оборвался, и вокруг меня осталась только непроглядная темнота. Дождливая ночь без краев и шансов на спасение.

********

На следующий день ровно в 12—00 в офис, где находилась редакция газеты, вошел мужчина с серыми, как пепел, волосами. Я заметил его почти сразу возле дверей, а потом долго следил за ним взглядом, безуспешно пытаясь понять, что в его облике показалось мне таким необычным. Может, все дело было в его старомодной манере одеваться и темном твидовом пиджаке, который на нем был надет? Или, может быть, в морщинах, рассекавших его лицо в каком-то абсолютно хаотичном порядке? Я не знаю… На вид ему было около пятидесяти, однако что-то в его облике говорило о том, что на самом деле он мог быть и намного старше. Как будто время для него одного текло как-то иначе, чем для всех остальных людей на планете. И понимание этого наполняло его холодные серо-голубые глаза какой-то странной отрешенностью, которую я никак не мог описать словами.

Остановившись у входа в редакцию, он перебросился несколькими фразами с одной из ассистенток и, узнав все, что ему было необходимо, зашагал в сторону кабинета, где работала Вероника. Пройдя через рабочий зал и оказавшись у двери, мужчина достал из кармана круглые часы на серебристой цепочке, подождал несколько секунд и только потом поднял руку, чтобы постучать. Еще миг — и он скрылся за закрытой дверью. А несколько минут спустя дверь отварилась снова, но в этот раз из-за нее уже возникла Вероника.

— Антон! — позвала она. Я поднял глаза, и, ничего не говоря, Вероника кивком головы пригласила меня к себе в кабинет. Я зашагал к двери, и уже совсем скоро прямо передо мной снова оказался тот самый мужчина в твидовом пиджаке. При моем появлении он поднялся с дивана и протянул мне ладонь, чтобы поздороваться.

— Моя фамилия Спильман, — сказал он. — Я представляю интересы компании Futuris в Восточной Европе. Нам очень приятно, что вы заинтересовались расследованием происшествий, связанных с одним из наших отелей.

— Нам тоже приятно, что вы нашли время зайти, — ответила за меня Вероника и, скрестив на груди руки, расположилась у своего рабочего стола — так, что мы втроем оказались в разных частях комнаты.

— Тогда давайте перейдем к делу, — сказал мужчина с пепельными волосами. Его голос звучал ровно и очень спокойно, как обычно это бывает у поверенных или адвокатов. — Я проверил ту бронь, которую вы мне прислали. Мы подготовим для вас номер, но хочу сразу предупредить, что сама гостиница сейчас выглядит не так, как вы могли видеть на фотографиях. «Мон-Сен-Мишель»… скажем так… далек от своих лучших кондиций. И уже долгое время не принимает постояльцев. Мы готовы сделать исключение для вас лично, но я хочу, чтобы вы понимали: в течение этих трех дней вы будете единственным человеком во всем отеле.

От мысли об этом мне должно было стать не по себе. Я понимал это, но в то же время совершенно не чувствовал ничего подобного, как будто речь шла о совершенно чужом мне человеке.

— Звучит как-то жутко, — проговорил я, но мой голос сейчас прозвучал почти безразлично.

— Да, я понимаю, — кивнул Спильман. — Со своей стороны мы предпримем все, что от нас зависит, чтобы сделать ваше пребывание в Высоких Татрах, если не комфортным, то, по крайней мере… эммм… приемлемым.

С этими словами он потянулся к кожаному портфелю, который постоянно держал рядом с собой, набрал код на замке и, достав оттуда какой-то белый конверт, молча протянул его мне. Внутри были бумаги, но в этот момент мое внимание привлек скорее сам конверт, чем его содержимое. Идеально белая бумага, логотип с двумя сплетенными лилиями на лицевой стороне…

— Что там? — спросил я.

— В этом конверте билеты на поезд и координаты станции, с которой он отходит в Минске. Это на окраине города. Там есть пояснения, чтобы вы смогли найти это место без проблем. Что касается лично меня… Я встречу вас на железнодорожной станции в Высоких Татрах, чтобы… эммм… лично ответить на все вопросы, которые могут у вас появиться. С марта отель закрыт на реконструкцию. Все номера и объекты общего пользования законсервированы. Персонала в гостинице нет. Но я думаю, за оставшееся время мы сможем что-то сделать, чтобы организовать ваше пребывание. Само собой, если, конечно, такой вариант вас устроит.

— Уверен ваш отель — не худшее место, где мне когда-либо доводилось ночевать, — ответил я, но Спильман только многозначительно пожал плечами и промолчал в ответ. На несколько секунд в воздухе повисла тишина, которая сейчас казалась какой-то плотной и почти гнетущей. Пользуясь этой паузой, мужчина с пепельными волосами, снова посмотрел на часы — но на этот раз уже не на те, что лежали у него в кармане пиджака, а на серебристый Брегет на своем запястье. Еще одни часы обнаружились у него на другой руке. И подобное положение дел, показалось мне откровенно странным.

— Значит, закрытый отель без персонала и других постояльцев? — сказала Вероника, чтобы снова как-то вернуться к нашему разговору.

— Боюсь, что да, — ответил Спильман. — Все эти три дня в отеле не будет других людей. В этом вопросе я бессилен. Надеюсь, что из-за этого вы не откажитесь от расследования? Само собой, мы готовы покрыть все необходимые расходы и предоставить вам отдельный гонорар за проделанную работу.

— Гонорар? — переспросил я.

— Да, — очень спокойно ответил мужчина в твидовом пиджаке. — Считайте это платой за ваше время.

С этими словами он достал из своего портфеля еще один конверт, как две капли воды похожий на первый, и так же молча протянул его мне. Когда конверт оказался у меня в руке, я почти сразу понял, что в нем были деньги. Я заглянул в него всего на один миг: внутри лежала солидная сумма в евро.

— Пересчитайте, — проговорил Спильман, а потом перевел взгляд на Веронику. — Все, как мы и договаривались. В конверте аванс и деньги на сопутствующие расходы.

— Спасибо, — откликнулась она. — Мы высоко ценим помощь со стороны вашей компании и от вас лично.

— Но что требуется конкретно от меня? — спросил я и отложил оба конверта в сторону. — Что я должен найти? Каких результатов вы ждете от этого расследования?

Спильман вздохнул, и его лицо, казавшееся до этого момента почти каменным, вдруг показалось мне немного растерянным. Но только на один миг.

— Я хочу знать, ваше мнение по поводу того, что происходит в этом отеле, — проговорил он, тщательно взвешивая каждое слово. — И хочу быть точно уверен… эммм… что ему ничего не угрожает. Как и нашим… постояльцам.

— С этим есть проблемы?

Спильман снова взял секундную паузу, как будто в этот самый момент он выстраивал у себя в голове необходимые цепочки слов и предложений.

— Историю о мертвых мотыльках, я думаю, вы уже слышали, — проговорил он, и посмотрел сначала на меня, а потом перевел взгляд на Веронику. — Мы связывались с экологами. Думали, проблема кроется в каких-то загрязнениях окружающей среды. Но ни один из тестов не показал отклонений от нормы в этом районе.

— А что думаете об этом лично вы? — спросила Вероника. — Проблема с отелем настолько серьезна?

— Не знаю, — ответил Спильман. — Но мертвых мотыльков рядом с отелем действительно много. Только это далеко не все, что вам стоит знать. «Мон-Сен-Мишель» окружает множество других… эммм… странностей. Наверное, существуй они все по отдельности — эта история не вызывала бы такой интерес. Но, когда речь идет о целостной цепочке подобных событий — все это создает определенные угрозы для ведения дел…

— О чем конкретно идет речь? — проговорил я, но Спильман ответил не сразу. Он на секунду задумывался, по-видимому, вновь подбирая в голове подходящие слова. А затем также молча сунул руку во внутренний карман своего пиджака, сделанного из старомодного твида. Я ждал еще один белый конверт, но на этот раз в его ладони оказалось нечто другое — старая открытка. Бросив на нее один единственный взгляд, Спильман положил ее на стол перед собой — так, чтобы все в комнате могли ее видеть. Я вгляделся в изображение. На открытке был тот самый отель, горы прямо за ним и туман над ветками сосен. Я узнал ее почти сразу: точно такую же я получил ровно сутки назад. Но только эта открытка выглядела более потертой и старой.

— Этот отель был построен еще в 19-м веке, — сказал Спильман. — 60 гостиничных номеров, собственное озеро рядом и территория в несколько квадратных километров. Плюс само место… Татры вокруг, чистый воздух, потрясающие виды… Со всех точек зрения это было просто идеальным вложение средств, поэтому Futuris очень скоро внесла этот проект в число приоритетных… По моей личной просьбе… Мы хотели купить «Мон-Сен-Мишель» еще в 2012-м, но тогда человек, владевший этим отелем, отказался, несмотря на испытываемые трудности. Три года спустя мы сделали ему повторное предложение. И уверяю вас, сумма сделки была более чем достойной… Но в ответ мы снова получили отказ. Без каких-либо объяснений. В итоге от идеи о покупке этого комплекса мы отказались. Однако год назад хозяин отеля вышел на нас снова и уже сам предложил купить у него этот отель. Само собой мы стали сбивать цену, но его это не смутило. Он сказал, что серьезно болен и хочет, как можно быстрее покинуть этот отель и получить причитающиеся ему деньги. Хотя в итоге уехать он так и не успел. Мы нашли его мертвым в одном из номеров отеля примерно через неделю после подписания документов.

После этих слов в комнате ненадолго повисла тишина — лишь только серое утро за окном и запах ментоловых сигарет, который еще угадывался где-то в воздухе. Вероника просто молчала. А я таращился куда-то перед собой, одну за другой рисуя в своем сознании все эти картины. Я думал, про старый отель в горах… туман, скрывающий тайны… и про мертвое тело, найденное в одном из гостиничных номеров. Наверное, в этот момент мне стоило бы засомневаться в перспективах подобной поездки. Но вместо этого я, наоборот, только сильнее проникался этой историей. Как будто между мною и этим отелем были протянуты миллионы невидимых нитей.

— В документах написано, что комплекс был продан за 1 злотый? — проговорила Вероника, в очередной раз, прерывая затянувшееся молчание. — Это действительно так?

— Эммм… Этот комплекс был продан за бесценок, — ответил Спильман, сделав упор на последнем слове. — Хотя сумма сделки со всеми амортизационными расходами, конечно, была значительно больше одного злотого. Но это сейчас уже не имеет никакого значения.

— И вам эта история сразу не показалась странной? — продолжала Вероника, но услышав эти слова, Спильман только улыбнулся.

— Моя компания занимается скупкой проблемных активов, поэтому странности в этом деле обычное явление. Какие-то свои скелеты, спрятанные в шкафах, стоят практически за каждой подобной сделкой. Конечно, у отеля были свои странности. Как и финансовые задолженности на солидную сумму. Но нечто подобное есть абсолютно у всех активов, которые мы покупаем. Ничего чрезмерного. Обычная ситуация, за исключением того, что сумма сделки для прежнего хозяина не имела определяющего значения. Он хотел одновременно продать этот отель и сохранить его в прежнем виде. И компанию «Futuris» такое положение дел вполне устраивало. Надеюсь, вы понимаете это?

— Конечно, — ответила Вероника, и ее голос прозвучал бесцветно, как и всегда, когда она собиралась перейти к другой теме. — А что с дополнительными условиями, включенными в договор?

— Вы про открытые двери? — улыбнулся Спильман.

— Да, — откликнулась Вероника. — И про название отеля, которое должно всегда оставаться прежним. Зачем прежним хозяевам было включать эти пункты в соглашение?

— Может для того, чтобы сохранить какую-то связь с прошлым? Или для того, чтобы нечто в отеле всегда оставалось неизменным? Я не знаю. Даже никогда не задумывался об этом. Дверь, что постоянно остается открытой, находится в главном зале, а название мы и так с большой вероятностью оставили бы прежним… Во включении в договор подобных пунктов я не видел и до сих пор не вижу особых проблем.

— Но ведь какие-то проблемы с отелем все же возникли, — сказала Вероника. — Иначе вы просто не оказались бы здесь.

— Да, вы правы, — ответил Спильман. — Обычно моя работа заключается в том, чтобы оценивать риски и искать возможные проблемы финансового рода. Но в случае с «Мон-Сен-Мишелем» трудности… эммм… носили несколько другой характер. Мы не могли предусмотреть нечто подобное.

— О чем идет речь?

— О мотыльках, — сухо произнес Спильман. — Их стали находить практически сразу после старта работ по перестройке отеля. Но это было только началом истории. Потом проблемы стали расти, как снежный ком. Холод в номерах, который никак не удавалось устранить даже при помощи самых новых систем отопления. Постоянные туманы, которые не рассеивались даже в солнечную погоду. А в довершении всего еще и массовые галлюцинации среди ряда сотрудников, задействованных в работах по реконструкции отеля…

— Галлюцинации? — переспросил я.

— Да, — безразлично проговорил Спильман. — Это, когда люди видят то, чего не существует.

— И что они видели?

— Огни.

— Какие огни?

— Неважно, — ответил Спильман, и на какую-то секунду его голос сделался резким. — Вопрос заключается не в этом.

— Господин Спильман, — сказала Вероника. — Чтобы разобраться в этом деле, нам нужно обладать всей возможной информацией. Даже если на первый взгляд эти вещи кажутся нереальными или абсурдными.

— Что это были за огни? — снова спросил я, и на этот раз Спильман все-таки решил мне ответить.

— Тут не важно, ЧТО это были за огни. Важно то, ГДЕ они были. Строители видели их в небе над отелем. Почти каждую ночь.

— Что-то вроде НЛО? — сказал я, и сам невольно поморщился от того, насколько абсурдной и странной показалась мне эта мысль.

— Нет, — ответил он. — Скорее… что-то вроде призраков. По крайней мере, строители, работавшие на объекте, называли их как-то так. Говорили, что внешне это явление напоминает северное сияние или… эммм… круговорот планет. Я не знаю, как описать это точнее. Но хочу сразу прояснить все максимально четко, чтобы впоследствии между нами не возникало недопонимания: я здесь не для того, чтобы платить деньги за поверхностный пересказ легенд и разных сказок о привидениях. Мне нужно нечто большее от этого расследования…

— И что же это? — спросил я.

Спильман на секунду задумался, подбирая в голове подходящее слово. И взгляд его холодных глаз в этот момент показался мне каким-то особо пронзительным.

— Погружение… — ответил он. — Взгляд изнутри, если угодно. Я хочу, чтобы «Мон-Сен-Мишель» продолжал существовать. И для этого мне нужна ваша помощь. Не заставляйте меня сомневаться в перспективах своих инвестиций в это расследование.

— Само собой, — откликнулась Вероника.

— Уже больше семи недель работы на проекте остановлены. Состояние отеля постоянно ухудшается. И с каждым днем времени становится все меньше. Мне нужно, чтобы вы разобрались с тем, что происходит там, в Высоких Татрах. Чтобы я мог знать, что не ошибся в вас.

— Но почему вы решили обратиться именно к нам, а не в полицию или частные сыскные агентства? — спросил я. И на этих словах Спильман немного подался вперед, а потом заговорил почти шепотом.

— Потому что некоторые странности, связанные с отелем «Мон-Сен-Мишель», тянутся к вам лично. Все дело в том письме, которое, как я знаю, вы получили вчера утром.

Он постучал пальцем по той открытке, что так же продолжала лежать на столе.

— Это… эммм… не совсем обычная резервация номера. Как я уже говорил, я проверил вашу бронь. Она сделана еще год назад — 30 июня 2015 года. И за это время вам должно было быть отправлено еще 11 подобных писем. По одному каждый месяц. Некоторые из них были отосланы по вашему прежнему адресу; другие просто не добрались до почты из-за начала строительных работ и всей этой волокиты со сменой собственника отеля. В итоге из двенадцати одинаковых писем вы получили только одно. Хотя сейчас это и не имеет принципиального значения. Так или иначе, но вы его получили. Я не знаю, зачем, и не знаю, почему, но вы уже давно должны были оказаться в Высоких Татрах. Поэтому, кому, как ни вам, заниматься этим расследованием?

Спильман перевел взгляд на Веронику, а потом улыбнулся той же нарочитой вежливой улыбкой, которая сияла на его лице, когда он только вошел в офис.

— Тем более глава вашей редакции сама проявила заинтересованность в этом расследовании…

— Мы сделаем все от нас зависящее, — сухо ответила Вероника, и Спильман, снова взглянув на часы, молча, поднялся со своего места. — Спасибо, за содействие в этом деле и спасибо, что уделили нам свое время.

— Вам тоже спасибо, — ответил он и, уже собираясь уходить, пожал руку сначала Веронике, а затем мне. — Надеюсь, вы поможете мне в этом деле. Оно имеет для меня принципиальное значение. «Мон-Сен-Мишель» уникален. Впрочем, уже через несколько дней вы сможете сами убедиться в этом.

Я кивнул в ответ, но вслух так и не сказал ни слова.

— Найдите меня, когда окажитесь в Татрах, — добавил мужчина в твидовом пиджаке, закрывая за собой дверь кабинета. — Уверяю вас, нам будет, о чем поговорить.

С этими словами Спильман еще раз бросил взгляд на меня с Вероникой, а затем скрылся за дверью. Мы остались в кабинете вдвоем, но так и не сказали друг другу ни слова. Вероника смотрела прямо на меня, а я в очередной раз пытался представить, о чем она думает. Но, как и всегда, это так и оставалось для меня тайной.

********

— Я пойму, если ты откажешься от этой поездки, — сказала Вероника через какое-то время и, достав из пачки тонкий ментоловый Vogue, закурила прямо посреди кабинета. — С этой историей что-то не так. С каждым днем она кажется мне все более странной и жуткой.

— Ты про привидений или про то, что мне придется три дня прожить одному в пустом отеле?

— Да про все, — поморщилась Вероника. — У меня вон уже руки трясутся. Я очень давно не встречала за раз такого количества странностей.

Я пожал плечами и улыбнулся: «Ты говорила, что тебе нужен крутой репортаж. У этой истории есть все шансы».

Вероника недовольно хмыкнула и, выпустив в воздух струйку сигаретного дыма, вопросительно посмотрела на меня.

— Может быть, — проговорила она. — Но в этой истории есть и кое-что, что меня смущает. Ты думаешь, нам дадут опубликовать этот материал, если это расследование действительно приведет к чему-то сенсационному?

— Не знаю, — ответил я. — Но думаю, что сейчас пока еще очень рано о чем-то говорить. Давай для начала посмотрим, что здесь можно раскопать, и что не так с этим отелем. А дальше будем действовать по обстоятельствам.

— Антон… — сказала Вероника, и ее голос вдруг сделался тверже. — Что бы ни скрывалось за всем этим — это не в интересах «Futuris» придавать историю огласке. Здесь очень многое может навредить их вложениям или деловой репутации. Глупо думать, что мы с ними в одной лодке.

— А я и не думаю, — проговорил я. — Но я все равно хочу разобраться в этом. Что бы там ни было бы с этим отелем в Татрах, это все равно лучше, чем сутками писать про открытия новых ресторанов или про митинги оппозиции, которые собирают по пятьдесят человек. Ты же сама говорила об этом. О том, что газета умирает, и о том, что мы просто занимаемся чем-то не тем.

— И тебя ничего не смущает во всей этой истории?

— Что, например?

— Например, эти письма с мертвыми мотыльками внутри!

Вероника насупила брови и затушила сигарету о кофейное блюдце на столе. На несколько секунд между нами повисло молчание.

— Ты думаешь, это какая-то ловушка?

— Нет, — поморщилась Вероника. — Точнее… не знаю… Я ничего не думаю. Просто хочу, чтобы ты был осторожен и понимал, на что идешь. Даже если у нас на руках окажется материал, который нельзя публиковать, газета в любом случае ничем не рискует. Ты же видел тот конверт. При негативном раскладе мы просто получим пару-тройку добровольных пожертвований откуда-нибудь из Франкфурта. И любой компромат только умножит их суммы. Единственный, кто здесь по-настоящему рискует — это ты. И тебе стоит понимать это.

— Ты не хочешь, чтобы я ехал? — спросил я, но Вероника просто покачала головой.

— Нет, — вздохнула она, как будто устав в сотый раз объяснять мне одно и то же. — Дело не в этом. Я хочу́, чтобы ты поехал. Но еще я хочу, чтобы ты вернулся обратно. Это я впервые заговорила об этой истории. А значит, в какой-то мере это именно я втянула тебя во все это. Я не знаю, как тебе объяснить. Я много говорила о том, что меня зацепила эта история и о том, как подобные материалы важны для газеты. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я давлю на тебя или как-то подталкиваю к этому.

Наш разговор вновь оборвался. Вероника смотрела на меня, ожидая какой-то реакции с моей стороны. Но в ответ я только молчал, как будто в этот момент даже я сам не понимал себя полностью. Мой взгляд застрял на открытке с изображением отеля, что все так же лежала передо мной на столе. И я невольно стал вглядываться в изображенные на ней пейзажи. Неровная линия гор… Туман над вершинами сосен… И огромный отель, похожий на остров посреди бескрайнего белого моря.

— У меня тоже есть кое-что такое, что я не могу объяснить, — проговорил я, аккуратно расставляя слова в предложении.

— О чем ты?

— Об этом отеле и всем, что с ним связано… Я бы не сказал, что это ты втянула меня во все это. Иногда мне кажется, что эта история как-то связана со мной. Как будто у меня и нет особого выбора. Как будто Спильман прав… И кто-то или что-то и вправду ждет меня там. И это не отпустит меня, пока я сам не разберусь со всем. Здесь дело не в работе и не в материале для газеты.

— Ты же мне сейчас не про судьбу рассказываешь?

— Нет… — проговорил я. — Скорее про какое-то предчувствие. Я и сам не до конца понимаю себя.

Вероника очень внимательно посмотрела на меня, как будто теперь уже она сама пыталась угадать мои мысли.

— Спильман чего-то недоговаривает, — сказала она, и ее голос прозвучал абсолютно бесцветно, словно это была просто констатация факта. — Ни одна крупная компания не станет просто так бросаться большими деньгами.

— Я знаю, — ответил я. — Но нам нужна его помощь в расследовании.

Вероника кивнула: «Так значит, ты готов поехать»?

— Да, — откликнулся я и, вспомнив про конверт с билетами, достал из него все содержимое. Внутри лежало два квитка — один туда и один обратно с открытой датой.

— Хочешь поехать со мной?

— Хочу, — ответила Вероника и вдруг ни с того ни с сего улыбнулась. — Очень хочу. Правда. Но я должна остаться в Минске. Я главный редактор, и я не могу просто так уехать. Даже если это связано с делом.

Я кивнул, давая понять, что все понимаю.

— Я постараюсь постоянно находиться на связи, — добавила Вероника. — Не подумай, что я бросаю тебя одного. Просто постараюсь заниматься этим делом… дистанционно. Держи меня в курсе всего.

— Хорошо.

— Выезд через два дня?

— Да. Тридцатого рано утром. Поезд едет 12 часов. Значит, в Татрах я должен быть в тот же день ближе к вечеру.

Наш разговор оборвался, и в воздухе снова повисла тишина. Вероника глядела в окно, а я все пытался хоть немного навести порядок в своих мыслях. Мне нужно было побыть одному. И, понимая это, я поднялся со своего места и уже собрался уходить. Но в этот самый момент Вероника вдруг заговорила снова.

— Вероятней всего, это как-то связано с воздухом.

— Ты о чем? — переспросил я.

— Обо всей этой истории, — откликнулась она. — Мертвые мотыльки, галлюцинации у работников, туман, постоянный холод в отеле… Спильман говорил, что проверки проводились, но все равно все указывает на это. Я слышала о некоторых видах газа, которые скапливаются в горной породе и, выходя на поверхность, могут вызывать похожие симптомы. По крайней мере, некоторые из них. Может проверка ошиблась. Или просто ее проводили не там и не в то время… Я постараюсь найти побольше информации о компании, которая занималась тестами. Мы можем начать с этого.

— Хорошо. Сообщи, если появится что-то интересное.

Я вышел из ее кабинета и постарался вернуться к своим обычным делам. Но мысли в голове разбегались, а потому остаток дня я, по большей мере, просто шатался из стороны в сторону. Раз за разом все мои мысли приводили меня обратно, к отелю «Мон-Сен-Мишель». И как ни старался, я ничего не мог с этим поделать. Я думал о том, что могли значить те письма, которые, по словам Спильмана, так и не дошли до меня; и пытался представить себе огромный старый отель, в котором никогда не закрывают двери. Но ничего путного из этого никак не выходило. Все, что мне оставалось — это ждать. Но именно это я не любил больше всего на свете.

*******

Следующие полтора дня я провел, занимаясь всякими мелочами. Я убрал дома, сложил вещи, которые мне нужны были для поездки, разобрался с документами и передал коллегам все офисные дела, связанные с работой в редакции. Я заканчивал одно дело и сразу брался за что-то другое, как будто в этом процессе было что-то медитативное, нечто такое, что позволяло мне лучше сосредоточиться на своих мыслях.

За день до поездки мне позвонила Вероника и рассказала, что нашла ту компанию, которая занималась проверкой экологических показателей в районе, где находится отель «Мон-Сен-Мишель». Но, как они уверяли, все проведенные тесты, действительно были в пределах нормы. Проблемой массовой гибели мотыльков собирались заняться польские экологи, но проект существовал только на волонтерских началах, поэтому до полноценного расследования так и не дошло. Всерьез этой темой заинтересовалась только одна команда, приехавшая в Татры из Варшавы, но и она по неизвестным причинам вскоре тоже вернулась обратно. Единственное, что им удалось сделать — это отправить нескольких мотыльков в специальные лаборатории для проведения углубленных тестов.

— Догадайся, от чего они погибли? — сказала Вероника в телефонную трубку, и ее голос прозвучал немного взволнованно, как бывало каждый раз, когда ей удавалось раскопать что-то интересное.

Я на секунду задумался: «В детективах убийца обычно дворецкий, но в этом случае я бы скорее поставил на садовника».

— Ха-ха, очень смешно, — ответила Вероника. — Разве что он убивал их при помощи холода. У всех мотыльков, с которыми проводились тесты, нашли кристаллики льда между внутренними органами.

— Так значит, дело в обычном холоде?

— Хм… Не совсем. По крайней мере, я бы все-таки не называла его обычным. Все насекомые погибли практически мгновенно. А для этого нужны очень резкие и очень серьезные перепады температур. Таких просто не бывает в Восточной Европе. Для умеренного климата они не характеры.

Мы перекинулись еще несколькими фразами и закончили разговор. Мысли кружились в моей голове, как мотыльки, танцующие вокруг света. Но разрозненные образы и предположения никак не хотели складываться в единый узор. Время казалось пустым. И все, что мне оставалось — это перелопачивать интернет в поисках информации о «Мон-Сен-Мишеле», компании «Futuris» и о самом регионе Высоких Татров. Я просмотрел все материалы на русском, потом на английском, а в конце перешел на польский. Но ничего нового я так и не нашел, а потому уже ближе к полуночи я окончательно забросил эту затею.

Я разогрел себе остатки ужина, поел, принял душ и стал тупо пялиться в телевизор, пока ближе к двум часам ночи меня не накрыл сон. В этом сне все вокруг снова выглядело удивительно живым и осязаемым. А потому в какой-то момент мне стало казаться, что этот сон был продолжением реальности, а не чем-то оторванным от нее. Я чувствовал тепло воды в ванной… Запах хвойного шампуня, который заполнял собой все… И вдруг я осознал, что помню этот момент, как будто это был не совсем сон, а какой-то обрывок моих собственных воспоминаний. Кусочек прошлого, который мне дали прожить еще один раз.

— Представь, что мы плывем в облаках, — сказала Кристина и, примостившись у меня на груди, сползла на несколько сантиметров ниже. Мы лежали с ней в ванне вдвоем, и невесомые хлопья мыльной пены плыли по воде, как будто облака в июньском небе.

— В облаках холодно,  ответил я.

— Интересно, кто это проверял?

— Не знаю. Наверное, какие-то ученые.

Кристина задумалась: «А я все равно люблю облака. Когда-то давно, в своем детстве я представляла, что за одним из них прячется космический корабль, а потом долго лежала на траве и просто смотрела вверх, пытаясь угадать, за каким именно».

— И как? Получалось?

— Когда как.

Я поцеловал ее в висок и улыбнулся: «Тебе нужно было работать в NASA или где-нибудь на Байконуре. Они бы там неплохо сэкономили на телескопах».

— Может быть,  как-то безразлично ответила она. — Но я ни о чем не жалею. В конце концов, все мои решения и все, что когда-либо происходило со мной, привело меня сюда — в этот отель и в эту ванну с хвойными облаками. Мне хорошо здесь. И я не хотела бы менять что-то.

Я водил пальцами по ее ладони, а она сдувала с воды мыльные пузыри. Я чувствовал себя счастливым, и от мыслей об этом на сердце становилось как-то удивительно приятно и легко. Я представлял, что кроме нас двоих во всем мире никого больше нет. И поверить в эту мысль сейчас было как-то удивительно просто.

— Тогда давай так и останемся…  предложил я.

— Давай,  согласилась Кристина.

— Нет, я серьезно: давай никогда не будем отсюда вылезать.

Она рассмеялась: «Я же говорю, что согласна». А потом через секунду добавила: «Только расскажи мне что-нибудь, чтобы я не уснула… Здесь так тепло… А последние сутки мы с тобой почти не спали»…

— Что тебе рассказать?

Кристина на секунду задумалась: «Не знаю… Какую-нибудь интересную историю».

— Про космические корабли?

— Нет… Что-нибудь более приземленное… Расскажи, что тебя привело в этот отель? Как ты вообще здесь оказался? Я имею в виду, почему ты выбрал именно Юодкранте, а не отправился, например, куда-нибудь на юг, где много солнца.

Я промолчал, словно пытаясь отыскать какой-то подходящий ответ среди своих воспоминаний. А потом просто сказал: «Я не знаю… У меня нет какой-то интересной истории на этот счет. Мне проще всего думать, что я оказался здесь случайно».

— Случайно?…  переспросила Кристина, а потом подвинулась так, чтобы смотреть прямо на меня. Я чувствовал ее взгляд, но сам продолжал глядеть куда-то в сторону. И только запах хвойного шампуня все также парил где-то над кромкой мыльных облаков. Я выждал несколько мгновений, а потом заговорил снова.

— Когда-то в детстве у меня была такая игра: я выходил из дома и садился на первый попавшийся трамвай, на котором никогда не ездил прежде. Я ехал на нем до конечной, а потом выходил и просто гулял там — в той части города, в которой я еще никогда до этого не был. Мне нравилось это чувство. Это как на время стать другим человеком… Я не знаю, как это объяснить… Когда ты уезжаешь куда-то далеко — ты всегда немножко меняешься.

— Поэтому ты оказался здесь? — спросила Кристина, все также глядя на меня.

— Наверно,  ответил я. — Я просто взял билет на первый попавшийся поезд и доехал на нем до самой последней станции. А потом вышел на перроне — и увидел этот город. Мне понравилось здесь, и я решил остаться. Я не искал это место. Так просто сложилось само собой. Я не знаю, как объяснить это иначе…

— Так значит, это судьба? То, что мы с тобой встретились…  спросила Кристина, а потом улыбнулась так, как будто в глубине души она уже все для себя решила.

— Скорее… просто определенный набор случайностей. Я не особо верю в судьбу…

— А во что ты веришь?

Я улыбнулся: «Например, в то, что в Юодкранте нечего делать и тот бар возле бассейна — единственное более-менее приличное место, где можно провести вечер… Рано или поздно мы должны были там встретиться».

Кристина провела ладонью по моей щеке, оставляя на ней кусочки белой пены. Цвет ее глаз был одновременно синим, зеленым и серым. И растворяясь в нем, я безвозвратно терял связь с реальностью, как будто улетая в какой-то совершенно другой незнакомый мир, который теперь был для меня дороже всего остального.

— А мне кажется, мы встретились не случайно,  сказала она, и ее голос сделался серьезней. — У людей, как у планет, тоже есть свои орбиты.

Я ничего не ответил, думая о мириадах звезд в одной огромной бескрайней вселенной. Где-то вдалеке слышался звук включенного телевизора — очень тихий и приглушенный, как будто в это мгновение между мною и ним были сотни световых лет и сразу две непрожитых жизни. Я закрыл глаза и на секунду еще раз представил себе запах хвои…

— Кристина…

— Что? — откликнулась она и подвинулась так, чтобы посильнее закутаться в мои объятья.

— Ничего,  проговорил я. — Просто хотел убедиться в том, что ты рядом.

********

На следующее утро я проснулся раньше обычного, как часто бывало в те дни, когда мне нужно было куда-то ехать. Я принял душ, позавтракал, еще раз пробежался по списку вещей, которые должен был взять с собой в поездку. В голове кружились мысли о тех странных снах, которые я видел в последнее время. Но в этот раз я не пытался как-то разобраться в них, а просто прокручивал их снова и снова.

Ровно в 6—30 утра я вышел из дома и отправился на вокзал. Две остановки на автобусе, потом еще десять на метро. Я вышел на платформе, и несколько мгновений спустя мне позвонила Вероника.

— Ты где сейчас? — спросил ее голос в трубке.

— Возле Южного вокзала, — ответил я.

— Хм… Разве его еще не закрыли? Мы сами об этом писали месяца два или три назад.

— Не знаю, — ответил я. — Мне здесь нужно сделать пересадку.

— Странно, — откликнулась девушка. — Отправление всех международных поездов уже давно перенесли в Центр.

— Может быть… Я особо не вникал в это… В любом случае этот адрес значится у меня в билетах.

— Понятно. Осторожней там. И кстати, о билетах… Мне звонил Спильман, спрашивал про тебя.

— И что ты ответила?

— Ответила, что сегодня вечером ты будешь в Татрах. Он обещал встретить тебя там и сказал, что для тебя подготовили номер.

— Отлично, — безразлично ответил я и невольно попытался представить себе огромный старый отель, в котором я должен был быть единственным постояльцем.

— Я кстати, навела кое-какие справки о Спильмане. Он какая-то важная шишка в своей компании. Очень странно, что он решил заняться всем лично, а не прислал кого-то вместо себя.

— Личный интерес?

— Наверное. В любом случае будь осторожен.

— Окей.

— Во сколько отправление? — спросила Вероника, как будто специально стараясь хоть немного продлить этот разговор.

— Через час.

— Держи меня в курсе, ладно? — проговорила она. — А я постараюсь на дней пять оформить тебе отпуск. Будем считать, что ты взял несколько дней за свой счет. Пока никому, кроме нас, не стоит знать об этой истории.

— Хорошо, — ответил я и, выйдя из холла метро, свернул к старому вокзалу, который находился в противоположной части улицы. Серое здание с колоннами, построенное еще во времена социализма, тонуло в утреннем сумраке и на первый взгляд, действительно, выглядело немного заброшенным. Круглые фонари у входа, несколько касс внутри и большое табло на стене с названиями поездов на темных перекидных пластинках. Всего несколько рейсов за весь день. Я поискал среди них свой поезд, но очень быстро запутался в названиях и направлениях.

Решив еще раз все перепроверить, я сунул руку в карман пиджака и достал оттуда тот самый конверт, который несколько дней назад дал мне Спильман. Я пересмотрел все данные на билетах, сверился со временем на перекидном табло и секунду спустя сунул бумаги обратно. Ошибки быть не могло. Мой первый поезд отправлялся отсюда. Хотя сам факт того, что добираться в Татры мне нужно было с несколькими пересадками, уже казался мне несколько странным. Решив не забивать себе голову лишними вопросами, я зашагал в сторону нужной платформы и уже пятнадцать минут спустя сидел у окна в одной из пригородных электричек. Восемь станций на север. Пересадка. Еще один поезд — и дальше еще три станции на восток… Я кружил по каким-то небольшим поселкам вокруг Минска, менял платформы и из-за всех сил старался не чувствовать себя идиотом. Я знал, что Высокие Татры находятся на юге-западе, и знал, что все международные поезда уже давно отходят с вокзала Минск-Центр. Вероника была права, и от понимания этого, все это петляние по станциям и электричкам выглядело все более и более странным.

Когда я вышел из поезда уже в пятый раз, вокруг меня не осталось ни одного живого человека. Только пустой перрон с потрескавшимся асфальтом, скамейка без спинки, высокое дерево рядом с ней и скошенные поля, расстилавшиеся вокруг на многие километры. Наверное, когда-то здесь росла пшеница, подумал я, а потом начал долго разглядывать круглые снопы сена, видневшиеся тут и там на довольно приличном отдалении. Вокруг меня не было ни людей, ни каких-то жилых построек. И мысль об этом, снова заставила меня прочувствовать всю странность сложившейся ситуации. Кому понадобилось размещать железнодорожную станцию прямо в открытом поле? Должно быть, именно так выглядит идеальное место для похищения людей. Да… Для подобных целей такой перрон подошел бы просто отлично — ни уличных камер, ни случайных свидетелей. От города далеко, а название станции я не мог даже выговорить — не то, что запомнить!

Пытаясь хоть как-то отвлечься, я набрал номер Вероники, но она не ответила. Я слушал гудки в телефонной трубке, бессмысленно поглядывал на часы и постоянно ходил туда-сюда по перрону, надеясь разглядеть свой поезд вдали или хотя бы наткнуться на какое-то расписание. Я вообще приехал в правильное место? Из-за обилия пересадок тут было несложно запутаться. Надеюсь, я, действительно, заблудился. В противном случае эта ситуация выглядела до икоты жутко. Наверное, мне нужно было еще до поездки все внимательно перепроверить.

Подумав об этом, я подтащил за собой чемодан, сел на скамейку и приготовился ждать, но уже в следующий момент вдруг различил впереди прибывающий поезд. Сначала я услышал перестук колес вдалеке. Потом увидел поднимающиеся над рельсами клубы белого пара. А секунду спустя отчетливо разглядел впереди и сам поезд, похожий на те древние составы, что курсировали по всей стране еще в первые годы независимости. Такие поезда уже редко использовались сегодня, поэтому сейчас он, скорее, напоминал экспонат из музея, чем настоящее средство передвижения. Я глядел на него, не отрываясь — и уже через четверть минуты поезд остановился на станции прямо передо мной. Старые двери скрипнули и открылись, как будто специально приглашая меня войти. Я должен был шагнуть внутрь, но учитывая всю странность сложившейся ситуации, у меня ушло еще полминуты на то, чтобы решиться.

Внутри вагона тоже никого не оказалось — ни проводника, ни других пассажиров. Только простые лавки с коричневой обивкой и полукруглые плафоны под потолком. Я прошел по вагону вперед, положил свой чемодан на специальную полку над сидением, а затем расположился у окна и постарался абстрагироваться от всех мыслей.

— Странные поезда для странных поездок…

— Подожди еще немного… Осталось совсем чуть-чуть…

Поезд тронулся еще через минуту. Картинки за окном стали все быстрей и быстрей сменять друг друга. Скошенные поля скоро исчезли, и впереди замелькали сначала леса, а потом однотипные кварталы какого-то провинциального города. Я глядел на них и просто ждал, когда проводник или какой-то другой работник поезда подойдет ко мне, чтобы проверить билеты. Но за следующие полчаса рядом со мной так никто и не появился.

Чтобы немного развеяться, я прошагал в соседний вагон, но там тоже никого не оказалось. Дверь в следующий была наглухо закрыта. И все, что мне оставалось — это просто вернуться на свое место.

Я рассматривал незнакомые города, что быстро сменились еще одной вереницей разноцветных полей; читал названия станций, которые мы проезжали без остановок, и мечтал провалиться в сон, но в этот раз сделать это никак не получалось. В какой-то момент мне уже стало почти безразлично, что во всем поезде, помимо меня самого, не было больше ни одного пассажира. Поезд увозил меня куда-то вдаль, и через какое-то время я даже начал наслаждаться этой поездкой.

Чтоб хоть как-то скоротать время, я принялся один за другим крутить треки в своем плеере. Я слушал песни группы A-HA и вдруг снова вспомнил о тех снах, которые видел в последнее время. Вновь и вновь прокручивая их у себя в голове, я пытался отыскать во всем этом какой-то потаенный смысл. Но мысли постоянно возвращали меня к Кристине. Я думал, о том, что отношения с ней были самыми странными в моей жизни. Неоконченный роман, похожий на книгу, оборванную на середине. Почему я еще помнил о ней спустя столько времени? И именно этот факт, а не пустой поезд без названия был для меня главной загадкой последнего времени.

Кристина…

Наверное, если бы вместо нескольких дней наши отношения с ней продлились бы год или два, она сейчас не казалась бы мне такой идеальной. Рано или поздно нечто подобное случается со всеми парами. И мы с ней не были исключением — мы просто не добрались до той стадии, когда несовершенство друг друга начинаешь видеть ярче и ясней. Я говорил себе, что никакой судьбы не существует, но в глубине души мне все равно хотелось верить в то, что наша встреча с ней была не случайной. Я вспоминал наш разговор в ванной, и от мыслей об этом внутри меня разливалась приятная тишина.

Как будто подстраиваясь под мое настроение, в плеере заиграла новая песня. Я узнал ее почти сразу: «Holy ground» — старый трек из альбома «Analogue» группы A-HA. Эту пластинку я всегда считал лучшей из тех, что мне когда-либо попадались в жизни. Я слушал ее уже в тысячный раз, но сегодня ее мелодии вдруг обретали для меня совершенно новый смысл. Я снова вспомнил те несколько дней возле Балтийского моря, словно для меня они до конца так и не стали прошлым. Я доставал из своей памяти какой-то фрагмент, а потом вновь и вновь прокручивал его в самых разных вариациях. Я думал, о том, что сказал и что сделал, а потом пытался представить себе, что бы изменилось, если бы тогда я выбрал другие слова и сделал что-то немного иначе. И холодный норвежский поп-рок был просто идеальной музыкой для подобных мыслей.

Где-то в районе полудня на моем телефоне пропала связь, и в этот момент я вдруг почувствовал себя отрезанным от всего остального мира. Минск остался позади, а вместе с ним и моя обычная жизнь, работа в редакции и мой единственный законченный роман, который так и не стал европейским бестселлером. В этот момент я чувствовал себя астронавтом, оторвавшимся от космической станции и теперь парившим в невесомости в абсолютной пустоте. Я представлял себе огромную голубую планету, которая с каждой секундой становится все дальше и дальше от меня. И думал о тех невидимых нитях, которые привязывают нас к тому или иному месту; и о том, что, уезжая куда-то, ты всегда незаметно меняешься, как будто становишься на время немного другим человеком.

Где-то в районе двух часов дня я решил перекусить и достал из чемодана бутылку воды, фрукты и несколько бутербродов, которые взял с собой в эту поездку. Еще этим утром, выходя из дома, я надеялся на то, что в поезде окажется вагон-ресторан, что позволило бы мне обеспечить себя каким-то более-менее нормальным обедом. Но пустой поезд не оставлял особых вариантов. Поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть. Я развернул фольгу на бутербродах и стал поедать их один за другим. Потом перешел к фруктам. Обед оказался вполне сносным, и единственное, о чем я по-настоящему жалел в этот момент — это то, что не догадался захватить с собой еще и термос с кофе.

На самом деле я не испытывал каких-то особых чувств к этому напитку, просто сам процесс позволял хоть немного скоротать время. Поезд ехал без остановок, но расстояние почти в тысячу километров все равно выглядело довольно внушительным. Пейзажи за окном, которые изначально поглотили все мое внимание, теперь стали казаться мне какими-то пустыми и однообразными. Лишь только ближе к вечеру, когда впереди то и дело стали мелькать горы, я снова невольно прильнул к окну. Сначала они были похожи просто на высокие холмы, но чем дальше мы забирались на юг, тем более впечатляющими становились открывающиеся виды. Остроконечные пики закрывали весь горизонт, и, глядя на них, я представлял себе картинки, которые обычно устанавливают в качестве заставки для рабочего стола. Но в этот момент я словно оказался в самом их центре.

Еще через час пейзажи за окном стали понемногу меркнуть, словно растворяясь в тишине сгущающихся сумерек. В вагоне, в котором, кроме меня, так и не появилось других пассажиров, вдруг загорелся свет. И от этого мир за оконным стеклом сделался еще более серым. Судя по всему, время близилось к закату, а это означало, что поездка плавно подходила к концу. Я посмотрел на часы — до моей станции в Высоких Татрах оставалось около получаса. Я отправился собирать вещи. И когда поезд подъехал к перрону, я с чемоданом в руках уже стоял возле двери.

Серый цвет сумерек сменился оранжевым цветом заката. Уходящее солнце разливалось над крышами одноэтажных домов, как будто специально подчеркивая каждый контур и каждый изгиб здешних зданий. Линия солнца виднелась прямо впереди — там, где над чередою строений уже начинались горы. Закат был неясным, но все равно выглядел красиво. И, глядя на него, я даже не сразу поверил в то, что вижу все это в реальности. Как будто передо мной сейчас была просто застывшая картинка.

На перроне, кроме меня самого никого больше не было — ни других пассажиров, ни Спильмана, который обещал встретить меня на станции. Словно желая еще раз убедиться в этом, я огляделся по сторонам и, никого не заметив, просто зашагал в направлении города, который замер впереди, словно пластмассовые домики у детской железной дороги. В круглых фонарях, висевших над платформой, отражались отблески закатных лучей. Колесики моего чемодана надрывно тарахтели по неровно уложенной плитке. И в окружающей тишине этот звук казался таким пронзительным и инородным, что в какой-то момент мне даже стало неловко за то, что я оказался здесь.

Прямо за вокзалом начиналось рапсовое поле, а с противоположной стороны от линии рельс была оборудована автостоянка, отделенная от города чередой ровно подстриженных деревьев. Следом за ними виднелось здание железнодорожных касс, над окошком которого висела съехавшая набок табличка с крупной надписью «Закрыто». Первые дома вырастали уже прямо за ним. Ровные заборы, гирлянды развешанных вещей, что сушились на свежем воздухе; подстриженные лужайки и гаражи с видневшимися тут и там баскетбольными кольцами. Где-то из-за открытой двери слышался звук включенного телевизора и свист закипающего чайника, стоящего на плите. Я нырнул в одну из близлежащих улиц, и вокруг меня снова сделалось тихо. Город казался уютным, но в то же время выглядел абсолютно пустым, как будто эти улицы и дома были только картинкой или декорацией к какому-то старому фильму.

Я прошел несколько сотен метров и снова огляделся. Пустые лужайки окружали пустые дома, а пустые улицы перетекали в такие же пустые площади. Ни одного человека вокруг, ни одной движущейся машины… Абсолютный штиль. Лишь только неподвижное солнце заливающее город мириадами оттенков заката. И звук колесиков чемодана, что все также тарахтели на неровном асфальте где-то у меня за спиной.

Несколько раз, мне показалось, что я слышал вдалеке лай собаки. Шагая по городу, я тут и там видел открытые двери магазинов или каких-то кафе. В некоторых из них слышалась музыка или звук включенного телевизора. Но сам город при этом оставался абсолютно пустынным, как будто все эти звуки появлялись безо всякой причины и были только эхом себя самих.

От мыслей об этом становилось не по себе, и, решив не дожидаться, когда окончательно стемнеет, я зашагал в сторону своего отеля, который, судя по навигатору, находился где-то впереди. Может, сегодня в этом городке происходило какое-то знаковое событие — подумал я. Но решил отложить этот вопрос до завтрашнего утра. Разбираться со всем этим сейчас мне решительно не хотелось. Я думал о том, что Спильман, по-видимому, решил дожидаться меня у отеля. И мысль о скорой встрече с живым человеком сейчас показалась мне какой-то неожиданно приятной.

От вокзала до отеля было идти пешком минут 30. Сначала дорога шла по городским кварталам с одноэтажной застройкой, а когда они обрывались, плавно уходила вверх, петляя по сосновому лесу, в котором вечером горели выстроенные в ряд фонари. Немного в стороне от дороги находилось небольшое озеро, примыкавшее вплотную к отельной территории, словно специально отгораживая ее от всего остального мира. А прямо за ним уже виднелся и сам отель «Мон-Сен-Мишель». Под сенью вечерних сумерек он выглядел в точности так же, как и на той открытке, которую я получил несколько дней назад. Единственное, что вызывало некоторый диссонанс — это стоящая вокруг него строительная техника — похожая на брошенные танки, времен Второй Мировой. Территория вокруг отеля напоминала поле боя после внезапного отступления. И различные таблички с предупреждениями о строительных работах лишь только усиливали это впечатление.

Высокое кованое ограждение, окружавшее отель, поднималось вверх почти на три метра. Старые ворота с витыми узорами выглядели массивно, но никакого замка или цепи на них не было. Я толкнул их перед собой и зашагал в сторону отеля — туда, где за массивной входной дверью виднелись ярко-желтые проблески света. «Это должно быть Спильман или его люди», — подумал я, но в холле гостиницы тоже никого не оказалось.

Внутри отеля горел свет, но вокруг меня не было ни одного живого человека — только пустой круглый холл с винтовой лестницей, массивные люстры на потолке и окна — бессчетное множество окон — за каждым из которых виднелись заснеженные пики гор. Отель казался пустым, но при этом не выглядел безжизненным. Так выглядит дом, в котором, уходя, кто-то забыл погасить свет. Казалось, «Мон-Сен-Мишель» оставили всего несколько часов назад. И даже белые чехлы, накрывавшие кресла, диваны и огромный рояль в углу, не развеивали это впечатление.

Я огляделся по сторонам, а затем сделал несколько шагов по направлению к стойке регистрации, за которой не было никого — ни привычного для таких мест администратора, ни Спильмана, который обещал встретить меня еще на железнодорожной станции. Колесики моего чемодана все также тарахтели у меня за спиной, но в эти мгновения я был даже рад этому, ведь так кто-то мог меня услышать.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросил я, стараясь произносить слова как можно более громко. Но голос прозвучал надрывно, как будто за последние 10—12 часов я просто разучился говорить с кем-то помимо себя самого.

Так или иначе, но мне никто не ответил. Я замер на мгновение, вслушиваясь в пустоту, но все, что мне удалось различить — это отдаленное эхо. Я огляделся по сторонам: прямо на стойке регистрации стоял небольшой металлический звонок. И чтобы убедиться во всем наверняка, я нажал на него два или три раза. Звук звонка разбил окружающую тишину, но только на пару мгновений. Когда он оборвался, я снова прислушался, но, как ни пытался, так и не смог различить вдалеке ни звука шагов, ни чьего-то голоса.

«Мон-Сен-Мишель» погрузился в молчание, словно еще раз давая понять, что во всем отеле я был абсолютно один. Я понимал это — и понимал очень четко. Но эта мысль все равно никак не укладывалась у меня в голове. Облокотившись на стойку регистрации, я достал из кармана телефон и быстро отыскал в записной книжке номер Вероники. Но звонок не прошел — только гудки и сообщение о том, что аппарат находится вне зоны покрытия.

— Черт, — выругался я, и, оставив чемодан внутри отеля возле пустой стойки регистрации, быстро вышел за дверь, надеясь, что на улице поймать связь мне будет намного легче. Желтый свет отельного холла сменился серым светом, сгущавшихся сумерек. Воздух вокруг стал заметно прохладней. Я почувствовал это, но в первые секунды ни придал тому абсолютно никакого значения. Телефон все также не подавал признаков жизни. И в эту секунду я вдруг очень четко осознал, что оказался отрезан от всего остального мира. От этой мысли сделалось не по себе. Но мое сознание она занимала всего несколько мгновений.

Потеряв надежду поймать связь, я поднял глаза от экрана телефона и в следующий миг прямо перед собой увидел нечто такое, что заставило меня забыть обо всем остальном. Пустой поезд, пустой отель, пустой город без людей и телефон, переставший подавать признаки жизни — все это в одно мгновение вдруг утратило для меня хоть какое-то значение. Единственным, о чем я мог думать в эту секунду, были белые облака тумана, медленно двигавшиеся в мою сторону. Я глядел на них и не мог поверить своим глазам, так как мог поклясться, что еще 10 минут назад вокруг меня не было ни намека на нечто подобное. Казалось, небо упало на землю, и все пространство вокруг заволокла густая пелена.

— Что это за место?

— «Мон-Сен-Мишель»… У этого отеля очень много тайн.

Туман остановился только через несколько минут — примерно в пятистах метрах от отеля, в том месте, где к гостиничной территории примыкало небольшое озеро. Белая пелена укрыла собой все — и от этого огромный старый отель стал еще больше походить на остров посреди бескрайнего белого моря.

«Как на той открытке», — невольно подумал я, и эта мысль вдруг отчего-то заставила меня поежиться. Я чувствовал себя фигуркой, запертой внутри огромного стеклянного шара. Щепкой — выброшенной на берег одного необитаемого островка. Этот туман передо мной словно бы делил мир на две части, заслоняя собой все то, что осталось по ту сторону белой пелены. Я смотрел на него и не мог сдвинуться с места. И лишь только минуту спустя мне удалось взять под контроль это чувство.

Втянув в себя вдруг ставший холодным воздух, я вернулся обратно в отель и начал думать о том, что мне делать дальше. Возвращаться в город было бессмысленно — из-за темноты и тумана я мог просто сбиться с пути. Дозвониться до Спильмана или Вероники не получалось. Поэтому единственное, что мне оставалось — это ждать. По крайней мере, до наступления утра.

Подумав об этом, я снова начал шарить взглядом по сторонам, стараясь оценить перспективность этой идеи. По сути, для меня ничего не менялось — я в любом случае собирался остаться здесь на три дня, и наша встреча со Спильманом имела в этом плане только символическое значение. Он, кажется, говорил, что для меня должны были подготовить номер. Да и включенный в холле свет свидетельствовал о том, что здесь кто-то был в последнее время.

Зацепившись за эту мысль, я решил осмотреться. Я обошел холл по периметру, поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, но через какое-то время снова вернулся к стойке регистрации. Прямо за ней на специальной доске висели ключи от номеров. Десятки небольших связок, похожих друг на друга, как две капли воды. Недолго думая, я снял с доски четыре или пять ключей, решив поочередно открывать каждый номер в поисках подходящей комнаты. Но как только я собрался уходить, мне на глаза попалось кое-что другое — большая канцелярская книга, похожая на те, в которые раньше записывали постояльцев. Я открыл ее на последней странице. Напротив сегодняшней даты на абсолютно пустом бумажном листе чернильной ручкой было выведено мое имя. А рядом стояла приписка: «Три ночи. Номер 406».

Бросив на стол все остальные ключи, я снял с доски связку с нужной цифрой и, забрав чемодан, снова зашагал вверх по лестнице. Моя комната находилась на четвертом этаже, поэтому ее поиски заняли некоторое время. Я проходил коридоры один за другим, разглядывая одинаковые двери, отличавшиеся друг от друга лишь номерами на золоченых пластинках. На этажах, как и в холле, везде горел свет, но в этот раз я отметил этот факт уже абсолютно равнодушно. Огромный старый отель, словно замер в ожидании новых гостей. И даже накрытая чехлами мебель, встречавшаяся тут и там, все равно не портила общего впечатления. Красные ковры на полу были идеально вычищены. На стенах горели лампы, сделанные в виде старомодных канделябров. Кое-где на этажах встречались даже вазы или какие-то картины в рамках. И от вида всего этого огромный старый отель уже не казался мне таким уж заброшенным.

Отыскав свой гостиничный номер, я вставил ключ в замочную скважину и без особых усилий открыл дверь. В отличие от холла и коридоров, комната передо мной пряталась в темноте, но даже в том тусклом свете, что падал из не зашторенного окна, я все равно мог различить довольно многое. Широкая двуспальная кровать, кресло и стол с лампой, шкаф для вещей сразу слева от меня и какая-то картина в рамке прямо напротив входа. Так и оставаясь стоять у порога, я пошарил пальцами по стене и без особых усилий нашел, спрятавшийся на ней выключатель. Один щелчок — и в комнате загорелся свет, позволяя мне рассмотреть ее получше. Наверное, это было простым совпадением, но первым, что я увидел перед собой, была та самая картина на стене — вернее, какой-то старомодный плакат, на котором красивым каллиграфическим почерком была выведена одна единственная надпись: «Выбор в пользу чего-то одного — это всегда выбор против чего-то другого». Я прочитал ее несколько раз, как будто в глубине души я точно знал, что она оказалась здесь не просто так, и эти слова были адресованы мне лично. В этом отеле меня ждали, и чем дольше я находился здесь, тем сильней становилось во мне это чувство.

Стараясь не думать ни о чем, я закрыл за собой дверь комнаты, снял у порога обувь, а затем принялся распаковывать свой чемодан, аккуратно раскладывая по местам привезенные с собой вещи. Вокруг меня царила тишина. И от нее внутри разливалось странное чувство покоя.

— Я рядом.

*******

Моя комната в отеле «Мон-Сен-Мишель» выглядела ухоженной и по всем параметрам мало чем отличалась от обычных гостиничных номеров в десятках других отелей по всему свету. Если ее привели в порядок специально для меня — то, казалось, тут действительно постарались на славу. По крайней мере, даже в мелочах этот номер не выдавал того, что отель уже несколько месяцев был закрыт на реконструкцию. Вешалки в шкафах, жидкое мыло на столике под зеркалом в туалете, чистые полотенца, постельное белье и целый запас еды в холодильнике. Я глядел на нее и чувствовал себя астронавтом, который готовился к какой-то серьезной орбитальной миссии. Все продукты были аккуратно уложены так, чтобы они образовывали ровные ряды. Хлеб в вакуумной упаковке, твердый сыр, мясные консервы, ореховая смесь, шоколад, порошковое молоко, чай и несколько бутылок крепкого алкоголя на дверце холодильника…

По самым скромным подсчетам такого набора еды должно было хватить как минимум на дней 10. И этот факт в очередной раз заставил меня почувствовать себя в ловушке. Ситуация, в которой я оказался, с каждой секундой выглядела все более и более странной. Я понимал это, но несмотря ни на что, почему-то не чувствовал внутри себя ни страха, ни волнения. Все, что я ощущал очень четко — это звенящая тишина, которая была одновременно внутри меня и снаружи.

Добравшись до кровати, я достал из кармана мобильный телефон и снова набрал номер Вероники. Но в трубке все также звучали гудки, а в углу экрана светился значок, сообщающий мне об отсутствии связи. Я отложил телефон в сторону и подумал о том, что завтра с утра, когда туман рассеется, можно попробовать выбраться в город, чтобы поймать связь или просто постараться получше разобраться во всей этой ситуации.

Ухватившись за эту мысль, я сходил в душ, переоделся, вскипятил воду и заварил себе чай. Часы на стене отельного номера показывали 20 минут девятого. И глядя на них, я вспомнил, что уже 6 часов ничего не ел. Достав из холодильника, приготовленные для меня припасы, я сделал себе бутерброд с сыром, съел несколько кусочков шоколада и запил это все крепким чаем. Ужин оказался вполне себе сносным. Но от ощущения сытости на меня вдруг навалилась усталость, которую я уже почти привык не замечать. Ноги гудели после долгой дороги; в плечах чувствовалась предательская тяжесть. Мысль о том, чтобы просто лечь и уснуть, отложив все дела до утра, казалась как никогда соблазнительной. На какое-то время я даже откинулся на кровати и закрыл глаза, но где-то через минуту все-таки заставил себя встать и выйти из номера, чтобы немного осмотреться.

Я бродил по отелю минут пятнадцать. Я прошел все коридоры, снова спустился в холл, а затем даже вышел на улицу и обошел здание по периметру. Ночь вокруг с каждой минутой становилась все более непроглядной. И единственным, что я, действительно мог рассмотреть, были окружающие отель горы и густой туман, что все также клубился где-то впереди.

На черном полотне сгустившейся ночи, «Мон-Сен-Мишель» казался единственным островком света. И оглядевшись по сторонам, я снова подумал о том, насколько безопасно оставаться в таком месте абсолютно одному? Но особого выхода у меня не было, поэтому следующие пару минут я просто молча стоял на улице, вглядываясь в желтые огоньки светящихся окон. Свет горел в холле и на торцах здания — там, где окна выходили в коридор. Среди номеров свет виднелся лишь в одном единственном окне, которое я сначала принял за окно своей собственной комнаты. Я глядел на него очень долго, как будто в его свете было что-то такое, что смущало меня. Я понимал, что с ним что-то не так, но только через полминуты смог, наконец, отыскать причину. На фоне всех остальных окон свет в этом окне казался почти белым. Не желтым, как в коридорах или в холле. А белым — как это бывает ранним утром или днем. Окно горело на четвертом этаже, но чем дольше я смотрел на него, тем меньше был уверен в том, что это был именно мой собственный номер. Кажется, окна моей комнаты выходили на противоположную сторону. И от мысли об этом, по моим венам вдруг пробежал холод, как будто кто-то невидимый впрыснул в них ледяную воду.

Сорвавшись с места, я обежал отель вокруг и через несколько секунд замер, как вкопанный, увидев, что окна в отеле горели как минимум в двух разных номерах. Желтый свет ламп — в моей комнате. И белый свет в комнате с противоположной стороны.

Я был в отеле не один, и от понимания этого, мое сердце заколотилось просто с бешеной скоростью. Не замечая больше ничего вокруг себя, я вбежал в холл гостиницы, взлетел вверх по лестнице, пробежал коридор и остановился лишь возле двери того самого номера, который я заметил с улицы. Сделав глубокий вдох, я занес руку, чтобы постучать, но стоило мне коснуться двери, и она отворилась сама собою.

Я сделал шаг вперед, и подошвы моих туфель вдруг тихо увязли в белом песке. Соленый ветер забрался мне под рубашку, а звук набегающих с моря волн обрушился на меня с такой силой, что несколько секунд кроме него я не слышал вообще ничего другого. Внутри меня все кричало, но с губ не сорвалось ни единого звука. Я помнил этот пляж. И помнил это место, потерявшееся среди сосновых лесов и белых песков балтийского взморья. От мысли об этом, картинка вокруг меня неожиданно подернулась пеленой и задрожала. И лишь только несколько секунд спустя я с удивлением понял, что плачу.

Я зашагал вперед по пляжу — туда, где среди поросших травою дюн тянулась заметенная песком деревянная дорожка. Солнце пряталось за поволокой облаков, поэтому небо над головой казалось одновременно белым, синим и серым. Юодрканте. Западный пляж. День, который плавно переходит в вечер. Я помнил это место до самых мелочей, как будто каждый шаг и каждая трещинка на той деревянной дорожке, тянувшейся вдоль моря, имела для меня какое-то особое сакральное значение. Я помнил, как скрепит балтийский песок под ногами. Помнил, как близко подбирается к этой деревянной дорожке линия набегающих волн. И помнил те семь ступенек, которые вели от пляжа вертикально вверх — по поросшим травою дюнам к роскошному бару, расположенному в здании старой виллы, стоявшей у городского пирса.

Это было единственное место во всем городе, где почти круглые сутки теплилась жизнь. В заведении было несколько разных залов, но в теплую погоду большая часть посетителей предпочитала проводить время на улице — возле круглого бассейна, рядом с которым была установлена барная стойка. Приближаясь к нему, я еще издалека различил звуки неспешного джаза, которые звучали теперь словно сами собой, как будто ноты мелодии возникали прямо из воздуха. Что это была за песня? Я прислушался, но не смог различить. Что-то из американской классики. Вода в бассейне отбрасывала вокруг себя неровные блики. Я шагнул в этот водоворот голубых и лазурных огней, и в следующий момент окончательно потерял связь с реальностью. Люди вокруг превратились в размытые силуэты. А звуки музыки теперь звучали словно бы где-то вдалеке. Весь мир погас. И остались только эти блики, беззвучно кружащие у бассейна, и одна единственная девушка, застывшая у самой кромки воды.

Она сидела на синем кафеле, опустив ноги в бассейн. На ней было простое серое платье, закатанное чуть выше колен. А босоножки, в которых она ходила, порознь валялись прямо у нее за спиной. Я заметил их почти сразу и, глядя на неловко развязанные ремешки и подошвы, обращенные кверху, я снова представил себе, как она торопится опустить ноги в воду и сбрасывает обувь уже на ходу.

Я помнил этот момент до самых мелочей — оттенки бликов, запах воды, легкую дрожь, которая разливалась по моей коже… Как будто он был крошечным кусочком прошлого, который мне дали прожить еще один раз.

Я подошел к воде, снял туфли и, опустив ноги в воду, сел у бассейна рядом с Кристиной. Она посмотрела на меня и спросила: «Почему ты плачешь»?

— Не знаю, — соврал я. — Это все сон?

— Нет, — ответила девушка, и голос ее прозвучал немного растерянно. — Точнее не совсем… Просто этот отель… Очень странное место.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

********

Мы оба молчали. Она смотрела на воду в бассейне, а я был все больше уверен, что сплю. Музыка и голоса людей звучали как будто на отдалении. Я слышал их, но силуэты вокруг были блеклыми и размытыми. И от этого казалось, что мы смотрели на мир сквозь запотевшее стекло — словно вместо людей этот бар наполняли лишь пятна растекшейся краски.

Реальность сжалась до размеров крошечного островка, превратившись в неровный круг синего света, который все также разливался вокруг воды. Мои джинсы промокли до колен, а потому по телу то и дело пробегал холод. Но в этот момент я почти не замечал его. Кристина сидела рядом со мной, и я глядел на нее, не отводя взгляда. Она была такой же, как прежде. И в это мгновение я мог думать только о ней… А еще о снах, из которых не хочется просыпаться.

Весь год, что прошел после крушения поезда, я постоянно пытался представить себе этот момент. Я думал, о том, что скажу ей при встрече; представлял, как обниму ее и как буду чувствовать кожей биение ее сердца. Но оказавшись сейчас рядом с ней, я просто боялся пошевелиться. Как будто в глубине души я все еще был точно уверен в том, что этот миг — только видение, которое может просто исчезнуть от одного случайного вздоха или неловкого движения руки.

— Сегодня утром будет дождь, — сказала Кристина, продолжая все так же глядеть на воду.

— Да? — как-то неловко переспросил я и бросил взгляд на небо над морем. — Но облака белые…

Кристина посмотрела на меня и как-то загадочно улыбнулась, словно знала что-то такое, чего не знал я.

— Не здесь, — проговорила она. — Там — за дверью. Здесь дождей не бывает.

Я не до конца понял то, о чем она говорила, а потому просто пропустил эту фразу мимо ушей.

— Я не против дождя, — сказал я, а потом очень тихо добавил: — Тогда год назад дожди ведь тоже шли, не переставая.

— Да… — улыбнулась Кристина, но в этот раз ее улыбка была уже немножко другой, и мне вдруг показалось, что я различил в ней легкие оттенки грусти. — Я помню те дожди. Потом я часто вспоминала то время…

— Я думал, ты умерла, — сказал я, и от этих слов мое сердце сжалось, словно вселенная в ожидании большого взрыва.

— Так и есть, — ответила Кристина очень спокойно. — Дай мне время, и я постараюсь тебе все объяснить.

Она замолчала, и в этот момент мне неожиданно сделалось страшно. Как будто все эти слова были единственной ниточкой, которая все еще связывала нас вместе. Я чувствовал, что должен был сказать еще хоть что-нибудь, чтобы просто не дать этому разговору оборваться. Но в следующий миг Кристина заговорила первой.

— Я рада, что ты приехал, — сказала она. — Хотя и не уверена, что тебе стоит находиться здесь.

— Что это за место?

— Юодкранте, — тихо ответила Кристина, как будто этот ответ был чем-то само собой разумеющимся. — Точнее не сам город. А то, каким ты его запомнил. Здесь ничто никогда не меняется. Это место, словно открытка… Или отрывок из фильма. Внешне похоже — но это не настоящий город. Просто один из кусочков прошлого.

— Ожившие воспоминания?

— Да, — кивнула Кристина. — Только тут все реальней. Ты видишь то, что запомнил лучше всего, а все остальное при этом кажется размытым и смазанным.

Я огляделся по сторонам: за несколькими столиками вокруг нас сидели люди, но как я ни пытался я никак не мог разглядеть ни их лиц, ни даже того, что было на них одето. Я слышал, что они говорили о чем-то, но слова и фразы превращались просто в отдаленный гул. Так шумит ветер в кронах деревьев или звучат помехи в динамиках старого магнитофона.

— Поэтому я не вижу их? — спросил я, кивнув в сторону других людей, находившихся с нами в баре.

— Да, — ответила Кристина, а потом ни с того ни с сего улыбнулась. — Ты их не запомнил. Получается, что в тот вечер ты смотрел только на меня… Мне приятно.

С моря прилетел холодный ветер, и по воде в бассейне прошла едва различимая рябь. Блики вокруг нас задрожали, как будто это видение готово было вот-вот рассыпаться в любое мгновение.

— Так значит, и ты просто часть моих воспоминаний? — спросил я, чувствуя, как слова снова начинают застревать у меня в горле.

— Да… Точнее нет… Я не знаю… Наверное, в какой-то степени я здесь потому, что ты еще меня помнишь. Но это не значит, что я — воспоминание.

Я посмотрел на нее очень внимательно, пытаясь отыскать в ее облике что-то такое, чего не замечал прежде, а затем протянул свою руку к ее руке — так, что между ними осталось не больше одного сантиметра.

— Можно? — спросил я, словно в глубине души я все еще никак не мог поверить в то, что девушка рядом со мной реальна и осязаема. Кристина посмотрела на меня удивленно, но через секунду молча кивнула в ответ.

Мои пальцы коснулись ее руки. И на один единственный миг вся вселенная вокруг сжалась до размеров ее ладошки. Вверх по моей коже пробежала едва ощутимая дрожь. Я держал ее руку в своей руке, чувствуя, как по пальцам разливается леденящий холод. Ее ладонь была легкой и гладкой, как шифон, но в то же время оставалась вполне осязаемой, как и когда-то прежде.

— Но как это может быть?

— Не знаю, — проговорила Кристина. — Я помню поезд, музыку в плеере и мысли о тебе. А потом все оборвалось. Я думала, что умерла… Я была почти уверена в этом… Но потом я просто открыла глаза и снова оказалась в этом месте — среди дюн и сосен. Я помню, что тогда — это место было для меня, как глоток свежего воздуха. Я открыла глаза и вместо горящего поезда увидела море. И это было так чудесно… Я даже не могу подобрать слова, чтобы передать, как я была счастлива в тот момент. До этого я словно спала и видела кошмар, а потом просто резко проснулась. Какое-то время я думала, что тот поезд и все, что было в нем — мне лишь только приснились. Что реальность на этой стороне — в Юодкранте… Но чем больше времени я проводила здесь, тем четче понимала, что вокруг меня совсем другой мир. Ненастоящий… Словно я смотрю на его отражение в воде. Или сама стала отражением. Я не знаю, как это объяснить… А потом я нашла ту дверь и отель, который был за нею. А затем еще одну… И еще… Там десятки дверей. Но я сама чаще всего захожу именно в эту.

— Почему?

— Это был день нашей встречи, — пожала плечами Кристина. — Мне просто приятно находиться здесь. Когда-то давно… в прошлой жизни… я была счастлива в этом месте. Поэтому эти пляжи, сосны у моря и песок, что скрипит под ногами — всегда будут чем-то особенным для меня. Если бы я сама выбирала для себя какой-то кусочек жизни, в котором было бы нестрашно застрять навсегда, я бы выбрала именно этот…

Она замолчала. И какое-то время я тоже не решался произнести ни слова. Кристина, бессмысленно болтала ногами в бассейне, разглядывая круги, что расходились по воде. А я перебирал в голове десятки слов, пытаясь найти среди них подходящие.

— Так значит, сейчас я говорю… с призраком? — спросил я очень тихо, как будто в глубине души я все еще боялся произнести это вслух.

— Получается так, — ответила Кристина и как-то неловко улыбнулась мне. — Но не переживай… Я призрак… Но это нормально.

— Нормально? — переспросил я.

— Да. По крайней мере, это лучше, чем исчезнуть навсегда. Я знаю, что призракам не место среди людей. Но это не я так решила. Все получилось само собой, и меня никто особо не спрашивал, куда я хочу отправиться после смерти…. Кто-то получает небо и ангелов… А я видимо просто вытянула не тот билет. У одних призраков есть свой замок, где они могут годами шляться без дела и просто греметь цепями по ночам. А у меня есть этот отель с обрывками воспоминаний. И как ни крути, это тоже не худший вариант из всех возможных.

Я вздохнул и поднял глаза на вечернее небо. В Юодкранте начинало темнеть, и, словно чувствуя это, в баре вокруг нас загорелось несколько гирлянд из разноцветных лампочек. Где-то далеко, словно на другом конце вселенной, одна мелодия сменилась другой.

— Я тоже рад, что ты здесь, — проговорил я и только крепче сжал в своей руке ее ладошку. — Кем бы ты ни была… И каким странным и непонятным ни казалось бы все то, что с нами происходит… Даже если это все только сон — ничего! Я все равно очень рад, что ты здесь. И на самом деле, мне не так важно знать, почему так получилось, и что это за место, в котором мы оказались… Я согласен на любое объяснение.

Мне понадобилось несколько секунд для того, чтобы набраться смелости и посмотреть в ее сторону. Кристина улыбалась одними глазами, и в этот момент ее лицо было совсем близко от меня. Я подумал о том, каково это целовать призрака. Но преодолеть те считанные сантиметры, разделявшие нас, я так и не решился.

— Может, пройдемся? — предложила она, и, поднявшись с места, мы молча зашагали в сторону пляжа. В моих ботинках хлюпала вода. Мокрые штанины были закатаны до коленей; а от холодного ветра, что прилетал со стороны моря, по телу снова и снова разливалась дрожь. Но в этот момент я почти не замечал этого — и единственным, что я ощущал очень четко, была ее рука, зажатая в моей ладони. Я держал ее так крепко, как будто от этого зависела моя жизнь. И все странные события прошедшего дня с каждой минутой казались мне все более далекими и незначительными. Я больше не искал ответов. Ведь главным было только то, что сейчас она шла со мной рядом.

— И каково это? — спросил я, глядя как волны, бегущие с моря, раз за разом едва не добираются до ее босых ног.

— Быть призраком? Или быть здесь?.. — переспросила Кристина.

Я пожал плечами: «И то и другое».

Она на секунду задумалась, подбирая в голове подходящий ответ, а потом заговорила очень тихо.

— Это сложно объяснить, — ответила девушка. — Когда ты жив, все твои мысли так или иначе связаны с будущим. Ты строишь планы. У тебя есть мечты. Когда ты мертв, все выворачивается наизнанку. И все, что у тебя остается — это твое прошлое… Этот отель — там за дверью… Он, как шкатулка с воспоминаниями… Ты словно застреваешь в них, прокручивая одни и те же моменты вновь и вновь… И вся твоя жизнь проходит здесь — среди этих дверей и коридоров.

— Но почему этот отель?

— Я не знаю. — Кристина закусила губу и несколько секунд просто смотрела на белые волны в море. — Может что-то другое я просто не заслужила? Вообще, у меня много теорий на этот счет. Я не знаю, хорошо это или плохо, но я никак не могу выбраться из этого места. Этот отель — как уютная тюрьма или мой персональный остров посреди моря. Я могу выйти на улицу или выбраться в горы, могу открыть некоторые двери или, например, прийти сюда, к морю, на какое-то время… Но это все. Дальше стена. Словно у меня теперь есть какой-то свой очень маленький кусочек мира. Наверное, «Мон-Сен-Мишель» — далеко не худшее место на свете. Но мысль о том, что я привязана к нему навсегда, все равно очень давит.

Я молча посмотрел на нее, и в следующую секунду Кристина добавила: «Хочешь — я покажу тебе»?

— Покажешь что? — спросил я.

— Мой мир.

Я ответил: «Конечно». И в следующее мгновение мы зашагали от моря в сторону дюн — к той самой деревянной дорожке, по которой я сам же недавно пришел в это место. Вечернее небо совсем потемнело, а потому светящаяся впереди дверь была хорошо видна даже на расстоянии.

— По крайней мере, насчет света в конце туннеля нам не врали, — сказала Кристина, а потом, сощурив взгляд, посмотрела на меня очень внимательно. — Надеюсь, ты не боишься гулять по ночам с привидением?

— Нет, — улыбнулся я. — «Каспер» еще в детстве был моим любимым фильмом.

Кристина потянула за ручку двери, и в следующее мгновение меня накрыл уже знакомый запах дерева и желтый свет электрических свечей. Мы оказались в коридоре отеля, но в этот раз я не увидел в этом ничего необычного, как будто за этот день я уже успел основательно привыкнуть к странностям. Кристина тихонько закрыла дверь у нас за спиной. Щелчок — и шум моря сменился абсолютной тишиной огромного пустого отеля. Вместо пляжа вокруг нас был только коридор с красными коврами на полу и ровные ряды одинаковых дверей по обе стороны от прохода.

— Пойдем? — спросила Кристина.

— Нет, подожди, — отозвался я и, все так же стоя на месте, продолжал глядеть на закрытые двери. — И с каждой из них так?.. Я хочу сказать… За каждой дверью какой-то отрывок из прошлого?

Кристина покачала головой: «Нет. Тут все немножко сложней. Какие-то из них ведут к тому, что уже было; какие-то — к тому, что могло бы быть… А какие-то двери — это просто двери. Я могу открыть только некоторые из них, как будто все остальные видения здесь предназначаются не мне, а кому-то другому».

— Так мы… не одни в этом отеле?

— Нет, — ответила Кристина. — Но тебе не стоит волноваться на этот счет.

В этот момент я не до конца понял ее слова, но вдаваться в подробности мне совсем не хотелось. Я решил промолчать. Этот день и так был бесконечно странным, и я совсем не горел желанием добавлять к этой мозаике еще пару-тройку новых фрагментов. Все, что мне сейчас было нужно — это передышка, чтобы уложить в своей голове всё то, что навалилось на меня за последнее время. Я чувствовал усталость. И от этого все происходящее вокруг больше и больше напоминало сон. И эта мысль сейчас казалась единственным разумным объяснением.

Так и продолжая молчать, мы спустились на пару этажей ниже, прошли круглый холл, вышли на крыльцо отеля и зашагали дальше — туда, где за линией сосновых лесов уже начинались горы. Вокруг стояла непроглядная ночь, какой она всегда бывает за несколько часов до рассвета. И я невольно задумался о том, сколько времени прошло с того момента, как я перешагнул порог той комнаты, ведущей к пляжу и морю. Я шел вперед, но не видел перед собой почти ничего — только силуэты гор, обрывки тумана, смешавшиеся с темнотой, и контур отеля, который с каждой секундой все больше и больше терялся где-то сзади. И даже фонари, что горели вдоль дорог, не развеивали сгустившийся сумрак.

— Что это была за песня? — спросил я Кристину, когда пауза в разговоре стала казаться мне слишком долгой.

— Какая песня? — переспросила она, шагая в темноте где-то возле меня.

— Ты сказала, что хорошо помнишь ту песню, которую слушала перед тем, как тот поезд сошел с рельсов.

— Тебе, правда, интересно?

— Конечно.

— Мммм…. Мне неловко говорить, — улыбнулась Кристина, и я подумал, что если бы она еще умела краснеть, в этот момент она бы покраснела.

— Теперь мне точно интересно, — усмехнулся я. — Неужели все так плохо?

Она вздохнула, словно ей нужно было время для того, чтобы, собраться с мыслями.

— Ладно. Окей. Я скажу. Только обещай не смеяться.

— Обещаю.

— Это была «Take on me».

— Что?

— «Take on me». Группа «А-HA». Это один из их старых треков. Его еще постоянно в разных фильмах крутят. Ты знаешь его?

— Знаю. Так себе песня.

— Вот и я о том же!!! Поэтому и говорить не хотела.

Я улыбнулся: «Если бы я мог выбирать, я бы предпочел умереть под что-то более эпичное. Например, под тему из „Рокки“ или под „Ангелов“ Робби Уильямса».

— Я бы тоже выбрала что-нибудь другое, — фыркнула Кристина. — Если бы я знала, что умру, может быть, даже записала бы себе специальную подборку для такого случая.

— Я бы послушал.

— Я вообще скучаю по своему плееру. И по вишневым пирогам. И по темному пиву… По сну… А еще по социальным сетям. Сказать по правде, быть призраком иногда очень скучно.

— Так давай достанем тебе что-нибудь.

— Что, например?

— В моем номере целый склад алкоголя.

Кристина покачала головой: «Не думаю, что призраки могут пьянеть. Нет смысла переводить на меня спиртное».

— Но слушать песни ты ведь можешь. Хочешь, я включу что-нибудь на телефоне?

— Давай, — согласилась Кристина. И, достав из кармана мобильный, я включил несколько первых попавшихся треков. «Ocean Drive» Дюка Дюмонта, «Sinking boat» Глена Хансарда, «Warm on a Cold Night» группы «Honne». Я думал, она как-то прокомментирует такой выбор, но вместо этого она просто шла и молчала. Мы поднимались все выше и выше вверх, разглядывая ночь и слушая песни из телефона. В этот момент я почти чувствовал себя счастливым, и внутри меня было спокойно и очень легко.

— Почти пришли, — сказала Кристина, и несколько секунд спустя помимо окружавшей нас темноты я начал различать впереди еще что-то. Мы вышли на обустроенную площадку, которая когда-то, по-видимому, использовалась туристами в качестве смотровой. Впереди тянулся деревянный парапет, а рядом с ним выстроились в ряд такие же деревянные скамейки.

— Смотри, — проговорила Кристина и указала пальцем куда-то вдаль — туда, где за линией деревянных перил уже начиналась пропасть. Я вгляделся в ночь, но в первое мгновение смог разглядеть впереди только силуэты гор и пологие склоны, укрытые темнотой и сосновым лесом.

— Что я должен увидеть? — переспросил я. Но в ответ Кристина только настойчивей повторила: «Смотри». Я обвел взглядом горы и в следующий момент неожиданно понял, что она имела в виду. Впереди буквально в десятке метров от меня вырастала полупрозрачная стена из тумана, которая выглядела неестественно и тянулась вертикально вверх почти до самого неба. В первый момент она показалась мне неосязаемой и почти прозрачной, словно эта стена была лишь продолжением окружавшей нас темноты. Но, чем дольше я вглядывался в нее, тем более плотной она мне казалась, и тем лучше я различал в ней что-то еще — какую-то мелкую рябь черного и серого цвета, похожую на помехи телевизора, когда на нем пропадает картинка. Я глядел на нее, и представлял себе огромную волну цунами, что поднимается вверх над гладью воды. И в этот момент я вдруг понял, что не дышу — то ли от чувства страха внутри, то ли от чувства восхищения…

— Здесь обрывается мой мир, — сказала Кристина и, оглядевшись по сторонам, я заметил, что такая же стена уходила и влево — туда, где стоял отель, а затем еще дальше — к озеру, мимо которого шла дорога к городу. — Я могу пройти чуть-чуть дальше — в сторону гор, но общую площадь это увеличивает несильно. Это граница. За ней — все. Дальше я никак не могу пробиться.

Я сделал несколько шагов к парапету. Воздух казался холодным и очень сырым. В каждом вдохе угадывались нотки приближающегося утра.

— Я видел этот туман, когда приехал в «Мон-Сен-Мишель». Он появился внезапно и постоянно приближался… Но тогда он был дальше и поднимался не так высоко.

— Ты можешь пройти сквозь него?

— Не знаю, — ответил я, касаясь пальцами черно-белой ряби, которая то появлялась, то исчезала вновь на белом полотне тумана. Облака были холодными, плотными, но в то же время почти неосязаемыми. И от этого казалось, что я просто вожу рукой в потоке воздуха.

Словно услышав мои мысли, Кристина тихо вздохнула и, сделав несколько шагов к парапету, встала у него прямо рядом со мной. Ее рука протянулась к серой завесе тумана, и в этот момент он неожиданно ожил. Темная рябь заколыхалась, и в следующий миг туман сделался вдруг совершенно другим — непроницаемым и твердым, как матовое стекло или огромная глыба льда, уходившая вверх почти до самого неба.

— Видишь? Для меня это стена.

— Что там за ней? — спросил я.

— Другой мир, — ответила Кристина, и в этот момент я не понял, шутила она или говорила серьезно. — Тот мир, в котором я для всех умерла.

Со стороны гор сорвался холодный ветер. Темные силуэты сосен вдалеке зашумели, а затем умолкли уже пару мгновений спустя.

— Иногда я прихожу сюда и представляю, что за этой стеной — открытый космос. Я знаю, что это неправда, но мне все равно нравится думать так. Тогда получается, что этот отель, как моя персональная планета. Она принадлежит мне, а я принадлежу ей. И, наверное, это не худший вариант для того, чтобы встретить вечность.

— Пойдем, — проговорил я и, взяв Кристину за руку, повел ее на другой край площадки — туда, где ровным полукругом стояли простые деревянные скамейки. Мы расположились рядом, а потом очень долго сидели и молча смотрели на туман, стараясь различить где-то там прятавшийся за ним космос. Ночь была тихой и непроницаемой. И от этого казалось, что мы вдвоем проваливаемся в какой-то фантастический мир, для которого не было ничего нереального.

— А знаешь, что еще там за этим туманом, — сказала Кристина и, тихо усмехнувшись, посмотрела на меня.

— Что? — спросил я.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 374
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: