электронная
360
печатная A5
1359
18+
Встреча

Бесплатный фрагмент - Встреча


Объем:
580 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-1380-4
электронная
от 360
печатная A5
от 1359

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Об авторе

И. И. Жук родился и вырос в Малороссии, в городе Сумы. Учился в Сумском филиале ХПИ, кафедра технологии машиностроения; в Киевском театральном институте им. Карпенко-Карого, кафедра режиссуры художественного кино и телевидения; окончил Всесоюзный государственный институт кинематографии (ВГИК [1980—1989 гг.]), кафедра кинодраматургии, мастерская Н. Н. Фигуровского.

Во время учебы во ВГИКе совместно с будущим турецким режиссером Семиром Асланюреком и с литовским кинорежиссером Артурасом Поздняковасом создал два полнометражных художественных киносценария, которые немногим позже стали фильмами. Это литовский фильм «Постскриптум» (1986 г.), на конкурсе закрытых фильмов в Москве в 1989 году получивший приз «Золотая шпага», а также российско-турецкий фильм «Вагон» (1993 г.).

В дальнейшем Иван написал более двадцати киноповестей на духовно-нравственные темы. Сценарий по повести А. Ф. Киреева «Студент хладных вод…» стал победителем Международного кинофорума «Золотой Витязь» (2000 г.), а три киноповести: «Вверх по течению», «Нива Господня» и всё тот же «Студент…» — дипломантами Всероссийского конкурса полнометражных игровых киносценариев «ВЕРА. НАДЕЖДА. ЛЮБОВЬ.» за 2008–2010 гг.

Эти и другие киноповести и пьесы Ивана печатались в журнале «Москва» и художественном альманахе «Братина», публиковались в антологии «Современное русское зарубежье», в сборниках Союза театральных деятелей России, в альманахе «Современный киносценарий», в сборниках киносценариев — победителей Всероссийского конкурса «Вера. Надежда. Любовь» и др.


Все произведения, публикующиеся в этом томе, ждут ещё своего экранного воплощения.

Аннотация

Сборник киноповестей «Встреча» — отнюдь не случайный набор сценариев, предназначенных для кинореализации. В продолжение тридцати с лишком лет автор скрупулезно подбирал истории, случавшиеся с его близкими и знакомыми, в которых тем или иным образом происходила Встреча человека с Небом. Так, в лирической комедии «Незнакомка» рассказывается о том, как романтически настроенный юноша, благодаря своей внутренней цельности и бескомпромиссности после цепи вроде бы на корню разрушающих всякую романтическую приподнятость событий, внутренне взрослеет. И, несмотря ни на что, обретает воплощение своей Мечты — в иконописном образе Богородицы; а на развалинах растоптанных грез, надежд и фантазий, в постоянно путающейся у него под ногами сестре друга, в конце концов, замечает свою земную суженую. В киноновелле «Чудо» абстрактное чудо мироточения на поверку оказывается совершенно конкретным вмешательством Бытия в личную жизнь вроде бы всеми забытой женщины — Ольги Ивановны. И так во всех десяти сценариях. Тем или иным образом Небо активно участвует в нашей жизни. И только от нас самих зависит разглядеть или не увидеть всюду расставленные для нас его молчаливые вешки, указатели, знаки.

Незнакомка

Летнее солнце стояло в зените. Из глубины пшенично­го поля, под прерывистый звон цикад медленно приближалась Прекрасная Не­знакомка. Одетая во все белое: в длинное белое одеяние с широкими рукава­ми и в белую же накидку, наброшенную на голову, Незнакомка, казалось, не шла по полю, но как бы парила в воздухе. И при этом она спокойно, царст­венно улыбалась.

Внезапно в бездонную синеву неба над Незнакомкой и в зелень полей за нею вонзился вдруг резкий протяжный скрип.

Видение вмиг погасло; и в темноте уже, под прерывистый зуд газосварки широко распахнулась дверь.

— Ваня, поезд! — возник на пороге бытовки стрелочника плотный, лет соро­ка, мужчина, одетый в казенные брюки, тенниску, с картузом железнодорож­ника набекрень. Это был Иванов дядя.

Сам же Иван, — ему было не больше двадцати двух лет, — неторопливо при­встал с лежанки и тяжело вздохнул. Он явно был недоволен вторжением посто­роннего в его грезы.

— Давай-давай — быстренько, — подхватил дядя ведерко с вишнями, а неболь­шую корзинку с пирожками сунул Ивану в руки. — Я тебе помогу.

Затем дядя юркнул обратно к двери. А Иван перед тем, как выйти, поднял с лежанки еще и фотоаппарат. И так вот, с фотоаппаратом в одной руке, а с корзинкой — в другой, он и вышел за дядею из бытовки.

Рядом с бытовкой стрелочника три мужика в засаленных спецодеждах зава­ривали проход к пригородным платформам.

— Секундочку! — остановил их дядя и, юркнув в дыру в заборе, пропустил туда и Ивана, после чего с достоинством прикрикнул на мужи­ков:

— Да хорошенько варите мне! А то в прошлый раз заварили, черти! Главный ногой пихнул — оно тут же и отвалилось. Бракоделы!

Между тем у небольшого железнодорожного вокзала, близ залитой яр­ким июльским солнцем пригородной платформы, остановился пассажирский поезд. Толпы старушек и женщин с ведрами, корзинками и кульками, выйдя из-под густой тени придорожных берез и сосен, тотчас рассеялись по перрону и облепили все выходы из вагонов. В гулком воздухе зазвучало:

— Яблочки! Купите яблочки! Свежие яблочки! Только что с дерева!

— Пирожки! С капустой и с вишнями! Горячие пирожки! Недорого! Направляясь с Иваном к толпе старушек, дядя наставнически сказал:

— Главное, не боись. Морду лопатою — и вперед! Вона — учись у бабок! Пирожочки горяченькие, то да се! Рекламку сообрази и грузи по полной. У отдыхающих денег много. Наш брат-му­жик на курорт не ездит. Вот и ломи им цену. И, главное, улыбайся!

Во всем соглашаясь с дядей, Иван повесил корзинку с пирожками на сгиб руки, а фотоаппаратом то и дело начал фотографировать: то — старушку с ведерком яблок, то — краснощекого мужика с вареными раками на подносе. И так вот фотографируя, в очередной раз он повернул в толчее го­лову и вдруг ошарашенно замер.

В трех шагах от него, прямо у двери тамбура, покупала у толстой женщины краснобокие наливные яблочки молодая красивая девушка, очень похожая на Прекрасную Незна­комку из недавно оборвавшегося виденья. Девушка протянула торговке деньги и, поднеся пакет с яблоками к груди, тут же одно из них — са­мое наливное, ярко-красное яблоко — надкусила. Хруст от укуса яблока отрезал собой все звуки. Движения всех замедлились. Руки Ивана расслабленно опустились. И корзинка с домашними пирожками, соскользнув с изгиба руки фотографа, упала на тротуар: покачнулась туда-сюда, но все-таки ус­тояла, а рядом с корзинкой возникли ноги какой-то другой длинноногой девушки.

Над головой же девушки у вагона на мгновение появилось уже знакомое по ви­дению белоснежное покрывало.

Правда, в следующее мгновенье длинный пронзительный посвист поезда оборвал романтическую картинку: накидка над головой у девушки испарилась, все звуки снова возобновились, а движение у вагона стало вполне обычным.

Кривобокая проводница выкрикнула с подножки:

— Отправляемся!

И толпа пассажиров, гулявших между торговками, дружно метнулась к тамбуру.

Только теперь Иван поднял фотоаппарат и надавил на спуск. Стреми­тельно перевел затвор и снова сфотографировал.

На полпути в тамбур девушка наконец-то заметила папарацци. И, — хо­рошо загорелая, с надкушенным яблоком возле рта, — с интересом, хотя и несколько удивленно взглянула прямо в фотообъектив фотоаппарата.

Раздался третий щелчок затвора, и кривобокая проводница огромной, в зеленом жакете, вспотевшей спиной заслонила собой девушку.

Рядом с Иваном кто-то вдруг рассмеялся.

Поневоле взглянув в ту сторону, Иван увидел другую девушку: высо­кую, несколько нескладную, всю в веснушках, с волосами, собранными в пучок, схваченным резинкою на макушке. Кусая пирожок, девушка улыбнулась:

— А что, вкусно, — и снова непонятно почему весело рассмеялась.

Не говоря ни слова, Иван перевел взгляд от этой девушки на тамбур. Правда, Незнакомки там больше не оказалось. Проводница, войдя в вагон, закрылась в нём изнутри, и пассажирский поезд Сим­ферополь — Москва медленно отъехал от полустанка.

Толпа торгующих сразу сникла и принялась расходиться. На перроне, гля­дя вдогонку поезду, остался стоять лишь один Иван да четырнадцатилетняя девушка с пучком волос над макушкой.

— И сколько ж стоит твой пирожок? — суя в рот последний кусок от пирожка, спросила она Ивана.

— Семь рублей, — сухо сказал Иван.

— Сколько?! — поперхнулась Веснушчатая. — Нет, я серьезно спрашиваю.

— А я серьезно и отвечаю, — поднял корзинку с пирожками Иван.

— А где ж мне взять такие деньжищи? — плетясь за Иваном, не на шутку расстроилась Веснушчатая. — Шутишь, небось, да?

— Какие шутки, — направляясь в сторону дяди, строго сказал Иван. — Вон у Федора Ивановича спроси. Он их с теть Шурой пёк. Они и цену мне назначали. А я только так, торгую.

И, видя, что девушка явно в трансе, приближаясь к дяде, шепнул:

— Ну ладно, ступай уже…. И больше, не зная цены, не лопай…

— Я поняла. Спасибо, — облегченно шепнула девушка и отошла от Ивана в сторону, в то время как его дядя, дождавшись племянника в тени вековой сосны, спокойно и взвешенно заявил:

— А я ещё и не верил… Думал, завистники наговаривают… А ты, оказывается, бездельник. Весь в своего папашку, — взял он корзинку из рук Ивана. — Ну что ж, племяш, щелкай дальше. Только не забывай, чем твой отец закончил! Спасая котенка, сгорел в сарае! И ты такой смерти хочешь? Эх, бедная, бедная моя сестричка Ната. Надо ж было от пустоцвета последыша родить. Да уж, видели очи, что выбирали: ешьте ж, хоть повылазьте. Ну что ты стоишь — ступай. Я понял, какой из тебя помощник бабке твоей и матери.

И Иван, почесав затылок, только пожал плечами. После чего вздохнул и отступил от дяди:

— Ну, извините.


За открытым окном веранды желтели на солнце дыни. Чуть дальше рас­качивались деревья, с которых то и дело с чавканьем шлепались наземь сочные абрикосы. Внутри ж небольшой веранды, — разложив на столе между двух холмов, огуречного и сливового, фотопортреты девушки, снятые накануне возле вагона поезда, а также пару рисунков карандашом точно такой же женщины с белой накидкой над головой, — Иван объяснял худому, жилистому товарищу, жующему огурец:

— Вот это я нарисовал прошлым летом. Ты помнишь. А вот это — сфотографи­ровал вчера вечером. Одно и то же лицо!

Громко хрустя огурцом, товарищ Ивана — двадцатидвухлетний Володька Хрущ — внимательно рассмотрел рисунки и, сверив их с фотографиями, рассеянно подтвердил:

— Ну, похоже. А у тебя, случайно, соли с собою нет?

Оставив вопрос товарища без ответа, Иван взволнованно произнес:

— Что «похоже»?! Что «похоже»?! Это же знак. Судьба! Нет, я должен немедленно ехать в Москву! — принялся собирать он рисунки и фотографии в черный пакет для фотобумаги.

Между тем за окном веранды, над кустами крыжовника, появился знакомый пучок волос съевшей пирожок на платформе девушки. Замечая его, Володька сказал:

— Вместо того что подслушивать, взяла бы да крыжовник полила.

— А я уже полила, — выглянула из-за куста Веснушчатая.

— Ну так поди вон грушу полей, — кивком указал Володька в дальний конец сада, — вишни, орех, шелковицу.

Веснушчатая вздохнула и, недовольно поморщив нос, всё-таки отошла. Пока она отступала от распахнутого окна веранды, Володька поинтересовался:

— А ты почему решил, что надо в Москве искать? Тут по дороге к ней одних городов штук тридцать. А ещё городки, поселки, станции, полустанки.

— Ах, какие там полустанки! — отмахнулся в сердцах Иван. — Судьба! Понимаешь?! Знаки! В столице она живет.

— А, — лишь кивнул Володька и, наблюдая за тем, как Иван прячет в сумку пакет с фотографиями и рисунками, только вздохнул, отбрасывая в окно огрызок от огурца: — Только пальто не забудь захватить. И шапку.

— Зачем? — не понял его Иван.

— Ну как же — Москва, столица. Больше двенадцати миллионов жителей. Искать долгонько, видать, придется. Лично я на твоём бы месте и железные сапоги в кузне бы заказал. На всякий пожарный случай.


В небольшой, чисто убранной комнате, стоя спиною к матери, замершей у стола, и боком — к бабушке, всхлипывающей под дверью, Иван собирал­ся в путь. Он бросил в спортивную сумку туфли, свитер, ветровку, фо­тоаппарат. А когда поднял черный пакет с фотографиями и рисунками, нарушая тревожную тишину, царившую в квартире, бабушка возопила:

— И куда же ты едешь, Ваня?! Время сейчас какое: то взрывы, то само­леты падают! Да и нас с матерью пожалел бы! Как мы тут без тебя-то?

После каждого слова бабушки Иван, всё больше и больше горбясь, всё-таки сунул в сумку черный пакет с рисунком и фотографиями, а там и, лишь миг помедлив, бросил туда же свитер и даже зимние сапоги.

— Ладно, мать, не гунди, — видя его решимость, оборвала мать Ивана старушечьи причитания. — Как-нибудь проживем. Пусть попробует, пока молод. Москва, она смелых любит. А что ж ему тут, на станции, до смерти вишнями торговать? Тоже нашли мне занятие для мужчины. Вот, Ваня, адрес дочки Сергея Павловича, Люды Петровой, — приблизилась она к сыну и протянула ему записку. — Помнишь, худенькая такая, на балерину еще училась? Говорят, она теперь замужем за новым русским. Каждый год по Парижам ез­дит. Авось и тебе по старой памяти, как зем­ляку, поможет.

Без особого энтузиазма Иван взял записку из рук матери и сунул ее в карман.

Видя его реакцию, мать добавила уже строже:

— И не криви ты носом. С работой везде теперь тяжело. А там без знакомст­ва обязательно облапошат. Вон мужики рассказывают: и обманывают, и… разное, — покосилась она на бабушку и поправила на Иване воротничок рубашки. — Так что, как только в Москву приедешь, сразу и сходи. Спрос не ударит в нос.


На знакомой уже платформе, где Иван накануне сфотографировал девушку у вагона, заканчивалась посадка на пассажирский поезд Бердянск — Москва. В сутолоке прощающихся и поспешающих с сумками к молоденькой проводнице, замершей возле тамбура, стояли и Иван с Володькой. Рядом с ними ласково обнимал беременную жену то­щий сутулый парень лет двадцати пяти. Здесь же вертелись торговки фруктами и домашними пирожками.

— Пассажиры, в вагон! Отправляемся! — возник из-за двери в тамбур креп­кий плечистый проводник в белой спортивной тенниске, в штанах с широкими генеральскими лампасами по бокам и в шлепках на босу ногу.

Иван потянулся к сумке.

— Пиши, если что. Звони, — провел его Володька к вагону.

— Ты-то к моим заглядывай, — попросил его Иван.

— Обижаешь, — сказал Володька и обменялся с другом крепким ру­копожатием.

Толпа увлекла Ивана в медленно отползающий от платформы поезд. По­следним за ним на подножку вскочил Сутулый. Он всё никак не мог рас­проститься с беременною женой.

Всё быстрей и быстрей шагая за поездом по перрону, жена махала Сутулому поднятою рукой и, гладя себя по вспухшему животу, со слезами на глазах приговаривала:

— Мы тебя будем ждать!

А вдалеке, в толпе остающихся на платформе, мелькнул над правым плечом Володьки знакомый пучок волос малолетней его сестренки — длинноногой, нескладной ещё Веснушчатой.

Медленно набирая скорость, поезд умчался в сгущающиеся сумерки.


Сверяя номер, указанный в билете, с номерами над сидениями в ваго­не, Иван протиснулся в толпе пассажиров к своему купе.

Но не успел он еще как следует осмотреться, как с нижнего сидения прямо ему навстречу вскочил высокий сухопарый парень в тельняшке и в черных бриджах:

— Ванюша, в Москву? На заработки?

— Да… пока не решил, — растерялся на миг Иван и опустился с сумкою на сидение.

— Что значит не решил? Где твои вещи? — оглядел Сухопарый вещи Ивана. — Ну вот же, баулов нет. Значит, не на базар! — и, обращаясь уже к пожилому крепкому пятидесятипятилетнему мужику в кепке, радостно объявил: — Ну вот, Петрович, тебе помощник! Ваня. Мы с ним когда-то коровник строили! Работает, как зверь.

Оценивающе взглянув на Ивана, присевшего рядом с ним, Петрович вкрадчиво спросил:

— Что, и кладку ложить умеешь? Или так, на подхвате только?

— Могу и кладку, — нехотя сказал Иван, на что Сухопарый протараторил:

— Да мы с ним чего угодно. Я тебе за него головой ручаюсь!

— Это — да, — скептически посопел Петрович. — Только мы не коровник строить. На серьезную стройку едем! Там тяп-ляпом не обойдешься.

— Ну так возьмешь его на подхвате! А там уж — по обстоятельствам! — ответил Петровичу Сухопарый, а Ивану с уверенностью сказал: — Ну вот, ты теперь в бригаде! — и, обращаясь к молоденькой проводнице, явившейся проверять билеты, хлестнув ладонь о ладонь, сказал: — О! И чаек гремит!

— Быстрый какой, — присев на краю сиденья, ответила проводница и, беря у Ивана билет, добавила: — Вот билеты проверю — тогда уже и чаек. Так. До Москвы? Держи, — вынула из мешка и сунула прямо Ивану в руки запечатанный в целлофане пакет с постелью.

Только теперь, возвратившись в вагон из тамбура, на сидение грузно осел Сутулый. Видя его насупленное, непроницаемое лицо, Сухопарый подсел к товарищу и понимающе вздохнул:

— Да, без семьи — хреновенько. А по-другому — как?! Либо с женою и на бобах, либо на заработках с пацанчиками… зато и жене подмога! Да сыну на памперсы заработаешь! — и, вынув из рюкзака газетный пакет с продуктами и бутылку с водкой, водружая её на столик, глубокомысленно подытожил: — Это — Жизнь!


Мерно стучали колеса поезда. За окном сгустилась непроглядная тем­нота.

При едва-едва мерцающем освещении, на верхней полке, отвернувшись лицом к стене, притихла испуганная старушка.

Внизу же, рассевшись вокруг сто­ла, заваленного газетами, скорлупками от яиц, картофельной шелухою и с возвышающимися над ними пластиковыми стаканчиками, пьяно переговаривалась бригада мужчин в возрасте от двадцати до пяти­десяти пяти.

Разлив по стаканчикам из бутылки водку, Сухопарый сказал Сутулому:

— Родит. Даже не сомневайся! И не она одна…

— Что значит — не она одна?! — на миг протрезвел Сутулый. — Я Оксанку свою люблю. Ради неё и еду!

— Ну а кто против? Мы все тут ради семей стараемся. Не любили бы — не поехали б, — подлив водки в стакан Сутулому, ответствовал Сухопарый. — Вот за любовь и выпьем! Не понял! — заметил он непочатый стаканчик с водкой, стоявший перед Иваном. — Ты что, и за любовь отказываешься? Ну, это уж перебор. За любовь отказываться нельзя!

Иван лишь вздохнул с досадой и, нехотя подняв со столика свой стаканчик с водкой, принюхавшись, передернулся.

— Вот это по-пацанячьи! — похвалил его Сухопарый и, обняв Сутулого за плечо, пьяно шепнул Ивану: — Ну что, за любовь! Будьмо!?

С трудом поднимая головы, вся бригада сонливо вздрогнула и, чокаясь стаканчиками над столешницей, дружно и громко грянула:

— Будьмо, гэй! Гэй!! Гэй!!!

После каждого крика «Гэй!» старушка на верхней полке, вздрагивая, поеживалась. Но, наконец, не выдержала и после третьего вскрика «Гэй!» рассерженно прохрипела:

— Ну хватит уже вам «гейкать». Сейчас начальника поезда позову, он вас быстро утихомирит!

И мужчины, как будто только того и ждали, тотчас притихли. И только один из них, неугомонный Сухопарый, перед тем как опрокинуть стопарик с водкой, развязно прошептал:

— Ну, пацанчики, за удачу!

И вся бригада, включая Сутулого и Ивана, молча и дружно выпила.


Утром следующего дня, когда за окном вагона проносились уже плат­формы пригорода Москвы, Иван, морщась от головной боли, осторожно достал из-под нижней полки свою спортивную сумку. И, с опаскою покосившись на дрыхнувших земляков, хотел незаметно выйти. Да тут, приоткрыв один глаз, с полки его окликнул Сухопарый:

— Ваня, а ты куда?

— Да мне… надо, — промямлил Иван, по инерции направляясь к выходу.

Да только Сухопарый резко вдруг сел на сидение и, потирая виски, сказал:

— Несерьезно. Договор — дороже денег. Друзей бросать — западло.

Иван лишь вздохнул и сел.

И тут с верхней полки отозвалась старушка:

— Каких там друзей, аликов! Беги, сынок, от таких друзей! И чем скорей, тем лучше.

— Но-но, мамаша! Неча учить предательству! — одернул её Сухопарый. — Не племянница ль ты, случай, Павлика Морозова? Больно уж на него похожа!

Старушка лишь сплюнула, затихая.

Тогда как Иван, постеснявшись уйти, присел. И, понимая всю безвыходность своего положения, обнимая сумку, тяжело и протяжно выдохнул.

В этот момент, проносясь уже между полок, знакомая проводница громко сообщила:

— Панове, просыпаемся! Москва. Через десять минут закрываем туалеты!


Хмурая, небритая, невыспавшаяся бригада вышла из автобуса и ог­ляделась.

Ярко светило солнце. Вокруг разметнулось поле. И лишь впереди, за окружной дорогой, по которой умчался привезший мужчин автобус, поднимались в бездонную синеву несколько новостроек. К одной из них, — к двадцатичетырехэтажному, с огромным краном поблизости недостроенному объекту, — и повел мужиков Петрович.

Обнесенная дощатым забором с распахнутыми воротами, через которые то въезжали, то выезжали со стройплощадки грузовые автомобили, новостройка таращилась во все стороны темными провалами ещё и не застекленных окон. И только за некоторыми из них мелькали крошечные фигурки работающих людей.

— Кажется, этот, — сверил Петрович запись на листе с номером дома, написанным белилами на заборе.

— Тут пахоты, — пригляделся к многоэтажке Сухопарый. — Может, пивка?.. Для рывка? — взглянул он с надеждой на Петровича.

Да только Петрович так зло и твердо зыркнул на Сухопарого, что тот поневоле стушевал­ся, потупился и сказал:

— Водички бы. По глоточку. А то — сушняк.

Не отвечая ему ни слова, Петрович размеренно повернулся и молча провел бригаду прямо к распахну­тым воротам.

Последним, обвешанный не только своею, но и множеством чужих сумок, брел по пыли Иван.

При появлении бригады молодой сторож в камуфляже, сидя в тени бытовки, открыл один глаз и лениво взглянул на всех.

— Нам бы Василия Максимовича Петренко, — обратился к нему Петрович.

— Там, — лениво указал сторож на дверь бытовки.

— Спасибо, — кивнул Петрович и повел бригаду к двери.

Сторож лениво зевнул и, закрывая глаз, клацнул, как волк, зубами.


Из-за стола, стоявшего в дальнем конце бытовки, Василий Максимович оглядел своих земляков, сгрудившихся возле двери, после чего сказал:

— Так. Сколько вас? Девять?

— Как договаривались, — заискивающе усмехнулся ему Петрович. — Два каменщика. Штукатуры. Комплект, хэ-хэ.

— Давайте паспорта, — открыл Петренко ящик стола.

Все потянулись за паспортами, и только Иван вдруг насторожился:

— Зачем?

— А регистрироваться что — сам будешь? — надавил на него Петрович. — За одни сутки? По щучьему велению?! А у Василия Максимовича всё схвачено, — прояснил он для остальных.

Все, в том числе и Иван, молча побросали свои паспорта в ящик письменного стола начальника.

— А водички можно? — кивнул на стоявший на столе графин с во­дой Сухопарый.

— Попейте, — понимающе посмотрев на всех, пододвинул к рабочим графин Петренко, а, подавая стакан, добавил: — Только, надеюсь, что это в первый и последний раз.

— О чем разговор? Естественно! — набросились на графин рабочие.

Петренко же, закрывая паспорта в ящике стола на ключ, поднялся со стула и сказал Петровичу:

— Ну как там мои, достроились?

— Да вроде бы все нормально, — пристраиваясь к начальнику, двинулся за ним Петрович к выходу из бытовки. — Вот — привет вам передают, — протянул он начальнику многокилограммовый газетный сверток.

— Оставь на столе. Успеется, — указал ему на столешницу Петренко и, с брезгливостью посмотрев на рвавших из рук друг у друга стакан с водой земляков, с досадою просопел:

— Только ж и мне хоть глоток оставьте.


По грязной бетонной лестнице Петренко вывел тяжело посапывающих ра­бочих на самый верхний этаж строительства. И, оказавшись в длинном за­хламленном коридоре под чистым июльским небом (крыши у здания еще не было), объяснил:

— Завтра к вам явится наш агент. Подпишете нужные бумаги. И с этой минуты ваши зарплаты, минус денежки на питание, будут откладывать­ся каждому на его личный счет.

Петренко повел бригаду по коридору и, пока все оглядывались, продол­жил:

— Я вам положил максимально возможные зарплаты: по тысяче баксов мастерам и по семьсот пятьдесят — подсобным. Вы уж не подкачайте.

— Как можно?! Костьми ляжем! — ответил за всех Петрович, а Иван поин­тересовался:

— А выходные будут?

— На ваше усмотрение, — ответил Петренко. — Можете вон, как Гавриков, все деньги — в один котел. Составьте график. Кто опоздал или отдох­нуть хочет — минусуйте. А в конце кто что заработает, то и полу­чит.

— Мудро, — кивнул Петрович. — Пожалуй, мы так и сделаем.

Все закивали, соглашаясь с начальствующими. А Иван сказал:

— Важно, что крыша над головой.


— А вот об этом самим придется побеспокоиться, — провел Петренко бригаду в огромную комнату с кипою тюфяков, сброшенных у стены. — Жить вам придется здесь. Сейчас тепло, не замерзнете. А там — крышу покроете, окна вставите. К зиме буржуйку прикупите у меня. Дров, угля. Всё это есть. Уж как-то перезимуете.

Рабочие огляделись, поставили сумки и рюкзаки на грязный бетонный пол прямо под открытым небом с зависшей в синеве стрелой крана.

— Располагайтесь, — сказал Петренко. — Сейчас вам обед принесут. С шести до семи — ужин. Перекусите — и вперед. Если кому какой инструмент понадобится, можете у Петра купить, — представил он скромно выступившего из соседней комнаты плечистого розовощекого парня в камуфляже, с радиотелефоном в руке. — Тоже, между прочим, наш земляк. Все, что вам нужно, выдаст. А деньги потом из зарплаты вычтем. Да, и в конце каждого месяца вам будут выдавать рублей по сто-сто пятьдесят на мелкие расходы: на курево там, на чай. А после сдачи дома — расчет.


В окне заблестели стекла. В форточке появилась труба буржуйки. По стеклам стучал мелкий сентябрьский дождь, а в буржуйке потрескивали дрова. На трубе сушились носки, портянки, пара трусов и майка.

Громко стуча алюминиевыми ложками об алюминиевые тарелки, уже зарос­шие и небритые, в грязных вылинялых одеждах рабочие молча ели.

— Иван! Иван! — приблизилось из-за двери, а через миг-другой на пороге возник Петрович и рассерженно набросился на Сухопарого:

— Ну, и куда твой каменщик подевался?! Опять по Москве гуляет?

Вымокнув хлебом суп, еще остававшийся в тарелке, Сухопарый сунул хлеб­ный катыш в рот и начал медленно пережевывать.

— Работнички, — сплюнул Петрович. — Пэтро, а ну вычеркни ему день — каменщик, елки-палки.

Пэтро, сидевший на табурете спиной к листу оргалита, на котором были написаны имена и фамилии всех рабочих, а также клеточки дней и месяцев их работы, не торопясь встал, взял кусок мела и аккуратно перечеркнул одну из множества клеточек, следовавших после имени «Иван Ракитин». Таких вычеркну­тых клеточек у Ивана накопилось уже довольно много, едва ли не половина. Видя это, Петрович прошипел в пространство:

— Надо не только чтобы прогульщику, но и его протеже вычерки­валось. Дисциплинка сразу бы подскочила.

Петро взял и перечеркнул одну клеточку напротив имени Сухопарого.

— Не понял?! — вскочил с тюфяка Сухопарый. — А ну вытри!

Лениво жуя жвачку, Петро сказал:

— Отныне не только прогульщикам, но и их протеже вычеркиваем. Кто «за»? — и первым поднял вверх руку.

Вся бригада, пряча от Сухопарого глаза, проголосовала «за».

Ошарашенно оглядевшись, Сухопарый спросил:

— А я-то при чем? Ты же сам хотел второго каменщика в бригаду! — направился он к Петровичу.

— А он что, каменщик? — выходя уже из «бытовки», съязвил Петрович. — Инже­нер! Не надо было брехать! «Головой ручаюсь». Вот теперь и следи за ним!


Из-за дверцы автомобиля вышла «Прекрасная Незнакомка». В белых сапожках с высокими голенищами, в белых джинсах и в белой шубке, кутаясь в отворот её, Незнакомка изящной походкой поднялась по гранитным ступеням к стеклобетонному кубу международного телеграфа.

Завороженный её видом Иван долго стоял у стекла витрины. И только когда Незнакомка прошла уж за дверь, в фойе телеграфа, он ринулся ей навстречу.

Едва не сбив по пути старушку и оттолкнув по ходу движения младшую сестру друга, Ольгу (она как раз вместе с людским потоком вошла в телефонный зал), Иван вылетел через дверь в фойе. И поспешил вдогонку за удалявшейся дамой в белом.

Подскочив к Незнакомке сзади, он коснулся белого рукава её искусственного меха шубки. И каковы же были его растерянность, а потом и смущенный ступор, когда Незнакомка с изяществом обернулась.

Даме в шубке было далеко за семьдесят. И только слады бесконечных растяжек, подтяжек и умело наложенных на лицо белил делали её лет на …дцать моложе.

— Да, я Вас слушаю, — заинтересованно окинула она взглядом молодого взволнованного Ивана.

— Извините. Я обознался, — наконец-то промямлил тот и, стушевавшись, поспешил отойти в сторонку.

— Бывает, — высокомерно и зло взглянула вдогонку ему старуха и изящной походкой двадцатилетней дивы пружинисто отошла к киоскам.

Возвращаясь назад, в огромный стеклобетонный куб международного телеграфа, Иван настолько был поглощен собой и своей неудачной встречей, что попросту не заметил нарочито замершей на пути у него, в проходе между сиденьями, младшей сестры его лучшего друга Володьки — Ольги.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 1359